Черные ножи — 2

Глава 1

Ту-ту, ту-ту… ту-ту, ту-ту — мерно стучали колеса поезда по рельсам. Я на секунду вынырнул из сна, привычно быстро оглядевшись по сторонам. Все было спокойно. Люди спали. Кто-то нервно вскрикивал время от времени, с соседней лежанки раздавался мерный храп, в дальнем углу явно курили в небольшое окошко — чуть тянуло табачным дымом через весь вагон в мою сторону. В печурках потрескивали дрова, но их жара не хватало, чтобы обогреть все пространство вокруг. А летние ночи бывают прохладными.

В теплушке висел густой запах крепкого мужского пота и немытых тел, вдобавок время от времени кто-то портил воздух, но ко всему на свете привыкаешь быстро, а я не был новичком в армии и не обращал на подобные мелочи никакого внимания.

Чуть поежившись спросонья, я перевернулся на другой бок и плотнее укутался в полушубок из нестриженой овчины — часть моего зимнего обмундирования, выданного еще весной. И пусть уже июнь месяц на дворе, но кто же по доброй воле откажется от столь шикарной вещи? Вот и пер полушубок с собой, надеясь, что в будущем он еще пригодится. Впрочем, такой рачительный был не я один. Почти все бойцы корпуса считали, что надо брать, что дают, и дареному коню в зубы не смотрят. Уральцы выполнили свое обещание — снабдили корпус всем необходимым, от исподнего белья до новеньких танков. А дальше уже наше дело, как распорядиться столь щедрым даром.

Сон постепенно вновь начал брать свое. До рассвета оставалось еще пара часов, и я намеревался провести их с пользой — то есть хорошенько выспаться!

Ту-ту, ту-ту, — убаюкивал привычный перестук, — ту-ту, ту-ту…

И вдруг внезапно звук резко изменился.

Жутко, раздирая душу на тысячу осколков, завыли сирены! Самолеты пронеслись где-то сверху. Не узнать их было невозможно — «Юнкерсы» — пикирующие бомбардировщики, а сирены на них — настоящие иерихонские трубы, действующие от набегающего потока воздуха. Выли они оглушительно и страшно, заставляя мгновенно поддаваться панике.

И тут же звучные, как раскаты грома, взрывы бомб и словно удары отбойника — несколько пулеметных очередей.

— Воздух! Боевая тревога! Воздух, воздух! — заорал дневальный тонким нервным голосом. И люди тут же посыпались с нар, как картошка из мешка, заспанные, непонимающие, что вокруг происходит, растерянные.

Состав издал длинный протяжный гудок и резко затормозил. Бойцы пытались ухватиться за первое, что попадалось под руку, чтобы сохранить равновесие, но многие все же упали. Вокруг раздались возмущенные крики, кому-то отдавили руки, а те, кто упал неудачно, стонали от боли.

Не дожидаясь, пока состав окончательно остановится на месте, двери теплушки начали открывать, и как только створки чуть разошлись в стороны, красноармейцы один за другим выпрыгивали из вагона и искали укрытие на местности.

Я успел влезать в сапоги, натянув их на голые ноги, но о том, чтобы нормально одеться и речи идти не могло. Так и запрыгал по вагону в шароварах и белой нательной рубахе — благо успел схватить ремень, с надетой на него кобурой и пристегнутым ножом в ножнах, потом попытался было найти своих, но не тут-то было — меня попросту выдавили наружу, еще повезло, что я не упал, а спрыгнул, удачно приземлившись на землю.

Дело осложнял тот факт, что на улице было еще темно, и остановились мы в случайном месте, вовсе не предназначенном для погрузки-выгрузки. Я буквально скатился по крутому склону и влетел в густые колючие кусты, оцарапав себе руки и шею. Без портянок ноги неимоверно натирало кожей новеньких хромовых сапог. Рядом со мной, тяжело дыша, бежали почти невидимые в темноте бойцы. Лиц разглядеть я не мог, но судя по матерным выражениям, вырывающимся из их уст, это были не мои ребята.

Нужно отбежать от состава хотя бы метров на пятьдесят-сто и залечь в первой попавшейся естественной яме или овраге — тогда, даже если бомбардировка продолжится, шанс, что не накроет.

За что-то зацепившись на бегу, я покатился кубарем, едва не свернув шею, и в итоге оказался там, куда и стремился — в неглубокой яме, на дне которой оказалось легкое болотце, и даже лягушка квакнула, с негодованием уставившись на меня. Впрочем, она тут же ускакала прочь, не дожидаясь, пока незваный гость покинет ее территорию.

Взрывы бомб пошли волной. Раз, два, три, четыре, пять…

Лишь бы пилот в темноте ошибся, не разглядел состав, тогда шанс есть. Иначе техника будет уничтожена, и удастся ли что-то восстановить после — бог весть.

Рядом со мной шлепнулся в яму неизвестный красноармеец с винтовкой в руках. Был он молод, чумаз, лопоух, перепуган и одет так же нелепо, как и я.

— Тьфу ты, вонь какая! — он врезался лицом в болотную жижу, едва не задохнулся от запаха и попытался покинуть нашу уютную яму, но я услышал звук моторов, заходящих на второй круг, и, схватив бойца за ремень, бесцеремонно втянул обратно.

— Сиди тут! — рявкнул я при этом. — А лучше лежи, и башку прикрой руками!

— Чего раскомандовался-то? — набычился лопоухий, но тут землю тряхнуло так, что зубы застучали друг о друга, и все желание болтать мгновенно пропало.

Парень рухнул плашмя прямо в лужу, и исходящая оттуда вонь его уже совершенно не волновала.

Уши мгновенно заложило, и я чуть приоткрыл рот, чтобы слух восстановился.

Дьявол! Бомбят прицельно — явно знают, где стоит состав. И светлеть постепенно начинает. Еще четверть часа, и конец.

И тут, словно боги услышали мои молитвы, в воздухе добавились новые звуки, близкие и родные моему сердцу, спутать которые я бы не смог ни с чем.

— «Яки» пошли! — радостно пояснил я своему соседу по луже. — Наши!

Застрекотали пулеметы, и немецкие бомбардировщики пустились наутек. Странно, что у них не оказалось прикрытия, но, видно, план был прост — быстрый налет, сброс боезапаса и мгновенное отступление. И, надо признать, врагу это практически удалось сделать. Но и наши не оплошали.

Лопоухий высунулся из ямы и пытался рассмотреть хоть что-то в черном небе, которое время от времени освещалось, расцвеченное трассирующими пулями.

— Смотри, смотри! — завопил он, радостно потрясая кулаками. — Одного зацепили!

Я и сам уже видел, что темный силуэт немецкого самолета, отчетливо видимый на фоне луны, внезапно начал кренить носом, а после и вовсе вошел в крутой штопор.

В ту же секунду от него отделилась человеческая фигура, почти сразу же расправился парашют, и пилот начал медленно снижаться, в то время как его машина на всем ходу врезалась в землю где-то впереди в лесу, озарив на мгновение небо огненным сполохом — видно, сдетонировали оставшиеся бомбы… а потом вновь стало темно.

Оставшийся бомбардировщик и преследующий его «Як» давно ушли из поля зрения.

— Летчик! Он живой! — лопоухий говорил очевидные вещи, и лучше бы помолчал, но способа закрыть ему рот я не видел — не применять же к своему боевому товарищу грубую физическую силу.

Мы, помогая друг другу, выбрались наверх из ямы, и тут же, как чертик из коробочки, откуда-то из тьмы на нас выскочил всклокоченный человек с безумным взглядом и пистолетом в руке. На плечах его были погоны майора.

— Бойцы! — сходу заявил он, крутя головой в поисках других красноармейцев. — Переходите в мое распоряжение!

— Да!

Видно, мы отбежали дальше остальных от состава, и теперь оказались ближе всех к сбитому самолету.

— Задача — взять живым летчика! Он, сука, где-то недалеко! Если промедлим — уйдет, тварь фашистская! Приказ понятен?

— Как первая страница букваря! — хмыкнул лопоухий. — Мама моет раму!

— Это кто тут у нас такой умный? — недобро прищурился майор. — Фамилия? Подразделение?

— Рядовой Перепрыга, 266-я ремонтная бригада! — вытянулся во фрунт парень, хлопая глазами и прижав винтовку к телу.

— Значит так, Перепрыга… давай-ка ты прыгай вперед и выполняй приказ. Этого гада надо взять! — тут он глянул на меня, а я как раз доставал из кобуры наградной ТТ, с которым никогда не расставался.

— Сделаем! — сказал я, и майор даже не поморщился, лишь кивнул, мол, двинули.

За прошедшие полгода я изрядно изменился — вымахал вверх и вширь, словно на стероидах, и теперь никак не походил на того несчастного романтичного задохлика, в теле которого в свое время оказался. Я не знал, что стало стимулом для столь быстрого роста организма, но массу я набирал, как на дрожжах, безо всяких дополнительных подпиток и при достаточно скудной рационе. Словно некая внешняя энергия наполняла мое тело силой, позволяло расти, но никаких прочих откликов от этого неизвестного мне стимулятора я не получал, и как им правильно пользоваться, не знал. Но спасибо и за то, что есть. Слабое сердце, ставшее причиной смерти прежнего владельца этого тела, меня за все время ни разу не побеспокоило. Прочими болезнями я тоже не страдал.

Мы втроем побежали по направлению к примерному месту падения летчика. Вокруг царил хаос. Что-то неподалеку горело и мерзко чадило во все стороны, громко кричали люди… но вроде бы наш состав с виду был цел. А если так, то, значит, скоро двинемся дальше.

Нестись по ночному лесу — та еще история. Ветви деревьев нещадно хлестали меня по лицу, не видно было ни зги, коряги под ногами то и дело пытались зацепить и уронить на землю. В общем, отвратительная история. Но мы все же продвигались в нужную сторону. У майора был нюх. Он уверенно, словно старый пес, вел группу вперед, иногда подрагивая головой, словно беря очередной ориентир.

Если моя чуйка не подводила, то мы были почти на месте. Самолет упал дальше, но вот летчика принесло ветром примерно в этот квадрат. По-хорошему, прочесать тут все с утра с парой сотен бойцов, а не слоняться по ночному лесу вслепую. Но у майора были свои мысли на этот счет.

— За мной! — скомандовал он и пошел дальше, держа пистолет стволом вверх. Супермен хренов, возомнил о себе невесть что, наверняка, думает отличиться перед начальством, взяв пилота, а мы так, для поддержки.

Перепрыга со своей винтовкой уже топал за ним следом. Его большие уши, как локаторы, ловили все посторонние звуки, периодически отвлекаясь то на пение птиц, то на далекий вой волков.

Я был недоволен ситуацией, но выполнял приказ. Мне казалось, что взять летчика — это ерунда, ненужное дело. Зачем он сдался? Это же не немецкий генерал с портфелем, полным секретных планов. Лучше бы мы остались и помогли как можно скорее отправить состав дальше.

Но нет, мы под началом майора премся и премся сквозь бурелом, и я вовсе не был уверен, что он взял правильный след.

— Тут он, ребята, я нюхом чую! — майор завертел головой влево и вправо, потом, наконец, выбрал нужное направление, и мы пошли за ним, буквально через минуту вывалившись на широкую поляну, в центре которой высилось одинокое могучее дерево.

И, конечно, по всем законам подлости, именно на кроне этого дерева зацепился купол парашюта, а немецкий летчик, одетый в темный комбинезон и защитный шлем, висел в десяти метрах над землей, яростно болтая ногами, обутыми в кожаные сапоги, схваченные у голенищ железными пряжками. Отцепить лямки и попросту спрыгнуть вниз он не мог — слишком высоко, но и до ближайших ветвей со своей позиции не дотягивался. Вот и трепыхался, подвешенный на стропах, как кукла в театре Карабаса Барабаса.

— Вот он, голубок! — довольно прошептал майор. — Пригвоздился!

Небо начало светлеть, и это сыграло на руку немцу. Едва мы показались с краю поляны, как он со своей высоты увидел нас, сбросил с рук перчатки и тут же открыл огонь из пистолета, высадив в нашу сторону весь магазин.

Стрелять с такой позиции ему было дико неудобно, и все пули прошли мимо, но Перепрыга на всякий случай залег в траве, прикрыв голову руками. Мы с майором переглянулись и синхронно кивнули друг другу.

Воспользовавшись моментом, когда немецкий летчик менял магазин, мы бросились к дереву и оказались вне досягаемости выстрелов. Крона и массивный ствол надежно укрывали нас от пуль, но и добраться до летчика мы не могли.

Я подумал было, не заговорить ли с фашистом по-немецки, но тут же отказался от этой идеи. Никто не знал, что я отлично владею языком врага, и делать этот факт достоянием общественности я не желал. По крайней мере, сейчас.

Оставался второй вариант.

— Полезу наверх, а вы ловите его внизу, когда упадет, — я сунул свой ТТ майору, а сам достал нож из ножен. Майор мельком взглянул на памятную гравировку, и глаза его стали размером с пятак. Еще бы, не каждый день видишь на именном пистолете фамилию самого Лаврентия Павловича Берии — Наркома Внутренних дел СССР.

Зажав нож зубами, я быстро полез вверх по дереву, цепляясь руками за ветки.

Черный нож был талисманом нашего корпуса — такие ножи сделали для каждого из добровольцев в подарок рабочие Златоустовского инструментального комбината. Хвостовик клинка проходил через всю рукоять, расклепываясь на конце. Это делало конструкцию единым целым. Рукоять и ножны были сделаны из березы и покрыты черным «кузбасслаком», а гарда имела обратный изгиб.

Карабкался я споро и умело, руки сами находили, за что зацепиться, и немец вряд ли догадывался, что я уже близко. Время от времени я слышал одиночные выстрелы — летчик усердно пытался попасть в рядового Перепрыгу, который все так же таился где-то в траве. Надо поспешить, а то как бы один из следующих выстрелов не оказался роковым для лопоухого.

Наконец, когда я посчитал, что влез достаточно высоко, то начал перемещаться вокруг ствола, очень надеясь не сорваться в самый неподходящий момент. Крона, пожалуй, удержала бы весь моего тела, но падать вниз, ломая своим весом ветки — занятие не из приятных.

Я рассчитал правильно и оказался там, где парашют накрепко переплелся с ветками. Немец на стропах болтался чуть ниже. Он меня не видел, все так же целясь куда-то вдаль из пистолета.

Что делать? Перерезать отсюда стропы я не мог — не хватило бы длины рук, распутать купол парашюта нереально, а сам немец падать вниз желанием не горел. Придется ему в этом помочь!

Собравшись с духом и все мысленно рассчитав, я прыгнул вперед, оттолкнувшись от ствола дерева.

Это был чудесный прыжок, достойный быть занесенным в какую-нибудь особую книгу рекордов. Руки я вытянул вперед и пронесся сквозь листья, как снаряд, выпущенный из мортиры, удачно приземлился сверху прямо на летчика, тут же вцепившись в него руками и обхватив ногами для пущей уверенности.

Немец такого поворота событий не ждал, его шатнуло, он вскрикнул, но пистолет из руки все же не выронил, и через мгновение, сориентировавшись, попытался навести его на меня.

Я висел на нем, как бульдог вцепившийся в палку, и лишь чудом сумел перехватить его руку за запястье, прежде чем он выстрелил. Пуля ушла в сторону, лишь чуть опалив мне щеку жаром. Я сдавил его запястье изо всех сил, а хватка у меня была богатырская — спасибо ежедневным тренировкам с нагрузками.

Сломать ему руку я не сумел, но, видно, сжал крепко — пальцы летчика разжались и пистолет, кувыркаясь в воздухе, полетел на землю.

Свободной рукой я взял нож и приставил его к горлу фашиста.

— Хэнде хох, сука! Гитлер капут!

Он скосил глаза вниз и тихо констатировал:

— Scheiße! Ich bin im Arsch!

*(нем.) Дерьмо! Я в жопе.

— Вот именно! — довольно подтвердил я и начал резать стропы над его головой, сам при этом надежно схватившись за одну из строп левой рукой, и держась за немца лишь ногами.

Этот акробатический трюк мог плохо кончиться, как для меня, так и для моего пленника, но я надеялся, что майор сообразит и сумеет поймать летчика.

Немец внезапно исхитрился и вцепился зубами мне в правую ляжку. Я заорал от неожиданности и боли, и в тот же момент последняя стропа лопнула с громким хлопком, фашист полетел вниз, вопя во всю луженую глотку. Я же остался болтаться наверху, вновь схватил нож в зубы, начал раскачиваться вперед-назад, и, выждав момент, сиганул, зацепившись за ближайшую ветку. Она тут же сломалась, но я уже схватился за соседнюю и закрепился на дереве.

Уф! Адреналин стучал в висках, тело было напряженным.

Спуск оказался куда труднее подъема, но я не спешил — еще не хватало свалиться, когда дело сделано.

Где-то внизу раздался глухой звук удара, довольный вскрик Перепрыги и тут же громкий приказ майора:

— Отставить! Не трогать пленного!

Как я и ожидал, у майора все получилось. Немец был жив и валялся в бессознательном состоянии на земле со стянутыми за спиной руками. На лбу у него наливался синим цветом сочный синяк. Майор, имени которого я не знал, сидел у него на спине и курил папиросу, выпуская густой дым в светлеющее небо. А рядовой Перепрыга стоял рядом, наведя на летчика винтовку, ударом приклада которой он, судя по всему, и приложил фашиста. Тоже, значит, проявил участие в задержании.

— Благодарю за службу, товарищ боец! — кивнул мне майор, когда я подошел ближе.

— Служу Советскому Союзу! — бодро ответил я.

— Твоя фамилия?

— Младший лейтенант Буров.

— Молодец Буров. И ты Перескоков молодец!

— Перепрыга! — обиженно поправил его лопоухий.

— Пусть так, — не стал спорить майор, — а теперь потащили-ка этого хмыря к штабному вагону. Думаю, вопросов к нему будет очень много…

Глава 2

10 июня 1943 года эшелоны с личным составом и боевой техникой Уральского Добровольческого танкового корпуса прибыли в Подмосковье, в город Кубинка, в шестидесяти трех километров к западу от Москвы, где корпус был передан в состав резерва Ставки Верховного Главнокомандования, доукомплектован и через некоторое время включен в состав 4-й танковой армии, которой командовал Василий Михайлович Баданов.

К этому моменту материальная часть корпуса состояла из двухсот двух танков Т-34–76, семи танков Т-70, шестнадцати САУ СУ-122, шестидесяти восьми бронемашин БА-64, восьми установок М-13, девяносто четырех минометов, восьмидесяти орудий разного калибра, и тысячи двадцать восьми колесных машин всех марок.

Из 8206 человек личного состава, лишь 536 имели боевой опыт. Служили в корпусе и женщины: 249 связистов-радистов и 123 рядовых и младших командиров.

18 июля 1943 года 4-я танковая армия была передана в подчинение Западному фронту. 30-й УДТК вошел в состав выступившей 19 июля на фронт армии и к 24 июля сосредоточился в лесах в районе Козельска.

* * *

Первый месяц моей службы в УДТК прошел спокойно, если не считать той истории с ночной бомбардировкой состава еще на подъезде к Кубинке. Той ночью всем повезло — состав остался цел и невредим, бомбы, сброшенные практически вслепую, легли чуть дальше, перепахав часть поля и дорогу. Пленного летчика мы передали куда следует, и больше я его, разумеется, не видел. Меня несколько раз допросили, но, очевидно, мои слова сошлись с показаниями неизвестного майора и Перепрыги, поэтому вскоре от меня отстали.

Майор, к слову, обещал написать на нас с Перепрыгой представление к награждению за проявленную доблесть и отвагу, но сделал ли он это, я не знал. Время шло, дни сменяли дни, а награждать меня никто не собирался. Это было даже к лучшему, я и так вызывал удивление, когда приходилось привинтить к форме орден. Благо, объяснять подробности всем подряд я был не обязан, более того, делать этого я категорически не имел права, на все вопросы отделываясь стандартной отговоркой — «за исполнение служебного долга» и точка, без подробностей. А орденскую книжку, которое я получил к «Ордену Красного Знамени» стояло абстрактное: «Образцовое исполнение воинского долга». В довесок к именному «ТТ» мне так же вручили документы на наградной пистолет, и в нем тоже конкретно не было указано, за что именно дали награду. Секретность, все понятно.

Награды мне отвалили, надо признать, знатные. Разумеется, меня так и не посвятили во все подробности, лишь намекнули, что я своими действиями помог раскрыть глубоко законспирированную в нашем тылу вражескую диверсионную сеть. Из слов Зальцмана я сделал собственные выводы, уж не знаю, насколько они получились точными, но я прикинул в голове и понял, что раскрутив цепочку, взяли еще многих. Точнее сказать, челябинская ячейка была не самой основной, отсюда потянулись ниточки во все стороны. За это и орден, и пистолет от Берии. Иначе, слишком много чести для простого пацана.

Впрочем, подробности мне и не были нужны, я радовался уже тому факту, что лично ко мне претензий у органов не оказалось. И на том, как говорится, огромное спасибо!

Более встретиться с Исааком Моисеевичем мне не довелось. 1 мая 1943 года всех добровольцев привели к присяге, а 9 мая мы дали клятву выполнить народный Наказ. К тому времени я почти закончил двухмесячные курсы для среднего комсостава, и вскоре стал самым младшим по возрасту, получившим звание младшего лейтенанта.

Итак, время тянулось медленно, до фронта отсюда было далеко. Я знакомился с новыми условиями существования, но большую часть времени проводил в ожидании приказов и мелком ремонте нашей боевой машины.

Мой экипаж: водитель-механик Евсюков — лучший мехвод из всех, кого я знал; стрелком-радистом был назначен мой бывший бригадир Корякин, но он не роптал, несмотря на «балластную» роль — уже то, что его, наконец, направили на фронт, делало Петра Михайловича довольным жизнью; и мощный Казаков, исполняющий функции заряжающего — тут его физическая сила пришлась в самый раз. Я же, как командир экипажа, совмещал так же роль наводчика. Четыре танкиста без собаки.

Еще в Челябинске, когда наш экипаж только сформировали, и я, со свежими погонами младлея подошел к выстроившимся перед танком бойцам, с которыми прежде работал, причем в подчиненном положении. Признаюсь, в первую секунду мне было дико неудобно. И главное — возраст! Я был слишком юн, чтобы меня воспринимали всерьез. И это казалось неодолимой преградой для нормального течения службы.

— Товарищи красноармейцы… — сказал я и запнулся, не зная, как продолжить.

— Товарищ младший лейтенант! — обычно немногословный Казаков шагнул вперед. — Разрешите обратиться?

— Отставить! — автоматически скомандовал я. Строй незыблем, выходить без команды из строя никто права не имеет. Это мне вбили в подсознание еще в военном училище в далеком будущем. Я все понимал, военные мы здесь всего пару месяцев, но невольно рявкнул на более старшего по возрасту товарища.

Казаков встал обратно в строй, и я помедлил, обвел взглядом экипаж, и только потом сказал:

— Разрешаю!

Казаков начал говорить, но голос его был уже не настолько уверенным:

— От лица товарищей хочу заявить, что мы все будем горды служить под вашим командованием! — голос его чуть дрогнул от волнения. — Мы знаем вас и по честной работе в цеху, — кивок в сторону Корякина, — и по испытаниям на полигоне, — еще кивок, теперь в сторону Евсюкова, — да и герой вы известный, и в газетах про вас пишут, и орденами награждают… — тут я промолчал, чуть покосившись на свой орден. — В общем, не боись, товарищ командир, будем выполнять твои приказы беспрекословно!

Корякин и Евсюков, чуть улыбаясь, но соблюдая субординацию, промолчали, лишь кивнули, подтверждая все вышесказанное. Приняли меня, значит. Посчитали, что достоин быть первым среди них. Что же, спасибо, постараюсь не подвести…

И с тех пор, как танк, который собирали специально для нашей четверки на заводе, сгрузили с платформы в Кубинке, все трое членов моего экипажа днем и ночью что-то подкручивали, дорабатывали, доводили до ума. Я им помогал в меру своих сил, и интересовался время от времени, не требуется ли что-то из деталей. Ремонт-бригаде мои орлы не доверяли, стараясь сделать все своими руками. Ну, и господь с ними! Тем более что время пока позволяло. Мы застряли на пару недель в Подмосковье, в ожидании приказа о передислокации.

Казалось бы, я, как человек из будущего, к тому же танкист, мог бы дать ряд советов по усовершенствованию конструкции нашей машины, или, хотя бы, улучшить ряд деталей внутри танка. Но так не получалось. Представьте, вы привыкли ездить на люксовых или полулюксовых тачках: представительский «Мерседес» или дорогой «Бентли». И вдруг судьба бросает вас в деревню к бабушке, без денег и внешних связей, а там из техники вокруг лишь старый колхозный трактор, да «Нива» соседа, 1979 года выпуска. Много вы там наинженерите? Чего бы не подточить напильником легендарный советский внедорожник, сделав из него «Ланд Ровер» или, хотя бы, УАЗ «Патриот»? Это в теории кажется, что все просто: мол, только намекни конструктору о твоих задумках, и он тут же проверит их на практике и введет в серию. Бред и чушь! Любое новаторство требовало главного ресурса, которого у нас не имелось — времени. Да и, скажем честно, я не сумел бы представить в нужном формате все, что помнил полезного из своей прежней жизни. Но я честно пытался воссоздать и структурировать мои воспоминания, записывая все в тетрадку, в надежде, что рано или поздно что-то да пригодится!..

В Кубинке мы квартировали в деревенском доме с краю города. Нам выделили большую комнату, а танк разместили в расположении батальона под охраной. Хозяйка — тетя Нина кормила нас завтраками и ужинами, умудряясь готовить после смены на молочной ферме. Зато и парного молока было вдоволь. Остальные бойцы 1 батальона нашей 244-й челябинской танковой бригады, к которой мы были приписаны, разместились и в этой части города, и в основных казармах, которые сейчас пустовали.

Кстати, первые фатальные потери произошли вовсе не от боевых действий противника. В одну из ночей в начале июля, я вышел на улицу по естественной надобности и услышал из овина долгий и протяжный жалобный стон.

Я машинально оглянулся и метнулся на звук, разглядев в сумраке скорчившегося на соломе в позе эмбриона красноармейца Зяблина — заряжающего из соседнего экипажа

— Больше нету мочи терпеть, — всхлипнул Зяблин, — все внутрях болит! Помогите!

— Казаков! — рявкнул я.

— Что случилось, товарищ командир? — из двери дома показалось заспанное лицо Казакова.

— Санинструктора сюда!

— А что случилось-то?

Я на него глянул, Казаков оборвал фразу и убежал.

Через пять минут прибежал санинструктор роты Зильберштейн Мойша Борисович — рано начавший лысеть пухлый мужик с объемистой санитарной сумкой с красным крестом на ней. За ним высился могучий Казаков.

— Что у вас происходит? — выдохнул он. Он санинструктора слегка тянуло медицинским спиртом.

Я молча показал рукой на рядового Зяблина, после чего вышел из сарая.

Зяблина вскоре утащили прочь, и лишь наутро, случайно встретив Мойшу Борисовича, я поинтересовался судьбой бойца.

Зильберштейн сплюнул на черную землю.

— Обожрался сырым тестом, скотина, аж два килограмма слопал, — ответил санинструктор, после чего развернулся и отправился по своим делам.

— Выжил хоть? — крикнул я ему вслед.

— Отмучился, бедолага…

Как выяснилось позже, Зяблин был поставлен в дежурство к хлебопекарне и ночью наелся тестом в большом количестве. Разумеется, его организм оказался не приспособлен к перевариванию такого числа продукта. Печальная и поучительная история, тем более что голодом нас вовсе не морили. Наоборот, кажется, впервые с момента моего воскрешения в далеком уже декабре 1942 года, я стал наедаться досыта. Кормили нас не то, чтобы на убой, но много и часто. Однако, солдат — сущность вечно голодная, и, несмотря на трехразовое питание, все постоянно искали, где бы чего урвать сверх норм. Вот Зяблин и оказался первой жертвой жадности и чревоугодия. Впрочем, его история никого ничем не научила. И после случались эксцессы с воровством продуктов. К счастью, без смертельных исходов. Но виновных карали строго и безо всякого снисхождения. Стрелять — не стреляли, но реальные сроки схлопотать можно было легко. А там либо Колыма, либо штрафную роту. И попробуй реши, что лучше. Как по мне, лучше недоесть, чем украсть у товарищей.

18 июля часть корпуса отправилась в район Козельска на пятнадцати предоставленных железнодорожных эшелонах — туда погрузили в основном неисправные танки, машины и грузы, так же часть ГСМ, остальные должны были передвигаться своим ходом, и, конечно, наш экипаж попал в их число. Мы покинули Кубинку, двинувшись в сторону Орла. Продвигались группами по батальону — тридцать один танк, впереди разведка на легких бронемашинах, позади ремонтные бригады, инженерно-минометная рота и рота подвоза ГСМ.

Нам требовалось преодолеть всего двести тридцать километров до Козельска, но то, что по современным дорогам легко можно проехать за пару часов, растянулось в несколько суток тяжелого пути.

Во-первых, подвела погода. Было пасмурно, и время от времени начинал накрапывать мелкий дождик, периодически переходивший в ливень. Видимость была неудовлетворительная для наземного транспорта, дожди же резко ухудшили проходимость грунтовых дорог. Местами они оказались совершенно не пригодны для продвижения автотранспорта. Уровень воды в реках повысился, иногда появлялся туман, что еще более снижало и так отвратительную видимость. Низкая облачно затрудняла применение авиации.

Во-вторых, от правды не уйдешь, танки ломались. Некоторые, совсем новые машины, не выдерживали и тридцати километров, другие держались по пятьдесят — семьдесят, и то один танк, то другой останавливался для спешного ремонта. Коробки передач летели одна за другой, электрика коротила, моторы глохли. Наверное, каждая третья машина за первый же перегон была починена ремонтниками, а некоторые — по несколько раз. И это притом, что на Танкограде мы гоняли технику, проверяя ее на наличие брака. Но при таком темпе производства, к сожалению, брак был гарантирован. К сожалению, сама конструкция Т-34–76 была еще далеко не доведена до ума инженерами, а до массового выпуска Т-34–85 оставалось еще несколько месяцев.

В-третьих, даже на ровной дороги мехводы умудрялись совершать ошибки.

В первый же день пути, когда колонна двигалась в умеренном темпе, но из-за дождя видимость была минимальная, а водители высовывали головы из люков в попытках разглядеть хоть что-то впереди, и страшно матерились, получая в лицо очередной ком грязи с траков впередиидущей машины, я заметил, что танк, шедший перед нами, внезапно дернулся, начал смещаться вправо, а потом попросту завалился боком в канаву.

Колонна остановилась.

Экипаж перевернувшегося танка выбрался наружу, недоуменно оглядываясь по сторонам. Водила развел руками и начал оправдываться:

— Да твою же налево, растудыть тебя деревня! Коленом случайно сдвинул рычаг!

Следующие полчаса машину тросами вытаскивали обратно на дорогу. Наконец, движение возобновилось, и практически сразу же, еще через полчаса, один из танков резко свернул с дороги и снес забор дома, передавил двух гусей и едва не въехал в сам дом.

Останки несчастных гусей командир роты конфисковал, выдав возмущающейся хозяйке письменную гарантию на оплату живности. Забор быстро починили, но теперь я был настороже — легкое разгильдяйство самым пагубным образом сказывалось на скорости нашего продвижения вперед.

После третьего ДТП командир корпуса созвал совещание, где пригрозил трибуналом комначсоставу, если случится хотя бы еще одна катастрофа из-за халатности водителей.

С нашей машиной все было в полном порядке. Бортовой номер «744» сверкал яркой белой краской, сверху более крупными буквами было написано имя личное, которым мы совместно нарекли машину — «Уралец», мотор работал ровно, без сбоев, и даже, казалось, передачи переключались не как обычно, с огромным усилием, а гораздо легче. Я знал, что бригадир Сметанин уделил особое внимание этой машине. Постоянная забота Корякина, Казакова и Евсюкова сказалась. Результат был налицо. Мы ни разу не вызывали рембригаду, пройдя все двести с гаком километров без поломок. Своего рода рекорд.

Остальные же машины ломались, и часто. Многочисленные остановки раздражали, но скоро привыкли и к ним. И все же, пусть медленно и тяжело, но мы добрались до точки дислокации в срок и расположились в предлесье, замаскировав машины еловым лапником. До линии фронта отсюда было совсем недалеко.

Черное небо, яркая луна, громоздкие силуэты машин и булькающий на едва тлеющем костерке котелок с густой похлебкой. Я наслаждался каждой минутой отдыха.

Ночь прошла на удивление спокойно. Я, как ни странно, отлично выспался, и экстренных происшествий не случилось.

Прохладным не по сезону, летним утром 26 июля, я выбрался из шалаша, где мы ночевали, широко потянулся и повернул шею влево и вправо до тех пор, пока не хрустнули позвонки. В голове сразу прояснилась, тело стало просыпаться.

Эх, кофе бы! Чашка крепкого «Арабика» пришлась бы весьма кстати. Но, чего нет, того нет.

Добежать что ли до речки? Окунуться там в прохладных с ночи водах, немного поплавать, слегка напрячь застоявшиеся за ночь мышцы.

— Товарищ младший лейтенант, вас требует комроты! Срочно! — из предрассветных сумерек появился вестовой, выкрикнул приказ и помчался дальше.

Вот и поплавал.

Наш комроты — среднего роста, но быстрый в движениях капитан Васин, инструктаж проводил на улице — его палатка, хоть и была просторной, но не вместила бы в себя всех пришедших.

— Товарищи командиры, — начал Васин высоким, чуть писклявым голосом, — слушайте боевую задачу! — он расстелил на снарядных ящиках карту. — Нам приказано двигаться в сторону прорыва на фронте в район Войново-Орск, и к исходу суток войти в район Нарышкино. В случае неуспешных действий соседних частей, помочь развить успех, обогнать боевые порядки и выйти в район Шахово. Мы должны обеспечить резерв наступления. Корпус будет идти в прорыв по двум маршрутам, нашему же батальону предписано следующее…

Далее капитан подробно объяснил план наступления, точнее, наши конкретные задачи. Я слушал слегка отстраненно. 244-я челябинская танковая бригада, в которую входил наш 1-й отдельный танковый батальон, оказалась резервной. Это было и хорошо, и плохо одновременно. Нам придется стать затычкой в каждой бочке. Основная проблема УДТК состояла в том, что народ у нас собрался совершенно необстрелянный, более того — не военный. Бывшие рабочие и остальные сугубо мирные люди, едва-едва прошедшие начальную военную подготовку на ускоренных курсах, с трудом понимали за какую сторону винтовки нужно держаться. Большинство мехводов накатали минимальное число часов, отсюда и дорожные происшествия в пути. И даже командиры больше частью не воевавшие, совсем зеленые. Что там далеко за примерами бегать — меня сделали младшим лейтенантом без особых споров, при том, что по бумагам, которые я подделал, мне едва исполнилось восемнадцать. Задержка в комплектовании армии личным составом и материальной частью не позволила провести нормальную боевую подготовку подразделений. Довести задачу до бойцов вовсе не означало, что они ее пойму и сделают все, как надо. Им не хватало опыта, они никогда не участвовали в реальном бою.

Чуяло мое сердце, быть беде…

Глава 3

— Михалыч, при всем моем безмерном к тебе уважении, скажи мне, какого хрена у нас масло течет? Ты ведь вчера весь вечер ковырялся! Неужели, недоковырял?

Корякин, весь перемазанный и угрюмый, недовольно поморщился, а потом лишь развел руками. Опять очередная прокладка прохудилась, не уследишь, тем более на марше. Мы и так оказались чуть ли не единственным экипажем, дошедшим до Козельска без крупного ремонта. Но вот на следующий день пришлось отстать от колонны. Масло начало течь, мотор загудел, и я принял решение устранить остановиться и устранить неполадки.

— Дай немного времени, все сделаю…

Они с Казаковым вновь нырнули под танк, и я надеялся, что проблема вскоре будет решена.

Я планировал задержаться лишь на четверть часа, уже половину дня следуя заданному маршруту в направлении Орла. Потом непредвиденная остановка затянулась. А впереди была линия фронта. Немцы крепко окопались там, потратив на это почти двадцать месяцев, и выбить их с укрепленных позиций будет так еще адова задача.

Как же я страдал от отсутствия привычных средств раннего обнаружения противника. Я даже не говорю о спутниковых снимках, но сейчас хотя бы заслать вперед пару дронов — оценить обстановку, все было бы легче. Мы же шли вслепую, ориентируясь по устаревшим картам, а линия фронта раскинулась километров на пятнадцать в обе стороны. Дьявол! Если меня прикончат в первом же бою, я не удивлюсь. Интересно, сработает ли второй раз перерождение? И не очнусь ли я в следующий раз в теле римского гладиатора на арене в Колизее? Я бы нисколько этому не удивился.

— Командир, — ко мне подошел Евсюков, — мы отстаем от графика. Нужно поторопиться!

— У тех, кто поторопился, поторописька отвалится, — отмахнулся я. Время первой неловкости прошло, и теперь я принимал решения, как сам считал нужным. — Пока машину не починят, будем стоять.

Лучше сейчас все сделать, пока обстановка вокруг относительно спокойная, чем в бою откажет двигатель или еще что-то выйдет из строя.

Еще через полчаса Корякин, наконец, рапортовал:

— Все готово, командир. Можем выдвигаться!..

Погода со вчерашнего дня не изменилась. Все так же моросил мелкий дождик, вокруг стоял легкий туман, дороги были плохими.

Затеянный командованием прорыв казался мне плохой идеей, но меня никто не спрашивал.

Только что, две недели назад, случилось сражение под Прохоровкой. Точной информацией никто из нас не обладал, но ходили слухи, что окружить и уничтожить группировку противника не получилось, немцы сумели прорвать оборону. При этом потери обеих сторон были огромными.

В соседних экипажах хватало теоретиков, точно знавших, как нужно было поступить, чтобы все закончилось разгромом фашистов. И вечером за костром я наслушался рассуждений самого разного толка. Смершевцы их даже не пресекали — смысл? Но я прекрасно понимал, что все это сплошная болтовня.

Если кто-то когда-то станет рассказывать о замыслах командования, нельзя верить не единому слову! Из окопа видно на пятьдесят метров, а из танка — лишь немногим больше. И ни влево, ни вправо не глянешь, разве что из командирской башни, да и там обзор ограничен. Что творится впереди, а что позади — бог весть. Никто не может предсказать, как пройдет сражение. Никто даже не видит общей картины, лишь свой кусок боя. А генералы? Что они? Изучили карты и донесения, отдали приказы, а потом все, что им остается, это ждать и надеяться на лучшее.

Поэтому все рассказы очевидцев — это рассказы о себе самом, но верить им особо не стоит, ведь именно о себе люди врут чаще всего.

Наконец, наш «744-й» взрыкнул, просыпаясь, и затарахтел, выпуская в небо сизый дым. Батальону был приказ до девяти вечера успеть добраться и занять позицию в лесу неподалеку от села Середичи, а с трех ночи и до восьми часов утра мы должны были совершить переход, выйти к переднему краю фронта и сосредоточиться в районе деревни Большие Рябинки.

Мы успели. И колонну нагнали, и на позицию вышли.

В эту ночь я, как и прочие, не спал. Поутру по естественной нужде отошел чуть в сторону от места остановки и спустился к ручью в ста метрах западнее. Оправившись и намереваясь идти обратно, я заметил, как у ручья стоит мой знакомец по давешней охоте на сбитого летчика — красноармеец Перепрыга, голый по пояс и с полотенцем на плече.

— Боец! Ты что делаешь? Умываешься? — от удивления я замер на месте, даже не зная, как реагировать на эту вопиющую глупость.

Перепрыга недоуменно уставился на меня, забыв про воду, которую уже набрал в ладошки.

— Да! — осторожно ответил он, кажется, не особо понимая, в чем именно заключается его вина.

Во что верят люди, которые не верят в бога? Тем более те, кто может умереть в любую минуту и знает об этом. Конечно, верят они исключительно в приметы. И я не был исключением из правила, хотя и родился много лет тому вперед. Но некоторые вещи переходят, так сказать, из поколения в поколения солдат.

Никогда! Слышите, никогда нельзя умываться, находясь в зоне обстрела или готовясь к бою! Это знает любой салага, едва закончивший учебку. И мне в свое время четко пояснили по этому поводу. Но рядовой Перепрыга этого закона не знал.

— Отставить, дурень! Только фрицы морды моют, потому что они у них вечно грязные. Понял? — начал я распаляться. — Кто умывается перед боем, потом умоется кровью!

Перепрыга перепугался и тут же выплеснул воду на землю, словно в его ладошках был набран чистый яд.

— Что же теперь делать, товарищ командир? — взволнованно спросил он, вытирая руки о штаны.

— Ты же еще не успел? Значит, все в порядке. Полотенце смочи в воде и оботрись — это допустимо. Свободен!

— Да я ведь из крестьян, могу вообще летом не мыться! Тем более дожди… — пытался было оправдаться Перепрыга, но я его уже не слушал, развернувшись на сто восемьдесят градусов.

Настроение у меня было отвратительным, а простоватый Перепрыга еще более его подпортил.

Немецкая группировка занимала семнадцати километровый участок фронта, проходивший по высотам к западу от реки Нугрь. Местность была открытая, все подступы просматривались и находились в зоне досягаемости артиллерийского и минометного огня противника. И нам не сообщили о расположении огневых точек, а значит, сведения о них у командования отсутствовали в принципе. Разведка в этот раз не смогла сработать, как надо. Нам придется идти вперед вслепую.

Задача предстояла сложная: 4-я танковая армия должна была нанести удар чуть западнее Болхова, войти в прорыв, перерезать коммуникации — железную дорогу и шоссе, обойти Болхов и попытаться блокировать отступление немецких частей — отсечь их и окружить.

Евсюков, Корякин и Казаков, как обычно колупались с танком. «Уралец» был готов к бою так, как это только было возможно.

Ожидание боя всегда страшит больше, чем сам бой. Я видел, что бойцы и командиры соседних экипажей дергались по пустякам. Все на нервах. Думаю, сейчас многие добровольцы предпочли бы оказаться далеко отсюда на уральском заводе, а не на передовой, где все дышало предвкушением скорой смерти. Но ни один не дрогнул… а мысли… не боится только идиот. Но такие долго не живут.

— По машинам! — часы показывали четверть десятого.

— Наконец-то! — обрадовался Петр Михалыч и любовно похлопал броню танка. — Сейчас и узнаем, на что наша лошадка способна!..

Был бы я верующим, обязательно бы перекрестился. Но я всю жизнь привык полагаться исключительно на себя, что в первой своей жизни, что в новой, случайно мне дарованной. Кем? Этого я не знал. И все же верил скорее в некие неизвестные законы природы, чем в чью-то личную волю. Впрочем, чужую веру я уважал, и когда заметил, что Корякин бормочет себе под нос слова молитвы, сделал вид, что ничего не заметил. Незачем смущать человека, тем более перед боем, который может стать последним.

Мы выехали из леса, выстроившись в боевые порядки, и остановились в самом начале бескрайнего черного непаханого поля, с другого края которого была естественная возвышенность, на которой как раз и окопались немцы. Тут же рядом находилась деревня, название которой я точно не помнил. Кажется, Лунево. За деревней и полем текла река Орс — ее потом нужно было форсировать.

Повезло в одном — саперный взвод сообщил, что поле разминировано, и неприятностей с этой стороны ждать не стоит, можно двигать вперед без волнения.

Ждали приказа, никто не спешил. Ни с нашей стороны, ни со стороны врага. Им вообще спешить было некуда. По слухам, немцы только и думали, как удачнее отступить, чтобы сохранить как можно больше техники и живой силы. Причем первое было в приоритете. Но слухи — слухами, а пока враг никуда не бежал.

Мы находились во втором эшелоне и должны были вступить в бой, когда 6-й гвардейский механизированный корпус совершит прорыв.

Видимость была отвратительная, черные грозовые тучи низко висели над землей, по полю стелился густой туман. Пахло сыростью и еще древесиной. Танки, проходя сквозь лес, переломали десятки деревьев, и свежий елово-березовый запах окружал нас со всех сторон.

В небе басовито загудели бомбардировщики.

— Наши, — констатировал приободрившийся Евсюков, — сейчас отбомбятся по немцам, а там и мы вступим в дело…

Но все сразу пошло не так.

Вокруг засвистело, и кто-то истошно заорал:

— Воздух!

Пехотинцы, облепившие танки, посыпались вниз, прикрывая головы руками. Кто-то тут же полез под днище, ища укрытие.

Первый разрыв произошел совсем рядом, метрах в ста от нас. Землю тряхнуло, потом снова, и снова, и снова.

— Да что же вы творите, сволочи! — Евсюков едва успел захлопнуть люк мехвода, как наш танк окатило целой грудой земли. А вот командирский люк был приоткрыт, и я отчетливо слышал крики боли, доносившиеся со всех сторон.

— Это семьсот сорок четвертый! Нас атаковали, нас атаковали! — пытался доораться неизвестно до кого в рацию Корякин, но ему никто не отвечал.

— Летчики перепутали, — мрачно констатировал Казаков, — видимость нулевая, вот и ошиблись…

— Да за такие ошибки расстреливать надо!

Я высунулся из люка башни и огляделся по сторонам. Наши порядки сбились, две машины чадили густым черным дымом. И тут и там валялись мертвые изувеченные тела наших товарищей, так и не успевших вступить в свой первый бой.

Между тем самолеты пошли на второй круг, и я понял, что сейчас все станет еще хуже. Пилоты так и не поняли свою ошибку, но очередной заход будет еще более кровавым.

Что делать? Как их предупредить, что они бомбят не тех?

Я выбрался на броню, прихватив кусок ветоши, которой мы протирали масло. Некогда белая, она давно изменила свой цвет, но ничего иного у меня под рукой не имелось.

Схватив ветошь в правую руку, я начал махать ей, делая знаки тем, кто наверху. Увидьте же! Поймите, что происходит.

Тут же одна за другой позади ударили пушки, началась обычная пятнадцатиминутная арт-подготовка перед наступлением.

То ли пилоты, наконец, сориентировались, определившись, где свои, а где чужие. То ли, что маловероятно, заметили мои знаки, но второй волны не случилось. Машины развернулись и унеслись в сторону немецких позиций.

— Твою же мать… — Корякин выбрался из танки и осмотрелся. Его огромные кулаки сжимались и разжимались в бессильной ярости. — Твою же мать…

Нам повезло, не зацепило. А вот многим другим удача не улыбнулась.

Из глубокой воронки, образовавшейся от взрыва совсем неподалеку от нашей машины, пытался вылезти человек. Я соскочил с брони и бросился ему на помощь, протянув руку. Со всех сторон спешили и другие бойцы, но я успел первым.

Лицо его, черное от грязи и копоти, выражало вселенское удивление. Я крепко схватил его чуть потную ладонь и дернул на себя. Боец пошел вверх неожиданно легко, я этого не ожидал и, чуть поскользнувшись в грязи, упал на спину, но руку не отпустил.

Он вылетел из ямы прямо на меня, рухнув сверху. И тут же захрипел на низкой ноте, а потом завыл долго и протяжно. У него была лишь половина тела. Все, что ниже пояса, отсутствовало. Из ямы наверх тянулась кровавая линия, вперемешку с кишками и внутренними органами.

Я же смотрел прямо в глаза солдата, уже мутнеющие, тусклые. Смотрел, и не отводил взгляда, словно отдавая этим действием ему последнюю почесть. Его глаза остекленели, и я отпустил руку.

Вокруг уже суетились бойцы, громко матерясь, они пытались отделить убитых от раненых. К нам уже спешили медсестры из санитарной роты, с ними бежали красноармейцы с носилками, а я все сидел на краю воронки и смотрел в лицо мертвеца.

А он смотрел на меня в ответ застывшими в вечности глазами.

— По машинам! — вновь раздался зычный крик откуда-то со стороны, и я очнулся.

Все только начинается.

Авиация отбомбилась, теперь, к счастью, по вражеским позициям, артиллерия сделала все, что смогла. Настал наш черед.

Я быстро забрался на броню «Уральца» и нырнул в люк. Все члены экипажа были на своих местах, злые и готовые к бою.

— Двинули! — приказал я, увидев, что соседние машины тронулись с места, и для надежности ткнул Евсюкова носком сапога в спину — «ножная связь» в Т-34 до сих пор была самой надежной, в шлемофонах слышимость была практически нулевая.

Автоматчики сидели на броне танков. Я через открытый люк видел сосредоточенные лица тех, кто занял места на нашей машине. Другие, двигаясь своим ходом, бежали вперед. После неожиданного обстрела своей же авиацией люди не знали, каких неприятностей еще ждать. Многие опасливо поглядывали в небо. Там было все так же сумрачно, но самолетов более не было.

Пехота под прикрытием танков медленно начала продвижение вперед. Где-то неподалеку находился враг, но ощущение опасности было привычным и знакомым. Более всего меня нервировало отсутствие данных о дислокации фрицев. Где их огневые точки? Где ждать усиленный отпор? Какого дьявола нам не дали подробную вводную? А если разведка в этот раз облажалась, зачем всему корпусу переть напропалую, грозя быть уничтоженным или взятым в клещи? При этом мы примерно представляли, что все южные берега рек Орс, Моховица и Нугрь были просто утыканы оборонительными сооружениями немцев. Каждое подходящее для этого место было использовано для обороны. Закопанные в грунт танки, пулеметы, минометы, батальоны пехоты, множество противотанковых орудий, станковых пулеметов. Плюс авиация в качестве поддержки.

И против всего этого есть лишь мы, в большинстве своем новички в ратном деле, у которых желания бить врага больше, чем умения это делать.

Но до южного берега еще нужно было добраться, сначала же требовалось максимально зачистить все с этой стороны реки.

С приказом не поспоришь.

Я прильнул к телескопическому обзорному прицелу. Видимость оставляла желать лучшего, но я все же разглядел впереди укрепленные позиции немцев. Здесь на северном берегу враг тоже хорошо подготовился к встрече! Все с немецкой было утыкано противотанковыми ежами, за которыми, очевидно, змеились ходы сообщений. Я не сомневался, что в линии немецкой обороны были спрятано много ДОТов и ДЗОТов*.

*Ход сообщения — полевое фортификационное сооружение, служащее для скрытного передвижения вдоль линии фронта. ДОТ — долговременная огневая точка. ДЗОТ — деревоземляная огневая точка.

Заметив движение с нашей стороны, немцы тут же открыли артиллерийский огонь.

То слева, то справа раздавались взрывы, но пока, насколько я видел, никого не зацепило.

Эх! Ворваться бы на позиции фрицев, да передавить всех до единого. Но танки ползли вперед медленно, бороня поле траками. Непрекращающиеся дожди превратили ржаное поле в слякотное болото, и тяжелые машины не могли разогнаться. Да и пехота отставала.

Мы прошли уже половину расстояния, и даже не могли толком маневрировать — здесь была открытая местность, стреляй по нам прямой наводкой — скрыться особо некуда, разве что в редкие овраги и ямы.

И, конечно, фашисты своим шансом воспользовались.

Засвистели снаряды, бахали один за другим разрывы.

Когда сидишь даже в самом современном танке, ощущения такие, словно находишься в консервной банке, из которой не выбраться. Тем более можно понять мои ощущения от такого старого, допотопного аппарата, как наша тридцатьчетверка. Тут все решает исключительно удача, фарт. Прилетит или нет, примет броня и отразит или снаряд пробьет насквозь и взорвется очищающим пламенем внутри машины. Когда твоя жизнь зависит исключительно от улыбки фортуны, ты начинаешь мыслить иначе. Не удивительно, что Перепрыга так вывел меня из себя! Как бы его невезение не перекинулась и на меня!

Т-34, двигавшийся справа от нас, с гордым именем «Челябинец» на борту, вдруг неожиданно остановился и ярко заполыхал. Я успел увидеть, как из башни кто-то выскочил и мог лишь надеяться, что и остальные ребята уцелели.

Что это было? Попадание артиллерии? Точно нет! Неучтенная саперами мина подорвалась под гусеницами машины.

И в этот момент в бой вступила немецкая авиация — по пронзительному визгу я опознал уже знакомые мне пикировщики «Ю-87», причем было их не меньше десятка. Сами самолеты я не видел, мешали облака. К счастью, немцам облака доставляли те же самые неудобства, поэтому, сделав пару заходов и сбросив боезапас, куда придется, они убрались восвояси. Первая серия разрывов легла чуть в стороне, а вот вторая причинила нам вред.

По нашему борту звонко чиркнул осколок и унесся прочь, но другим повезло меньше. Еще два танка загорелись. У одного из них от прямого попадания напрочь снесло башню. То тут, то там валялись тела пехотинцев.

Но мы все же прошли это чертово поле, оказавшись в двухстах метрах от немецких позиций.

Глава 4

Тут уже ударили с двух сторон, да так, что живые позавидовали мертвым. Два танковых батальона — а это почти шестьдесят машин, не считая тех, кто уже выбыли из строя, били по укрепрайону на ходу, стараясь прорваться как можно быстрее к вражеским окопам. Пулеметчики поливали ливнем пуль всех, кто имел глупость высунуть голову из окопа. Автоматчики стреляли на бегу, время от времени залегая в грязи, потом вскакивали и бежали дальше.

Вспышки слева. Били трассирующими из ДЗОТа, надежно укрытого в земле.

Стрелять из танкового орудия на ходу дико неудобно — любая ошибка, неровность почвы, да просто рука дернулась — и промах. Но я не оплошал: быстро навелся, интуитивно взял небольшую поправку.

Выстрел!

Столп огня взметнулся в воздух на месте бывшего немецкого ДЗОТа, в разные стороны полетели бревна и комья сырой земли, вперемешку с мясом. Снаряд удивительным образом пролетел прямо сквозь бойницу и сдетонировал уже внутри. Без шансов выжить для тех, кто там находился.

Мы с Казаковым подхватили выскочившую из казенника гильзу и вышвырнули ее сквозь люк. Руки даже в перчатках обжигало, но хотя бы глаза были защищены очками.

— Твари! Твари! Твари! — сквозь шум едва-едва расслышал я Корякина, почти вслепую бившего из головного пулемета по всему, что шевелится. При этом он не забывал помогать переключать тугие передачи Евсюкову.

Наш мехвод был профи. Это лишь сначала показалось, что поле ровное, как стол. Но выяснилось, что это совсем не так. Евсюков умудрялся пользоваться каждой естественной и искусственной преградой, чтобы прикрыть танк от попадания. Любая неровность почвы — и мы внизу, оставив врагу лишь малую часть для обзора. Поваленные деревья — отлично, то что надо! Проход машине они не затруднят, а вот за толстыми стволами можно укрыться до следующей перезарядки.

Выстрел!

Взрыв всплеснулся метрах в пяти левее от замаскированного противотанкового орудия. Я чертыхнулся и быстро сделал поправку.

Выстрел!

Есть попадание!

Из дымящейся воронки торчали погнутые станины. Орудие вместе с расчетом приказало долго жить. Везение или удача? Нет, опыт. Пропитанный собственными кровью и потом. Пока больше опытом грядущих войн, но и здесь я набирал первые боевые баллы.

Молчаливый и собранный Казаков заряжал снаряды, ни на что не отвлекаясь. Его роль в экипаже была самой незавидной. Он не мог видеть ничего из того, что происходило снаружи, не мог никаким образом непосредственно участвовать в бою, лишь заряжал один за другим снаряды, затем принимал отработанные гильзы, выбрасывал их наружу, и делал это снова и снова. Интересно, о чем он думал в эти мгновения? О тщетности бытия, или просто считал: раз, два три… раз, два, три…

Я крутанул перископ и увидел, что растянувшийся неровный строй наших танков почти вплотную приблизился к немецкой обороне.

Впервые за бой в дело вступили вражеские машины. Из ближайшего подлеска раздалась череда быстрых выстрелов танковых пушек, а потом появились угловатые силуэты фашистских танков. Сквозь дым их было плохо видно, но я все же опознал по характерным признакам «Pz.Kpfw IV». Впрочем, среди них мелькали и более старые «тройки».

В наших боевых порядках опять появились дымные облачка взрывов — вражеская артиллерия вновь начала массированный обстрел.

Я увидел, как машина комроты Васина развернулась на девяносто градусов в сторону новой опасности, наплевав на обстрел со стороны укреплений.

— Круто вправо, круто вправо! — хлопнул я по правому плечу Евсюкова, «ножная связь», будь она неладна.

Тридцатьчетверка быстро начала разворачиваться вокруг своей оси.

— Давай бронебойными! — приказал я Казакову. — Быстрее, мать твою!

Я крутанул колесики горизонтальной наводки. Саданула пушка. Башня еще больше наполнилась пороховыми газами, благо очки спасали глаза.

— Черт! — заорал я.

Первый выстрел ушел в молоко. Мазила! А еще «снайпер»… Тьфу! Стыдно. А ведь пушка была лично мной многократно пристрелена. Неужели, рука дрогнула? Страх? Нет, только ярость. Нужно успокоиться, взять эмоции под контроль.

Второй выстрел… попал! Попал же, черт возьми! Причем так удачно, что немецкий танк дернулся, на мгновение замер, и тут же взорвался изнутри. Башню унесло в сторону, нутро разворотило, что стало с экипажем, и думать не стоило.

— Заряжай!

Тут у нас пошла череда не то, чтобы неудач, но и успехом в полной мере назвать происходящее было сложно. Следующим выстрелом я удачно сбил гуслю очередному немцу. Его чуть завернуло в сторону, но из боя он точно не выбыл. Наружу полезли члены экипажа, надеясь восстановить подвижность машины, но их тут же начали отстреливать снайперы, занявшие удобные позиции где-то позади.

Первый фриц раскинул руки в стороны и упал на чернозем, за ним второй. Остальные попытались было укрыться за корпусом Т-4, но не тут-то было. Уж не знаю, сколько наших стрелков работали по ним, но все, кто выбрался из танка, навсегда легли рядом с машиной.

Потом выстрел — мимо, еще выстрел — ушел вперед, разорвавшись где-то вне моего поля видимости.

Затем повезло?

Попал! Но снаряд рикошетом ушел в землю. Черт-черт-черт! Что же за непруха?

Наш танк сотряс сильный удар. Несмотря на шлемофон, в ушах зазвенело, словно я сидел на самой верхушки колокольни. Автоматные очереди сухо щелкали вокруг, нацеленные на пехоту, но время от времени пули попадали в броню танка, отскакивая от нее и не причиняя нам ни малейшего вреда.

Наконец, следующий выстрел зашел точно в цель, попав между катками немецкого Т-4, который как раз в этот момент неудачно для себя повернулся боком, подставившись под удар.

Что происходит, когда бронебойный снаряд попадает внутрь танка? Филиал ада в отдельно взятом крохотном отсеке. Стальная болванка крушит все внутри. Во все стороны летят осколки, пробивая и разрывая на куски тела членов экипажа. Там не выжить, это понятно. Все внутри превращается в однородную массу, состоящую из частей тел, осколков приборов, сгоревшей электрике… а если еще удачно сдетонирует боезапас, то эффектное зрелище обеспечено!

Бахнуло так, что даже на расстоянии было слышно. Непонятно почему, но соседние машины врага чуть замедлили свой ход.

К сожалению остальные мехводы нашей роты, да и обоих батальонов, мастерством и близко не могли сравниться с Евсюковым — собаку съевшего на полигонных испытаниях. Некоторые машины уже горели, другие нерешительно замерли на месте.

Все, как я и думал. Нашим добровольцам попросту не хватало боевого опыта. Будь рядом с нами больше людей, уже прошедших подобные сражения, и оставшихся при этом в живых, было бы с кого взять пример. А так мы оказались сами по себе. Не то, чтобы кинутые на произвол, но предоставленные собственной незавидной участи. Как щенки, брошенные в воду. Выплывешь — будешь жить! Нет — что ж, Родина тебя не забудет!

Считал ли я, что это неправильно? Что нельзя вот так посылать на смерть тех, кто принес бы гораздо больше пользы в тылу? Кто был не подготовлен по всем статьям, кто впервые увидел врага вживую?

И да, и нет.

С одной стороны, все логично: если ты мастер в своей профессии, то занимайся делом, и оставь военное ремесло тем, кто этому учился. С другой стороны: как запретить человеку идти на святую войну, мстить за погибших родных и близких, за друзей, за знакомых и даже незнакомых людей, за всех, кто уже погиб и кому это еще предстояло! Как это сделать? Посадить наглеца под арест? Но, в таком случае, и пользы такой человек не принесет, а станет лишь обузой.

Я видел перед боем, каким неистовым огнем горели глаза Корякина, всю родню которого вырезали немцы, уничтожив деревню в Курской области. Я знал, что Евсюков потерял сына, объявленного пропавшим без вести еще год назад. И прекрасно чувствовал настроение Казакова, который по своей глубинной сути не мог терпеть несправедливость и готов был голову свою положить на плаху ради будущего страны. Детей у него не имелось, как и жены, родители давно умерли, и был он один в целом мире, словно перст. И дрался он не ради славы, и не ради мести. Ради справедливости и веры в правду, в его личном понимании этих слов.

Сегодня была страшная бойня, где машины шли в лобовую против других машин, и удача улыбалась не самым умелым, а самым везучим. Железо против железа, сила против силы. Я полагал, что у нас преимущество в технике, но постепенно, то один, то другой Т-34 выходили из строя. Казалось бы, простая задача — пересечь поле, рыхлое после ливней, и достичь позиций врага. Но я видел, что же несколько машин завязли в грязи, пытаясь выбраться, но только глубже закапывая себя.

Кажется, свершился перелом. Немецкие танки начали медленно отступать обратно в подлесок, а первые наши машины добрались, наконец, до укреплений и начали наводить нам шок и трепет, давя немцев траками, разрушая и круша все вокруг. Пехота методично зачищала каждый метр пространства, не оставляя ни единой живой души позади.

Я велел Евсюкову стоять на месте, а сам вел прицельный огонь по отступающем силам противника, и за несколько минут умудрился поразить еще две машины! Остальные скрылись за деревьями, но гнаться за ними смысла не было. Никто и не стал этого делать.

— Вперед! — скомандовал я, когда увидел, что целых вражеских танков в нашей зоне досягаемости не осталось.

Мы добрались до немецких окопов как раз вовремя — там шел яростный бой. Пахло кровью, горелым мясом и смертью. Фашисты сопротивлялись, как могли, но я видел, что то один, то другой солдат бросает позицию и спешно отступает по ходам сообщения в обратном направлении.

Повсюду лежали мертвые тела, причем в таком количестве, которое я никогда прежде воочию не видел. В своей прошлой жизни я участвовал в разных переделках, но то, что происходило здесь и сейчас, напоминало бойню. Причем обоюдную. Без капли жалости, что с той, что с другой стороны.

— Бей гадов! — курсовой пулемет Корякина молотил без остановки. В машины было невыносимо жарко и сильно пахло порохом, но командирский люк открывать я не решался.

Выискивая очередную цель в перископ, я заметил, как один из немцев в офицерской форме с ломом в левой руке и гранатой в правой бросился к нашей машине, чуть ушедшей в сторону от остальных. Сделал он все грамотно — зашел сбоку в тот момент, когда все пехотинцы находились в сотне метрах правее, зачищая один из ДЗОТов. Ни командир танка, ни мехвод его не видели.

В первый момент я даже не понял, зачем ему лом? А когда сообразил, то уже ничего не успел поделать. Впрочем, даже догадайся я десятью секундами ранее, все равно не успел бы ему помешать. Немец сунул ломик между катками, и танк, сильно дернувшись, на мгновение замер и начал проворачиваться вокруг своей оси. Мотор дико ревел, но то ли ломик оказался особо крепким, то ли мощности не хватило, и перемолоть мешающий предмет никак не получалось. Заклинило!

Немец тем временем забрался на броню и присел, чтобы себя не обнаружить, но я прекрасно разглядел его белобрысую рожу в перископ: холеное, чисто выбритое лицо с кривым шрамом через правую щеку, — истинный ариец, такого захочешь — не забудешь. Как только верхний люк распахнулся — видимо, командир решил выяснить, что случилось, фриц метнул внутрь гранату и вновь присел, прикрыв голову руками.

Сволочь! Тварь! Все точно рассчитал и действовал наверняка.

Глухо бахнуло, из люка повалил дым. Никто из бойцов наружу так и не появился.

— Етить-перекатить! — тихо выругался Евсюков, тоже наблюдавший эту сцену. В том, что экипаж несчастного танка мертв, не было ни малейших сомнений.

— Дави его! — во мне клокотала дикая ярость. Зубы скрипели, мне даже показалось, что сейчас лопнут капилляры в глазах.

Евсюков уже развернулся в сторону удачливого фрица, Корякин попытался было достать его из пулемета, но немец укрылся за уничтоженным им же танком, и очередь прошла мимо.

Неужели уйдет? Я не мог этого допустить.

— Всем оставаться на местах! — крикнул я, и тут же,выхватив из кобуры ТТ, быстро открыл люк и выбрался наружу. Это было дело личное. Если я упущу гада, никогда себе не прощу. Детский сад? Командир не должен покидать свою машину? И да, и нет. Такого врага, умного и умелого, нельзя оставлять за спиной. Казаков тут же закрыл за мной люк, а я уже спрыгнул на землю, перекатившись и уходя чуть в сторону. Тут же в место, где я находился мгновение назад, ударили два пистолетных выстрела.

Хитрая сволочь!

Немец и не думал бежать, как я от него ожидал, а, наоборот, воспользовался танком, как прикрытием. Он залег под дном и теперь вел по мне прицельный огонь. И, как назло, никого из наших автоматчиков рядом не оказалось.

Ничего, сука, сейчас ты отведаешь на вкус пару пуль из именного пистолета Берии!

Мой экипаж, находясь в машине, ничем не мог помочь. Разве что Корякин при некоторой доле удаче срезал бы немца из пулемета, высунись тот на открытое место. Но фриц подобных ошибок не допускал.

Время словно замедлилось. Все прочее, происходящее вокруг, перестало для меня существовать. Остался лишь этот фашист, угробивший целый танковый экипаж, и я, возжелавший расквитаться с ним за это.

Где он затаился? Бежать — не бежал, не успел бы. Отступить тоже не мог, иначе стал бы виден Корякину, и тот расстрелял бы его в упор. И из-за танка выйти не мог — по той же самой причине. Значит, прячется либо под машиной, либо за ней. Третьего не дано.

Укрывшись за траками, я быстро глянул, затаился ли немец внизу. Пусто! Играет со мной, да как умело — чувствуется опыт и стальная воля. Другой давно побежал бы прочь, и был бы убит. Этот же вымеряет каждый шаг, умудряется следить и за мной, и за моим экипажем, в то же время оставаясь невидимым.

Я пробрался вдоль корпуса и резко выглянул из-за машины, держа оружие наготове. Да твою же налево! Куда он делся?

И в это мгновение Т-34 вздрогнул всем корпусом и загудел, набирая обороты. Я быстро глянул — лома между катками больше не было — вытащил ушлый немец, а вот когда он это сделал, я и не заметил.

Я запрыгнул на броню, но было поздно, верхний люк оказался задраен изнутри, и передний, судя по всему, тоже был закрыт.

Немец забрался внутрь нашего танка, где находились изувеченные тела членов экипажа, и завладел машиной. Более того, сумел с ней справиться.

Башня танка начала медленно поворачиваться в сторону «Уральца». У фрица было два пути: либо попытаться уехать прочь с поля боя на захваченной машине, либо же занять командирское место стрелка-наводчика и дать бой. Он выбрал последнее.

Я не сомневался, что и Евсюков, и Корякин видят меня в данный момент. Поэтому замахал руками, мол, бейте его, на меня не смотрите! И тут же сиганул с танка вниз на землю, умудрился при этом не упасть, и сломя голову бросился к своим.

Фриц опоздал буквально на долю секунды. Везение сегодня все время было явно на его стороне, но в последний момент на мгновение отвернулось чуть в сторону.

Этого хватило. Башня танка лишь чуть-чуть не довернула до нужной позиции, когда из нашего орудия выплеснулось пламя. Несчастную 34-ку с мертвым экипажем прошило бронебойным снарядом насквозь, уничтожив внутри все, что еще могло быть живым. Башня более не двигалась, замерев, и я понял, что в этот раз мы победили.

Надеюсь, чертов немец принял мучительную смерть!

Я вернулся к своей машине и забрался в открытый Казаковым люк, после чего мы резво двинулись в сторону основной схватки. К этому времени первая линия немецкой обороны была уже практически взята. С холма еще стреляли пушки, но туда уже взбирались с десяток наших машин и несколько сотен пехотинцев, и я видел, что скоро все кончится.

Здесь же внизу немцы еще отбивались. Кто-то из наших, кажется, «Комсомолец», придумал такую штуку — бойцы тросами прикрутили сзади к танку разбитую вражескую пушку, вывороченную из станины, и теперь «Комсомолец» шел вдоль траншей, таща пушку понизу.

Немцы, несомненно, были опытными солдатами. И танками они были обкатаны, но такого фокуса еще не видали.

Пушка, непредсказуемым образом кувыркаясь в ходах сообщений, неумолимо неслась вперед, сметая все на своем пути, калеча и убивая всех, кто попадался ей навстречу. Спасения не существовало — лишь бегство, но и убежать фрицы не могли, их расстреливали идущие следом за этим импровизированным орудием смерти автоматчики.

— Так их! — азартно приговаривал Евсюков. — Бей! Бей! Бей!

Мы перемололи в кровавую кашу нескольких немцев, попавших под наши траки. Евсюков удачно догнал нескольких беглецов и попросту раздавил их, а я не препятствовал. Мне все время казалось, что мы что-то не учли. Что-то важное! Я даже приоткрыл люк, высунулся наружу и начал осматриваться по сторонам, пытаясь понять, что именно меня беспокоит.

Вроде бы внешне все выглядело хорошо. Первую линию обороны мы прорвали: поле прошли, хоть и с сильными потерями. Вот только скрывшиеся в лесу немецкие танки никто не преследовал — но тут ничего не поделать, если уйдут бродом на южную сторону, считай, повезло. Высота тоже почти взята — еще полчаса и можно праздновать победу. Наши потери я не взялся бы оценить, но точно мог сказать, что взятие вражеских позиций далось нам очень дорогой ценой.

Я не был пессимистом по своей натуре, но и наивным юношей, полным идеалов, тоже себя не считал.

Черного и белого не существовало. Миром правили полутона.

И тут мои самые худшие ожидания в полной мере оправдались. С тыловых подступов к немецкой линии обороны выдвинулось подкрепление. Десяток новых танков и около батальона пехоты.

Мне хватило лишь одного взгляда, чтобы узнать среди них хищные, смертоносные, вызывающие инстинктивный страх силуэты самых современных машин, еще неизвестных советским бойцам.

Против нас вышли «Королевские тигры».

Глава 5

«Тигров II» или «Королевских тигров», как их еще называли, было всего три — остальные машины оказались рангом пожиже, но и этого хватило выше головы.

Поначалу никто не понял, какую жуткую угрозу для нас они представляют. Да что там — никто даже не принял их в расчет из-за дальности расстояния. Я же в тот момент словно почувствовал себя голым посреди концертного зала, полного людей. Сколько нас разделяло? Километр или чуть больше. Ерунда! С такой дистанции «Королевский тигр» легко пробьет тридцатьчетверку — главное попасть в цель.

— Прячься, Евсюков, живо! Или нам конец! — заорал я, и мехводу внезапно передался мой страх.

Он бросил машину вправо и укрылся за одним из горевших танков. Сделал он это очень вовремя, немцы как раз начали вести прицельную стрельбу с дальнего расстояния — подъезжать ближе они не стали.

Раз, два, три!

Фрицы ударили залпом. Вокруг каждого из выходных отверстий стволов орудий «Тигров» расцвели огненные цветки.

Два снаряда прошли мимо — немцы еще не пристрелялись, но вот третий… третий достиг цели. Один из наших танков получил удар немыслимой мощи прямо в лобовую броню. Будь это выстрел из старой Т-3 или даже Т-4, ничего критичного не произошло бы, броня приняла бы на себя весь основной урон и отразила выстрел. Но пушка «Королевского тигра» была на порядок мощнее привычных немецких орудий.

Я не видел точно, кто из наших пал первой жертвой, снаряд прошел сквозь железо так же легко, как пальцем можно проткнуть лист бумаги. Танк загорелся.

— Ядрен матрен! — ошарашенный Евсюков чуть приоткрыл передний люк и во все глаза смотрел на происходящее. — Да что же тут происходит?

— Это смерть, — негромко ответил я, но, несмотря на рокочущий двигатель и прочий шум, царивший вокруг, мои слова услышали все.

— И как бороться со смертью? — невозмутимо уточнил Казаков, заряжая при этом очередной снаряд.

— Хитростью и умением, — пожал я плечами. — Исключительно так…

Между тем «Тигры» ударили вновь, и в этот раз подожгли еще две наших машины. Пристрелялись, получается. Остальные танки не нападали, оставаясь на дальней позиции, но и не стреляли — их орудия причинить нам вред не могли.

Я внимательно следил за танком комроты Васина. Узнать его машину было легко — над башней был прикреплен красный флаг, развевающийся на ветру. Рации были установлены лишь на командирские танки, у нас ее не было. Поэтому оставалось лишь смотреть, что делает Васин и повторять за ним.

Танк комроты начал пятиться назад, видно получив указания по рации от комбата, а следом за ним потянулись и другие. Значит, поступил приказ вернуться на прежние позиции. Лезть вперед на «Тигры» было бы глупо, кто знает, что там еще за резерв у немцев припасен. Вдруг все это лишь ловушка — пожертвовали малыми силами, чтобы заманить и уничтожить весь наш корпус. А с разведкой у нас было все так же хреново.

Тактическое отступление — это не проигрыш в битве, не поражение. Просто так требуется в данный момент времени. А почему требуется, не наше дело. Командованию виднее. И это вовсе не оправдание собственной беспомощности. Командованию, и вправду, виднее. В штаб стекаются донесения от всех соединений, со всех участков фронта. Пусть не всегда можно правильно и корректно оценить текущую обстановку, но ничего лучшего нет. До огромных экранов, где будет изображаться вся линия фронта онлайн с указанием каждой мелочи еще жить и жить. Пока так, по простому.

— Возвращаемся! — приказал я, и Евсюков развернул машину в обратном направлении.

«Тигры» больше не стреляли, ограничившись тем, что заявили о своем присутствии. Интересно, кто-то, кроме меня, сумел опознать эти машины? Вряд ли. Скорее всего, они остались нераскрытой загадкой.

Помнится, в юности я читал, что впервые «Королевские тигры» были использованы немцами лишь в 1944 году… значит, нам попались опытные образцы. Бросить новые машины в бой и глянуть, настолько ли они хороши, как обещали конструкторы — дело святое, и вряд ли немец в этом плане отличался от нас.

Вот бы захватить один «Тигр», да пригнать в наше расположение. Но сделать это в текущих условиях попросту нереально. «Королевский тигр» — машина секретная, и охрана вокруг места ее базирования максимально усиленная. И все же… об этом стоило бы подумать нашей разведке. Такой ценный приз на дороге не валяется!

Сегодняшний день дался нам большими потерями и кровью, требовалось перевести дух и дождаться подкрепления. Хорошо хоть, что немецкий укрепрайон мы успели так распахать траками, разгромить все, что только возможно, разнести на бревна — восстановить все это в ближайшие часы будет попросту невозможно, а с утра, уверен, атака повторится со свежими силами. Главное, мы более-менее зачистили этот берег, уничтожив оборону врага, и теперь будет легче форсировать реку и перебраться на южный берег, где немцев сосредоточилось куда больше, чем с нашей стороны.

Я высунулся из люка и огляделся. Густой черный дым практически закрывал обзор, но кое-что можно было разглядеть. Поле боя выглядело, как долина смерти. Горели танки. Наши и немецкие. Повсюду лежали изувеченные тела солдат. Смерть не красит, она уродует. Даже когда человек умирает в своей постели, черты его лица заостряются и принимают иной вид, чем при жизни. Здесь же в поле в лицах погибших не осталось вообще ничего человеческого. Лишь звериные оскалы, застывшие навсегда в последнем своем выражении, да мертвые тусклые глаза, смотревшие в никуда.

В расположение вернулись нерадостными. Санитарный батальон под прикрытием артиллерийских орудий и нескольких тридцатьчетверок продолжал искать раненных, которых было столь много, что полевой госпиталь не справлялся.

Мы расположились за одним из холмов и отдыхали. Казаков развел небольшой костер, на котором уже пристроил котелок и варил незамысловатую похлебку для всего экипажа. Евсюков и Корякин проверяли машину на наличие повреждений после первого боя и банили орудие.

Я же отправился к командиру роты. Васин с мрачным видом пинал носком сапога поваленный ствол березы, а на меня воззрился без всякого энтузиазма.

— Такое дело, товарищ капитан, — начал я, — те непонятные немецкие машины… вот бы одну из них захватить и отдать на осмотр нашим техникам! Что скажете?

Но Васин лишь нервно отмахнулся, мол, не до тебя. Ладно, нет, так нет. Спросим кого-то другого, кто не отбросит перспективную идею вот так сходу. Я крутил в голове варианты, и в целом полагал, что эта затея может сработать. Немцы не ожидают от нас такой наглости, да и вряд ли думают, что кто-то, увидевший их машины издалека, догадался об их особой ценности и секретности. Думаю, «Тигры» вообще оказались на поле боя случайно, и изначально задействовать их вовсе не предполагалось. Но случилось то, что случилось, и свой шанс упускать я не хотел.

Пока же я пошел обратно к своим, но по дороге заметил, что у одной из полуторок собралось человек десять танкистов, и лица у них были очень недобрыми.

— А я сказал, не повезу! — седой шофер повысил голос, и я услышал его слова. — Не было приказа!

— Отэц, да эты сукы нас чуть с землей не сравнялы! — перед ним горой возвышался грузин Арчуадзе, командир одного из танков, которого я помнил по несносному характеру и склонностям к авантюрам — этим он мне нравился.

— А я говорю, не повезу!

Второй шофер был солидарен с первым. Оба явно не хотели попасть под раздачу за не санкционированное начальством действие.

— Самы сгоняэм! — отрезал Арчуадзе. — Дай нам чут-чут врэмя! Мы быстро!

Шоферов оттеснили в сторону, в кузов машины забрались бойцы. Были они грязные, перепачканные землей с ног до головы и безумно злые.

— Что происходит? — спросил я грузина.

— С лэтчиками надо пэрэтэрэт, брат! — пояснил он, и до меня тут же дошло. Намечалась разборка. Нас чуть было не уничтожили свои же. Точнее не так — мы выжили, но другие нет. И все из-за ошибки летунов. Требовалось выяснить, кто несет ответственность за гибель наших товарищей, и наказать их по полной строгости… если не закона, то хотя бы по справедливости.

— Знаешь, чем это грозит? — предупредил я грузина.

Но тот лишь презрительно сплюнул и, чуть прищурившись, ответил:

— Трусышь? Оставайся тута!

Дело было вовсе не в трусости, просто обычно подобные истории кончались плохо для всех, кто в них участвовал. И все же…

— Я с вами! — ни на секунду не задумываясь, я запрыгнул в кузов полуторки.

Шоферы драться с танкистами не стали, отошли в сторону, давая проехать, но я был уверен, что это добром не кончится. Дело пахло трибуналом. Впрочем, бойцов можно было понять, и я вполне разделял их гнев. Мало нам немцев, так теперь и свои же убивают?

— Каков план? — поинтересовался я у ближайшего бойца, с меланхоличным видом тянувшего папироску.

— Летунов пиз…ть, — пожав плечами, ответил он, — тут недалеко в пяти километрах их временная база и аэродром. За четверть часа управимся…

Полуторка неслась по бездорожью, как сумасшедшая. Нас безжалостно подбрасывало в кузове, грозя отбить все внутренности.

— Осади, братан! — хлопнул я по крыше кабины, и машина чуть сбавила ход.

— Там за баранкой Осипов, — пояснил мне сосед, — у него в этой бомбежке лучший кореш погиб, вот он и гонит…

До летчиков добрались, и правда, быстро. Повезло, что по дороге не попался ни один пост — аэродром находился близко, — а то нас тут же и развернули бы обратно, а то и арестовали бы до выяснения — без специальных документов от командования удаляться из расположения части было запрещено.

На аэродроме все было устроено просто — небольшое поле, предназначенное для взлетов и посадок, сбитая на скорую руку наблюдательная вышка, да палатки, в которых ночевали летчики и персонал. Красноармейцы БАО, охраняли периметр и территорию.

*БАО — батальон аэродромного обслуживания.

Ни ворот, ни заборов тут не было — откуда им взяться?..

Сейчас главное, чтобы БАО-вцы не расстреляли нашу полуторку прямо на подходе, но и тут обошлось. Кажется, нас приняли за свою же машину, возвращающуюся с людьми. Часовые лишь скользнули по нам невнимательным взглядом. Бардак! И это в такой близости от линии фронта…

Наша машина, не встречая препятствий на пути, подъехала прямо к взлетному полю и резко затормозила, разбрызгав вокруг себя грязь из большой лужи. Бойцы повыскакивали из кузова — к счастью, хватило ума не брать с собой оружие, но злобы и негодования им было не занимать.

— Эй, друг, скажы, а кто вылетал с утра на позыции? — ласково, как ему казалось, поинтересовался у пробегавшего мимо техника Арчуадзе.

Тот лишь небрежно махнул рукой в сторону дальних палаток и убежал по своим делам.

Мы дружно двинулась в указанном направлении и за пару минут добрались до места.

От палаток как раз навстречу нам неторопливо шла группа летчиков в летных комбинезонах и техников. Они что-то обсуждали между собой, но, заметив нас, недоуменно остановились.

— Ау, родныэ! Кто из вас лэтал утром? — сходу начал нагнетать Арчуадзе. — Кто нас бомбыл?

Летуны переглянулись между собой. Очевидно, что им было крайне досадно за произошедшую ошибку, но исправить уже ничего было нельзя, а оправдываться — бесполезно.

— Мужики, — вперед вышел чернявый парень, — произошло ужасное недоразумение…

— Недоразумение, говоришь? — недобро прищурился Осипов — крепкий парень с рязанской физиономией и щербинкой между зубов. — Это Ванька для тебя недоразумение? Ты же убил его, сука!

Он кинулся на чернявого, за секунду преодолев разделявшее их расстояние, сбил с ног, и оба покатились по земле. Остальные не заставили себя ждать и набросились на летунов со всей скопившейся злостью.

Драка так быстро набрала обороты, что никто вокруг не сумел должным образом отреагировать. Чуть вдалеке уже раздавались громкие властные выкрики, но на приказы никто из наших внимания не обращал. Морды били всерьез. Калечить летунов — не калечили, хотя и было за что.

Я схлестнулся с сутулым мужчиной в кожаном пальто — реглане и шлеме с летными очками на лбу. Был он высок и коряв, похожий на старое ссохшееся дерево, хотя на вид ему было лет сорок, не больше.

На удивление, первую мою атаку он легко отбил, и сам чуть было не взял меня на прием, и я лишь чудом вырвался из его захвата.

Серьезный противник. Явно владеет не только боксерскими навыками, но и самбо, а может, и другими единоборствами.

Я попытался провести подсечку, стараясь сбить его с ног, но мой оппонент легко ушел в сторону, и тут же вновь сам напал.

В этот раз уже мне пришлось уходить в глубокую защиту. Интересный соперник мне попался. Вряд ли кто-то еще из летчиков мог бы похвастаться такой великолепной подготовкой, да и в нашем полку подобных талантов я не знал. Этого человека тренировали всерьез и долго. За пару недель или даже месяцев таких навыков не нахвататься, вдобавок, чувствовался большой опыт — сутулый вел поединок спокойно, без нервов, выжидая первой моей оплошности, чтобы взять на болевой прием.

Но теперь, когда я был уже не столь беспечен, проделать задуманное у него никак не получалось, и раз за разом промахиваясь, он постепенно начинал терять терпение.

И следующей его ошибкой я воспользовался в полной мере. Сутулый кинулся мне в ноги, но я предвидел этот момент, уйдя чуть в сторону, а потом прыгнул на него сверху, охватив руками и ногами его тело, и взяв шею в замок.

Деваться летуну было некуда, он чуть дернулся, пытаясь освободиться, но я давил так, что воздух в его легких кончался быстрее, чем мое терпение. И, наконец, он сдался, застучав по-борцовски рукой по земле.

Я тут же отпустил его — побежденный соперник уже не враг, но еще и не друг.

— Ну ты силен! У кого учился? — сутулый внимательно глянул на меня, и тут же тяжело закашлялся, пытаясь восстановить дыхание.

— Самоучка, — ответил я, потом поднялся на ноги и осмотрелся по сторонам.

Вокруг же все шло гораздо более проще и понятнее. Танкисты и летуны пытались начистить друг другу физиономии.

Трещали зубы и кости, кровь летела во все стороны, кто-то стучал об землю, как мой соперник, прося пощады, и таких тут же отпускали — все по-честному, другие дрались до конца, до полной победы. Но правда была на нашей стороне, и летчики это тоже понимали. Они не были виноваты в той роковой ошибке — но отдуваться за всех пришлось именно им.

Тут, наконец, и местные бойцы очухались. Со всех сторон в нашу сторону побежали БАО-вцы с автоматами.

— Отставить!

В воздух ударила короткая очередь, и драка сама собой затихла.

— Что же вы делаете, полудурки! — подбежавший капитан с чисто выбритым черепом развел руки в стороны, охватывая этим жестом всех собравшихся. — Все до единого под трибунал пойдете! Все! Вы это понимаете, мать вашу? Арестовать их! Живо! На гауптвахту!

— И наших? — недоуменно уточнил один из автоматчиков, глядя на капитана.

— Их тоже! Будем разбираться!

Ни о каком сопротивлении с нашей стороны и речи идти не могло. Нас одного за другим обыскали и забрали ремни, после чего отвели в просторную палатку и завели внутрь. Летчиков увели отдельно. Избавили, так сказать, от возможного повторения эксцесса.

— Мужики, — один из охранников — совсем молодой парнишка слегка извиняющимся, но при этом твердым тоном обратился к нам, — сажать вас некуда, сами по палаткам да землянкам ютимся. Но вы же понимаете, что если кто-то попытается дать деру, мы будем стрелять. У нас приказ!

— Не ссы, боэц, — ухмыльнулся Арчуадзе, — мы не врагы какыэ! Мы за правду!

— Правда — она тоже разной бывает, — пожал плечами красноармеец. — Если что, я предупредил…

Внутри было тесновато для такой толпы, но мы надеялись, что вскоре все разрешится тем или иным образом.

Адреналин постепенно уходил из организма, сердце уже не стучало, как бешеное, и люди вокруг мрачнели, представляя, что бывает за подобные проступки. Как говорится, это полный залет!

Я был человеком опытным и прекрасно понимал, еще до того, как залез в полуторку, чем все в итоге кончится, но не поехать вместе с остальными просто не мог. И вовсе не из-за того, чтобы показать остальным свою храбрость — все это глупости, а как сказал Арчуадзе — из-за правды.

Летчики допустили ошибку — по своей вине или по чужой, для нас не важно. Погибли люди. Набить за такое морду — самое малое, что можно было сделать.

Или, если сформулировать чуть иначе, — пустить все на самотек было нельзя. А дальше, будь что будет. Хоть трава не расти.

Никто не болтал между собой, танкисты молча курили — махорку у нас не забрали, и вскоре в палатке было не продохнуть от густого табачного дыма.

Минут через сорок за нами пришли. Полог палатки откинулся и внутрь заглянул все тот же бритый капитан. Выражение его лица за прошедшее время не поменялось. Казалось, он даже еще больше построжел.

Капитан оглядел всех собравшихся и коротко бросил:

— На выход по одному, строиться в две шеренги!

Глава 6

Когда мы вышли на улицу, уже смеркалось. Мы встали, как было сказано, в две шеренги, и ждали, чем все кончится. Напротив нас так же в две шеренги выстроились летчики и техники, участвовавшие в драке. Лица у них были потрепанные, но и с нашей стороны все было абсолютно также. Боевая ничья.

Бритый капитан занял позицию в нескольких шагах слева, как бы дистанцируясь от всего происходящего. Он тоже чего-то ожидал… точнее, кого-то — понял я, когда увидел, как к нам стремительным шагом приближаются двое.

Первого я прекрасно знал — это был командир нашей 244-й Челябинской танковой бригады, полковник Коновалов, Василий Иванович. Вот значит как — бросил все дела и лично примчался на место происшествия. Второй был в звании подполковника — судя по всему, комендант аэродрома.

Коновалов был мужик опытный и тертый, еще в 17-м году служил рядовым в Русской Императорской Армии, потом начал свой путь и в Красной Армии. Июнь 1941 года встретил в должности начальника отделения боевой подготовки АБТО 13-й армии. Воевал на нескольких фронтах, участвовал в Смоленском сражении, и не так давно, лишь в мае, был назначен нашим командиром. Собственно, поэтому я довольно неплохо знал его биографию — о начальстве бойцы между собой сплетничали ничуть не меньше, чем подружки о мужчинах.

Полковник и подполковник подошли к нам и встали так, чтобы видеть все четыре шеренги. При этом оба сумрачно молчали. Неизвестный подполковник курил папиросу, Коновалов же смотрел в лица проштрафившихся, пытаясь отыскать там малейшие крохи сожаления, но не находил.

— Значит так, товарищи бойцы, — наконец, заговорил Василий Иванович. Голос у него был низким, говорил он тихо, поэтому приходилось прислушиваться к каждому слову. — Поздравляю вас с успешным завершением плановых боксерских поединков в рамках армейской спартакиады. Судейская коллегия в моем лице, и в лице товарища подполковника Симонова единогласно решила, что спортивная подготовка личного состава оставляет желать лучшего. Поэтому с завтрашнего дня все участники, помимо своих обычных задач, будут повышать личные нормативы. Это значит по два часа дополнительного обслуживания техники. Запомните, танки и самолеты у вас должны блестеть, как у кота яйца! Приказ понятен?

— Так точно, товарищ полковник! — громыхнуло дружное из всех четырех шеренг. На многих лицах читалось явственное облегчение.

Бритый капитан, в котором я чутьем опознал местного особиста, лишь покачал головой, но протестовать не стал. Видно, с ним этот вопрос утрясли заранее. Интересно знать, каким образом?

Кажется, нам повезло. Несмотря на бредовость и абсурд вымышленной «спартакиады», эта версия теперь стала официальной. Коновалов вовремя успел прибыть на место. Дело еще не завели, и командиры сумели договориться между собой, обставив все нужным образом.

Они ведь прикрывали не только нас, но и себя. С обычных бойцов взятки гладки. Худшее, что могло приключиться — штрафбат или показательный расстрел. Ну а дальше по цепочке — комроты лишится звания и пойдет служить рядовым красноармейцем, комбат потеряет погоны, как и комбат, а уж про политработников, особистов, комсомольских и партийных вожаков и говорить нечего — полный провал в политработе. Причем и у нас, и у летчиков. Времена сложные, решения быстрые и жесткие.

— Претензии у сторон друг к другу еще имеются? — а вот у подполковника голос был громкий, командирский. — Может кто-то желает провести матч-реванш?

— Никак нет! — ответ был единогласным, и даже Арчуадзе и Осипов дружно закивали головами.

— Вот и славно, разойтись!

Мы быстро погрузились обратно в кузов полуторки и двинули назад. Коновалов с шофером ехал впереди на «Виллисе».

— Ох, и будет сейчас нам! — выдохнул незнакомый мне боец. — Лучше бы там пулю в лоб пустили…

— Не каркай, дурэнь! — Арчуадзе слегка подрастерял свою бесшабашность. О крутом нраве полковника знал каждый, и все мы понимали, что эта история для нас еще не закончена.

Когда мы вернулись в расположение и высадились из грузовика, то в полной мере ощутили на себе, что значит сила русского слова.

— Построились! — мрачно сказал комбриг. И началось.

Коновалов материл нас изысканно и разнообразно, ни разу не повторившись за все время, легко апеллируя к примерам из классической литературы, щедрой горстью рассыпая сочные эпитеты, но и не брезгуя простонародным жаргоном. Я заслушался, получая искреннее наслаждение от богатства и многообразия родного языка. Впрочем, полковник не ограничивался исключительно русским. Например, обращаясь к Арчуадзе, он выдал длинную фразу на грузинском, после которой наш бравый вояка густо покраснел.

Окончил свою речь Коновалов просто:

— Это был реальный залет, бойцы! Но вам сегодня крупно повезло. Второй раз подобное везение не повторится. Однако не думайте, что вы прощены и все забыто. Ваши командиры теперь будут иметь вас по двадцать четыре часа в сутки, не вынимая. А их по вашей вине буду иметь уже я. Разойтись!

— Чэловэчищэ! — восторженно прошептал Арчуадзе, целиком и полностью проникшийся величием полковника, глядя ему вслед глазами юной влюбленной девицы.

Я опасался, что сейчас в дело вступит уже наш батальонный особист, и тут-то мы узнаем, почем фунт лиха, но никто из особого отдела, даже не появился. Видно и тут полковник сказал свое веское слово. Далеко не каждый проступок заслуживает самого сурового наказания. Люди нужны здесь, на передовой. И только в либеральных россказнях будущего каждый смершевец обязательно оказывается мразью, только и думающей, как испортить жизнь хорошему человеку. В реальности же все обстояло несколько иначе. Все люди, всем жить.

Коновалов мерным шагом двинулся к штабной палатке. Я же, чуть подумав, припустил к нашему расположению. Драка дракой, но мною до сих пор владела предыдущая идея, и я не желал ее упустить. Но и действовать без согласования с начальством не очень хотелось.

Мы устроились за холмом, а чуть дальше находились палатки медсанбата, поэтому не удивительно, что в ту сторону до сих пор тащили носилки с ранеными. При сегодняшней атаке полегла масса людей, но многих еще можно было спасти.

Двое крепких санитаров, матерясь, перли носилки, на которых лежало недвижимое тело.

Я бы прошел мимо, да услышал, как санитары переговариваются между собой.

— Может бросим фрица? На хрена он нужен? Пусть сдохнет, пес!

— Тебе приказ был дан вытаскивать всех живых? Вот и исполняй.

Речь явно не могла идти о нашем бойце, я подошел ближе и увидел, что на раненом надета форма танковых частей вермахта: фельджакет — короткая черная двубортная куртка со знаками различия унтер-офицера, к ней штаны из плотной ткани такого же цвета, под курткой темно-серая рубашка, к которой полагался еще и галстук, но сейчас он отсутствовал, как и головной убор. Немец был без сознания, от него несло гарью. Лицо было покрыто сплошной коркой запекшейся крови.

Как раз в тот момент, когда я подошел, немец открыл глаза и хрипло выдавил из себя:

— Hilfe! Hilfe!

*(нем.) Помогите!

Живой, значит. К тому же танкист и офицер, хоть и унтер. Такой-то мне и нужен!

— Мужики, — ласково обратился я к санитарам, — у меня к вам предложение!

— Чего надо? — недобро зыркнул на меня первый, но второй заинтересовался чуть больше.

— О чем речь, товарищ лейтенант?

Я понизил тон до заговорщического шепота и шагнул ближе:

— Нам сегодня туго пришлось на переднем крае! Вот из-за таких гадов, одного из которых вы сейчас в медчасть несете, много моих друзей полегло. А вы его к врачам! И что с ним сделают? Подлечат и в плен? В лагерь отправят, паек дадут? Эта падаль не имеет право жить! Отдайте его мне и моим ребятам! Мы с ним слегка полялякаем, а потом о нем никто и не вспомнит… а уж я в должниках не останусь — тушенки дам две банки, немного сухарей и поллитруху первача!

Последний аргумент решил все в мою пользу. Медбратья переглянулись, пожали плечами, а потом первый уточнил:

— Где сгрузить тело?

— Вот тут неподалеку у нашей машины…

Я показал дорогу и через пять минут стал владельцем раненого немца, честно расплатившись с санитарами обещанными продуктами. Запасами у нас заведовал Казаков, он слегка удивился требованию выдать необходимое, особенно его волновала судьба первача, добытого им с большим трудом. Но перечить он не стал. Тем более некоторые запасы еще имелись.

Унтера положили за танком — так, чтобы со стороны его не было видно. Машины располагались на значительном расстоянии друг от друга — на случай бомбежки, чтобы одним взрывом не зацепило сразу несколько танков, поэтому, укрыв немецкого танкиста от посторонних глаз, я мог провести с ним беседу, не особо опасаясь быть кем-то услышанным и увиденным.

Когда санитары удалились на достаточное расстояние, Корякин задал, наконец, вопрос, волновавший весь экипаж:

— Командир, на кой нам этот фашистский полутруп?

— Резать его будем на лоскуты, — ответил я, чуть прищурившись. Немец опять выпал из бытия, но вернуть его в сознание было не сложно. Евсюков, Корякин и Казаков недоуменно переглянулись между собой, соображая, принимать ли мои слова всерьез. И я добавил для общей ясности: — Шучу! Хочу узнать у него кое-что… важное! Я же немного шпрехаю на ихнем…

Лица членов моего экипажа озарились пониманием. Корякин тут же усадил унтера вертикально, прислонив его к тракам машины, и пару раз хлестко ударил по щекам. Немец резко очнулся и вновь залопотал:

— Hilfe! Bitte! Helfen Sie mir!

*(нем.) — Помогите! Пожалуйста! Помогите мне!

Я подошел к нему поближе, чуть склонился сверху вниз, нависая и поинтересовался на достаточно чистом немецком:

— Herr Unteroffizier, — начал я чуть пренебрежительно, — du bist in Gefangenschaft und es steht uns frei, mit dir zu machen, was wir wollen.

— Ich bin zur Zusammenarbeit bereit! Oh Gott, wie es mir weh tut! Was soll ich tun?

*(нем.) — Господин унтер-офицер, ты пленник, и только мы вольны решать, что с тобой делать.

— Я готов сотрудничать! Боже, как мне больно! Что я должен сделать?

Бок унтера густо сочился темной кровью. Возможно, была задета печень. Поэтому задавать вопросы следовало в темпе, пока бренная душа не успела расстаться с телом.

И я начал спрашивать, воскрешая в памяти язык, учить который мне приходилось с детства. Такая уж у меня была семья. Мама считала, что всякий уважающий себя человек обязан знать минимум четыре языка: английский, немецкий, китайский и французский. Вдобавок, желательно было изучить современный арабский и мертвую латынь. Последнее, для общего развития. И хочешь — не хочешь, приходилось соответствовать. Я не был полиглотом, но, честное слово, каждый последующий язык давался все легче и легче, особенно европейские. Латынь же являлась связующей основой, и, кстати, самой доступной и простой для изучения. Единственный язык, где слова читаются ровно так же, как и пишутся. В отличие от, мать его, французского, где в слове из десятка букв произносятся лишь две-три. Вот, правда, с китайским и арабским пришлось помучиться, но основы я схватил и мог выдать с сотню фраз.

Пытать немца не пришлось, унтер отвечал на вопросы четко и по существу. Видно было, что он безумно хочет жить и прекрасно понимает, что до конца допроса его здоровьем здесь никто не озаботится. Впрочем, начни он валять ваньку, я бы применил к нему особый подход, не побрезговал бы — это точно.

Через десять минут я уже выяснил все ключевые ориентиры на местности, по которым можно было отыскать место базирования «Королевских тигров», которых унтер знал под названием «Objekt B». Они должны находились в семи километрах от текущей линии фронта, в одном из бывших колхозов, где имелась МТС, на которой можно было произвести мелкий и средний ремонт и общий уход за машинами. Значит, до них можно было попытаться добраться. Унтер подробного, насколько мог, рассказал о том, как объект охраняется. Потом он окончательно выдохся и умолк.

МТС — машинно-тракторная станция.

Я видел, что большего из пленника не вытянуть при всем желании.

Немец держался за правую часть живота, прижимая рану. Но кровь просачивалась сквозь пальцы. С каждой минутой он слабел все больше и больше. Вот только попадание в санчасть унтеру никак бы не помогло — там хватало и наших раненных, требующих ухода, и если бы медики и занялись пленным, то лишь после того, как обработали бы своих. А унтер до этого момента уже не дотянет — я это видел.

Он тяжело закашлялся, кажется, отходя.

— Herr Officer… — выдохнул из себя унтер, — ich sehe, Sie sind ein guter Mensch. Bitte sag meiner Frau, dass ich sie bis zu meinem letzten Atemzug geliebt habe.

*(нем.) Господин офицер, я вижу, вы хороший человек. Пожалуйста, передайте моей жене, что я до последнего вздоха любил ее.

Он вытащил из нагрудного кармана конверт и отдал его мне. В конверте было письмо на несколько страниц и фотография некрасивой женщины средних лет. Я глянул на адрес отправителя: город Росток, Крепелиннер штрассе 5, фрау Меркель.

Я чуть поморщился от смутно знакомого имени, но кивнул умирающему:

— Das verspreche ich. Ich werde es tun.

*(нем.) Обещаю. Сделаю.

Минуту спустя немец умер.

— И что, командир, получилось узнать что-то ценное? — выразил общий интерес Евсюков.

— Получилось, — я огляделся по сторонам и решил: — Отнесите-ка его вон в тот лесок, да прикопайте под деревом.

Конечно, мы могли просто бросить труп в первой попавшейся канаве, а вороны и окрестное зверье быстро разобрались бы с телом. Уж немцы точно не стали бы хоронить тела наших павших товарищей, которые и людьми-то для них не являлись. Но мы же не звери, и не стремимся им уподобиться. Честь — это такая штука, за которую каждый отвечает лично.

— Сделаем… — пожал плечами Евсюков.

Я поспешил в сторону штабных палаток, и буквально сращу мне повезло наткнуться на комбрига, спешившего куда-то по своим делам.

— Товарищ полковник, разрешите обратиться! — я неожиданно вырос справа от Коновалова, и тот сбился с шага.

— Твою же налево, боец, какого хрена⁈ — казалось, сейчас-то мне и прилетит за всех, кто участвовал в драке. Но, к счастью, Коновалов меня не узнал.

— Важная информация, товарищ полковник! — нагнетая голосом обстановку, сообщил я.

— Говори! — окинув меня проницательным взглядом, разрешил Василий Иванович.

И я начал свой рассказ:

— У меня появилась информация о месте дислокации сверхсекретных немецких танков — тех самых, которые мы видели сегодня на дальнем холме.

— Подробнее! — заинтересовался Коновалов.

И я рассказал ему, как несколько месяцев работал на испытательном полигоне при Танкограде, многократно общаясь с Исааком Моисеевичем Зальцманом, бывшим Наркомом танковой промышленности, а ныне директором Кировского завода в Челябинске. Как мы проводили стрельбы по различным макетам и специально привезенным немецким трофейным танкам. Тогда же у Зальцмана родилось предположение, что фрицы в скором времени выдадут нечто совершенно новое — машину, обладающую большой дальностью выстрела и колоссальной броней. И будут они куда мощнее обычных «Тигров», которые до сих пор наводили ужас на всех вокруг.

Следующие несколько минут я пытался донести главную мысль до Коновалова — мы первые, кто повстречался с «Королевскими тиграми» вживую, кто сумел почувствовать на себе их разрушительную мощь. Но у каждой, даже самой сильной машины, есть свои слабые стороны. И мы обязаны узнать о них. А как это сделать проще всего? Правильно! Захватить машину и досконально изучить все ее свойства!

Я рассказал о показаниях раненого унтера, обо всех ориентирах и охране машин, укрытых в старом колхозе.

Коновалов внимательно выслушал меня, не перебивая. Сегодняшний день дался ему тяжело, и идея завладеть одним из секретных прототипов не могла не прийтись ему по душе. Он думал. Потом тяжело вздохнул и принял решение:

— Зальцмана знаю лично и уважаю. Великий человек! Его рекомендация не подлежит сомнению. Если он предугадал появление нового немецкого танка, и мы на такие сегодня наткнулись… то просто обязаны заполучить хотя бы один! Я переговорю с командиром батальонной разведки и поставлю им задачу.

— А как же я?

— У тебя разве нет своих обязанностей, товарищ младший лейтенант? Вот и приступай к их исполнению!

— Разведчики не сумеют завести машину и, тем более, перегнать ее в наше расположение! — я видел, что Коновалов не отправит меня на это задание. Да и кто я для него — неопытный, зеленый паренек, впервые побывавший в бою. В общем, явно не тот человек, к чьему мнению стоит прислушаться. И даже огромный авторитет Зальцмана никоим образом на меня не распространится. — У них нет нужного опыта!

— Разберутся, — отрезал Коновалов — вопрос для него был решенным, — там ребята умелые!..

— Товарищ полковник! — попытался я достучаться в последний раз. — Я много месяцев отработал на полигоне. Могу с полтычка завести любую машину, и немецкую тоже. Дайте шанс отличиться!

Василий Иванович, уже собиравшийся уйти, остановился на секунду, чуть задумался, потом все же повернулся ко мне.

— Лейтенант, гарантируешь, что сумеешь?

— Даю слово! — кивнул я. — В худшем случае поврежу их танки так, что в завтрашний бой они уже не вступят!

Если бы Коваленко увидел меня в декабре прошлого года, он не доверил бы мне и бабушку через дорогу перевести — я был худой и замученный нескладный подросток. Сейчас же внешний вид мой изменился кардинально. Ладно, прибавил в весе, росте, раздался в плечах, но еще словно бы стал старше реального возраста Димы. Я выглядел не на те семнадцать лет, которые недавно стукнули Димке, и даже не на восемнадцать — которые я вписал в паспорт, а лет на двадцать, минимум. Словно моя более взрослая сущность заставляло и тело развиваться быстрее, чем положено от природы. И полковник все же принял меня всерьез.

— Хорошо, пусть будет так. Пойдешь вместе с разведгруппой. Где вы расположились?

— За этим холмом, — я ткнул пальцем в нужном направлении.

— Жди на месте, скоро за тобой придут.

Глава 7

Я успел поесть и немного привести себя в порядок, счистив с гимнастерки грязь после драки. Наградной пистолет, документы, деньги и орден я спрятал в вещмешок и оставил в танке. С собой взял табельный ТТ и ППШ, один запасной барабанный магазин и два рожковых и, конечно, нож, с которым никогда не расставался. Все это сложил во второй вещмешок, который и взял с собой. Туда же кинул спички, бинты и пузырек с йодом, который прихватил еще в Челябинске. Саперную лопатку, подумав, решил не брать. Вложил в подсумок две гранаты Ф1. Получилось тяжеловато и неудобно, но справлюсь.

Потом за мной пришли.

Вестовой остановился у нашей машины и выкрикнул:

— Младшему лейтенанту Бурову явиться в палатку батальонной разведки. Немедленно!

Экипаж, который ни слухом, ни духом не ведал о моей затее, заволновался. Корякин и Евсюков подошли вплотную, Казаков встал рядом.

— Придумал чего, командир? — Петр Михайлович смотрел на меня, как на несмышленого подростка, которого лишь некоторое время назад он опекал… но я-то таковым не являлся. Бедный Димка исчез навсегда, и теперь тут был лишь я — взрослый и достаточно неприятный человек, который, несмотря на то, что являлся потомственным военным, с трудом признавал авторитеты. А в армии с таким характером очень тяжело жить. Причем, в любые времена. Армия — это огромный механизм, гигантская структура, где каждый винтик должен быть на своем месте и работать по определенному алгоритму. На этом держится все. Когда же такой винтик внезапно решает, что обладает свободой воли, то он либо стремительно вылетает из схемы, либо погибает. Третьего не дано. В армии нет личной инициативы, лишь субординация. На этом все и держится.

— Участвую в разведывательной операции. Подробностей сообщить не могу, — коротко ответил я, думая про себя, не забыл ли взять чего-то важного с собой.

Евсюков чуть прищурился и внезапно выдал:

— Те машины хочешь пощупать? Там звери! Если доберешься до них, командир, и не будет возможности их уничтожить, то сыпани хотя бы песка и земли в баки. Моторы полетят к чертям! Перебирать придется! А это время и усилия…

Я кивнул. Это был приемлемый вариант, но лучше все же попытаться уничтожить танки более капитально, чтобы уже никакой дальнейший ремонт не помог.

— Ты вернись, Дима, — попросил Казаков, — нам еще дел не переделать…

— На поле танки грохотали… — ответил я. — Прорвемся, товарищ заряжающий!

Казаков улыбнулся смущенной улыбкой — таким он был человеком: большим, сильным и очень скромным. Я знал, что он с радостью подменил бы меня или кого-то другого в любом опасном деле, и пожертвовал бы собственной жизнью, если бы пришлось.

Я коротко кивнул и отправился к разведчикам. Мне показалось, что Корякин перекрестил меня в спину. Я не верил в подобные вещи. Если и переживу эту ночь, то точно не из-за благословления. А если не переживу — то буду сам виноват. Перекладывать ответственность на кого-то было не в моих правилах.

Палатка разведбатальона располагалась неподалеку от штабной. Я заглянул внутрь, там находилось несколько человек, в том числе Коновалов, склонившийся над картой местности, расстеленной прямо на ящиках.

Увидев меня, он махнул рукой, приглашая, и продолжил начатое ранее:

— Значит, говоришь, пройти можно?

От разведки присутствовали двое: двухметровый молодой парень славянской наружности с широкими плечами, синими глазами и пудовыми кулаками, и невысокий щуплый темноглазый татарин. Главным среди них был татарин.

— Вот здесь по ложбине спустимся, не заметят, — пояснял он, водя обломанной веточкой по карте, — потом поднимемся по ручью и зайдем с тыла. Там водонапорная башня — это ориентир. Выйдем за ней, там охраны меньше — и нас не ждут. Шансы имеются!

— Это Буров, — представил меня полковник, — это именно он узнал дислокацию секретных машин и предложил план операции. Он пойдет с вами.

— Товарищ полковник! — возмутился татарин, сверкая черными глазами. — Мы и сами…

— То что вы и сами все можете, я прекрасно знаю, — отрубил Коновалов, — младший лейтенант пойдет с группой, это приказ! Он специалист по танкам. Ваша задача — сохранить его голову в целости и сохранности до того момента, пока задача не будет выполнена. Приказ понятен?

— Так точно, — недружным хором ответили оба разведчика, недружелюбно поглядывая на меня.

Понять их было можно. Разведгруппа — это слаженный коллектив, где каждый четко знает свои обязанности. У одного лучше получается снимать часовых, другой физически более крепок и может километрами тащить на плечах пленного языка, третий хорошо читает следы на местности, четвертый умеет обращаться с рацией. В общем, чужому в такой группе не место. А тут меня навязали им на головы, и никак не отвертеться — начальство велело.

— Выдвигаетесь через час, как только полностью стемнеет, — закончил полковник. — И будьте осторожны!

Здоровяк хмыкнул, татарин легко улыбнулся. Полковник вышел из палатки, и мы остались втроем.

— Буров? — уточнил татарин. — Опыт в разведке имеется?

— Первый раз иду за линию, — отозвался я, — но не подведу.

Татарин недовольно выдохнул.

— Капитан Шамсутдинов, зовут Евгений. Это Володя Крюков — кивнул он на здоровяка. — Будем знакомы!

— Дмитрий! — представился и я.

— Смотри сюда, Дмитрий, и запоминай, — Шамсутдинов склонился над картой, — пойдем мы следующим маршрутом…

* * *

Передвигаться по ночному лесу — страшная история. Во-первых, в лесу не видно вообще ничего, кроме отблесков луны где-то высоко в небе, да и та вечно теряется за кроной деревьев. Во-вторых, ноги постоянно цепляются за корни, сучья, сорванные ветви, проваливаются в ямы. В-третьих, выдержать нужное направление практически невозможно. Лес кружит, водит, путает. Особенно ночью.

Нас было пятеро — это вместе со мной. Помимо Шамсутдинова и Крюкова, с которыми я уже был знаком, в группе были еще два разведчика: юркий, словно змея, Демин и молодой Миша Тарасов.

— Миха! — представился он, улыбнулся и протянул руку, которую я крепко пожал.

— Дима!

Демин же просто кивнул и отвернулся. Было видно, что и он не слишком доволен моей особой, навязанной группе полковником.

Перед выходом мне вручили летний маскхалат, я быстро надел его поверх гимнастерки. Шамсутдинов лично осмотрел меня, заставил попрыгать, проверив, не звенит ли что. Ничего не звенело. Евгений одобрительно кивнул.

— Первый раз, говоришь, в разведку идешь?

— Я быстро учусь.

Тишины не существует. Время от времени в ночи раздавались пулеметные очереди, вслепую бахали пушки с обеих сторон, фонари освещали ближнюю часть поля косыми лучами.

Наша группа скрытно прошла ходами сообщений до передовой части обороны. Шамсутдинов нырнул в командный блиндаж, минут через пять вышел оттуда и сделал знак всем находиться в состоянии готовности.

Красноармейцы вокруг поглядывали на нас без особого интереса. Кто-то завернулся в шинель и дремал прямо в закутке траншеи, другой курил в кулак самосад, третий грыз сухарь. Ответной атаки сегодня не ожидали, и все было относительно тихо.

А потом пошла артподготовка. Пушки одна за другой начали отстреливать снаряды, чужие позиции зарделись алым пламенем, и Шамсутдинов тут же скомандовал:

— Пошли вперед! В темпе! В темпе!

Я перелез через бруствер, пролез под «спотыкачем» из колючей проволоки, который своевременно чуть приподняли палками ради нас, и побежал вперед, стараясь не отстать от капитана и остальных. Несмотря на темное время суток, для нашего прикрытия ударили дымовыми, и теперь уже я сам почти перестал ориентироваться в направлении.

Мы все же продвигались вперед, причем в отличном темпе. Каждый из нас нес по несколько кило взрывчатки — на случай, если получится добраться до секретных танков. Но вес практически не чувствовался и скорости груз не сбавлял.

Благо, поле было уже зачищено от мин, мы прошли по нему в обе стороны за этот день, и можно было бежать смело… конечно, существовала вероятность наступить на пропущенную мину — но это уже судьба, тут не убережешься.

— К лесу!

Мы свернули в сторону леса, ближе к реке. Наша цель — бывший колхоз «Светлый путь» находился километров за пять-семь от линии фронта, и добраться до цели заняло гораздо больше времени, чем я предполагал. Пришлось сделать изрядный крюк, чтобы обойти передовые посты и укрепления немцев.

Немцы все еще держали несколько деревень под своим контролем, но постепенно отводили силы за реку, где линия обороны была устроена более основательно.

Спустившись вниз по руслу, после полуночи мы все же сумели выйти в заданный квадрат.

Мы подобрались к кромке леса и залегли. Деревня начиналась метрах в двухстах впереди и с нашей позиции отлично просматривалась. Пара десятков старых, покосившихся домишек и с десяток — поновее. Справа чуть в стороне располагались гаражи ремонтной базы, огороженные забором с колючкой поверху. Недалеко от них недавно построенные казармы.

Шамсутдинов вытащил из вещмешка бинокль и начал разглядывать деревню.

У въезда в деревню стояла деревянная будка, сбитая из грубых, не ошкуренных досок, окрашенных в черно-белые полосы. Массивный шлагбаум перекрывал дорогу. Для танка — не проблема, но легковушку или даже грузовик остановит. По обеим сторонам от шлагбаума были выставлены большие деревянные катушки из-под кабеля, так что обогнуть пост не вышло бы. А ехать через поле невозможно — колеса тут же увязнут в грязи. У будки дежурили трое часовых — двое рядовых и унтер. Тут же рядом приткнулся мотоцикл с коляской. Из коляски торчал ствол пулемета, направленный на дорогу. Чуть дальше стоял полугусеничный бронетранспортер «Ханомаг»*, тоже мордой к дороге. Внутри кузова за пулеметом кто-то сидел, я заметил тлеющий в ночи огонек сигареты. Рядом с будкой в железной бочке потрескивали дровишки. Часовые время от времени подходили и грели руки — ночь оказалась прохладной, хотя дождик сегодня не моросил.

*«Ханомаг» или Sd. Kfz 251 — Sonderkraftfahrzeug — самый массовый немецкий бронетранспортер времен Второй Мировой Войны. Получил свое прозвище по названию фирмы-производителя ' Hanomag'.

Деревня освещалась лишь бледным, неземным светом луны, которая сегодня была почти полная. Я предполагал, что на водонапорной башне, которая служила нам главным ориентиром, так же установлен наблюдательный пост — место удобное, обзор широкий.

В самой деревне особого движения не наблюдалось. Местные в ночное время носа из домов не показывали — соблюдали комендантский час, а немцы спали. Только вооруженные патрули ходили по улицам, да в районе гаражей кто-то бодрствовал, там горели все фонари и мелькали смутные тени, но забор мешал рассмотреть все детально.

— А что там на дереве справа от будки? — прошептал Тарасов, у которого, как и у меня, бинокля не имелось. — Будто мешки подвесили!

Я сначала не понял, о чем он говорит, но тут Шамсутдинов передал мне бинокль, я навел его на нужное дерево, на которое прежде и внимания не обратил… увидел и замер, в бессильной ярости скрежеща зубами.

Это были не мешки, а два мертвых человеческих тела, время от времени чуть покачивавшихся на ветру. Парень и девушка. Совсем молодые, лет по пятнадцать-шестнадцать… почти мои ровесники, лишь чуть младше. Тела были обнажены и страшно обезображены — все в порезах и следах побоев. У девушки отрезали обе груди, у парня — половой орган. Руки у подростков были выкручены назад и явно вырваны из суставов, кисти охватывали веревки, другие концы которых были перекинуты через сук, в нескольких метрах от земли.

Внезапно с громким карканьем к дереву подлетели несколько воронов и начали клевать тела. Я отвернулся.

Мишка выхватил у меня бинокль и, рассмотрев то, что увидел я, зажал себе рот кулаком, чтобы не заорать от ненависти.

— Суки! Твари! Суки!

Остальные бойцы молчали, но лица у всех закаменели.

— Повесили для устрашения населения, — сказал Шамсутдинов. — Видно, поймали на чем-то… а может, просто, выбрали двоих из толпы наугад.

— Снять их надо, — мрачно высказал общее мнение Крюков, — не гоже так оставлять… молодые совсем… дети!

— Я могу на дерево залезть и веревки обрезать, — предложил Демин.

Капитан покачал головой, потом пояснил:

— Дело сделаем и снимем, обещаю! Боевую задачу нам никто не отменял. Что скажешь, танкист? Танки в гаражах?

— Отсюда не видно, забор закрывает весь обзор, — ответил я, — надо ближе подобраться.

— Подберемся, обязательно подберемся, за этим и пришли. План следующий: скрытно проникаем на территорию МТС, осматриваемся, ищем машины. Никакого шума не поднимать! После обнаружения целей решаем на месте, как их вывести из строя. Если будет возможность, захватываем один танк. Нет — пробуем уничтожить все на месте. Завтра в бой они вступить не должны, это приказ!

— Сделаем, командир, — хмуро ответил за всех Крюков. Тарасов все никак не мог прийти в себя от зрелища убитых подростков, Демин же по жизни был молчуном.

Я многое повидал за время службы, но такое глумление над телами гражданских встречал крайне редко, и не в Европе, а в странах, где менталитет совершенно иной, и отношение к врагу — тоже иное. Там где могут протащить мертвеца, прицепленного тросом к машине через весь город, а люди вокруг будут радостно кричать, плеваться и кидать в труп камнями. Но немцы… «цивилизованная» нация. Признаться, прежде я думал, что рассказы об ужасах войны и зверствах фашистов несколько преувеличены. Я не верил, что умные, образованные люди могут быть столь жестокими… я много общался с современными мне представителями этой нации и не видел в них ничего необычного. Среднестатистические люди, такие же, как и все. Как могло одно поколение быть столь не похожим на предыдущее? Или массовое сознание немцев тех лет было искусственно изменено? А может, дело не в этом, а в том, что они всегда просто делали свою работу. Вот только работа в разное время была разной. И еще один фактор. Дело тут не в образовании или какой-то особой «европейскости». Суть в том, что они просто не относились к нам, как к людям. Мы были для них бешеными собаками, прикончить которых можно в любой момент. Ниже по уровню стояли только евреи и цыгане — тех уничтожали беспощадно и повсеместно.

Мы отступили обратно в чащобу и обошли деревню с западной стороны, там лес почти вплотную подходил к домам, и было проще. К тому же немцы большее внимание уделяли дороге со стороны линии фронта — это и понятно, угроза должна была прийти именно оттуда.

Плотной группой мы вышли из леса под прикрытием домов и огородами начали пробираться по деревне, пригнувшись и ощетинившись во все стороны автоматами. По моим прикидкам немцев здесь было человек сто — или чуть больше, и ввязываться в бой нам было не с руки. Помощи ждать неоткуда, а силы явно неравны. Так что действовать, как сказал Шамсутдинов, следовало осторожно. Так же не нужно забывать о луне. Если враг заметит наши фигуры в ее свете, тут же откроет огонь, и со всех сторон набегут солдаты. Тогда конец. Так что мы шли очень аккуратно, капитан буквально просчитывал каждый наш шаг.

— Патруль! — шепнул Шамсутдинов, и мы тут же скользнули в густые заросли бурьяна возле покосившегося забора и залегли.

— Как мне все это надоело, Вилли! — бормотал себе под нос широкий, как славянский шкаф, громила в маскировочной накидке.

— Заткнись, Карл! — зло ответил ему кривоногий коротышка. — Это война! Нет времени, чтобы скулить. Нам и так сегодня порвали жопу.

— И порвут еще, — зло бросил верзила.

— Либо ты заткнешься, либо я тебя сдам гауптману Краузе…

Я все прекрасно слышал и понимал.

Патруль прошел в трех шагах от нас. Сердце бухало, как огромный колокол. Я несколько раз глубоко вздохнул, чтобы успокоиться. В этот раз повезло.

И все же в один момент чуть все не пошло крахом.

Мы перебрались через забор и пытались обойти дом, когда внезапно дверь резко распахнулась и на улицу, широко зевая, вышел толстый немец в кителе на голое тело и подштанниках, с горящей свечей в левой руке. Лицо его, озаряемое прерывистым светом огарка, было бордово-красного цвета и лоснилось от пота.

Видно, ему приспичило по нужде, вот и вышел во двор оправиться.

В первое мгновение все замерли, настолько неожиданно все произошло. Но тут же рот фрица стал открываться. Еще секунда, и заорет во всю луженую глотку, зовя о помощи.

И тут я успел среагировать первым — со всей дури заехал прикладам ППШ ему в солнечное сплетение. Немец согнулся пополам, свеча выпала из его руки и погасла.

Демин молнией рванулся к нему, зажал сгибом локтя рот и выхватил нож, собираясь прервать земной путь толстяка.

Немец громко икнул и испортил воздух. В нос ударил омерзительный смрад желудочных газов.

Но те мгновения, пока свеча горела, я успел заметить кое-что важное.

— Стой! Не убивай! Подожди! — негромко произнес я и указал на китель, надетый на толстого немца. — Взгляни на погоны. Нам попалась важная шишка — это же оберст — полковник! Наверняка, главный тут!

Шамсутдинов кивнул и рукой указал на приоткрытую дверь дома.

Глава 8

Крюков и Тарасов тут же нырнули в дом. Демин, все еще удерживая оберста за шею, затащил его внутрь, последними зашли мы с Шамсутдиновым, прикрыв за собой дверь. Короткая стычка, кажется, прошла незаметно, и мы никого не потревожили в деревне.

Миновав предбанник, заставленный всяческими вещами, нужными в хозяйстве, мы зашли в полутемную комнату, освещаемую лишь одной почти догоревшей свечей, стоявшей на столе. Но Крюков уже сориентировался в обстановке и зажег еще две свечи, и я смог разглядеть небогатое содержимое дома.

Стол. На нем богатство: большой ломоть сала, буханка хлеба, две открытые банки «Fleischkonserven» — немецкой тушенки, соленые огурцы, зеленый лук и две бутылки немецкого тридцати восьми градусного «доппелькорна» — одна пустая, вторая ополовиненная. Тут же валялась початая пачка сигарет «Korfu». В сало был воткнут армейский нож.

Прочая же обстановка оставляла желать лучшего. Старенький половичек на полу, невысокий шкаф у дальней стены, кровать, печь, от которой шло ощутимое тепло, полати вдоль стены, задернутые поверху занавесками, пара сундуков по углам, какая-никакая скудная посуда…

Когда мы зашли, с постели медленно поднялась полуодетая женщина. Сквозь ночную рубашку из тонкой французской кружевной материи просвечивало худое обнаженное тело. Была она еще молода — лет тридцать на вид, но изможденная и совершенно бледная. По всему видно — местная. И настолько не вязалась эта французская рубашка с ее опустошенным лицом, что все удивленно замерли, разглядывая женщину.

Заорет? Нет, молчит.

— Свои мы, родная! — негромко произнес Шамсутдинов. — Главное, не шуми! Нам этого не надо!

Женщина кивнула, не сводя с нас тусклого взгляда. Казалось, ее в этой уже ничего не интересует. Если бы я мог хоть как-то ее взбодрить… но выйти из состояния апатии она могла лишь собственными силами. Которые, судя по всему, у нее уже давно кончились.

Оберста бросили на пол, он тихо скулил, предчувствуя скорую смерть, и периодически портил воздух. Хозяйка дома перевела взгляд на него, и уже не отводила глаз от его жирного, лоснящегося лица. Я никак не мог уловить то чувство, с которым она разглядывала немца. Отвращение и ненависть? Нет. Приязнь. Тоже нет. Безразличие. Сомневаюсь. Брезгливость.

Крюков подошел к ней ближе, накинул на ее плечи старую шаль и отвел к постели. Женщина послушно села, даже не пытаясь проявить инициативу — просто делала, что ей говорили.

— Я могу немного по-немецки, — сообщил я Шамсутдинову, и кивнул на толстяка, — если этого допросить надо…

— Отлично! — обрадовался капитан. — Спроси его, кто командир, сколько солдат в деревне, какие машины стоят в ангарах и как устроена охрана?

Я присел на корточки перед фрицем. Тот быстро трезвел, но все так же неистово исходил потом. Легкая добыча — он не будет сопротивляться и скрывать сведения, выложит, как миленький, все, что знает. Слишком сильно боится смерти. А ведь смерть придет к каждому, рано или поздно. И бояться нужно лишь плохой смерти, бессмысленной и глупой. Немец этого не понимал, поэтому был простой фигурой для обработки.

— Господин оберст, — начал я на хохдойче, — вы понимаете меня?

— Пшекшашно понимай! — ответил он мне на баварском наречии, которое не каждый коренной немец разберет — слишком много шипящих, а некоторые слова произносятся в корне иначе. Все равно, что слушать польскую речь — вроде и понятно кое-что, а потом как запшекают — и хрен разберешь, чего лопочут.

Я поморщился, но все же продолжил и начал задавать те вопросы, ответы на которые желал знать капитан.

Выяснилось следующее: в деревне главный он — оберст Гроскопф; солдат при нем не больше сотни — остальные расквартированы по соседним деревушкам; в ангарах, как мы и предполагали, находились экспериментальные прототипы секретных танков, в количестве трех штук. При машинах неотлучно присутствовали члены экипажей и техники. Все остальные, кто находился на МТС — обычная охрана, но было их много — порядка сорока человек.

Прибывшие танки были настолько засекречены, что сам оберст ничего о них толком не знал, никаких технических подробностей, для него они просто шли под кодовым названием «Объект В». Оберст слышал, что машины хорошо зарекомендовали себя сегодня днем, и первые тесты прошли успешно. Члены экипажей и техники прибыли отдельной группой, которая никому не подчинялась. И в контакт с оберстом они особо не вступали, выполняя свои задачи.

— Грубий людь, — посетовал оберст, — недрушелюбни!

А потом он сообщил главное — под утро танки решено было переправить на южный берег, воспользовавшись одним из мостов, контролируемым немцами. Мост находился чуть выше по течению реки и был достаточно надежен, чтобы выдержать вес машин. Вброд переправлять их не решились, побоялись, что моторы заглохнут, и танки встанут посреди реки.

Это были важные новости. Получается, машины под небольшим конвоем двинутся к мосту, и представляется реальный шанс устроить по пути засаду. Лезть сейчас в ангары слишком рискованно. Охрана там надежная, и пробраться незамеченными будет очень сложно. В дороге же — иное дело. Достаточно лишь выдвинуться раньше немцев, осмотреть маршрут, выбрать точку для нападения… и половина дела сделано!

Я коротко пересказал все Шамсутдинову. Он глубоко задумался, прекрасно понимая, что наши перспективы на успех операции растут на глазах.

Хозяйка дома, между тем, встала с кровати и подошла к столу — Крюков следил за ней взглядом, но не препятствовал. Она налила полный стакан доппелькорна и залпом выпила его до дна, даже не поморщившись и ничем не закусив вонючую немецкую водку. Затем она подошла к двери в предбанник и чуть приоткрыла ее. Крюков напрягся, готовый перехватить ее, если попробует убежать, но женщина не побежала.

Быстрым движением она взяла в руки вилы, приткнутые к стене, резко развернулась и в два шага оказалась рядом с оберстом.

Тот почуял угрозу, тихонько по-поросячьи взвизгнул, но ничего сделать не успел. Даже Крюков не отреагировал должным образом, не ожидая такого поворота событий.

С яростным выдохом женщина вонзила вилы в живот оберсту. Зубцы вошли в тело легко, на всю глубину. Она попыталась протолкнуть их еще дальше, для надежности, но тут уже Крюков подлетел к ней и оттащил назад.

Впрочем, было поздно. Баварский вояка хрипел, пускал слюни и истекал кровью. Кричать у него не получалось, воздуха в легких не хватало. Подергавшись пару минут, он затих.

Шамсутдинов повернулся к женщине и яростно прошептал ей в лицо:

— Что же ты наделала, дура! Он был нам нужен!

— Эта жирная сволочь заслужила смерть, — все так же безразлично глядя на дело рук своих, ответила она: — Он лишь жрал, спал, да сношался… трусливая мразь! Рубашку стыдную мне подарил, гад. Надевать заставлял! Три месяца тут торчал, пузо отъедал!

— У тебя жил? — уточнил капитан и недобро прищурился. — С тобой, получается, и сношался?

— Со мной, — кивнула хозяйка, — а ты погляди туда!

Она махнула рукой в сторону печи. Там сверху на полатях, подвешенных от печи до противоположной стороны, из-за занавески высовывались две детские головки — видно, услышали шум и проснулись.

— Если бы противилась, убил бы их. Себя-то мне не жалко, но деток невинных за что? — пояснила женщина. — У нас многих убили… вон второго дня парня из семьи Еременко, да девку, дочь механика Федорова повесили. Зинка ее звали. До этого пытали три дня, мучили. Говорили, что они партизаны и готовили диверсию. Только не правда это, нет у нас в округе партизан, повывели всех еще в том году. Зинка просто немцу не дала, да пощечину залепила, ее свалили, пинать начали, а Еременко и заступился, дурень. Нравилась ему, видно. Обоих и порешили. А перед этим девку снасильничали многократно, она кричала так, что мне до сих пор этот крик снится… а уж что с парнем сделали — и пересказывать страшно… но он молчал, терпел, так и умер — не выдержал пыток…

Я вспомнил изувеченные тела, терзаемые воронами, и меня всего передернуло. Вот, значит, как дело было на самом деле.

— Немцы самолично пытали? — уточнил капитан.

— Нет, куда им, кишка тонка. Все делали полицаи. Фрицы понабрали к себе на службу всякой швали, те и рады стараться.

— Они еще в деревне?

— Уехали после казни. Главный у них — Мартын Шпынько, прежде в соседнем колхозе трактористом работал, а как немцы пришли, сразу к ним подался, и набрал себе в бригаду пару десятков таких же, как он сам.

Я на всякий случай запомнил фамилию полицая, вдруг кривая выведет и встретимся, уж тогда я ему припомню этих замученных юношу с девушкой.

А оберста, конечно, не жаль. Он, скотина, еще легко отделался. Да и рассказал уже все, что знал — большего из него все равно было не вытянуть. Вот только с утра его хватятся, даже если умело спрятать тело. И придут, конечно, в этот дом, прекрасно зная, где он квартирует.

Хозяйка это тоже понимала, потому как взглянула на своих детишек, и начала тихо выть на низкой ноте. Хоронила их уже в мыслях, и себя заодно.

— Ну-ка умолкни! — приказал Шамсутдинов, и тут же обернулся к Крюкову и Демину: — Тело утопить в нужнике, там воняет так, что могут и не сыскать сразу, а потом поздно будет. А ты бери детей, — он взял женщину за подбородок и повернул ее голову так, чтобы точно видеть, что она все слышит и осознает: — и дуй в лес, там отсидишься несколько дней — ночи, хоть нынче и прохладные, но не замерзнете. А потом сюда придем мы, обещаю! Не будет немец тут больше править!

Демин и Крюков споро подхватили труп под руки и вытащили во двор. Через несколько минут вернулись, Крюков кивнул — сделано. Тем временем хозяйка дома быстро одевала детей. Те не плакали — привыкли, что надо вести себя тихо, иначе будет плохо. Мелкие, запуганные, забитые — они вызывали в моем сердце двойственные чувства. С одной стороны, хотелось накормить, с другой — всем своим существом я желал сделать очень плохо тем, кто довел их до подобного полускотского состояния. Я понял, что спать не смогу, кусок в горло не полезет, пока не отомщу, пока не уничтожу всех, до кого дотянусь. За этих детей, за мертвых подростков на дереве, за всех солдат, погибших сегодня. Комок застрял у меня в горле, я не мог дышать, только открывал и закрывал рот, словно рыба, выброшенная на берег. Шамсутдинов заметил мое состояние и без разговоров крепко хлопнул по спине. Чуть полегчало. Хотя бы вновь вернулась способность дышать. Но ненависть никуда не делась. Я понял, что она теперь со мной навсегда. До последней капли крови: моей или врага.

— Бойцы, какие мысли? — капитан собрал нас в узкий круг.

— Можно попробовать ангары пощупать, — предложил Крюков, — вот только охраны там чересчур… но есть шанс сходу все сделать!

— Я бы прошел по маршруту и устроил засаду, — не согласился более осмотрительный Демин, — а если получится, заминировал бы мост. Взрывчатки у нас с лихвой хватит!

— Мне все равно, решайте сами! — Тарасов был слишком молод и впечатлителен, он все еще не отошел от увиденного и услышанного, и его, как и меня, распирало изнутри желание убивать.

— Буров, а ты что скажешь? — поинтересовался Шамсутдинов.

Я удивился. Решение в группе принимает капитан, совещательным голосом я не обладаю. Моя задача — завести танк, если мы в него заберемся, и не более. Но вопрос был задан, и я ответил:

— Пошел бы по маршруту, и на месте сориентировался. Тут придется сильно рисковать, и вероятность выполнить задачу сводится к минимуму. А наш приоритет — секретные танки! Все остальное — побоку…

— Решено! — кивнул капитан. — Выходим из деревни, идем вперед по направлению к мосту.

— Командир, — воспротивился Мишка, — дай хоть казарму заминирую! Ну, право слово! Нельзя так оставлять!

Шамсутдинов прикинул в голове, я мог отследить ход его мыслей: танки выйдут из колхоза через пару часов и поедут к мосту, личный состав просыпается существенно позже. Значит, можно и рискнуть — машины уже давно уйдут, когда сработают мины.

— Одобряю! Демин, с ним пойдешь! Заложите пару зарядов, но не больше. Нам важнее оставить взрывчатку на мост. Встречаемся на той точке, где вели обзор. Исполнять!

Разведчики быстро собрались, переложив ту взрывчатку, что предназначалась для казармы, в один вещмешок, и тихо ушли в ночь. Остальные же, взяв с собой хозяйку дома и двух ее молчаливых детишек, двинулись в обратном направлении.

Вышли из деревни без приключений. Патрули на этот раз нам не попались, и уже через четверть часа мы вновь очутились под прикрытием деревьев на некотором отдалении от колхоза.

— Тут в паре километров охотничий домик, — обретя свободу, женщина, имени которой мы так и не спросили, слегка оживилась, — мы там пересидим! Провожать не надо!

— На вот, возьми, — Крюков достал из своего вещмешка немного сухарей и банку тушенки, — пригодится!

Она приняла дар слегка трясущимися руками и сунула все в сидор, взятый из дома. Видно было, что давно никто не обращался с ней вот так: ласково и с заботой.

— Благодарствую! Храни вас всех Господь, люди русские! — она быстро перекрестила нашу тройку, схватила детей за руки и уверенно увела их в лес. Темнота не являлась для нее помехой, она, видно, знала в округе каждое дерево, каждый овражек. Справится, не потеряется — я был в этом уверен.

Мы тревожно ждали остальных, но минут через двадцать оба разведчика вынырнули из тьмы, как чертики из коробочки. Довольные.

— Все сделали, капитан! Будет немчуре с утра сюрприз! — доложил Тарасов, а Демин лишь кивнул в подтверждение. Но тут Мишка чуть замялся: — Вот только…

— Что случилось? — напрягся Шамсутдинов.

— На обратном пути попались нам те двое — патруль, етить их за ногу…

Я вспомнил Вилли и Карла, несущих опостылевшую службу в чужой земле, ненавидящих все вокруг, а в первую очередь — свое начальство, забросившее их в варварский мир, где приходилось претерпевать сложности, вместо того, чтобы попивать свежее пиво в спокойном и уютном кабаке, заедая его жареной колбаской с тушеной кислой капустой — мечтой любого бюргера!

— И что вы с ними сделали? — недобро нахмурился капитан, уже предчувствуя очередные неприятности.

— Ликвидировали, — коротко ответил Демин, взяв на себя ответственность, как старший в паре. — Так вышло. Столкнулись лицом к лицу. Выбора не было.

— А тела надежно спрятали, — добавил Мишаня, — быстро не отыщут!

— Ты понимаешь, — Шамсутдинов смотрел исключительно на Демина, — что поставил под угрозу всю операцию? Если их начнут искать раньше, чем танки выйдут на маршрут, то отправку отменят… или с машинами пошлют усиленное сопровождение.

Демин потупил взор, не находясь с ответом, а вот Миша не понимал всей серьезности проступка и взъярился:

— Командир! Ты же видел, что эти гады с нашими делали? Что мы, права не имели пару глоток перерезать? Никто же не заметил!

— Как вернемся, — пообещал капитан, — будешь учить у меня устав от корки и до корки! Понял, боец? И рассказывать мне его содержимое долгими летними вечерами… каждый вечер! До осени!

Тарасов пожал плечами, он не понимал — молодой, ярый. Ему хочется бить врага здесь и сейчас, не выжидая, не таясь, не строя долгосрочные планы.

Ведь все ясно: вот немцы, а вот они мы. И кто кого одолеет, тот и прав.

Но в любой истории есть свои нюансы.

Победи в этой войне фашисты, и мир изменится навсегда, кардинально перестанет быть прежним. Карта будет перекроена по новому, часть народов прекратит свое существование, другая часть изменит статус, став вассалами новой Великой Германии. Новая объединенная Европа под немецким патронажем сначала перестроит все по-своему, а после займется теми, кто далеко. Великобританию заберут сразу же, ведь лишь на Черчилле держалась их текущая политика противления. Не будет Черчилля, падет и нация. Американцы же… да и черт с ними. Если успеют первыми изобрести ядерное оружие, вряд ли рискнут его использовать. Но и немцы не будут спешить бомбить США. Возникнет некий паритет, статус-кво, который будет выгодно поддерживать долгие годы.

Сейчас же немецкая нация, потерпевшая поражение в Первой Мировой, платившая огромные контрибуции всем, кроме Российской империи, а после — Советскому Союзу, пережившая тотальную инфляцию и великую депрессию конца 20-х годов, похлеще пресловутой американской, и вновь возродившаяся, возникшая из пепла, как птица Феникс, благодаря пламенным речам Адольфа и его военным заказам, давшим рабочие места тысячам граждан, не могла отступить. Отступление было подобно смерти. Вся страна, все текущее благосостояние миллионов немцев базировалось на росте госзаказов для вооруженных сил. Гитлер просто не мог не нападать на всех вокруг — займи он выжидательную позицию, и экономика Германии посыплется, словно карточный домик. Адольф стал заложником своей роли, что ни в коей мере не оправдывало его преступления.

— Ладно, бойцы, время не ждет! Выступаем!

Глава 9

В этот раз идти было гораздо легче — не нужно плутать по ночному лесу, мы шли вдоль проселочной дороги, стараясь соблюдать меры необходимые предосторожности, но в данном случае скорость для нас играла приоритетную роль. Хороших мест для засады мы не видели, поэтому решили идти дальше, до самого моста. К счастью, обошлось без происшествий, и до места мы добрались даже раньше установленного капитаном срока, а теперь осматривали переправу, передавая единственный бинокль друг другу по очереди.

Мост был старый — шириной метров шесть-восемь — впрочем, вполне достаточной, чтобы смог проехать массивный танк. Он состоял из нескольких пролетных строений, стоявших на высоких надежных опорах, и начинался прямо от крутого берега, в метрах в двенадцати над землей и водой. Железнодорожного движения тут предусмотрено не было, исключительно легковой и грузовой транспорт. Я даже засомневался было, выдержит ли он 70 тонн веса «Тигра», но немцы — народ скрупулезный, раз решили перегонять машины здесь, значит, все просчитали заранее.

Охраняли мост несколько немецких солдат с винтовками, и один унтер-офицер с автоматом, лениво покуривавший сигарету и сплевывавший в реку сквозь ограждения моста. Из вооружения, кроме винтовок, у них имелся лишь пулемет, установленный с нашей стороны за сваленными один на другой десятком мешков с песком у очередного блокпоста. Помимо этого на дороге стояли противотанковые ежи, которые, впрочем, при желании за пару минут легко можно было сдвинуть в сторону.

Туман стелился по реке, частично заползая и на мост. Силуэты солдат были полуразмыты, словно небрежные мазки художника на еще не завершенном холсте.

— Слабая у них охрана, — прокомментировал Демин, тщательно оглядев мост и подступы к нему. — Явно не ждут незваных гостей!

— Это нам на руку, — кивнул Шамсутдинов, — заминируем мост и ждем, пока придут секретные машины. Думаю, часа два у нас в запасе имеется!

— Нужно заложить заряды под первой и третьей опорами, — предложил Крюков — самый опытный минер в группе, — и пропустить первые два танка на мост. Идти они будут с дистанцией пятнадцать-двадцать метров. Главное, отсечь третий танк. И как только произойдет инициация, сразу взять его на абордаж!

— Йо-хо-хо и бутылка рома! — поддержал Тарасов — большой любитель приключенческой литературы. На каждой остановке он подходил ко мне и делился впечатлениями от той или иной прочитанной им прежде книги. Я уже знал, что он сочувствует Ришелье, но уважает мушкетеров, — книгу он читал еще в самом первом издании, вышедшем в СССР в 1928 году, — иногда мнит себя пиратом, думает, что выжил бы на необитаемом острове в одиночку, даже без Пятницы — хотя, когда я предложил ему женский вариант Пятницы в качестве спутницы, он смутился и глубоко задумался, — в общем, малый был начитанный по самые уши приключенческой классикой, от этого чересчур вспыльчив и эмоционален — не самое лучшее качество для разведчика.

— А что будем делать с охраной? — уточнил я, уже зная ответ разведчиков.

— Устраним, — пожал плечами Шамсутдинов, — еще не хватало, чтобы они под ногами мешались.

— Танки поедут с охранением, — высказал я свое мнение, — будет минимум грузовик солдат и кто-то из командиров. Они здесь уже бывали, и не раз. Если не застанут охрану на мосту, забеспокоятся. Остановят машины.

— Что ты предлагаешь? — сразу уловил главное капитан.

— Займем места охраны, наденем немецкую форму и встретим машину с офицером. А как только танки войдут на мост — тут же производим подрыв.

— Из нас только ты говоришь на их языке, — правильно понял мою мысль Шамсутдинов, он вообще был толковым командиром и быстро принимал решения, это я уже про себя отметил. — Придется тебе стать на время немцем. Но если что-то пойдет не так, то никто из нас с танком не справится!

— В таком случае просто выведете все три машины из строя. Сделать это легко — в баки засыпать песок и подорвать заряд внутри танка. Но даже если это не получится, их не смогут эвакуировать на тот берег, ведь моста больше не будет. А для переправы вброд они слишком тяжелые — застрянут, увязнут.

Капитан вновь задумался. Я все говорил логично… но от этой истории пахло очередной авантюрой, на которые я был крайне падок. И Шамсутдинов интуитивно это чувствовал… но и особого выбора у него не имелось. Бери, что дают!

— Действуй, что б тебя! Но если ты, твою налево, просрешь ситуацию, я тебя так покараю, что мало не покажется!

— Не волнуйтесь, товарищ капитан, — ухмыльнулся я, сам того не желая, — не просрем! Никак нет!

На самом же деле мне было вовсе не до смеха. Времени у нас в обрез, а сделать предстояло многое.

— Тарасова возьму для компании, — сообщил я капитану, — его хватит.

— Сначала еще место надо зачистить, — буркнул Шамсутдинов и сунул бинокль мне в руки. Я понимал его недовольство. Все шло наперекосяк, без четкого плана, на сплошной интуиции и кураже — а это обычно кончается смертью. — Крюков, Демин, за мной! Остальным ждать!

Тройка разведчиков нырнула в туман, и только мы их и видели. Нас же с Мишей оставили здесь, как самых младших и неумелых. Плевать. Главное, чтобы у парней получилось.

Ненавижу ожидание — оно куда неприятнее прямой опасности. Дьявол! Я должен был идти с ними! Мой уровень подготовки на голову превышал то, что могли выдать Шамсутдинов и остальные — так мне казалось. Разве что тот безымянный летчик, с которым я схлестнулся на аэродроме, сумел бы мне противостоять.

Я интуитивно дернулся в направлении моста, но Тарасов положил тяжелую руку мне на плечо:

— Выполняй приказ капитана, друг! Или я тебя заставлю это сделать!..

Я недовольно выдохнул, но подчинился. При желании, я мог скрутить Мишу… но он был прав — прямой приказ Шамсутдинова я не имел права нарушить.

Приникнув к биноклю, я пытался отследить действия группы, но ночная темнота мешала вычленить из многочисленных теней нужные. Вот один из немецких солдат отошел в сторону, вероятно по нужде, зашел в тень от ограждений… и тут его словно выдернуло сильной рукой великана куда-то вниз и в сторону, более он не появлялся.

Немцы исчезновения товарища пока не заметили. Они устало пялились по сторонам, бессмысленно тараща глаза в темноту, курили, коротко болтали между собой. Рутина. День за днем одно и тоже. Да, идет война, но солдатская служба — скучная штука. Это когда бой — то адреналин и эмоции, а дежурить в карауле на мосту — то еще развлечение, особенно, когда никто не ожидает вражеского нападения. Казалось бы и линия фронта не так далеко, а все же здесь — тишина и спокойствие, зевота и расслабленность. Даже унтер-офицер, которые должен гонять подчиненный состав и драть их, как сидоровых коз, в случае малейшей оплошности, стоит и бездействует, апатично поплевывая с моста в реку. Тоже не его война? Многие потом будут так говорить, мол, не хотели, нас заставили. Потом, когда Рейх падет. Сейчас же все мечтают пройти маршем по Красной Площади, сделать пару фото с побежденными русскими медведями, да пригнать себе в городок с десяток славянских рабов.

Еще один солдат вышел на середину моста и, судя по оживленной жестикуляции, что-то прокричал. Очевидно, звал своего напарника. Тот по понятным причинам не отвечал. Тогда немец пошел в том направлении, где в последний раз лицезрел своего товарища по оружию… и тут уже я заметил, как откуда-то со стороны метнулась быстрая тень. Один удар — и фриц рухнул, как подкошенный. Вторая тень тут же оказалась рядом, и тело утащили прочь. Все заняло тридцать секунд, и осталось незамеченным остальными.

У меня сжимались и разжимались кулаки, так хотелось быть сейчас рядом с разведчиками, а не торчать вдалеке, без возможности помочь.

— Почему мы не участвуем в деле? — зло спросил я Мишу.

— Я молодой еще, не все доверяют, — пожал тот плечами, — а ты вообще пришлый. Кто знает, что ты учудишь? Так что дыши ровно, младлей. Ребята справятся!

Я проигнорировал нарушение субординации. Разведчики — особая каста. Им позволено многое из того, что не разрешается другим. Они не простые солдаты — разведка всегда впереди остальных. Там где ступает солдат, уже прошел разведчик. Прошел, проверил и обезопасил путь — насколько это было возможно. На разведку нужно молиться! Где оплошал разведчик, там лягут сотнями мертвых тел красноармейцы.

А в том, что Шамсутдинов и его люди сумеют вырезать охрану моста, я и не сомневался. Они — профи высшей категории. И в этот раз действуют они в прямом контакте, бесшумно и наверняка.

Недаром еще Леон-киллер говорил, что нож — это оружие для истинного профессионала. Проще всего убить издалека, а подобраться к врагу вплотную и перерезать глотку кинжалом сумеет лишь один из тысячи.

Капитан и его люди сумели. Через семь минут мост был зачищен, а все немцы — мертвы. Баста!

Шамсутдинов сделал знак, и мы с Мишаней, пригнувшись, быстро добежали до моста. Я пересчитал тела убитых: пятеро, включая унтер-офицера. Достаточно много для охраны какого-то заштатного моста, обычно на такой пост ставят пару человек. С другой стороны, это единственная удобная переправа на южный берег в округе. И вздумай немцы отступать, удобнее всего это будет сделать именно здесь. Либо перебираться вброд, что займет больше времени и усилий.

Удачно мы зашли!

Крюков и Демин уже минировали опоры, протягивая провода к лесу и присыпая их землей. Останется лишь покрутить рукоятку конденсаторной подрывной машинки, и взрыв электродетонаторов инициируется — мост рухнет.

Вот только главную проблему я уже обозначил: если мы хотим, чтобы мост обрушился не просто так, а с танками, то нужно суметь не отпугнуть немцев, заманить их на мост, а потом уже подрывать заряды. Но это уже моя задача.

Мы быстро обыскали тела убитых — ничего интересного, обычные личные вещи, да оружие, в будке блокпоста кое-какие съестные припасы, чайник, блок сигарет.

Миша уже стаскивал с тела немца форму, я взялся за унтера и тоже снял с него верхнюю одежду, оставив лишь нательную. Благо, убивали фрицев аккуратно, заботились, чтобы вещи не перепачкались в крови.

Через несколько минут мы были готовы. Унтер-офицер и солдат… маловато, конечно, лучше бы еще нарядить в часовых Крюкова и Демина, но больно уж лица у них славянские… а Тарасов с его грубой квадратной челюстью больше походил на немецкого солдата, чем остальные.

Что ж, авось, все пройдет нормально. Главное, чтобы Мишаня рот не раскрывал.

— А прикинься-ка ты контуженным! — приказал я. — Если вдруг что спросят — мычи и мотай башкой!

— У кого башка, а у кого и голова, — обиделся Тарасов, но приказ принял.

Между тем, Шамсутдинов и остальные разведчики закончили минирование. Капитан подошел ко мне и сказал:

— Буров, ты не обязан это делать. Риски максимальны! Вряд ли ты выберешься живым с моста, слишком мало времени у вас будет. Предлагаю обойтись без этой театральной самодеятельности. Пусть мост стоит неохраняемым. Думаю, они все равно рискнут его пройти.

— Рискнут, — согласился я, — у них выбора нет. Вот только перед этим проверят тщательно, и взрывчатку обязательно найдут. А с той стороны реки мы танки уже не достанем.

— Товарищ капитан! — встрял Миша и ухмыльнулся. — Мы справимся, зуб даю!

Шамсутдинов недовольно дернул головой, но ничего не ответил, и через несколько минут разведчики уже скрылись за деревьями, затаившись неподалеку.

Время тянулось медленно. Тарасов с удовольствием курил немецкие сигареты. В этом времени вообще курили почти все, это в будущем решили, что никотин — яд. Наверное, так оно и есть, не спорю. Но при этом, пока ты неспешно тянешь сигаретку, как раз успеваешь собраться с мыслями, сконцентрироваться, разложить все по полочкам. К сожалению, аналогов курению в этом плане так и не придумали.

Я не курил — давно избавился от этой привычки, а просто размышлял. Меня тревожила одна мысль: каким образом в июле 1943 года у немцев оказались «Тигры −2»? Ведь в той истории, которую помнил я, первые образцы были готовы лишь к осени-зиме, а в реальный бой «Королевские» вступили лишь год спустя.

Так какого хрена она делали здесь и сейчас? Что случилось такого, из-за чего история слегка сдвинулась в ненужную мне сторону. Ведь все развивается параллельно. Сначала «Тигры», как ответ на наши тяжелые машины. Потом «Королевские тигры», и уже наш ответ на них — «ИС-2». Но для вторых ИС-ов еще не настало время, и если у немцев окажется столь явное преимущество, то нужно обязательно что-то предпринять, чтобы уравновесить ситуацию.

Мог ли я своим присутствием и действиями каким-то образом изменить ход истории? Черт его знает! Я ничего не модернизировал, никаких советов никому не давал, просто жил и трудился, потом ушел на войну.

Разве что разоблачил немецкую агентурную сеть… но этим я явно не мог ускорить выпуск «Королевских тигров». Или мог? Странно. Непонятно. Вдруг я ошибся, и там на холме были не «Тигры — 2», а, скажем, «Пантеры», чуть схожие с ними очертаниями? Нет, глупость, у меня отличное зрение… но, с другой стороны, не так-то уж и хорошо я знаю старые танки, тем более немецкие. Все же признаю, мог ошибиться… вот сегодня и проверим.

Ночь постепенно заканчивалась, начало светлеть, и вскоре на дороге появился мотоциклет с коляской, следом за которым один за другим ехали три огромных, тяжелых танка. Завершал колонну грузовик, набитый солдатами.

Началось!

Наш пропускной пункт находился сразу за разбросанными противотанковыми ежами. Будка блокпоста и пулемет за мешками с песком, за который я поставил Тарасова.

Мотоцикл тарахтел в просыпающемся июльском утре и быстро подъехал к первым ежам, но не остановился, а маневрируя, объехал их и приблизился к будке.

В коляске сидел недовольный обер-лейтенант, сонный и сердитый. Он выбрался из коляски и, чуть приволакивая ногу, поспешил к нам.

Я вытянулся во фрунт, но сделал знак Мише быть настороже. Ствол пулемета плавно повернулся и уткнулся прямо в сторону обер-лейтенанта. Тот остановился в нескольких шагах и заорал грубым голосом:

— Что у вас происходит? Вы разве не получали депеши о нашем прибытии?

Вот почему у меня всегда ощущение, что у немцев даже простая речь звучит, словно собаки гавкают, а грубость им сродни, как никакой другой нации.

Тем не менее, я ответил:

— Господин обер-лейтенант, я в курсе ситуации. Прошу предъявить предписание, и мы уберем ежи с дороги.

Тот выхватил необходимые документы и подошел ближе. Ствол пулемета неотступно следовал за ним.

Обер-лейтенант нервничал.

— Можете сказать вашему солдату, чтобы целился в другую сторону? — попросил он, но я лишь пожал плечами, мол, служба, долг, сами понимаете.

Документы я изучал долго и въедливо, чуть не нюхая печати, и даже посмотрел бумаги на просвет.

— Что вы хотите найти? Надписи молоком? Говорят, старые советские революционеры делали такие, чтобы вести переписку с товарищами в обход тайной полиции! — блеснул эрудицией обер-лейтенант.

— Просто проверяю, — буркнул я. — Все в порядке, можете проезжать!

— Уберите ежи!

— Пауль! Убрать ежи! — крикнул я Тарасову, и тот догадался, хоть и не понимал по-немецки, оставил пулемет и бросился выполнять приказ.

Через несколько минут путь был расчищен, и мотоциклет первым въехал на мост. За ним, тяжело двигаясь, шли бронированные монстры.

Я не ошибся — это, и правда, были «Королевские тигры» во всей своей красе! Огромные, ужасающие одним видом, с мощной пушкой, двумя пулеметами и мортирами для ближнего боя, танки въезжали на мост.

По плану, нам требовалось пропустить два из них, а третий оставить себе. Но мы не учли грузовик с солдатами, который шел замыкающим в колонне. Из оружия у всех разведчиков лишь пистолеты и ППШ — но этого мало.

Правда, есть еще немецкий пулемет, который так приглянулся Тарасову. На него я теперь возлагал главные надежды. Но так же это означало, что нам придется остаться на блокпосту до самого конца. Бежать и спрятаться не получится.

— Миша, — начал я шепотом объяснять ситуацию.

Но Тарасов меня прервал:

— Сам понял! Валим всех в грузовике!

Два танка уже двигались по мосту, а третий как раз приблизился вплотную, пройдя мимо нас.

— Быстро, за мешки! — приказал я, и мы с Тарасовым сиганули ласточкой вперед, укрываясь от взрывной волны.

И тут бахнуло. Я упал на землю, заложило уши. Взрывная волна поднялась наверх и пошла во все стороны, проносясь над нашими головами жарким пламенем. Во время мы укрылись, мешки с песком спасли нас. Мост начал складываться, танки и мотоцикл полетели вниз в воду.

Тарасов тут же вскочил на ноги и прыгнул к пулемету. Я выхватил пистолет.

Третий танк и грузовик встали на месте.

Заработал пулемет Тарасова. В упор прямо по грузовику.

Шофера и еще двух человек, сидящих в кабине, убило сразу. Машина дернулась с места, чуть вильнула и врезалась в противотанковые ежи, составленные в стороне.

Тарасов не останавливался и долбил по кузову, из которого выпрыгивали ошарашенные солдаты, чтобы тут же быть разорванными пулеметными пулями на части. Некоторые пытались отстреливаться в нашу сторону.

В ту же секунду подключились ППШ — я узнал их по характерному треску. Разведка пришла на помощь!

С грузовиком мы покончили лихо, и полминуты не прошло. Но вот третий танк, замерший на месте, начал разворачивать башню в нашу сторону.

Я подбежал к нему с боку, забрался на броню. Верхний люк был открыт!

Пара секунд — и я уже там, с самого верха.

И тут меня словно бревном ударило в спину. Я упал сверху на броню и несколько секунд очухивался, потом коснулся рукой левой лопатки. Рука была в крови.

Дьявол! Зацепило! Случайный выстрел одного из немецких солдат нашел свою цель.

Но ничего, дотяну!

— Meine Herren! — я вновь поднялся на ноги, скривившись от боли, и крикнул в люк, демонстрирую гранату в правой руке. В свете лампочек внутри танка меня видели прекрасно. — Schalt ihr Motor aus. Oder ich werfe das rein!*

*(нем.) Господа, глушите мотор, или я брошу это внутрь!

Меня поняли прекрасно. И двигатель, чуть вздрогнув, затих.

Дальнейшее было делом техники. Немецкие танкисты вылезли наружу и построились у машины, Тарасов быстро их обыскал, изъяв пару ножей. Прочее оружие они благоразумно оставили внутри танка.

Шамсутдинов и остальные методично добивали солдат из грузовика и тех, кто умудрился выплыть из реки.

Первые два «Тигра» перевернулись и скрылись в темных водах. Та же участь постигла обер-лейтенанта и водителя мотоцикла. Никто не достиг южного берега живым.

Кроме нас и экипажа третьего «Тигра», уцелевших не было.

Я остался сидеть на верхней броне. Сознание слегка плыло, все вокруг было, словно в тумане.

Капитан подошел ближе и короткой очередью срезал всех пятерых немцев. Они упали, где стояли.

— Зачем? — спросил я.

— А что с ними делать? — удивился Шамсутдинов. — Предлагаешь с собой прихватить? Военная необходимость. Давай, не тяни кота за яйца, заводи шарманку!

Он не видел, что я ранен, а я сообщать об этом не стал.

Осторожно пожав плечами, чтобы не вызвать приступ боли, я полез внутрь «Тигра». Там все было устроено совершенно иначе, чем в привычном мне Т-34, но очень просто и интуитивно понятно.

«Тигр» управлялся просто: руль-штурвал, педали газа, сцепления и тормоза, два рычага основного и вспомогательного стояночного тормоза, рычаг коробки передач. Все, как в современной машине или, скажем, в тракторе. Конечно, с нюансами… но это уже мелочи!

Мотор басовито загудел, я развернул машину в обратном направлении. Вся группа разместилась внутри — мест было рассчитано на пять человек, так что влезли все, даже не теснясь.

— Ходу! — приказал Шамсутдинов.

И мы двинули. Предельная скорость танка была под сорок километров в час. Этого хватало. Дорога ровно стелилась под траками машины.

За пару часов мы добрались до окрестностей той самой деревни, где находились ангары, миновали ее стороной и поехали дальше, в сторону наших позиций.

За все время пути нас никто не попытался остановить или проверить. Словно бы у немцев не было даже тени сомнения в том, что происходит нечто странное. А может, на ситуацию влияло то, что немцы готовились к отступлению, и им было попросту не до нас. Вообще, у немцев так: если что-то происходит, значит кто-то это разрешил. Видишь непонятное — отойди в сторону, иначе будет хуже, от начальства прилетит. Сейчас подобный менталитет лишь играл нам на руку.

Постепенно силы начали меня покидать. Все же я слишком переоценил себя, не дотяну — теперь я это понимал.

— Миша, а ну-ка, подмени меня! — попросил я. — Смотри, тут все просто. Вот руль, вот газ и тормоз. Грузовик водил? Справишься!

— Что с тобой? — Шамсутдинов только сейчас заметил, что мое место мехвода все в крови.

— Бандитская пуля, — отмахнулся я, — бывает!

— Терпи, брат! Почти приехали!

Чтобы немного отвлечься от боли и чуть лучше оценить обстановку вокруг, я высунулся в верхний люк.

Был восьмой час, уже наступило позднее утро, мир давно пробудился ото сна. Птицы громко пели, солнце ползло по небосводу.

Мы добрались до передовых немецких позиций.

Какой-то белобрысый парень выбрался из блиндажа и неспешно пошел в сторону кустов. Потом он перевел взгляд на меня и глаза его расширились.

Я узнал его мгновенно — тот самый безумный немец со шрамом через всю правую щеку, сумевший в одиночку захватить Т-34 во вчерашнем бою, и чуть не уничтоживший нас самих.

Твою же мать!

Как он сумел уцелеть? Я был уверен, что мы убили его.

Я нырнул внутрь, превозмогая боль, и сел в кресло наводчика, начав наводить массивное орудие на цель. Из пулемета убить врага был бы проще, но разум мой слегка помутился от боли, и я хотел, чтобы тело белобрысого разорвало на кровавые куски и разметало по всей округе.

— Заряжай!

Крюков и Демин быстро отреагировали, я жестами подсказывал, что и как делать правильно, в то же время нацеливая ствол орудия на живучего немца.

— Готово! — крикнул Крюков.

— Огонь!

Танк чуть тряхнуло от выстрела. Земля, где все еще стоял немец, брызнула в разные стороны. Все вокруг заволокло пороховым дымом.

— На этот раз я тебя точно убил, ублюдок! — пробормотал я и тут же потерял сознание.

Глава 10

Интерлюдия 1

Сколько он себя помнил, Уве Рихтер всегда ненавидел насилие. С самого детства, когда остальные его сверстники мерялись силами на школьных переменах, он молча жевал свой бутерброд в закутке коридора, не встревая в потасовки.

Трус? Нет, он не боялся получить по лицу, просто не видел смысла в агрессии. Ведь все можно легко решить с помощью спокойной беседы — человечество поэтому и эволюционировало, выйдя на столь высокую ступень развития, что научилось говорить… в первую очередь друг с другом. А не тыкать в живот заточенной сталью, как это делали далекие предки.

Впрочем, когда особо наглые одноклассники пытались проверить его на прочность, он не давал отпор. Хотя и мог это сделать, причем, успешно, да так, что мог бы покалечить или даже убить. Недаром ходил в секцию крав-мага, которую, конечно, придумали евреи… но Уве был совершенно толерантен к любой нации. Он — это не его ныне покойный дед, как недавно оказалось, бывший штурмбаннфюрер СС, чудом уцелевший после краха Германии, и навсегда, до последнего дня сохранивший страх и почтение перед русскими, сумевшими великой кровью и силой духа победить невероятную махину гитлеровской империи. Уве ненавидел деда за его прошлое и всячески презирал.

Но он не давал отпора, терпел, сжав зубы, и в итоге от него отстали.

Закончив среднюю школу, он не пошел на специальное образование, а отучился еще два года, а после поступил в университет Гамбурга на техническую специальность в сфере машиностроения, который успешно закончил. Не то, чтобы Уве мечтал стать успешным инженером — просто точные науки с детства давались ему крайне легко. С дипломом он запросто мог устроиться в любой крупный концерн: «БМВ», «Мерседес», «Ауди» или «Фольксваген» — достаточно было отправить резюме, и его приняли бы на службу, где он мог трудиться до конца своей жизни — с хорошей зарплатой, соцпакетом и бонусами.

Вот только Уве свое резюме никуда не отправил, а сложил диплом в большой конверт, туда же сунул все прочие сертификаты, и убрал все в шкаф.

Он решил заняться иными делами, к которым чувствовал призвание.

Одним летним днем 2024 года, будучи свежевыпущенным из стен университета молодым специалистом, Уве принял участие в новом для него мероприятии, цель которого была общечеловеческой и крайне позитивной, а именно — защита окружающей природы и климата. Великая Грета Тунберг лично прибыла в Берлин, чтобы возглавить акцию.

Двадцать активистов, и Уве в их числе, приклеились к асфальту и заблокировали движение в самом центре столицы, создав многочасовые пробки и вызвав негодование обычных примитивных бюргеров, опаздывавших по своим нудным, банальным делам.

Смысл новой протестной формации заключался в том, что даже сам активист при всем своем желании не смог бы отклеиться от покрытия, асфальт нужно было срезать пилой, а это занимало у спасателей долгие часы. И, к слову сказать, стоило огромных денег городскому бюджету.

Когда водители вышли из машин и начали их бить, а полиция, в отсутствии СМИ, демонстративно делала вид, что ничего не замечает — Уве, как и прочие, кричал — «Нет насилию! Демократия! Защита природы!»

Но получил он в тот день знатно. Ему сломали четыре ребра, оторвали кожу с ладоней, простым способом отклеив его от асфальта, выбили зуб. А Грета… умная… что бы о ней ни говорили, девица, — в самом начале заварушки исчезла из поля зрения.

Но даже тогда Уве не применил свою потенциальную силу и умения для нападения, исключительно — в целях защиты.

Не может современный человек мыслить категориями физического насилия. Все люди равны! Все нации равноценны. Окажи помощь каждому нуждающемуся. Протяни руку сирийцу, сбежавшему от войны, африканцу, украинцу. Немцы — крепкая держава, нам это по силам! Да, пусть немного в ущерб своим интересам — но это нормально затянуть пояса в тяжелый час. Зато потом, когда справедливость восторжествует, и все беженцы найдут свое место в новой стране: выучат язык, отыщут работу, станут на ноги — Германия станет еще сильнее, чем была прежде!

Все иллюзии кончились, когда, выйдя из больницы и сев в берлинское метро, чтобы доехать до своего района, Уве оказался свидетелем неприятной ситуации.

Двое подвыпивших темнокожих новых граждан страны, громко ругаясь на непонятном наречии, решили облегчиться прямо в вагоне поезда, без всякого стеснения и раздумий. Пока первый отливал в углу, второй ржал и снимал происходящее на телефон. Потом они поменялись местами.

Все вокруг делали вид, что их это не касается. Лишь какой-то старый морщинистый дед с трясущимися руками и грубым кривым шрамом через правую щеку, возмутился произволу и громко крикнул дребезжащим голосом:

— Здесь вам не общественный туалет, молодые люди! Вы понимаете по-немецки? Я сейчас вызову полицию!

Это было ошибкой. Справив нужду, «загорелые специалисты» в спортивных костюмах упругой походкой приблизились к деду. Тот встал на ноги, держа в руке палку для скандинавской ходьбы — вторая осталась стоять, прислоненная к сиденью. Но это ему не помогло.

Без единого слова, первый азюлянт* вырвал у старика палку и тут же резко ударил его в живот. Старик согнулся, теряя дыхание и вместе с ним сознание.

*Азюлянт — уничижительное выражение, происходит от «Asyl» — проситель политического убежища.

Никто не пришел на помощь. Некоторые уже держали телефоны в руках и куда-то звонили, но ни один человек не подбежал и не попытался оказать сопротивление.

И тут Уве переклинило.

Он вскочил на ноги, и через полвагона в несколько прыжков, невзирая на боли в перебинтованных ребрах, добрался до деда и его противников.

Один из черных замахнулся на него — он был высокий, мускулистый, и легко мог бы снести своим ударом человека с ног. Если бы попал. Но Уве увернулся от прямого тычка, поднырнул под руку негра, и пробил его в солнечное сплетение, а потом добавил коленом по стремительно склонившемуся к полу лицу. Все просто, как учили на тренировках!

Соперник закричал от боли и на время выбыл из строя.

Вот только Уве не учел, что второй противник остался прямо за его спиной. А когда почувствовал резкую боль в пояснице, было уже поздно.

Он схватился рукой за место, где болело, и наткнулся на шершавую рукоятку складного ножа.

Случайно или нет, но удар пришелся в печень и пробил ее.

На грязный пол вагона закапала темная кровь.

— Следующая станция «Бранденбургские ворота» — объявил голос в динамиках.

Поезд начал медленно тормозить.

Уве попытался было подняться на ноги, но не смог. Силы внезапно оставили его.

Двери вагона открылись.

Оба «беженца» стремглав выскочили наружу и бросились бежать, отталкивая пассажиров, стоящих на перроне.

Уве выдернул нож из раны, кровь полилась настолько обильно, что мгновенно залила все вокруг.

Женщина напротив закричала от ужаса.

«Это конец!» — понял Уве. Было обидно за бесцельно прожитые годы, а главное — за все ошибки, им совершенные. Как глупо он жил, чему посвятил свои дни? Бездарность! Идиот! Дырка в жопе! Пустое место! Безработный мойщик трупов! Непротивленец!

Он упал и начал задыхаться. Уве умирал. Рядом с ним на полу, лицом прямо к его лицу, лежал старик. Ему досталось меньше… но ему многого и не требовалось.

— Благодарю… — едва слышно прошептал дед. Несмотря на возраст, он внушал уважение своим внешним видом — дорогой костюм, аккуратная прическа, часы «Ролекс» на запястье — все это Уве автоматически отметил угасающим взглядом. — Вы настоящий ариец!

Уве уже не мог ответить, дышать внезапно стало нечем.

Дед же между тем продолжал говорить на последнем издыхании:

— Меня зовут Генрих фон Метерлинк! Запомните это имя! Я отдаю вам его! Носите его с честью!..

Старик захрипел от боли и умолк.

Если бы Уве мог в этот момент пожать от недоумения плечами, он бы это сделал.

Но все, на что хватило его сил — это умереть.

Последнее, что он увидел — мертвые стеклянные глаза старика, назвавшегося Генрихом фон Метерлинком.

* * *

— Генрих! Вы меня слышите? Ответьте хоть что-нибудь?

Уве открыл глаза. Над ним склонилась некрасивая медсестра с вытянутым лошадиным лицом, выражавшим сдержанное беспокойство.

Он был жив, и это удивительно. Ведь он умер, и прекрасно помнил собственную смерть.

Не спеша раскрывать все карты, Уве кивнул, и медсестра, довольная проявлением признаков жизни, сказала:

— Вам очень повезло, господин фон Метерлинк. Еще бы чуть-чуть левее, и пуля попала бы прямо в сердце. А так — всего-то прошла насквозь. Все уже зажило! Правда, второй осколок чуть повредил вам лицо — но это мелочи. Шрамы украшают настоящего мужчину!

Когда она ушла из палаты, Уве поднялся на ноги и доковылял до умывальника у дальней стены. Медсестра была права — теперь его щеку была зашита грубыми нитками, а в будущем рана грозила превратиться в кривой шрам. Но это было меньшее из зол. Большее же заключалось в том, что лицо было не его, не Уве. В зеркале отражался совершенно иная личность — статный, широкоплечий, белобрысый, с волевым подбородком и упрямо сжатыми губами молодой человек.

И тогда Уве понял. Он умер, чтобы возродиться вновь в теле того старика, погибшего от руки азюлянта в берлинском метро.

И как только он это осознал, тут же память его раскрылась, словно книга, предоставив новому владельцу тела все воспоминания прежнего его хозяина. Уве за несколько быстрых мгновений словно бы целиком прожил жизнь Генриха фон Метерлинка — от рождения до взрыва, оставившего шрам на его лице, и заменившее сознание потомственного сноба и аристократа Генриха — сознанием Уве.

Разумеется, он никому не рассказал о произошедшей подмене. Напротив, он жил и пытался войти в нынешнюю жизнь. А на дворе, как оказалось, был июль 1942 года.

И он адаптировался к действительности на удивление легко. Даже больше — вскоре он уже начал забывать свою прежнюю жизнь, считая ее кошмаром и дьявольским наваждением. Денег на жизнь у фон Метерлинка хватало, так что Уве ни в чем не нуждался.

Он сам не замечал, как с него с каждым днем слой за слоем вместе со старой кожей слезает налет навязанной прежде общеевропейской культуры и непонятных ценностей. Как он обрастает непробиваемой броней, слепленной из национального самосознания, идеи превосходства немецкой расы, о которой орали все вокруг, и главное — растущей ненависти ко всем, кто посмел унизить Германию после поражения в Первой мировой, кто требовал немыслимые контрибуции, заставляя народ голодать, и кто теперь пал под тяжелыми сапогами немецких солдат.

И лишь «пришлый австрияк», «неудачный художник» — как только его не называли британские газеты, сумел чудом скрепить нацию, залив ее фундамент раствором уверенности в собственной исключительности и особой роли в истории, а теперь ведет ее к мировому господству, которое немцы давно заслужили.

Гитлер поборол инфляцию и великую депрессию, запустил простаивавшие заводы, выдав кучу военных заказов, которые немедленно и в полном объеме оплачивало государство, начал строить автобаны между городами, существенно облегчив грузоперевозки, возвел Прору — доступный для каждого немецкого рабочего или солдата курорт на берегу Остзее — пятнадцать километров невиданных прежде простому обывателю апартаментов с видом на море с аккуратным песочным пляжем — теперь каждый мог провести отпуск так, как раньше отдыхали исключительно аристократы. И все это сделал он! Но главное — он вселил уверенность и возродил потерянную гордость. Но это было раньше, теперь же Германии покорились европейские страны, и только эти упертые советские еще сопротивлялись.

Почему австриец стал первым лицом в Германии — неужели не нашлось достойного немца? — такими вопросами Уве, а ныне Генрих фон Метерлинк, не задавался. Ему достаточно было того, что он, кажется, начал понимать ИСТИННЫЕ ценности этого мира и свою задачу в той новой истории, в которой он, случаем провидения, очутился.

Поэтому первым делом он записался в НСДАП, в которой прежний владелец этого прекрасного сильного тела не состоял.

Но главное — он каждую ночь работал над чертежами и за несколько месяцев сумел восстановить в памяти то, что изучал еще на первом курсе университета — черновую схему «Тигра-2» со всеми его последующими улучшениями. Почему «Тигр-2»? Первый «Тигр» уже активно участвовал на полях сражений, а вот второй находился в самом зародыше проекта. И выслав нужные чертежи, Генрих надеялся сильно ускорить процесс выпуска прототипов и раньше срока начать их серийное производство. Каждый лишний месяц должен был сыграть на руку Германии. В этот раз империя не должна проиграть, Генрих точно знал, что он этого не допустит!

Все чертежи Генрих сложил в большой конверт и отправил заказной почтой прямиком на имя главного инженера конструкторского бюро, господина доктора Эрвина Адерса — возглавлявшего с августа 1942 года конструкторское бюро фирмы «Nibelungenwerk» под руководством Фердинанда Порше и «Henschel». Помимо этого письма, он написал еще несколько других, надеясь, что и они найдут своих адресатов. В остальных письмах не было чертежей… зато там имелись предсказания о будущем… а уж принять их к сведению или нет — личное дело адресатов.

Едва Генрих все это сделал, как спустя буквально несколько дней попал под очередную волну призыва и вскоре оказался на Восточном фронте, где в полной мере дал волю своим, все возрастающим страстям и желаниям.

Давно исчез тот странный юноша, приклеивавший себя к асфальту в центре Берлина в знак протеста против изменения климата в мире. Его место заняла белокурая бестия — настоящий ариец с хорошей родословной, отличным образованием и правильной позицией касательно евреев, цыган и славян. Такое дарование быстро заметило начальство, и вскоре молодой аристократ старых немецких кровей получил звание лейтенанта.

Он понял, что его карьера — это лишь вопрос времени, и удвоил усилия.

Входя в каждую новую деревню, первым делом он искал партизан, коммунистов и евреев. А находя таковых, безжалостно их уничтожал, не брезгуя пытками. Для него уже не имело значения, мужчина перед ним, женщина или ребенок. Все они были скотом, грязным и вонючим, непригодным ни для чего, кроме немедленной ликвидации.

Но больше других, он ненавидел негров. Плохо, что за все время ни одного из них так и не повстречал.

Впрочем, хватало и остальных.

Это была его очистительная миссия. Именно поэтому он и остался жив. Всевышний возродил его в теле Генриха фон Метерлинка, чтобы он попытался сделать то, что не получилось у старика. Сохранить Великую Империю от гибели!

Даже гауптман Вольке, который, казалось, не боялся ни черта, ни бога, смотрел на деяния Метерлинка со священным ужасом, и при первой же возможности избавился от него, переведя его в 359-ю пехотную дивизию, которая сейчас базировалась в районе Орловского плацдарма.

Но Генриху было плевать, где именно приносить пользу Рейху. Прибыв на новое место службы, он тут же организовал вокруг себя группу приспешников из местных ублюдков, переметнувшихся на сторону Германии. Отличавшегося особой жестокостью полицая Шпынько, он назначил главным, и приказал им нещадно уничтожать любое проявление неповиновения, жестоко карая каждого врага великой империи.

Несколько месяцев они наводили страх и ужас на всю область, но потом советские войска пошли в наступление и настали тяжелые дни.

Воевать с русскими сложно. Эти варвары вовсе не понимают тактики и стратегии, а просто прут и прут напролом, заваливая собственными телами каждый метр территории. Но при этом шаг за шагом они отбивали свои земли обратно, и немцам приходилось отступать.

Это дико бесило Генриха, но что-либо поделать он не мог, являясь обычным винтиком в тяжеловесной немецкой военной машине.

Хотя, нет, кое-что он уже сделал, и первые плоды своих усилий Метерлинк увидел собственными глазами уже в июле 1943 года.

Одним дождливым утром с южного берега прибыли три экспериментальных танка. Генрих сразу опознал знакомые контуры «Королевских тигров», которых, по идее, еще не существовало в природе… по крайней мере, там, в старом мире. Здесь же письмо дошло до конструктора, и тот не отмахнулся, изучил документы… в итоге, новые «Тигры» удалось создать на полгода раньше, и теперь их пригнали для первого боевого крещения.

А потом произошел этот роковой бой… танковое сражение на поле, в котором Метерлинк принял непосредственное участие.

И Генрих сумел отличиться, уничтожив практически голыми руками, лишь с помощью лома и одной гранаты, советский танк.

Правда потом все пошло крахом, и сам он едва не погиб. Какой-то русский молодой танкист гонялся за Генрихом, как охотник за хищным зверем, и едва не добился своего, но бывший эко-активист перехитрил его.

Правда, захваченный им Т-34 оказался уничтожен, зато сам Генрих выжил. Его лишь немного контузило, но уже через пару часов он вполне оклемался и снова был в строю, готовый биться до последней капли крови.

Ранним утром следующего дня он вышел из блиндажа, собираясь умыться и привести себя в порядок. Но его планы прервались самым странным образом.

По старой дороге максимально возможным ходом двигался секретный танк — «Королевский тигр», который сейчас должен был находиться минимум в пятнадцати километрах отсюда, на южном берегу.

Генрих буквально открыл рот от удивления, но тут же поразился еще больше, увидев знакомое лицо. Черноволосый парень лет двадцати, одетый в форму немецкого унтер-офицера, высовывался из верхнего люка, с любопытством разглядывая немецкие позиции.

Это был тот самый русский танкист, который вчера чуть было не прикончил Метерлинка.

Русский тоже заметил Генриха и нахмурился, узнавая. После чего скрылся в машине, закрыв люк. Танковое орудие начало быстро поворачиваться в сторону немца.

Впервые за все время с тех пор, как Генрих оказался в прошлом, он растерялся.

Такого просто не может быть!

Бог на стороне Германии! Советские люди сами отказались от помощи всевышнего, избрав национальной религией атеизм. Этому русскому не может так фартить, это не по правилам! Уве попал сюда из далекого будущего, и провидение было к нему благосклонно… ровно до того момента, пока он не повстречал этого навязчивого танкиста.

А что если… если он такой же, как Уве? И тоже пришел из далекого грядущего?

Уве не успел додумать мысль.

«Королевский тигр» выстрелил.

И это было последнее, что успел осознать Генрих фон Метерлинк, перед тем, как тьма поглотила его.

Глава 11

— Дима… Димочка! — раздался тихий и ласковый шепот прямо мне на ухо, но тут же голос построжел и следующие слова вышли приказным тоном: — Младший лейтенант Буров! Да проснись же ты!

Я все слышал и воспринимал, но краем сознания. Мысли ворочались с трудом, приходилось прикладывать усилия, чтобы вновь не провалиться во тьму.

Кажется, меня только что слегка потрепали по щекам. Но глаза отказывались открываться, хотя голос, звавший меня, я сразу узнал…

Настя!.. Она, это она! Но откуда?

Что последнее я помнил? Белобрысого немца с наглой физиономией. Потом выстрел из орудия. Попал или нет? Не знаю. И после этого провал. Очевидно, вырубился из-за раны… точно, меня же подстрелили в спину в области лопатки.

Пошевелиться я не мог, но боли не чувствовал. Вкололи обезболивающее?

Чуть дунуло ветерком в лицо, Настин легкий цветочный аромат, который я все это время ощущал рядом, исчез. Ушла.

Теперь можно и попробовать открыть глаза — еще не хватало это делать при девушке, хотя она медсестра. Не люблю показывать собственную слабость — не по-мужски.

Мужики не танцуют, не ходят к психологам, не льют слезы, когда смотрят сентиментальную мелодраму… по крайней мере, при ком-то рядом… наедине с собой — пожалуйста, но если есть зрители — нет, морду кирпичом и буром переть вперед!

Итак, открыть глаза! Сделать это оказалось вовсе не просто. Веки отказывались разлипаться, а руки попросту не двигались и не могли помочь. Может меня парализовало?

Эта мысль настолько испугала меня, что я тут же дернулся всем телом, окончательно выходя из полубессознательного состояния. И глаза открылись сами собой, и руки начали слушаться. Слава богам!

Над головой не покрашенный фанерный потолок, слева дощатая стена… справа — большое помещение, заставленное койками, а на них люди…

— Очнулся? — раздался звонкий молодой голос чуть со стороны. — Видно, крепко она в тебя вцепилась! С того света вытащила!

Я повернулся. На соседней койке лежал молодой рыжий парень, лицо которого было сильно обожжено и забинтовано, но это вовсе не убавило его оптимизма. Он с трудом улыбался, сверкая белыми зубами, и с интересом меня разглядывал.

— С того света? — тяжело ворочая непослушным языком, уточнил я.

— Говорят, едва спасли, — подтвердил рыжий, — чудом уцелел! Хирург тебе попался — настоящий волшебник!

Вот, значит, как. Получается, та случайная пуля едва не прикончила меня.

— Но это было еще прежде, в полковом лазарете. А потом тебя оттуда изъяли, как тяжело больного, не подлежащего полноценному лечению в полевых условиях, и транспортировали сюда, в военный госпиталь. Мы сейчас в сотне километров от фронта. Думали, помрешь по дороге, слишком много крови потерял — так мне говорили, — но ты молодец, справился, дотянул! А тут всяко проще — кормят хорошо, спи себе, да восстанавливайся…

Суть произошедшего я уловил, вот только все никак не мог понять, каким образом в госпитале оказалась Настя. Или мне все же почудилось?

Я всегда знал, что обязательно встречу ее еще раз. Вот только мне казалось, это произойдет в более необычной обстановке: в театре, например, на премьере новинки сезона, или на променаде у моря… но где вероятнее всего встреть медсестру? Конечно, в больнице.

Осторожно спустив ноги на пол, я сел в постели и смог оглядеться уже чуть лучше. Палата была просторная, рассчитанная на несколько десяток коек, на каждой из которых кто-то лежал. Окна были распахнуты настежь, но дух в палате стоял тяжелый: больничных лекарств, пота и мочи. Последнее, понятно, утки убирают не каждые пять минут, а лежачие испытывают естественные позывы чаще. Некоторые тяжело стонали, мечась в бреду в полузабытье.

— Ноги болят, ноги мои! — скороговоркой повторял кто-то через пару коек от меня.

Кроме рыжего, никто интереса ко мне не проявлял.

— Нету у него ног, — пояснил он, мрачнея, — отпилили. Но тело еще помнит…

Я кивнул головой в знак понимания. Фантомные боли.

— Тебя как звать? — поинтересовался я.

— Гоша! Фамилия Березкин, — обрадовался парень, которому, судя по всему, было дико скучно валяться без дела целыми днями в постели в окружении раненых. — Стрелок-радист. 197-я танковая бригада, Свердловск. Подбили наш танк, но не повезло только мне — поджарился слегка… остальные уцелели и воюют дальше, а меня вот в госпиталь отправили.

Он виновато развел руками, которые тоже были перебинтованы. Да и под нательной рубахой просвечивали бинты. Крепко ему досталось. Но стрелок-радист не унывал и, хотя каждое движение причиняло ему явную боль, он стоически терпел.

— Чем все кончилось? Мы взяли плацдарм? — тяжело выдохнул я главный вопрос.

— Взяли! 5 августа освободили Орел! Какой салют дали в Москве! Аж в газетах об этом писали! Двадцать четыре орудия бабахнули по десять залпов в честь нашей победы! Мы к этому причастны, братишка! Представляешь⁈..

Я прекрасно представлял событие такого масштаба, вот только сейчас меня волновали иные моменты бытия, а не праздничные салюты.

На удивление, попытка сесть не причинила никаких особых болевых ощущений. Вообще, с того момента, как я открыл глаза, чувствовал себя нормально. Но если меня оперировали, вытащив с того света, то… подобное состояние не вполне естественно. По идее, я должен был лежать пластом еще долго, постепенно выздоравливая. Я же, хоть и ощущал легкую слабость в организме, но на этом все и кончалось. Болей не было, только голова немного кружилась и очень хотелось есть.

— Дмитрий Буров, 244-я челябинская танковая бригада, — представился и я, но рыжий замахал руками.

— Слышал я уже, как тебя зовут. Настасья Павловна тут три дня сидела, почти не отходя от твоей койки. Все пыталась до тебя достучаться! А ты лежал, бледный, без единой кровинки в лице. Рад, что выкарабкался, братишка!

Получается, в военном госпитале я провел не меньше нескольких суток. Плюс какое-то время заняла транспортировка, да еще операция в полевых условиях. Сколько времени прошло с того момента, как мы захватили танк? Четыре дня? Пять? Неделя? Судя по тому, что я у своих, операция завершилась успешно, и машину мы до наших позиций довели. Так, кажется, я совсем спятил! Ведь Гоша Березкин назвал дату, когда взяли Орел — 5 августа, а ранило меня в ночь на 28 июля. И после этого миновало еще как минимум несколько дней.

Я окинул Гошу внимательным взглядом. Выглядел он плохо — крепко досталось.

— Ты сам-то ходячий?

— Передвигаюсь, — пожал он плечами, — ожоги только болят. Мочи нет! Спать невозможно… быстрее бы подлечиться, и обратно к нашим!

Я тяжело встал на ноги, придерживаясь за дужку кровати. Получилось. И опять отсутствие особо неприятных ощущений — так, легкий дискомфорт, не больше — даже странно. Может, у меня атрофировалось чувство боли? Такое бывает, я слышал.

— Ты бы особо не плясал! — предостерег Березкин. — Швы разойдутся, поплохеет!

Я лишь отмахнулся:

— Вижу, ты уже тут старожил и все в округе разузнал. Просвети и меня!

За следующие четверть часа Гоша мне рассказал про госпиталь все, что знал сам. Наше временное «место заключения» представляло собой подобие небольшого городка размером метров примерно шестьсот на шестьсот. Основное здание госпиталя состояло из двух отделений, каждое по семь палат, и поликлиники. Все постройки были земляночного типа. Внутри стены были обиты досками, а потолки — фанерой. Перегородки утеплены слоем мха.

Помимо главного корпуса на территории находились канцелярия, морг, уборные, склады ОВС, ПФС и КЭО, пищеблок, электростанция, водокачка, общежитие для медперсонала, ледник, бензохранилище, овощехранилище, инфекционный корпус, баня-прачечная, конюшня и контора КЭО*.

*ПФС — продовольственно-фуражная служба, ОВС — обозно-вещевая служба, КЭО –квартирно-эксплуатационный отдел.

В целом, стандартный военный госпиталь, хоть и устроенный на скорую руку, но вполне достойный. В госпитале имелось два хирургических отделения на шестьдесят коек, три терапевтических отделения мощностью сто семьдесят коек и инфекционное отделение на сто тридцать коек.

— Кормят сытно, — закончил свой обзор Гоша, — я в деревне мяса и не видел-то, разве что в коровниках в живом, так сказать, виде, а здесь запросто дают. То в борще кусочек попадется, то котлетой обрадуют!..

Тут наш разговор прервался сам собой. В палату стремительно вошла Анастасия Павловна, увидела меня, ходящего по палате, и ахнула.

— Дима!

— Все, — буркнул Гоша, — началось!.. — и стремительно отвернулся в сторону, чтобы не стать случайным свидетелем интимной сцены.

Настя бросилась ко мне, словно и не чаяла никогда увидеть в сознании, и, не стесняясь никого вокруг, начала осыпать мое лицо поцелуями.

— Милый… родной… живой!

Я слабо отбивался, мне-то как раз было неудобно перед бойцами, лежащими вокруг, многие из которых в этот момент боролись за свою жизнь.

— Будет тебе! Настя! Настя!!!

Она раскраснелась и, казалось, совершенно не понимала, что я ей говорю, но в какой-то момент все же взяла себя в руки, засмущалась еще больше и выскочила из палаты, даже не осведомившись о моем самочувствии, что говорило о полном сумбуре в ее душе. Ничего, сейчас оклемается и вернется, как положено — сердитая и суровая!

— Силен ты, брат! — по-доброму ухмыльнулся бородатый мужик, лежавший через две койки от меня. — Такую девицу видную охмурил! И умная, и красивая! Настасья Павловна нам тут словно сестра, для каждого нужное слово найдет. Врач она от бога, вот что скажу! Береги ее, паря!

Мне советы незнакомца были не нужны, но и ругаться я не хотел, поэтому лишь кивнул коротко и пошел к двери, намереваясь выйти на улицу и подышать свежим воздухом — очень уж тяжкий дух царил в палате, голова это этого была чугунная.

— Я с тобой! — Гоша с заметным трудом тоже встал с постели. Отказать ему я не мог. Пусть идет, вдвоем веселее.

Поддерживая друг друга, мы доковыляли до выхода на улицу.

На дворе стоял жаркий полдень. Свинцовая тяжесть неба ушла, словно ее и не было, и теперь вовсю сияло солнце, над головой бежали легкие кучерявые облачка, дул освежающий ветерок. Идиллия! Если б не было войны…

Я легко сообразил, что прямо напротив нашего корпуса, шагах в тридцати, находится пищеблок, а дальше — все, как Гоша рассказал, два наземных здания с бревенчатыми стенами — общежития для медперсонала, а остальные корпуса были разбросаны произвольно, и только деревянный сруб морга находился в отдалении, за дальними деревьями.

— У нас в корпусе ни канализации, ни электричества, ни даже водопровода, — пожаловался Гоша. — Обещали все сделать, но не успели. Санитарки таскают воду ведрами. Ходячие им помогают. А как иначе, без помощи то! Вместе хоть с чем справимся! Правильно говорю?

— Правильно! Вместе победим! — довольно вяло откликнулся я и тут же себя укорил за такой тон. Ведь комсомолец должен показывать пример, вести за собой… но все, что мне хотелось — это лечь и лежать бесконечно… пришлось три раза глубоко вдохнуть и выдохнуть, чтобы избавиться от наваждения.

Особо прогуляться у нас не получилось. Побродили вокруг корпуса, а тут как раз время обеда наступило, и мы с Гошей двинули в пищеблок — все лучше, чем кушать в палате.

Обшитое свежей доской здание встретило нас приветливо распахнутыми дверями. Обеденный зал был человек на сорок, но половина мест пустовала. Стены и потолки помещения были художественно фанерованы. Половина корпуса было отведено под столовую для красноармейцев, а вторая — под офицерскую столовую и клуб.

Я довольствовался солдатской частью зала. Мы заняли места за одним из столов, и Гоша, как более подвижный из нас двоих, сходил на раздачу и принес два обеда.

Покормили сытно: первое, второе и сладкий чай. На первое — супчик из потрошков, на второе каша с котлетой. И хлеб был, по сто грамм на человека.

Наелся так, что пришлось бы расстегнуть ремень, если бы он был. Пузо округлилось, как у щенка, дышать стало тяжело. Я стал впадать в дрему — сказывалась общая слабость организма после ранения. А отсутствие болевых ощущений только добавляло неги.

Гоша заметил, что я стремительно начал уходить в себя, и помог добраться до палаты, где я мгновенно уснул, а когда очнулся, за окном уже была темная ночь.

Хорошо меня вырубило! Без сновидений. Такое ощущение, что я даже не ворочался все это время. Зато проснувшись, почувствовал прилив энергии. И опять подивился отсутствию боли в лопатке. Ведь была пуля! И даже если ее вытащили всего дней десять назад, то я должен лежать и долечиваться еще долгое время. Однако ничего такого. Решено, завтра буду проситься обратно в корпус!

Если боец выздоровел, ему место на передовой!

Захотелось по малой нужде. Подумал было про утку под кроватью, но решил выйти на улицу, добраться до деревянных сортиров и там уже облегчиться. Опять же ночной воздух обладает целительными свойствами, это всякий знает!

Гоша спал на своей койке, будить его я не стал. Он тревожно метался по постели во сне, глухо стоная время от времени. Сейчас, когда ему не приходилось притворяться, я видел, что его постоянно терзает боль от ожогов. В дневное время он стоически ее переносил, не подавая вида, но ночью во сне страдал. Если бы я мог как-то поделиться с ним своим необычным умением не чувствовать боль, я бы это сделал. Но как? Я подошел к койке Березкина и приложил правую ладонь тыльной стороной к его разгоряченному лбу. Ладонь была холодной, словно в моем теле температура была ниже принятой нормы в 36,6.

Ничего не произошло. Впрочем, я и не надеялся. Гоша на мгновение замер от прикосновения прохладной руки, а потом ожоги вновь заныли, и он начал вертеться, стараясь таким образом избавиться от болевых ощущений. Но это так не работало, требовалось время. И не день-два, а недели и месяцы.

Я вышел на улицу. У крыльца несколько человек курили, и я отошел дальше, вглубь территории, чтобы не чувствовать ароматы крепкого самосада. Луна ярко светила в небе, горели звезды, и я не боялся заблудиться на относительно небольшой территории военного госпиталя.

Пройдя мимо корпусов общежития, я подумал, что где-то там в одной из комнат на узкой кроватке сейчас мирно спит Настя. Но искать ее сейчас я, понятное дело, не собирался.

Я прошел еще дальше к кустам, сделал свои дела, потом облегченно сел на валявшееся в пяти шагах крупное бревно и вытянул ноги. Идти обратно в душную палату не хотелось.

Над ухом звенели комары, некоторые уже попытались полакомиться моей плотью, и я едва успевал отбиваться от тварей. Ночь была прохладная, свежая, по-настоящему летняя.

В такие ночи хорошо быть молодым: гулять с красивой девушкой возле озера, рассказывать глупости, смеяться вместе, долго целоваться, сжимая в руках нежное, податливое тело… шептать ей на ухо разное и слышать в ответ невнятные признания… а потом проводить ее до дома, и долго смотреть в освещенное окно ее девичьей спальни, представляя себе всякое.

В дальних кустах словно бы мелькнула смутная тень. Я мгновенно выпал из состояния расслабленности и встал на ноги, чуть пригнувшись, чтобы меня было меньше видно в свете луны.

Не то, чтобы я ждал здесь в госпитале угрозы… скорее всего, это кто-то из больных так же решил облегчиться в ближайших кустах… и все же я решил глянуть, что происходит, и пошел вперед.

Никакого движения я более не замечал. Показалось? Вполне может быть. Ночные тени обманчивы. Чуть подует ветер, и ветви деревьев колышутся самым причудливым образом, создавая сотни, тысячи образов для стороннего наблюдателя.

Я это знал и сознавал… но упертость и упрямство, вбитые в подкорку моего мозга, заставляли проверить все досконально.

Осторожно дойдя до кустов, в которых мне почудилось то самое легкое движение, я остановился и прислушался. Ничего необычного, лишь привычные звуки ночного леса вокруг.

Наверное, и правда, показалось. Пожалуй, стоит вернуться в палату и вновь лечь в постель. Лишние восемь часов сна не повредят, а с утра буду просить аттестационную комиссию проверить мое состояние и выписать из больнички на свободу. Я и так потерял слишком много времени, валяясь в беспамятстве. Где там нынче мой экипаж? И кого приписали к танку в качестве командира? Эти вопросы волновали меня, ответа на них я не знал, и переживал за своих крепко.

За кустами, у которых я остановился, темнело какое-то строение.

Это же морг! — понял я внезапно. Я уже видел мельком днем его чуть скошенный набок сруб, но близко не подходил. Теперь же я оказался в непосредственной близости. Да еще эта тень все никак не выпадала из моей головы.

Я пошел вперед, обойдя несколько деревьев, и приблизился к срубу. Внешне морг напоминал обычную баню. Казалось, зайди внутрь, растопи печь и наслаждайся в парилке. Вот только все было совсем не так.

Еще за несколько шагов я почувствовал невыносимый смрад, а приоткрыв дверь, непроизвольно отшатнулся.

Штабелями, одно поверх другого, были свалены мертвые тела. Двадцать… нет, скорее тридцать трупов. Почти все голые, лишь некоторые в исподнем — исключительно мужчины. Все наши.

Покойники были не свежие, чуть залежалые — отсюда и запах. Видно, у местных рук не хватало, чтобы похоронить. Или попросту в госпитале не было патологоанатомов, чтобы произвести вскрытия. В таком случае тела обязаны были отправляться в один из полковых медпунктов для вскрытия полковым врачом. А пока мертвецы нелепыми штабелями лежали в тесном морге, размеры которого не предназначались для хранения такого числа тел.

Все это промелькнуло у меня в голове за долю секунды.

И тут я зацепился взглядом за одно из тел, выделявшихся среди прочих своим видом — он единственный был не в исподнем, а в форме. Причем, в форме майора медицинской службы.

А еще его отличало от остальных то, что в его груди в области сердца торчала черная рукоять ножа.

Глава 12

Черт меня дернул подойти ближе!

На полке сбоку стояла керосиновая лампа, рядом лежал коробок со спичками. Я зажег огонь и осветил все вокруг. Лицо мертвого военврача было бледное — ни кровинки, убит умело — одним ударом, но главное, что меня привлекло — сам клинок.

На его рукояти в свете тусклого пламени лампы виднелись буквы и цифры: «ДБ-43». Это был мой нож! Тот самый, что мне вручили на присяге еще в Челябинске. Его сделали мастера-оружейники Златоуста для каждого добровольца, и мне достался один экземпляр. А уже потом я вырезал свои новые инициалы — «Дмитрий Буров» и нынешний год. Ошибки быть не могло! Кто-то украл мой нож и убил им человека!

Мысли судорожно метались в моей голове. Этого военврача я не знал, как не знал и никого из госпиталя. Видел из медперсонала только Настю, но и это не считается — слишком быстро она убежала.

Что мне делать? Звать охрану и рассказывать потом, что я делал ночью в морге, и почему в сердце незарегистрированного покойника воткнут мой личный клинок?

Нет уж, увольте!

Одним быстрым движением я вынул нож из тела, чуть придержав военврача левой рукой, чтобы он не упал на пол. Обтирать клинок от крови не стал, так и вышел из морга, держа орудие в правой руке.

Вокруг тишина и спокойствие. Никто не бежит с винтовками наперевес, не светит фонарем в лицо. Никто обо мне не знает. И убийца не знал, что я его заметил, и уже давно ушел от морга, бросив тело врача.

Легко можно было представить, как все произойдет дальше: санитары при следующем посещении морга наткнутся на тело военврача, вызовут компетентных людей, которые и проведет расследование, первым делом ориентируясь на орудие убийства — черный нож разведчика. А нож с вырезанными инициалами быстро приведет их ко мне. Все просто!

Если бы я не вытащил клинок из тела, то стал бы первым и единственным подозреваемым. А теперь у меня есть небольшая фора, пока настоящий убийца не придумает новый план.

Но откуда, вашу мать, у меня в военном госпитале появился недоброжелатель? Я ведь все эти дни был в полной отключке!

И еще мертвый военврач, который тоже кому-то перешел дорогу, и его устранили легко, играючи. И получилось два в одном: он — убит, я — убийца. Обе фигуры за один ход сняты с доски.

Голова у меня до сих пор работала в полсилы, так что все, на что меня хватило, это зарыть клинок под одним из деревьев, запомнив ориентиры, чтобы позже легко отыскать его. После этого я прокрался в палату, стараясь не шуметь, но, разумеется, рыжий Гоша сонно приоткрыл один глаз:

— Дима? Ты? Где был?

— Орден получать ходил, спи! — зло буркнул я, добравшись, наконец, до своей кровати, и аккуратно опустился на нее. Панцирная сетка заскрипела, но не сильно — не такой уж я был и тяжелый.

Ничего более я сделать не мог. Идти к местному начальству и рассказать обо всем — увольте! Меня же первым и арестуют. Я, может, и дурак, но не самоубийца. Я крутился в постели и не мог уснуть, крутя в голове произошедшее. Но фактов в моем распоряжении было слишком мало, и нормальную гипотезу выстроить не получалось.

Спросить Гошу? Он наверняка знает и в лицо, и по именам всех врачей госпиталя — лежит тут долго, должен был уже запомнить. Нет, опасно. Он, конечно, все расскажет, но потом на допросе, который обязательно проведут, упомянет о моем интересе.

И все же я решился.

— Слушай, друг, а тут никто вокруг меня не ошивался, пока я валялся в отключке? — полушепотом спросил я.

Гоша вопросу не удивился.

— Твоя в основном, Анастасия Павловна! Краси-и-и-вая, слов нет! Повезло тебе, братишка! Такая верной будет по гроб жизни! Вот только умная она шибко… баба умной быть не должна, это я точно говорю! Умная однажды решит: а зачем мне такой дурак сдался? И бросит! Житейская мудрость!

Я не был настроен слушать размышления Гоши о жизни, поэтому перебил его:

— А другие? Мужчины тут были?

— Мужчины? — удивился рыжий. — Были, как не быть! И главврач заходил каждый день, и кое-кто из медбратьев. А-а-а! — догадался он внезапно. — Ты спрашиваешь про ту историю?

— Что за история? — насторожился я, словно гончая, почувствовавшая свежий след.

— Да шатался тут один тип из гарнизонной охраны, все к твоей Насте клинья подбивал. Я сам слышал! Обещал ей жениться и горы золотые. Но она его сразу отправила на Кудыкину-гору, и по морде дала разок для пущего понимания, когда тот руки пытался распускать.

Вот! Версия нащупывалась!

— Фамилия его как?

— Хрипунов, кажется, — засомневался Гоша, — Не помню точно! Он давеча заходил как раз, ты еще в бессознанке был. Трогал твой сидор, я сам видел! А что случилось?

Мой вещмешок лежал под кроватью. Но у меня пока руки не дошли проверить его содержимое. Берем за предположение, что этот Хрипунов украл мой нож, потом убил им незнакомого мне военврача и оттащил тело в местный морг. Мотив? Ревность. Он ухаживал за Настей, но видел, что она все свободное время проводила рядом с моей койкой. Как только я очнулся, самое время подвести меня под трибунал. Убить врача, подкинуть улику — и мне конец. Славно придумано! Вот только насколько нужно было двинуться головой, чтобы совершить подобное?

— Хорош базлать! Поспать дайте! — раздался хриплый голос откуда-то со стороны.

Мы замолкли.

Уснул я мгновенно, проснулся рано.

Вчерашняя версия убийства за ночь утвердилась в моем сознании, обросла красками и деталями, которые, впрочем, я сам придумал и домыслил.

Я сел в постели, почти все вокруг еще спали. Кто-то спать не мог, мучился от болей. Стоны, хрипы и кашель — к этому сложно привыкнуть. Можно только игнорировать, отключив эти звуки от собственного сознания.

Дверь палаты отворилась, и внутрь заглянул человек в форме с сержантскими лычками. Лицо его мне сразу не понравилось. Чуть заостренное, хищное, неприятное. Он словно искал что-то… или кого-то…

Наши взгляды встретились. Он этого точно не ожидал, поскольку на мгновение опешил, но тут же отвел взор в сторону и закрыл дверь.

Я не видел этого человека прежде, но сразу понял, что это был — главный подозреваемый только что явился собственной персоной! Отлично!

Зачем он пришел? Проверить обстановку! По спине пробежали мурашки в ожидании новых неприятностей. Мне показалось, что это еще не все. Вслед за визитом Хрипунова обязательно придет еще кто-то.

Все пошло ровно по тому сценарию, что я представил. Через четверть часа в палату заявились несколько человек. Главным среди них был незнакомый капитан с пехотными погонами, остальные — простые бойцы с оружием в руках.

И, что характерно, все они двинулись прямиком к моей койке. Почему? Вот главный вопрос! Нож-то я надежно спрятал, и вряд ли его кто-то мог за это время отыскать. А иных улик против меня не имеется. Значит, что? Кто-то навел следствие на мою скромную персону. И я даже знал имя этого человека — Хрипунов!

В палате мгновенно наступила мертвая тишина. Казалось, даже те, кто спал, притихли при появлении капитана и красноармейцев с винтовками.

— Гражданин Буров? — неприятным голосом поинтересовался капитан. — Оперуполномоченный СМЕРШ, капитан Полевой. Прошу пройти со мной!

— В чем дело! — спокойным тоном спросил я со своего места.

— Он же лишь вчера очнулся! — Гоша возмущенно вскинул руку. — Что вы от него хотите?

Капитан проигнорировал вопрос и резко приказал:

— Встать!

— Он же раненный! — опять заорал Гоша.

Я молча поднял нательную рубаху и показал на бинты.

— Прекращай валять ваньку, Буров! — зло зашипел капитан. — Встал и собрался! Живо!

Я видел, что Полевой едва сдерживается. Но одновременно я понимал, что попасть под арест — это конец для меня. Оттуда уже ничего не докажешь, а кое-какие улики против меня у капитана имелись, иначе он не явился бы сюда.

В проеме двери вновь мелькнуло неприятное лицо Хрипунова, и я встал на ноги, держась за дужку кровати.

Тут же в комнату, оттолкнув сержанта в сторону, словно фурия, влетела Настя и требовательным тоном поинтересовалась, смело глядя прямо в глаза капитана:

— Что здесь происходит?

— Мы забираем этого гражданина для допроса, — миролюбиво ответил он, хотя мог этого и не делать. — Есть основания полагать, что он замешан в особо тяжком преступлении.

— Вы с ума сошли, товарищ капитан? — широко распахнула глаза Настя. — Да вы хоть знаете, кто перед вами? Это же герой! О нем в газете писали! У него же «Орден Красного Знамени»! А еще именной пистолет! Знаете от кого? Дмитрий, ну-ка покажи!

Словно загипнотизированный, я потянулся и достал свой вещмешок. На меня тут же наставили винтовки сопровождающие Полевого бойцы, но тот тоже, видно, попал под очарование личности Анастасии Павловны, поэтому махнул рукой, мол, доставай.

Я и достал пистолет вместе с кобурой и передал капитану. Тот вытащил «ТТ», глянул на гравировку, и выражение его лица мгновенно изменилось, лишь только он увидел фамилию Берии.

— Вот, значит, как… — медленно протянул он.

— Именно! — никак не могла угомониться Настя. — А знаете, что он сделал перед тем, как попасть в госпиталь? Угнал секретный немецкий танк и лично привел его к нашим позициям! Об этом все говорят! Вы понимаете, что это дело будет контролироваться на самом верху! — она многозначительно подняла указательный палец, нацелив его в низкий потолок. Капитан Полевой автоматически тоже посмотрел туда и задумался.

Одно дело — взять под белы руки и разговорить обычного красноармейца — применяя любые методы ведения допроса, который сочтет нужным следствие, а другое — схватить такую матерую всесоюзную звезду, как я. Тут, если сделаешь что не так, своя же голова полетит с плеч. Капитан это прекрасно сознавал.

— Что вообще произошло? — Настя сменила тон с требовательного на удивленный. — Моему пациенту пока не рекомендовано двигаться, он тяжело ранен, ему необходим покой!

Полевой, наконец, взял себя в руки и заговорил строго и важно:

— Произошло убийство. Гражданин Буров — главный подозреваемый!

— Что вы говорите? — заволновалась Анастасия. — Убийство? Какой ужас! А кого убили? И с чего вы решили, что не ходячий больной способен на подобное?

— Убит майор медицинской службы Скрипин… — начал было капитан, но его из-за спины Насти перебил Хрипунов.

— Как это не ходячий? Очень даже ходячий! Я сам его вчера видел!

Я не ошибся, это Хрипунов настучал на меня капитану. Вот только он не учел, что я не обычный смертный, а на особых ролях. Так что теперь на этом моменте можно было сыграть и в обратную сторону.

— Скрипин, — не поняла Настя, — вы сказали, убит Скрипин?

— С утра тело обнаружили прямо в морге. Военврача убили ударом ножа в сердце.

Настю передернуло от ужаса. Я ее прекрасно понял. Она — хоть и стойкая, но смерть есть смерть. Особенно неожиданная и знакомого человека. Это всегда сшибает с ног. Начинаешь думать всякое, размышлять о тщетности бытия.

Но сейчас меня волновали другие вещи. Про смерть подумаем, когда она подойдет и постучит по плечу, мол, пора…

— А мне недавно рассказали, что вы в моих вещах копались, — невзначай бросил я Хрипунову, и, кажется, попал в цель. — Зачем?

Странно, кстати, что он взял нож, а не «ТТ». Вот тут бы я точно не отвертелся. Впрочем, еще докажи, что стреляли бы из моего пистолета, а нож — вот он, торчит в сердце, а на рукояти мои инициалы.

Хрипунов побледнел и отступил на шаг назад. Если сейчас побежит — точно виноват! Тогда ату его! Хватай!

Полевой насторожился, словно взяв след, и всем телом повернулся к Хрипунову.

Но сержант не побежал. Сдержался. Однако я видел, что это стоило ему огромного усилия воли.

— Что ты несешь, щенок? — он попытался пойти в атаку. — Чтобы я копался в твоем барахле? Не было такого!

— Я видел! — вступился за меня Гоша. — Он шарил! Но взял ли что, не заметил!

Хрипунов бросил на него ненавидящий взгляд и коротко ответил, тут же переменив собственную позицию:

— Ничего не брал! Просто проявил бдительность и проверил…

На что он вообще надеялся? Зайти в палату, где лежит около сорока человек, обыскать сидор и думать, что никто этого не заметит? Хотя, в принципе, под шумок провернуть это было возможно. Например, при раздаче питания. Вот только Гоша обратил внимание на его действия и рассказал мне. А значит, есть что предъявить!

В голове мелькнула мысль: вдруг сержант подбросил туда нечто такое, от чего мне будет уже не отвертеться. Но тогда он бы акцентировал на этом внимание и, наверняка, потребовал бы провести обыск моего сидора? Но Хрипунов молчал, даже не глядя на вещмешок, который я все еще держал в руках.

— Скрипин, — повторила, как завороженная Настя, — Семен Ефимович… как же так… ведь только вчера вечером мы с ним говорили… с ним все было в полном порядке…

Полевой, все это время задумчиво вертевший мой именной «ТТ» в руках, бросил быстрый взгляд на Настю.

— И о чем же вы с ним говорили, позвольте узнать?

— Он жаловался на то, что медикаментов не хватает… образовался жуткий дефицит. У меня сложилось впечатление, что он подозревает хищения, но не может этого доказать!..

Я прекрасно сознавал, что в условиях нехватки медикаментов под учетом была каждая таблетка. Медицинские службы фронтов обязаны были обеспечить бесперебойную доставку всего необходимого. ГВСУ* даже ввело полевые армейские склады и их подвижные отделения, лишь бы не отстать от продвижения наших войск. Но и в тылу с лекарствами были сложности.

*ГВСУ — главное военное санитарное управление.

И если военврач Скрипин вскрыл факт хищений… это гораздо больший повод избавиться от него, чем банальная ревность.

Те обитатели палаты, кто мог слышать и видеть, взирали на все происходящее, как на спектакль, поставленный всемирно известной труппой. Развлечений в лазарете не имелось, многие вовсе не могли подняться с постели, и развернувшееся перед ними зрелище стало хитом сезона. Но на последнюю фразу Насти начали бурно реагировать.

— Мне обещали укол, чтобы боль окаянную убрать, но так и не сделали! — сообщил усатый мужик, у которого отсутствовала левая нога почти по колено.

— И мне обещали! А потом говорят: терпи, на всех не хватает!

— Лекарство хотели подвезти, но потом, вроде, машина сломалась…

Дело начало принимать совсем иной оборот.

Капитан Полевой послушал-послушал, а потом резко скомандовал, указав на Хрипунова:

— Этого арестовать!

Красноармейцы тут же скрутили сержанта, тот и пикнуть не успел. Ему завернули руки за спину, обыскали, но ничего особого не нашли, только изъяли табельное оружие.

Полевому передали документы сержанта, он их внимательно изучил, даже посмотрел на просвет, и удивленно сообщил:

— А ведь это фальшивка!

Хрипунов зарычал, пытаясь вырваться, но совладать с охраной не сумел, а потом и вовсе получил несколько крепких ударов по голове и корпусу, и обмяк в руках бойцов.

Капитан быстро собрался с мыслями и скомандовал:

— И этого взять! — кивнул он в мою сторону. — Будем разбираться!

Сопротивляться и я не думал. Даже если бы я раскидал всех этих бойцов, включая Полевого — что дальше? Бежать сломя голову невесть куда? Я ни в чем не виноват! И собирался доказать собственную невиновность!

Настя, к счастью, отошла в сторону и не препятствовала моему аресту. Всегда нужно четко понимать границы допустимого. Капитан Полевой был на редкость адекватным человеком, но лезть ему под руку при исполнении прямых обязанностей не стоило.

— Осторожнее с раненым! — лишь попросила она, и это пожелание учли.

Меня не били, не волокли по полу, не закручивали руки, лишь аккуратно отвели в полуземлянку, служившую местным казематом. Там и оставили на время в полном одиночестве. Хрипунова утащили куда-то в другое место.

Камера — или как можно назвать практически пустой отсек с земляным полом без единого удобства, была метра четыре, но мне было все равно. Койку заменяли дощатые нары. Я уселся на них у дальней стены, прислонившись спиной к покатому навесу, и принялся ждать, чем все разрешится.

Ожидание затянулось куда на более долгий срок, чем я думал.

День сменился ночью, мне принесли сытный обед, которого я не ожидал получить, и ведро. Но ничего не объяснили, а я вопросы и не задавал. Все равно не ответят.

Следующие пару дней прошли ровно так же. Пищу доставляли, ведро меняли, но допросов не вели, и вообще, словно бы позабыли обо мне. Лишь незнакомый санитар приходил раз в день делать перевязки.

Настю ко мне не пускали, хотя, я был уверен, она требовала посещений, хотя бы с целью медицинского освидетельствования.Пожалуй, если бы моя рана требовала сейчас обработки и ухода, мне пришлось бы худо.

Но я уже совершенно не чувствовал боли, рана затянулась, превратившись в розовый шрам. Чудо! Но я давно перестал удивляться тому, что творится с моим телом.

Впрочем, я уверен, что если бы это тот белобрысый немец подстрелил меня, я бы умер. По честному, без дураков.

Повезло, что я переиграл его, а не наоборот.

Наконец, очередным утром меня вывели во двор. Я нервничал. Мало ли что могло произойти за это время.

Но снаружи я встретил капитана Полевого. У его ног валялся мой вещмешок.

— Как чувствуете себя, Буров? — спросил капитан. — Смотрю, на ногах твердо держишьтесь?

Я молча кивнул.

Особист смерил меня пристальным взглядом, немного помолчал и отрывисто бросил, словно через силу:

— Благодарю вас за сотрудничество, товарищ младший лейтенант! С вашей помощью удалось раскрыть несколько тяжких преступлений, совершенных на территории госпиталя. Прошу извинить за задержание, но, сами понимаете, в данных обстоятельствах это было необходимо. Требовалось выяснить все подробности дела.

Я снова промолчал. Мне было ясно, что все претензии ко мне сняты, а капитан — совсем не дурак. Он прекрасно понимал, что история, в которой замешен странный орденоносец с именным пистолетом, попадет в объединенную сводку по Наркомату, и ляжет прямо на стол самому Берии. А уж тот подобный рапорт не пропустит мимо глаз — внимательно изучит и сделает собственные выводы. Поэтому, зачем рисковать собственной карьерой? Кто знает, что за тип этот Буров, и какие именно взаимоотношения связывают простого танкового командира с могущественным Лаврентием Павловичем. Явно проще уладить дело миром.

— Вам нужно пройти военно-врачебную комиссию, а после этого можете отправляться обратно в корпус, — продолжил Полевой. — Надеюсь, претензий у вас не имеется?

Я сухо бросил в ответ:

— Не беспокойтесь, товарищ капитан, никаких претензий. Больше не увидимся!

Мне показалось, или после этих слов Полевой облегченно выдохнул.

Глава 13

Полуторку нещадно подкидывало на каждой кочке, колеса бухали в многочисленные ямы и колдобины, мы подлетали вверх и тут же падали вниз с громкими матюками, но, тем не менее, как-то двигались в нужном направлении. Помимо меня, в кузове сидели еще человек десять бойцов, возвращавшихся на передовую из госпиталей.

Люди дико злились, в первую очередь на самих себя.

— Это же надо так сглупить! — в десятый раз рассказывал бывший свердловский рабочий, а ныне мехвод одной из машин. — Вылез через свой люк и спрыгнул вниз, не глядя. А нога как хрустнет… две недели ходить не мог, повезло хоть, что не перелом — так бы я все на свете пропустил! Пока наших догоним, уже Берлин возьмут!

— Ничего, и по наши души хватит!.. — вставил кто-то мрачно.

Советские войска активно наступали на брянском направлении. Взятие орловского плацдарма не позволило немцам использовать его для прорыва на восточном направлении, а контрнаступление постепенно перерастало в генеральное наступление.

— А как наш лейтенант Дикий под Борилово дрался! — с гордостью заявил совсем юный парнишка со светлыми соломенного цвета волосами, из 61-й гвардейской танковой бригады.

— Расскажи-ка! — подбодрили остальные.

— Два дзота снес машиной, три миномета раскатал, да целую противотанковую батарею! Самого ранило, радиста-пулеметчика ранило, но он крикнул мехводу: «Дави гадов!» И тот пошел месить немецкие траншеи: из обоих пулеметов огонь открыли! Тут-то фашистам и поплохело, поняли, гады, с кем связались! Потом все же сумели поджечь танк Дикого, но тот выбрался на броню и из огнетушителя под ураганным огнем врага сбил пламя. Немцы били из всех орудий, но пули мимо летели. Он был, как заговоренный!

Рассказчик сделал театральную паузу, нагнетая интерес. Но все и так слушали, раскрыв рты, сопереживая от всей души.

— И что, ушел? — не выдержав, спросил бритый наголо сержант Борисов, с которым я познакомился еще в госпитале. Олег был сложным человеком, любил приукрасить некоторые бытовые сложности, но в целом, на него можно было положиться.

— А то ж! — с гордостью, будто он сам это совершил, ответил паренек. — Наш лейтенант Дикий — ого-го какой человек! Увел машину из-под огня, все уцелели!

Полуторка чуть притормозила, обгоняя стрелковый полк. Судя по новой форме и молодым лицам — бойцы совсем свежие, только прибывшие из тыла. Шофер несколько раз погудел, чтобы никто случайно не сунулся под колеса.

— В том бою несколько фашистских дивизий разгромили, — негромко вступил в беседу усталый, бледный на вид капитан, до этого момента молча сидевший в углу на ящике. — Кучу фрицев побили!

— Наших тоже немало там осталось, товарищ капитан, — мрачно вставил один из красноармейцев. — У нас в роте почти все полегли.

В обычное время такой панибратский тон по отношению к старшему по званию был бы недопустим, но тут в кузове эти несколько часов словно бы уравняли всех между собой. К тому же, капитан сам заговорил первым.

— Танки горели и горели… — добавил кто-то сбоку, я не увидел лица. — Прицельно били, гады… половины корпуса, как не бывало… больше тысячи наших навсегда там осталось, а сколько ранено — не счесть!

— У нас в 197-й почти сразу машину комбата подбили. Майор Рахматулин погиб. Зато сержант Компонеец из батальона автоматчиков ворвался в окопы немцев, уничтожил пулеметный расчет, занял круговую оборону и держался там, пока подмога не подошла!..

— Мужик! Настоящий! Герой!..

— Экипаж Бучковского тоже погиб. Борилово брали, сначала вся рота погибла, один «Пионер» и остался. В воронку влетел и застрял, ни туда, ни сюда. Отстреливались с места, покинуть танк не захотели. Наши подкрепление послали, но пробиться не смогли. Потом автоматчики Михейкина прорвались на помощь, окопались. Бучковски послал радиограмму, что так и так, ведут бой с превосходящими силами, боеприпасы кончаются, но будут драться до последнего. Потом, уже после боя, под танком пистолет нашли… а в нем короткая записка. Нам ее зачитали. Мужики, мне сорок лет: я слушал и плакал… «Повоевали мы немного, но успели убить больше сотни гитлеровцев. Отомстите за нас!»

Я вспомнил Бучковского и его экипаж. Деньги на постройку танка «Челябинский пионер» собирали школьники Челябинска и области. И собрали. До копейки. Многие отдавали все свои сбережения. Не жалея.

Весной я присутствовал при передаче машины танкистам. Бучковский — молодой, высокий, статный вышел тогда к пионерам, принял наказ, записанный в обычную ученическую тетрадь и торжественно пообещал от имени комсомольского экипажа выполнить его, бить врага, не жалея себя, до последней капли крови. Выполнил, получается, слова клятвы. Не обманул.

Я только сейчас осознал потери нашего корпуса и ужаснулся. Мне все же подсознательно казалось, что плацдарм удалось взять меньшим числом жертв. Жалко ребят! Первый их бой оказался последним. Был ли смысл вот так гробить неопытных в военном плане рабочих, бросая их на смерть? Но я четко помнил приказ: не идти на прорыв, а лишь поддержать его. И это не наша вина, что мотострелкам не удалось тогда прорвать линию фронта, и делать это пришлось корпусу. Впрочем, это и не вина мотострелков. В жизни часто что-то идет не по плану.

Было очевидно, что командование сделает выводы из произошедшего. Я очень надеялся на то, что в следующий раз у нас будет нормальное прикрытие с воздуха, и что Ставка додумается передать в состав танковой армии артиллерийскую дивизию. Это очень важно для нас! Иначе, мы как на ладони для немцев, а так им придется прижать голову близко-близко к земле…

Грузовик увяз в большой луже и начал буксовать на месте. Мы повыскакивали наружу и добрых четверть часа выталкивали его, ухамаздавшись в грязи по уши. Уже и веток под колеса накидали, и накатом туда-суда, туда-сюда! Не идет, зараза! Наконец, очередная попытка увенчалась успехом, и полуторка выбралась на твердую поверхность. Чуть очистившись, мы забрались обратно в кузов.

Почти все тут же начали сворачивать самокрутки из газет, набивая их махоркой.

— Угощайтесь, бойцы! — капитан достал пачку папирос и щедро предложил всем желающим.

— Это дело! Благодарствуем!

Пачка тут же опустела, но последнюю папироску, как положено, оставили самому капитану.

Задымили. Сержант Борисов, севший рядом со мной, задумчиво сказал, обращаясь ко всем сразу:

— У меня соседа по палате девчонка с поля вытащила, совсем молоденькая. Он говорил: сама раненная, кровь по лицу течет, одним ухом ничего не слышит, но уцепилась крепко и тащит его. Плачет и тащит. А он бы и рад помочь, да рана тяжелая, едва сознание не теряет. «Брось!» — кричит. Она не бросает. Так и вытащила. Шурочка ее зовут, фамилию он так и не узнал. Вытащила и убежала другим помогать. Жива ли?..

Все молчали, а что тут скажешь. Машина как раз проезжала мимо деревушки, большая часть домов в которой была сожжена — на их месте торчали обгорелые бревна, но несколько домов уцелели, и там шла своя жизнь. Свора детишек — полуголых и босых палками гоняла по черной земле пустую консервную банку. У покосившегося забора стояла чуть полноватая, еще молодая женщина, и задумчиво смотрела на нашу машину. Может, искала взглядом своих, но не находила.

Сильно пахло гарью, хотелось кашлять. Я прикрыл рот ладонью, но помогало слабо.

В поле за деревней, недалеко от дороги лежала огромная, почти полностью обглоданная коровья туша. Вокруг с карканьем кружило воронье. Время от времени птицы садились на тушу и продолжали пировать.

Капитан сплюнул за борт и, чтобы сменить тему, рассказал:

— Поймали в плен четырех немцев, стали допрашивать. А они, как узнали, что их взяли мы — уральцы, чуть от страха не обосрались. «Не убивайте нас! — лопочут. — Пощадите!» И стали мы, братцы, выяснять, чем же успели так запугать немчуру. Вроде на фронт только прибыли, а уж страх навели. Что оказалось: их пропагандисты обозвали нас «Дивизией черных ножей!» Мол, мы дикие люди, всем пленным этими ножами сразу головы режем, никого не щадим. А поэтому, где встретишь «черного ножа», убивай его безо всякой пощады, или он убьет тебя!

— А зачем им врать? — не понял кривоватый на лицо боец, вдобавок с заячьей губой.

— Ну как же, — пояснил капитан, — они стремятся переложить свои варварские качества на нас, тем самым сделав из нас нелюдей. А с нелюдью как поступают? Безжалостно уничтожают, потому что с нелюдью договориться ни о чем невозможно. Нелюдь — это зверье, это отбросы. И их главари пытаются внушить простым солдатам, что нас нужно истребить, всех до последнего. Ничего, они еще ответят перед судом и за эти преступления, и за клевету тоже! Попомните мои слова!..

Я невольно потрогал рукоять своего «черного ножа», который перед отъездом из госпиталя выкопал из-под дерева и спрятал в вещмешок. Не оставлять же! Жаль, что он обагрился кровью честного советского человека, врача… но главное — преступник не ушел от ответа.

— Как только Брянск возьмем, нам будут открыты все пути на запад! Так что повоюем еще!

— Повоюем! — обрадовались бойцы.

Воевать придется еще долго и тяжело, я это прекрасно сознавал, и все равно бесился в душе от того факта, что Орел взяли без меня. Да, мы угнали «Королевского тигра», чем принесли явную пользу нашим конструкторам, и все же эта нелепая рана слишком уж надолго выбила меня из строя. Впрочем, если бы не ускоренная регенерация моего организма, все могло бы еще больше затянуться.

Настя, как только услышала, что я прошел комиссию и возвращаюсь на передовую, ушам своим не поверила. Заставила меня снять рубаху, развязала бинты и, лишь увидев розовый шрам, как-то нелепо пожала плечами.

— Здоров, и правда, здоров, но ведь всего неделю назад я сама делала перевязку… так быстро подобные раны не заживают!

— Да на мне все, как на собаке! — отмахнулся я. — Тяжелое детство, деревянные игрушки, прибитые к полу…

— Димочка? — распахнула она свои прекрасные глаза. — Это правда? Тебе игрушки к полу прибивали? Но зачем?

— Чтоб не сперли! Детей много, игрушек мало!

Сказал так, а потом пожалел. Поверила ведь, искренне пожалела. Зато потом напоследок целовались в укромном месте так долго, что губы заболели. Но дальше поцелуев не заходили. Наверное, могли бы. Думаю, Настя уже была готова… но я не стал форсировать события. И сделал это по одной простой причине: зная Анастасию Павловну, я был уверен, что она — однолюб. И если меня завтра прикончат, она еще долго, если не всю жизнь, будет скорбеть. А зачем портить жизнь такому хорошему человеку, как Настя? Пусть встретит кого-то, с кем сможет создать семью, и будет счастлива. Однажды я ей в порыве эмоций предложил выйти за меня замуж, но, поразмыслив, более к этой теме не возвращался. И она как бы делала вид, что ничего не помнит из того разговора… поэтому на поцелуях и легких объятиях, без фривольного лапанья за выдающиеся части ее тела, я и остановился.

А наутро убыл обратно в расположение части, так и не встретив ее более. Наверное, так было правильно.

И теперь наша полуторка который час упорно неслась к цели, объезжая многочисленные преграды на пути. За прошедшее время 4-я танковая армия, в состав которой входил УДТК, ушла вперед на значительное расстояние, и добраться до расположения заняло больше времени, чем я ожидал. Несколько раз нас останавливали для проверки, но документы у всех были в порядке, и к вечеру мы оказались на месте.

По дорожным разговорам я уже понял, что настроение в корпусе стоит странное. С одной стороны, плацдарм взяли, немца потеснили. Но с другой, потери… такие, каких не ждали ни командиры, ни бойцы, ни высокое начальство.

Что самое плохое, я не знал, живы мои ребята или нет. Безрассудно ввязавшись в охоту на «Королевского тигра» я, по сути, бросил их на произвол судьбы. Да, ранения я не ждал, но мог предположить и самое худшее — что я не вернусь из того рейда живым. А что тогда? Командование танком передадут либо кому-то из членов экипажа, добавив четвертого бойца до полного комплекта, либо назначат нового командира. И что там могло произойти за эти дни, бог весть…

Слыша о катастрофических потерях корпуса, и особенно нашей 244-й танковой бригады, которая практически перестала существовать, я мог бы лишь молиться, если бы умел. Но холодный разум говорил — считай, что все уже мертвы. Если ошибешься, будет повод для праздника. Если окажешься прав, будешь морально готов к этой потере.

Но нельзя хоронить друзей заранее! Поэтому я всячески сопротивлялся внутреннему голосу, подавлял дурные мысли и надеялся на лучшее.

Добравшись до расположения, я первым делом попробовал разыскать комроты капитана Васина, но мне сказали, что он геройски погиб. Так же оказалось, что Коновалова сняли с командования бригадой за старое дело — еще на Кубинке во время тактических учений один из танков врезался в колонну мотоциклетного батальона. Тогда погибло десять человек и еще пара десятков были ранены. И вот приказ об отстранении догнал Василия Ивановича под Орлом.

Новым командиром бригады был назначен подполковник Михаил Георгиевич Фомичев, о котором я не знал ничего.

— От ваших вообще мало кто остался, — пожал плечами очередной боец, у которого я пытался выяснить дислокацию роты. — Вроде слышал, что остатками 244-й усилили 197-ю Свердловскую… хрен его знает, поищи вон в том подлеске, — он ткнул рукой в нужном направлении, — вроде бы туда «тридцатьчетверки» двинули…

Чем дальше, тем все происходящее казалось мне сквернее и хуже. Кажется, челябинская бригада приказала долго жить. Нет! Не верю!

До подлеска было рукой подать, и вскоре я наткнулся на первые костры, у которых готовили еду танкисты. Многие лица были знакомы, и меня узнавали, здоровались, но я отвечал коротко, ища взглядом своих.

— Димка! Тьфу ты… товарищ командир! — голос Корякина я узнал бы среди многих.

Он уже шел мне навстречу — высокий, надежный, сильный, — широко раскрыв объятия. И я так обрадовался, что крепко обнял старого знакомого.

— Живой! — констатировал он, охлопав меня по плечам и спине. — И даже не морщишься… подлечился, значит?

— Как новенький! Что с нашими? Все живы?

— Евсюков ранен — зацепило случайным осколком, отправили в тыл, в госпиталь. Но обещали, что поставят на ноги и скоро вернется в строй.

— Остальные?

— Целы. Командир у нас новый, и мехвода другого дали вместо Евсюкова, но там… впрочем, сам увидишь… А вообще, жопа у нас, Дима… полная жопа…

— Отставить паникерские разговоры! — резким тоном приказал я. Мне вполне хватило послушать болтовню в дороге, чтобы понять — такие речи нужно пресекать сразу и жестко. Иначе, настроения начнут плавать, и это после обязательно скажется. Куда вообще смотрят политруки? Ощущение, что они совершенно не выполняют свою работу. — Все трудности временные! Петр Михайлович, пойми — мы уже переломили немцу хребет! Да, люди за это заплатили большой кровью. Но все не зря! Клянусь тебе, не зря!

— Почему-то мне хочется тебе верить, командир, — не по уставу, но искренне ответил Корякин. — Мы в сотне метров отсюда расположились… но тебе, думаю, сначала к новому комроты нужно наведаться. Дуюн его фамилия. Палатка вон в той стороне…

Я благодарно кивнул и направился в указанном направлении.

Дуюна я нашел быстро. Был он широк в плечах, уверен в движениях и обладал легким украинским говором. Он и еще несколько лейтенантов курили папиросы и разглядывали карту, разложенную, как обычно, прямо на ящиках.

— Товарищ капитан, — отдал я честь и протянул врачебный аттестат, — младший лейтенант Буров явился после ранения. Готов к продолжению несения службы!

Дуюн оглядел меня, быстро пробежал глазами по аттестату и, кажется, остался доволен. Еще бы, при жестком дефиците бойцов и командиров каждый человек сейчас на вес золота. С капитаном прежде я знаком не был, но, кажется, слышал о нем. Смелый, честный, бескомпромиссный. Такие рождены для войны, а в тылу их отодвигают в сторону хитросделанные интриганы, мастера подковерных игр.

— Буров? Рад знакомству! — он протянул мне руку для крепкого рукопожатия. После чего я пожал руку каждому из офицеров. — Капитан Дуюн Александр Викторович. Какой номер твоего танка? Целый?

— 744-й, «Уралец», все выжили! Только мехвода ранило, убыл в госпиталь. И командира заменили. Я сам еще не познакомился с ним, первым делом сюда явился, доложиться.

— Понятно, — задумался Дуюн, — вернем тебя обратно. Слаженный экипаж дорогого стоит! Сейчас много машин без командиров осталось, найдем, куда его поставить…

Все мрачно молчали. Я еще по дороге понял, что рассказы еще преуменьшены, а на самом деле все обстоит еще хуже. Но это ничего не меняло.

— Итак, товарищи командиры, к этому моменту наш 30-й корпус успел освободить более двадцати населенных пунктов. Потери наши велики, но фашисты потеряли еще больше! Наша текущая задача — перерезать шоссейную дорогу на Карачев, а потом взять город. Этот транспортный узел очень важен для немцев. Они организовали вокруг Карачева сильный оборонительный район, взять который будет не просто…

После совещания, я вернулся к танку, и первым, кого увидел, был Леша Носов — мой лучший друг и светлая голова, который, впрочем, по моему мнению, сейчас должен был находиться в цехах Танкограда, а не в лесах под Брянском.

Одет Леша был в свеженькую форму и блистал ослепительной улыбкой. За прошедшие несколько месяцев, что мы не виделись, он чуть вытянулся вверх и немного раздался в плечах.

— Димка, друг!

— Леха! Откуда? Какими судьбами?

Мы радостно обнялись, а потом Носов вспомнил о субординации.

— Товарищ младший лейтенант, разрешите обратиться!

— Разрешаю, — улыбнулся я.

— Сбежал я, просто прыгнул в отходящий эшелон, когда тот притормозил… чуть не сорвался, но мужики втянули за руки… потом присягу принял, отправили на фронт. Я просился в нашу 244-ю, но когда сюда смог попасть, от нее уже мало что осталось. Капитан Дуюн пошел навстречу, и определил меня к вам вместо Евсюкова. Вот только с тобой не пересеклись, опоздал я. Так и воюем теперь. Только за мехвода у нас Михалыч, а меня стрелком-радистом посадили.

С одной стороны, я искренне обрадовался Леше. Ближе человека в Челябинске у меня не было, мы с ним многое прошли вместе… с другой стороны, здесь и сейчас было очень опасно, он приехал словно бы на собственные похороны, и ничем помочь я не сумею. Теперь его жизнь в руках судьбы и его собственных. Он сделал свой выбор, и я уважал его за это!

— Рад, что ты здесь! Поговорим позже, мне нужно побеседовать с вашим командиром…

Временный командир танка лейтенант Морозенко оказался прекрасным человеком и ничуть не расстроился, когда я сообщил, что меня вернули в экипаж, а ему приказано явиться к Дуюну для нового назначения. Он быстро собрал вещи и ушел, пожелав всем удачи.

Как только мы остались вчетвером, то и могучий Казаков не выдержал и стиснул меня в объятиях так, что ребра затрещали.

— Не задуши его! — всерьез сказал Корякин. — И не поломай! Он же только после госпиталя…

Казаков испуганно разжал объятия.

— А давайте-ка ужинать! У меня каша готова! — смущенно предложил он. И через пять минут все с удовольствием уплетали обжигающе-горячую кашу.

Я рассказал про госпиталь, умолчав, правда, про историю с убитым врачом. Носов живо поведал, как они сражались за Орел. Казаков время от времени поправлял его, Корякин больше молчал, уйдя в себя.

Потом я пересказал историю о пленных немцах, до ужаса боявшихся «Черных ножей», и все рассмеялись. А Леха сказал:

— Вчера сестра медсанбата Рахиль, да вы все ее знаете, песню сочинила, а Иван и Наум музыку придумали. Сейчас все ее поют! Можно и я попробую? Вам понравится! Жаль, гитары нет…

Он собрался, чуть откашлялся и негромко затянул сочным баритоном:

— Шепчут в страхе друг другу фашисты,

Притаясь в темноте блиндажей:

Появились с Урала танкисты

Дивизия черных ножей.

Беззаветных бойцов отряды, их отваги ничем не убьешь.

Ой, не любят фашистские гады

Наш уральский стальной черный нож!..

Мы слушали песню внимательно и сосредоточено. Она была про тех, кто сидел сегодня здесь у этого костра, про других наших товарищей, находившихся рядом, про тех, кто погиб и тех, кто еще жив. Она была и о тех, кто остался дома у станков на заводах, кто недоедал, работал без отдыха и перерыва, чтобы мы могли достойно сражаться. Она была обо всех нас!

И понимаешь, когда вместо траура по погибшим рождается яростная музыка о несгибаемом духе, уральской воле и долгожданной победе, которая обязательно наступит — люди не отступят, их не сломать, нужно только драться, цепляясь зубами, шаг за шагом выгрызая у врага каждую пядь родной земли.

— Мы напишем: 'Воюем, как надо,

И уральский подарок хорош!

Ой, не любят фашистские гады

Наш уральский стальной черный нож!'*

*Отрывок из «Песни о черных ножах». Музыка Н. Комма, И. Овчинина, слова Р. Нотик

Глава 14

В город мы вошли сразу с нескольких направлений и тут же направились вглубь к самому центру, где находились бывшие административные здания.

Танки шли по параллельным улицам, чутко ведя башнями на любое подозрительное шевеление.

Злые, сосредоточенные, безжалостные.

Под их прикрытием продвигались пехотинцы, не высовываясь, тщательно оценивая каждый свой шаг.

В танке было душно и, как обычно, ни черта не видно, но выбора не имелось. Воюй там, где можно, и теми средствами, что доступны.

— Слева на тридцать градусов трехэтажный дом, второй этаж! Кажется, снайпер! — сообщил я в шлемофон, тщательно оглядывая в перископ все вокруг.

Короткий тычок ногой в спину Корякина, и танк замер, давая мне возможность произвести прицельный выстрел.

Немцы таились в квартирах домов, пропуская танки вперед, а после расстреливали пехоту в спины. Вычислить, где именно они прячутся, было сложно, но иногда гансы сами ошибались, выдавая себя легкими движениями в глубине комнаты или бликами на оптике снайперских винтовок.

С такого расстояния промахнуться было невозможно. Снаряд прошиб стену и прошел сквозь дом. Пыль поднялась столбом, окутав передний фасад. К счастью, стены выдержали и дом не сложился, и когда пыль немного осела, я увидел сквозь дыру внутренний интерьер комнаты: серые стены, комод, шкаф, перевернутую кровать.

Прятался ли на самом деле внутри враг, я так и не понял. Надеялся лишь на то, что в комнате не было кого-то из местных жителей. Исключить ошибку я не мог, но и оставить фрица позади тоже было бы неверно.

Танк тяжело двинулся вперед, и тут же из проулка нам навстречу вырулил немец. Panzerkampfwagen IV — знаменитая «четверка», самая массово выпускаемая машина. С противоположного конца улицы ей на помощь спешил еще один танк. Мы же были тут одни, сами по себе, если не считать пехоты, прочие тридцатьчетверки шли параллельными улицами.

Ситуация неприятная, но не критическая. Слава богам, что это не «Тигры», с ними в одиночку я вряд ли бы совладал, тут же шансы имелись, и не малые.

Я быстро навелся на ближайшую «четверку», но тот успел выстрелить долей секунды раньше. Два выстрела слились в один, в ушах зазвенело, шлемофон не помогал.

Нам в лоб звонко ударил снаряд. Машина содрогнулась, но броня выдержала.

А вот я попал. Немец зачадил черным дымом, загорелся. Тут же затрещали короткие автоматные очереди, потом рядом бахнул взрыв и еще один.

Фрицы полезли наружу из люков, но Леха двумя очередями из курсового пулемета скосил всех.

— Так вам, сволочи! Получайте!

Наш бойцы рассредоточились, кто где мог. Часть осталась за танком, другие залегли за кучами кирпичей и прочего мусора, валявшегося вдоль разбитых, покореженных домов. Кто-то заскочил в подъезд, надеясь пробраться вперед через комнаты и зайти немцам в спину.

Немецкие солдаты, оставшись без поддержки «четверки», начали осторожно отступать, но то один, то другой падал замертво. Пулемет Носова не замолкал ни на секунду, да и наши автоматчики старались зачистить улицу как можно скорее.

Второй танк никак не мог нормально взять прицел, подбитая «четверка» мешала ему, закрывая своим корпусом линию выстрела. Это играло мне на руку. Казаков, тем временем, перезарядил орудие.

Корякин двинул танк, стараясь оставаться под прикрытием, и пока это ему удавалось.

— Ромбом дай назад! — приказал я, и Петр Михайлович понял.

Подобравшись вплотную к подбитой машине, он врубил заднюю передачу и аккуратно начал выдвигаться из-за «четверки», давая мне возможность произвести выстрел. Мы оказались в выигрышном положении: частично укрытые подбитым танком, мы выставляли доступной для поражения лишь малую часть корпуса. Немец же оказался, как на ладони.

И, несмотря на то, что времени на подготовку у него было куда больше, командир, видно, никак не мог решить, стрелять или нет, прекрасно видя, что шанс поразить нас стремится к нулю.

Я же таких сомнений не испытывал и выстрелил сразу, как только смог.

Попал точно в башню, но не повезло. Снаряд лишь чиркнул по броне и рикошетом ушел дальше, глухо взорвавшись в двадцати метрах от машины. Ладно хоть, взрывом убило нескольких немецких солдат, но мне нужна была дохлая «четверка»!

— Заряжай! — заорал я, но Казаков и сам знал, что делать. — Осколочно-фугасный!

В одном из пустых оконных проемов дома напротив выросла высокая фигура с фаустпатроном в руках, направленным в нашу сторону.

— Твою же мать! — глухо выругался я, вынуждено поворачивая башню в сторону новой угрозы.

Это было даже опаснее второго танка. Граната фаустпатрона запросто пробивала двухсотмиллиметровую броню. Попади немец в нас, и пиши пропало!

Я чувствовал, что не успеваю.

Его залитое потом лицо с выпученными глазами было перекошено от страха и ненависти. Я прекрасно видел это в перископический прицел.

Немец, наверное, долго сидел в засаде, выжидая свой единственный шанс, борясь с желание бросить все и бежать, и вот, дождался!

В этот момент голова фрица разлетелась, как арбуз — кто-то из наших снайперов увидел цель и не промахнулся, и в то же мгновение немец выстрелил.

Граната закрутилась в воздухе, оставляя за собой дымный след. На десяток метров назад полыхнула реактивная огненная струя, и комната мгновенно загорелась ярким пламенем.

Взрыв ударил прямо перед нашим танком. Все же рука стрелка дернулась и граната не попала в цель. Гравий и земля горой взлетели в воздух и накрыли нашу машину. И в эту же секунда вторая «четверка», наконец, дала о себе знать — нас тряхнуло так, что зубы стукнули друг о друга. Попадание!

Мы с Казаковым переглянулись. Цель! Впереди сидящие Корякин и Носов тоже были живы и трясли головами, стараясь вернуть слух.

Я прильнул к перископическому прицелу. Пыль медленно оседала вниз, затрудняя обзор. Но едва вновь появился просвет, я тут же выстрелил, почти не целясь. Контур «четверки» ясно проступил в ста метрах впереди.

— Попал! — радостно заорал Леха. — Ты подбил его!

Я и сам уже видел, что вторая «четверка» загорелась. Носов тут же вновь прильнул к пулемету и начал расстреливать всех, кто имел глупость высунуть голову из укрытия.

Наши бойцы, пользуясь случаем, быстро продвигались вперед, не встречая сопротивления.

— Ходу! — скомандовал я. Но танк дернуло в сторону и начало крутить вокруг оси.

— Беда, командир! Гусеница, правая! — натужно крикнул, повернувшись в водительском кресле ко мне, Корякин. Лицо его было черным от копоти, глаза бешено сверкали. — Кажись, трак сбило! Встали!

Этого еще не хватало! Дьявол! Последний выстрел «четверки» все же сумел нам навредить. Как не вовремя!

— Сдавай назад! — заорал я.

Тридцатьчетверка проползла несколько метров, уткнулась кормой в стену дома и застыла.

— Носов! На мое место! Остальные к танку! — я открыл верхний люк и, подхватив кувалду, выбрался наружу.

Внутри танка было душно и воняло пороховыми газами, но снаружи оказалось не лучше. Черный дым стался понизу, заставляя легкие разрываться от натужного кашля.

Мы скатились вниз, стараясь не подставляться под немецкие пули. Но, кажется, вокруг нас воцарилось внезапное спокойствие. Два подбитых танка чадили, а большинство красноармейцев ушли вперед, гоня врага дальше и дальше.

К счастью ведущий каток остался целым, гусеница осталась на направляющих, лишь разорвало сцепку трака.

— Работаем!

Каждый знал, что делать. Этот момент мы отрабатывали и на полигоне, и в цеху — ничего сложного. Несколько минут, и трак заменили, взяв запасной с борта, куда их цепляли как раз на подобный случай, да и в качестве дополнительной брони.

Неожиданно раздался звонкий гул — от башни в облаке красных искр срикошетили пулеметные пули, и все мгновенно залегли в россыпи битого кирпича.

Я пересилил дикий страх и опять заорал:

— Работаем, мать вашу!

Еще несколько минут и танк был вновь готов к бою.

Замена трака гусеницы на полигоне занимала не меньше получаса, но здесь каким-то чудом мы управились гораздо быстрее, минут за десять, побив все рекорды бригады.

— Готово! — кривя губы, заорал Корякин.

О броню вновь зазвенели пули, все опять рухнули в укрытия. Отколовшийся кусочек металла резанул меня по щеке. Я машинально прижал руку к лицу, пытаясь остановить кровь, и хрипло заорал:

— В машину! Живо!

Еще через мгновение я вжался лбом в валик на прицеле, согнав перед этим со своего места Носова. Прицельный маркер задержался на высоком разбитом здании метрах в трехстах впереди, пополз вверх и остановился на проломе, откуда выплескивались прерывистые огни.

Выстрел!

Пролом полыхнул яркой вспышкой. Я ясно заметил, как оттуда вылетел исковерканный пулемет, невольно улыбнулся и скомандовал:

— Вперед!

Наконец, двинулись. Мимо пробежало с десяток красноармейцев, нагонявших своих. Улица была зачищена, если кто из немцев и прятался еще в полуразрушенных домах, их найдут те, кто придет за нами следом.

До меня постоянно доносились звуки разрывов, треск автоматов, сухие винтовочные выстрелы, гулкие взрывы гранат, тарахтенье пулеметов. По всему городу шел бой, и кто обладает в данный момент преимуществом, я не знал. Связь опять приказала долго жить!

Все, что нам оставалось, это методично продвигаться вперед, зачищая все на своем пути.

— Осколочно-фугасный!

Выстрел! Взрыв! Пламя ударило в небо и в стороны.

— Еще!.. Еще!.. Еще!..

Мы нагнали пехоту, и они вновь шли под прикрытием нашей брони.

В один момент попытались было налететь немецкие самолеты, но их быстро отогнали от города наши истребители. Из-за домов нам не видно было, как развивался воздушный бой, но вскоре в небе стало чисто.

Потом заработала вражеская артиллерия, которая уже не стремилась разобрать своих и чужих, а просто месила квадратами город в пыль и труху.

— Опасно, командир! — повернулся ко мне Петр Михайлович. — Накроет обломками, не откопаемся!

— Вперед! — оскалился я. — Мы — русские! С нами бог!

— Мы советские! — поправил меня со своего места Леха. — С нами правда!

Я яростно ухмыльнулся. Думаю, в этот момент мое лицо выглядело ужасно — Насте бы не понравилось, но ее здесь и не было.

«Уралец» пошел вперед, легко преодолевая преграды из кирпича и прочего мусора, из мертвых тел немцев, которые гусеницы перемешивали в кашу, оставляя за собой длинные кровавые полосы.

Немцы, отступая, подрывали и сжигали все, что оставляли за спиной. Город превратился в руины, целыми оставалось не больше пары сотен случайно уцелевших зданий… из почти двух тысяч. Все остальное превратилось в горы строительного мусора.

Связи все не было, я не услышал за последние полчаса ни слова от Дуюна, и приходилось действовать самому, выбирая цели на месте и просто продираясь сквозь город.

Мы как раз миновали очередную улицу, полностью зачистив ее от присутствия вражеских сил, как откуда-то из переулка выскочил вестовой и, безрассудно подставляясь под пули, кинулся напрямик к танку.

Я высунулся из люка и снял шлемофон.

— Общий приказ! Всем экипажам срочно выдвинуться на северо-запад!

Вестовой убежал дальше, нелепо дергая длинными несуразными ногами, похожими на ходули. Вот ведь незадача. Я понятия не имел, в какой части города нахожусь. И чтобы выполнить приказ, мне нужно было для начала сориентироваться… или найти провожатого.

Очень вовремя сзади появился американский бронетранспортер М3, мчащийся на полной скорости в неизвестном направлении. Хорошая машина, бодрая, видно, досталась по лендлизу.

— Перегороди ему дорогу! — приказал я Корякину, и тот быстро поставил танк поперек улицы, полностью перекрыв возможность проезда.

М3 с диким скрежетом тормозов остановился. Из его нутра выбрался разгневанный пехотный майор и в три прыжка подскочил к нашей «тридцатьчетверке».

— Вы что, мать вашу, еб…лись? — заорал он сходу. — Какого хера улицу перекрыли? Быстро в сторону!

— Товарищ майор, — я высунулся наружу, прикрываясь люком, — вы бы осторожнее, там впереди пулеметчики засели! Вашу машинку прошибут, и не заметят!..

Майор замолк, с сомнением поглядывая на американскую технику.

— Что предлагаешь? — спросил он, наконец.

— Следуйте за нами, мы прикроем! Только что пришел приказ — идти в северо-западную часть… вот только понять не могу, как туда сподручнее добраться. Карты нет!..

— Два квартала вперед, потом направо! — быстро сориентировался майор. — Нам по пути! Хорошо, следую за вами! — и тут же скрылся в машине.

Так мы и пошли в заданный квадрат. Сначала наш Т-34, следом бронетранспортер.

Было спокойно, никто не стрелял по нам. Кажется, немцы полностью оставили эту часть города.

В какой-то момент майор все же не выдержал и пошел на обгон. М3 пролетел слева от нас, выбрав относительно ровный участок улицы, и стремительно понесся вперед — видно, майор очень торопился.

Они успели проехать метров сто — сто пятьдесят и тут их подкинуло в воздух, закрутило, и обрушило вниз грудой мертвого искореженного металла. Впереди, в конце разрушенной улицы, в двухстах метрах, чуть наискось, перекрывая дорогу, стоял «Тигр». Еще десять секунд назад он не был виден из-за дыма и пыли, но теперь его силуэт отчетливо прорисовался, а башня чуть повернулась, беря прицел на нас.

— Корякин! — резко скомандовал я. — Вправо!

Танк вильнул, но радиуса чуть не хватило, мы ткнулись в стену дома, не сумев до конца вписаться в поворот.

Бронетранспортер впереди полыхал, из него так никто и не выбрался. Наверное, только это, и наш неожиданный маневр, и спасли нас. Яркое пламя мешало наводчику, мы чуть сместились с линии выстрела, и первый снаряд прошел мимо.

Позади нас вздыбились земля и камни, закричали люди, начала рушиться стена дома.

— Подкалиберный! — крикнул я, и Казаков услышал.

В Т-34 в восьми специальных ящиках на полу, а так же на левом и правом фальшбортах размещалось сто снарядов. Из них двадцать один бронебойный, семьдесят пять осколочно-фугасных — используемых чаще остальных, и всего четыре подкалиберных. Самые трудные в изготовлении — ведь для них требовался дефицитный вольфрам, но зато ими можно было пробить броню «Тигра» с четырехсот метров.

— Есть подкалиберный!

Выстрел!

Выстрел «Тигра»!

В ту же секунду откуда-то из подворотни выскочила обезумевшая от ужаса женщина с грудным ребенком на руках, закутанным в грязные тряпки.

Я успел поймать ее взгляд за мгновение до того, как ее не стало.

Сумасшедшая надежда — свои же пришли, спасут, и всепоглощающий страх — не за себя, за ребенка, который даже не плакал — не умел.

Она выбежала слишком близко к нам, и это ее погубило.

Ударило так, что «Уралец» замер на месте, во все стороны полетели мелкие осколки от брони, а внутрь сквозь крохотные щели в стыках брони и чуть приоткрытый люк мехвода полез жар.

— Ах! — Леха отвалился назад, закрывая обожженное лицо руками.

— Су-у-у-ки! — Корякин полуобернулся ко мне, его волосы дымились.

Казакова упал, из раны на его голове обильно сочилась кровь.

Что было со мной — не знаю, я не видел себя со стороны. Но, думаю, тоже ничего хорошего. Внезапно стало плохо видно. Я провел ладонью по лицу, и она оказалась вся в крови.

Нас всех крепко зацепило, но, вроде бы, машина уцелела. В очередной раз повезло! Наша башня приняла на себя основной удар, и экипажу достались лишь крохи того жара, который должен был сжечь нас до состояния углей, выжечь изнутри все внутренности танка, оставив остов внешне невредимым.

Повезло, бл…! Повезло!

— Повезло! — попытался выкрикнуть я, но из обожженного горла вырвалось лишь глухое карканье.

И тут же прильнул к перископу.

Женщины с ребенком больше не существовало. Вместо них на земле лежали неузнаваемые, истерзанные взрывом тела. Родная, зачем же ты выскочила так не вовремя… зачем?..

«Тигр» исходил черным дымом. Его башню повернуло на сторону, и, хоть и не сорвало окончательно, но было видно, что ремонту это уже не подлежит.

— Ура-а-а! — раздался громогласный крик из множества глоток, и вперед, огибая нашу машину, бросилась пехота.

Мысли с трудом вертелись в моей голове. Контузило? Или просто шибануло о перегородку?

— Все живы?

— Нормально, — тряхнул головой Корякин.

— Живой, — подтвердил Носов.

Казаков лежал за моей спиной в луже крови. Я потрогал жилку на его шее — нет биения. А потом увидел, что висок пробит одним из осколков. Он умер мгновенно, и я уже ничем не мог помочь.

Зато наша помощь требовалась другим, тем, кто бежал в атаку без прикрытия брони и стали.

Ненависть. Чистая, незамутненная. Концентрированная. Она плескалась в моей груди, ища выход. Грозя разорвать все мое существо в случае, если я ничего не сделаю.

— Малый вперед! Леша, за пулемет! Убивай всех!

Глава 15

Казакова мы похоронили у подножия холма, рядом с живописной березовой рощей. Сколотили простой крест, вбили его в землю, сверху повесили шлемофон.

Большинство погибших погребли в общей могиле, но мы отстояли право проститься с нашим другом отдельно.

Помолчали. Постояли, смотря в синее небо. Каждый в эти мгновения думал о чем-то своем, личном. Прощание с другом — это вообще очень личное дело. Слова тут неуместны, они пусты и не передают нужного объема смысла. Был человек, и нет человека. Ушла целая вселенная, сконцентрированная в отдельной личности. Он о чем-то мечтал, кого-то любил… грустил, смеялся, много работал, воевал.

— Пусть земля тебе будет пухом… — глухо произнес Петр Михайлович, после чего развернулся и пошел к нашей позиции, тяжело ступая по стылой земле.

На лице Лехи я увидел слезы. Он их даже не скрывал, не пытался смахнуть, они текли по его щекам до подбородка, капая вниз.

Чтобы не смущать друга, я пошел за Корякиным. Казалось бы, мы победили, выполнили приказ командования, взяли город, подбили три танка… но почему же так тяжело дышать?

Чуть повернувшись назад, я увидел, что Леша бредет за мной следом, понурив голову. Переживет. Люди быстро привыкают к смерти, когда она случается вокруг повсеместно. Сохранение собственной жизни перестает считаться главной задачей. На первое место выходит иное: бить гадов, выдавливать их все дальше и дальше, уничтожать, словно тараканов, выжигать, травить, убивать… чтобы никого из них тут не осталось, чтобы на своей шкуре испытали все то, что готовили другим…

Пока что нам в экипаж никого не назначили новым заряжающим, так что мы, осиротев, остались втроем.

Корякин пытался развести костер шагах в десяти от нашего танка, но выходило у него плохо. Обычно этим делом занимался Казаков, он же отвечал за наши припасы, он же чаще прочих готовил еду.

— Тушенка есть? — спросил я. Петр Михайлович в ответ неуверенно пожал плечами. Он не знал.

Я не стал его напрягать и залез в танк. Там в одном из ящиков я нашел пару банок свиной тушенки и запечатанную бутылку водки, которую Казаков хранил для особого случая. Вот случай и настал. В бумажном кульке нашлось немного крупы.

Когда я вылез из машины, Леха уже помог разжечь костер. Из ближайшей речушки набрали воды в котелок, подвесили его над огнем, потом закинули крупу и стали ждать. Вода все никак не хотела закипать.

— Кружки подставить! — велел я. — Помянем…

Разлил казенную, не жалея.

— Не чокаясь…

Выпили до дна. В голову мгновенно ударило — я так давно не пил, наверное, с Нового Года. Носова тоже слегка повело, а вот кряжистого Корякина водка не брала, он лишь еще более помрачнел лицом и, мрачно посидев еще минут десять, ушел спать в палатку, не дождавшись ужина.

Я бухнул в кашу обе банки тушенки, перемешал все ложкой, чуть подсолил, и тут же чуть не одурел от аромата.

Мимо как раз проходил незнакомый мне солдат, лет пятидесяти на вид, в ватнике, надетом поверх комбинезона. Он принюхался к запахам, исходящим от нашего котелка, и даже остановился, потягивая носом.

— Голодный? — кивком головы я пригласил его подойти ближе.

— Есть такое дело, — обаятельно улыбнулся он. — Уж больно вкусно у вас пахнет!

— Насыпь ему, — сказал я Леше, и тот мигом сбегал до танка, притащив ложку и котелок Казакова. Ему теперь без надобности.

Солдат ел в охотку, мы же едва ковыряли ложками котелки. Опьянение быстро сходило на нет, и все, что хотелось — завалиться спать, как это благоразумно сделал Михалыч.

— Ух, знатная у вас каша получилась! — похвалил случайный гость, насытившись. — Благодарствую! Давненько такой не едал!

— Для своих не жалко, — пожал я плечами, — одно дело делаем…

— Твоя правда, — не стал спорить солдат, поднялся на ноги, взял котелок и ложку в руки и сказал: — Схожу, помою у ручья. Пять минут!

— Оставьте, — Леша забрал у него посуду, — я сделаю…

Он прикрыл остатки еды тряпицей для Петра Михайловича, тот проснется — поест, собрал все прочее и ушел отдраивать песком в ручье.

Незнакомец поинтересовался у меня, глядя ему вслед:

— Чего он такой угрюмый?

— Друга похоронили час назад.

Солдат негромко охнул, но не перекрестился:

— Прости, не вовремя я к вам влез! Получается, съел его порцию?

— Мертвым — погост, живым — горячая каша. Не бери в голову, друг. Выпей-ка, помяни друга нашего.

Я плеснул остатки водки в кружку, и солдат выпил одним глотком.

— Земля ему пухом… — сказал он и ушел, я остался один у догорающего костерка. Эта война забирала слишком много жизней. Она коснулась каждой семьи, каждого дома. Что я мог сделать, чтобы закончить ее раньше положенного судьбой срока? Прежде я уже думал об этом, но так ничего и не надумал.

Чем я могу помочь? Ведь у меня в голове целая куча послезнания. Допустим, я не инженер, и не смогу выдать готовые чертежи танка или самолета. Но хотя бы на что-то я ведь гожусь?

Прежде мне казалось, что единственная моя задача — выжить. Я занял тело умирающего Димки… прожил за него более полугода, но не в этом же смысл? Неужели, вселенная потратила ресурсы лишь на то, чтобы заменить одно сознание другим? Это глупо. А мироздание, в каком бы виде оно не воплощалось, явно имеет иные цели.

Значит, моя миссия — это не просто жить чужую жизнь. Я, вероятно, должен изменить ход истории?..

Поздно дошло? Лучше поздно, чем никогда.

Кое-что я уже сделал — история с «Королевским тигром» тому пример, но ведь я могу и большее. Нужно просто пораскинуть мозгами, вспомнить все и придумать план.

Сам «Королевский тигр» — тоже довольно удивительная штука. Откуда он взялся на восточном фронте столь рано? А что если… я не один такой попрыгун во времени. Вдруг существуют и другие? И они действуют куда более активнее и целеустремленнее, чем я. Может такое быть? Вполне. Раз я оказался в этом времени, то это вряд ли является исключением.

Что я могу сделать? Для начала записывать все, что я помню. Любые мелочи, любые факты: все памятные даты — они означают события, и что-то можно предотвратить, зная заранее; технические подробности устройств — я не инженер, но хотя бы грубое описание принципа действия; улучшение конструкции оружия и, конкретно, танков — вот тут сложнее, в этой сфере все засекречено и никто меня слушать не будет, у конструкторов хватает и собственных идей — проблема пробить для них путь, ввести новинки в эксплуатацию, сделать это бывает не под силу даже человеку уровня Зальцмана, куда уж мне лезть в эти дебри — в первую очередь бюрократические дебри…

Итак, решено! Ближайшие дни посвящаю тому, что накидываю в записную книжку все воспоминания, которые могут помочь. Что делать с этим дальше, посмотрим. Бывает, что малейший намек на идею ведет к открытию! В конце концов, изобрети мы сейчас ядерную бомбу, и все бы уже закончилось. Но, насколько я помню из истории, работы над созданием ядерного оружия уже давно ведутся, атомный проект запущен, и ничего ускорить я бы не смог, не обладая фундаментальными знаниями в этой сфере науки.

Но должно же быть хоть что-то, на что я смогу повлиять? Раздави пресловутую бабочку в прошлом, и ход истории поменяется! Так считал классик, вот только я никак не мог отыскать эту треклятую бабочку, которую надо давить.

Где тот рычаг, приложив усилие к которому, я мог бы сдвинуть гору истории? Я пока его не видел. Собственно, я не видел его и полгода назад, едва попав в худосочное тело подростка. И все же… с записями я попробую — мало ли что придет в процессе работы в голову. Так всегда бывает, что стоит лишь начать, и мысли уже опережают друг друга, словно только и ждали момента, когда могут явиться на свет.

Решив для себя этот вопрос, я отправился на боковую, проспал часа три, а потом до самого рассвета приводил план в действие, заполняя записную книжку страницу за страницей. Остановил меня исключительно тот факт, что страницы закончились, а второй книжки у меня не имелось.

Да и солнце поползло вверх, небо стало проясняться сначала лилово-пурпурными красками, затем сине-голубыми. День обещал стать жарким.

К давно потухшему костру, у которого я сидел, подошел невысокий парень лет восемнадцати, теребя в руках вещмешок. Еще полгода назад я, наверное, выглядел младше его, а теперь — минимум на пару лет старше.

— Товарищ младший лейтенант, — неуверенно начал он, — разрешите обратиться?

— Разрешаю! — с толикой любопытства кивнул я, оглядывая его крепкую крестьянскую фигуру, чуть оттопыренные уши, соломенного цвета волосы и простецкую физиономию. Я вспомнил его, мы уже встречались прежде, когда ловили сбитого немецкого летчика. Как же его звать? Перестуков?

— Я это… ищу машину номер 744… не знаете, где она стоит?

— А ты случаем не шпион, братец? — нахмурился я. — Ходишь тут, выведываешь разное, когда добрые люди еще спят! С какой целью? А ну руки в гору! Стрелять буду!

Понятное дело, я шутил, но уж больно простоватым выглядел парень — такого грех не разыграть. У меня даже оружие не было под рукой, разве что пистолет в кобуре, да нож в ножнах, но парнишка поверил, задрал руки и затараторил:

— Предписание у меня, товарищ младший лейтенант! Заряжающим меня в 744-й направили! У них заряжающего убило вчера, а меня, значит, заместо него определили, хотя я из ремонтной… сказали, народу не хватает, а заряжать снаряды — дело нехитрое!..

Все желание шутить у меня тут же пропало, едва я вспомнил Казакова.

— Можешь опустить руки, — негромко сказал я. — Моя фамилия Буров. Считай, что ты нашел то, что искал. Я — командир 744-го.

— Красноармеец Перепрыга, 266-я ремонтная бригада! — отрапортовал он, а потом, чуть прищурившись, хитро, по-крестьянски, добавил: — А я вас помню, товарищ младший лейтенант! Вы тогда немца с дерева сняли, а я его внизу прикладом приложил!

— Звать тебя как, Перепрыга?

— Иван.

— Давай свое предписание, Иван. Послужишь с нами, раз определили. Но запомни сразу — мои приказы выполнять мгновенно, без раздумий. Комсомолец?

— С шестнадцати лет, — сверкнул глазами Ваня.

— Устав ВЛКСМ читал? Помнишь: «Комсомол учится у партии по-ленински жить, работать, бороться и побеждать»? Так вот, наша с тобой задача — победить, усек?

— Так точно, товарищ младший лейтенант.

— Присаживайся, Ваня, — кивнул я на полено рядом с костровищем, — в танке еще не воевал?

— Не довелось, — пожал он плечами, — но я быстро учусь! — и тут же гордо добавил: — Мне же тогда за немца этого, что мы поймали, медаль дали! «За отвагу»! А вас чем наградили? Это же вы его добыли, а мы с товарищем майором снизу так, на подхвате оказались…

— Ничем не наградили, — отмахнулся я, — не за медали дерусь…

— Это понятно, — нахмурился Перепрыга, — но товарищ майор обещался… выходит, обманул?

— Тебя же наградили? Значит, не обманул. А что меня обошли стороной, так это не страшно.

В военное время часто случалось так, что представления к наградам просто терялись в кипе бумаг, и командирам приходилось писать их раз за разом, пока, наконец, очередной запрос не ложился на нужный стол. Но я не соврал Перепрыге. Мне искренне было наплевать на все возможные ордена и медали. Димкиному самолюбию это бы, несомненно, польстило. А мне зачем? Пусть хоть «Орден Победы» вручат, что с того? Суну поглубже в вещмешок и забуду о нем до лучших времен. Единственный толк был от именного пистолета — один раз он меня уже крепко выручил. Но золотой именной ППШ с автографом товарища Сталина мне точно не дадут…

Угрюмый Корякин и зевающий Леха выбрались из нашей видавшей виды палатки. Оба бросили взгляд на Перепрыгу, но первым делом отправились на утренние процедуры. Я же тем временем разогрел в котелке воду, сыпанул туда щедрой рукой чая — еще оставался — благо, Казаков позаботился. И когда все собрались, разлил по кружкам — что-то горячее залить в желудок после сна — самое оно…

— Наш новый заряжающий, — представил я Перепрыгу, — звать Иваном. Прошу, как говорится, любить и жаловать…

Перепрыга был совершенно не виноват, что на него воззрились косо. После Казакова любой новый человек смотрелся чужаком и воспринимался с неприязнью и отторжением, я это прекрасно понимал, поэтому поспешил добавить:

— Мы с Иваном однажды поймали немецкого летчика! Он зацепился парашютом за дерево и стрелял во все стороны из пистолета…

Корякин знал эту историю, а вот Леша — нет. Он даже рот приоткрыл от интереса, пока я вкратце пересказывал происходящее, выставляя Перепрыгу героем — так лучше, пусть наберет очки авторитета в экипаже. Рассказ вышел в комичном ключе, но Петр Михалыч лишь покачал головой — он-то прекрасно понимал, что все произошло не так оптимистично, как я это поведал. А вот Леха восторгался каждому повороту сюжета, время от времени издавая восторженные возгласы и даже хлопая в ладоши.

— Я напишу об этом в «Комсомолку»! — заявил он, после того, как я умолк, утомившись.

— С каких это пор ты стал их корреспондентом? — удивился я, а потом догадался: — Это все твоя Снегирева! Верно?

— Она помогла мне, — не стал отнекиваться Леша, — поддержала по-товарищески… сказала, что во мне определенно есть репортерский талант. Мария — надежный друг! Я уже пробовал писать, но пока что мои тексты отвергли, сказали, нужно глубже проникать в суть вещей…

— И ты решил вновь прославить меня на всю страну? — недовольно поморщился я.

— Это наш Алексей еще про захваченный танк не знает, — внезапно подал голос Корякин. — Уж тут точно история для репортажа на первую полосу!

— Что за история? — подпрыгнул Леха. — Ну-ка, расскажи!..

Но рассказать не получилось. К нам подошел вестовой и коротко сообщил:

— Экипаж 744-ого к комроты! Срочно!

Я быстро прикинул в голове и приказал:

— Перепрыга, к тебе этот приказ не относится, так что остаешься у машины. Внутрь не лезть! Сидеть и охранять! Вопросы?

— Никак нет!

— Вот и славно! Остальные, за мной!..

До палатки комроты было пять минут ходу. Дуюн пил чай из большой жестяной кружки, вокруг него уже собрались несколько командиров машин, что-то громко обсуждая между собой.

Мы выстроились в шеренгу в трех шагах от собравшихся.

— О! Буров и компания! Вы-то мне и нужны!

— Слушаю, товарищ капитан?

— Тут у нас спор вышел. Пришел приказ большую часть корпуса отправить в тыловой резерв для доформирования. Потери были, сам знаешь, большие… — он помолчал. Потери были не просто большие — они оказались катастрофическими. — Но часть экипажей мы оставляем в поддержку наступления. Наша цель — захват плацдарма на западном берегу Десны и взятие Брянска.

— А в чем же спор, товарищ капитан? — не понял я.

— Так никто не хочет в резерв идти, — открыто улыбнулся Дуюн. — Что скажешь, лейтенант?

— Мы тоже не хотим в резерв, — выразил я общее мнение экипажа. — Пустите драться, не подведем!..

— Вот и остальные так говорят, — капитан резким взмахом остановил поднявшийся было гул, — но всех оставить не получится… а вот, кстати, по ваши души!..

К собранию быстрым шагом приблизилось несколько человек. Все офицеры — по виду, из штаба. Чего они здесь забыли?

Я перевел взгляд на того, кто их возглавлял, и замер в недоумении. Я знал его — тот самый солдат, с которым вчера вечером мы ели кашу из одного котелка. Вот только сейчас на его плечах не было ватника, а на полевой форме виднелись генерал-лейтенантские погоны.

— Георгий Семенович! — вытянулся Дуюн. — Экипаж 744-го вызван по вашему приказанию!

— Вижу-вижу, — кивнул генерал.

Теперь я понял, с кем вчера меня свела судьба. Георгий Семенович Родин был назначен на должность командира 30-го Уральского добровольческого танкового корпуса в апреле этого года. Легендарная личность! Вот только прежде мне не доводилось встречаться с ним лично, поэтому, неудивительно, что я его не узнал. А что он делал в простом ватнике и танковом комбинезоне среди обычных солдат — бог весть. Наверное, прибыл в расположение бригады для разбора ситуации на месте — и в итоге корпус идет на доформирование, а вот его появление инкогнито в наших рядах — просто прихоть, которую можно понять. А как иначе почувствовать настроение бойцов?..

— Что же это вы, братцы, от наград бегаете? — спросил генерал.

Мы молча стояли, подбородки вверх, рты на замках.

— Впрочем, это все проклятая бюрократия виновата! — продолжил Родин. — Мне тут вечером передали бумаги. Вы отличились и под Орлом, и в Карачеве. В представлениях отмечено, что вашим экипажем уничтожено до пяти немецких танков, не считая пехоты. Это так?

— Мы счет не вели, товарищ генерал-лейтенант, — осторожно ответил я, — но надеемся, что били врага изо всех сил!

— А про вас, младший лейтенант, речь пойдет отдельно! Евсюков, Корякин, Казаков, Носов — выйти из строя!

Генерал продиктовал имена, прочитанные по бумажке, и сам сбился, видя, что нас всего четверо, а имен явно больше.

Вперед шагнули Петр Михайлович и Леха.

— Товарищ генерал-лейтенант, — пояснил я, — Евсюков ранен, Казаков — убит.

Родин нахмурился, потом коротко бросил адъютанту:

— Евсюкову направить приказ в госпиталь, Казакова наградить посмертно.

— Так точно!

Адъютант передал генералу коробочку и лист бумаги.

— Корякин Петр Михайлович, — торжественно начал генерал, — вы награждаетесь орденом «Красной Звезды» за то, что состоя в экипаже танка, уничтожили в боях не менее четырех танков противника, не считая живой силы.

Потом шагнул в Корякину, лично прикрутил ему орден и протянул свою руку:

— Благодарю за службу!

Это было не по уставу, но Петр Михайлович без всякого стеснения пожал генеральскую ладонь и ответил:

— Служу Родине!

Это тоже было не по уставу, но Родин сделал вид, что не заметил. Потом он повернулся к Алексею:

— Красноармеец Носов! Медаль «За боевые заслуги!»

Леша сиял, как начищенный пятак.

Дошла очередь и до меня.

— Младший лейтенант Буров… с вашими постоянными перемещениями документы долго искали вас. И лишь случайно попались мне на глаза вчерашним вечером.

Я напрягся, ожидая всякого. Неужели золотой ППШ? Вряд ли… а если вспомнить драку с летчиками, то лишь бы не в штрафбат, и то хорошо…

— Молчите? И правильно делаете! Вы знаете, что о вас написали в «Правде»?

О, боги и демоны! Только этого мне не хватало!

Леша недовольно всхрюкнул, поняв, что потерял свою сенсацию в мире журналистики. Но на его переживания в этой области мне было плевать.

— Понятия не имею, товарищ генерал-лейтенант!

— А надо бы знать… впрочем, вы находились на излечении, а потом сразу сюда…

— Так точно, не до газет мне было…

— Итак, Буров, а теперь давайте-ка приступим к вашему награждению. Боюсь, это будет долгий процесс…

Я напрягся.

— За доблесть и отвагу, проявленную в боях с немецко-фашисткими захватчиками, вам досрочно присваивается воинское звание лейтенант.

Он протянул мне погоны с двумя звездочками и крепко пожал руку.

Я ответил на рукопожатие, а потом вскинул руку к фуражке и отрапортовал:

— Служу Советскому Союзу, товарищ генерал!

Уф, кажется в этот раз повезло, и меня не завалили наградами.

Но тут Родин с иронией улыбнулся и требовательно протянул руку в сторону адъютанта. Тот быстро вложил в нее две красные коробочки.

— Смирно! — неожиданно серьезным голосом скомандовал генерал.

Все вокруг вытянулись в строевой стойке.

— За совершение исключительного воинского подвига, указом Президиума Верховного Совета СССР лейтенанту Бурову присваивается звание Героя Советского Союза, с вручением ордена Ленина и медали «Золотая Звезда»!

Глава 16

Стремительно наступила осень. Причем, пришла она как-то внезапно и всерьез. Вроде еще вчера температура зашкаливала за тридцать градусов, а потом вновь начались затяжные дожди, похолодало, начала опадать листва. Все вокруг оказалось устлано желто-красно-зеленом покровом, на котором машины дико буксовали, колеса прокручивались, и приходилось раз за разом расчищать путь сквозь лес.

Несмотря на то, что наш экипаж не отправили в тыл на доформирование, в наступление войска не шли вторую неделю, застряв в лесах и ближайших городах, куда стягивали дополнительные силы для взятия Брянска.

Поэтому нам выпало столь редкое по нынешним временам безделье. Впрочем, я старался не позволять экипажу откровенно лениться, и раз за разом раздавал все новые задачи, следуя старому закону — солдат должен всегда быть при деле. Это утверждение было проверено многими поколениями, и являлось истиной в последней инстанции. Без дела солдат чахнет. Более того, начинает думать, а это обычно добром не кончается. Какие думки у обычного бойца? Найти что пожрать, выпить и, желательно, бабу. И ради воплощения этих целей он готов пойти на все… если есть силы. И задача командира как раз и состоит в том, чтобы лишить его этих сил заранее. Дабы боец не учудил чего не стоит, подставив под удар и себя, и начальство.

Благо, мой экипаж был более благоразумный. Корякин уже вышел из возраста чудачеств, Носов слишком слушался меня и комсомольский устав, чтобы в одиночку предпринимать смутные деяния. Оставался лишь простоватый на вид, но по-крестьянски хитрый боец Перепрыга, которому я не вполне доверял. Все его уловки можно было легко разгадать, он был наивен и даже слегка примитивен. Но при этом запросто мог учудить что-то такое-этакое, и чтобы подобного не произошло, требовалось постоянно следить за ним, а у мне этого не хотелось. Но и избавиться от Перепрыги я не мог — дефицит кадров. Некоторые экипажи вообще временно оказались с неполным составом.

Спасало то, что Ваня Перепрыга уважал, но что более важно — боялся меня просто до одури. Первым звеном в цепи был захват летчика, где мы оба участвовали, но это не самое главное. Когда же он увидел на моей груди иконостас: орден Ленина, медаль «Золотой Звезды», да орден «Красного Знамени», то впал в полную прострацию и оцепенение. А потом вскочил на ноги и вытянулся так, что визуально прибавил в росте сантиметров десять, и то отдавал честь, то порывался что-то сказать, но лишь открывал и закрывал рот.

— Вольно, боец! — прервал я его мучения. — Расслабься, Ваня…

Но с того дня он так проникся уважением, что с исполнял каждое мое слово, словно Отче Наш. Вот только при этом разнообразные мысли все равно бродили в его голове, и приходилось контролировать нашего нового заряжающего.

Кстати, я был глубоко неправ, что пренебрежительно пренебрег подсчетом подбитых танков.

За каждый уничтоженный нами танк каждому члену экипажа полагалось по пятьсот рублей премиальных. Деньги же, положенные погибшему Казакову, обязаны были перевести по завещательному принципу: жене, матери или родственникам, кто был указан получателем в документах. А несколько тысяч рублей им явно станут не лишними…

Мне, кстати, тоже дали прибавку. Пятьдесят рублей в месяц сверх обычного — за звание Героя Советского Союза. При желании я мог отсылать все домой, но некому было. Тетка умерла, а иных родственников у меня не имелось. Да и к чему мне эти деньги? Я точно знал, что воевать еще два года, и воспользоваться ими сейчас я не сумею. Войскового пайка мне было вполне достаточно.

Тогда в день награждения я провернул еще одну штуку — под шумок незаметно сунул в генеральскую машину на его сиденье свою записную книжку. Зря? Может быть. Но более высокого по званию и положению человека в моем окружении не имелось. Найдет и выкинет? Вероятнее всего. А если прочтет? Вот тут я видел уже несколько путей развития событий: пожмет плечами и опять же выкинет, или передаст тем, кто более компетентен в изложенных на бумаге вопросах. В общем, шансов на успех мало, но я уже заполнил подобными измышлениями еще несколько книжек, и собирался отправлять их более адресно. Генерал же — так, случайно попал под горячую руку.

Если я забывал дать задания бойцам, вступал в игру Корякин, который с утра до вечера нагружал Перепрыгу и Носова работой. Всегда было, что делать. Ствол требовалось банить, траки переставлять местами — многие были сточены, но новых не имелось, поэтому их ставили наоборот. Машина Т-34 была проблемная, но ничего, справлялись.

Я, разумеется, принимал во всем этом самое непосредственное участие.

— Сходи-ка ты, командир, за колышками вон в тот лесок! — попросил меня Петр Михайлович. — Держи топорик, нарубить надо тонко — сделаем шалаш для машины, пока здесь стоим. Всяко с воздуха видно не будет!

Леша и Ваня были перемазаны в мазуте с головы до ног, так что им поручить такое задание было невозможно. И я пожал плечами, подхватил топорик, снял кобуру и убрал ее в танк — будет мешаться, нож в ножнах оставил там же, но пистолет по привычке сунул в карман, после чего двинул к березовой роще, находившейся от нас минутах в пятнадцати неспешного шага.

Вокруг были исключительно наши, опасаться мне было нечего, и я особо не озирал окрестности в поисках неприятеля. Немцы находились километрах в тридцати к западу.

Роща оказалась как раз такой, как требовалось. Молодые стволы деревьев взметались вверх, к солнцу. Мне надо было нарубить штук десять, чтобы суметь дотащить разом. Я взялся за топор и тремя ударами срубил первое деревцо.

— Эй, служивый, закурить не найдется? — раздался хриплый голос откуда-то справа.

Я неспешно повернулся, держа топор в правой руке. Из рощицы вышли трое: вроде и в форме — гимнастерки, галифе, сапоги, — но какие-то слегка расхлябанные: ремни расслаблены, пилотки на затылках, морды небритые.

На мне был танковый комбинезон без погон, так что определить мое звание они не могли.

— Не курю! — коротко ответил я. — И вам не советую! Вредно это, здоровье портит!..

— Гляди-ка, Жук, тут человек о нашем здоровье печется! — живо подхватил хриплый, оказавшийся невысоким и худощавым, болезненного вида человеком. Вот только лицо его выдавало. Это была физиономия бандита… точнее, мелкого уголовника — урки. Да и руки и шея, что были видны из-под гимнастерки сплошь синели наколками.

До меня дошло. Я столкнулся со штрафниками, за какой-то своей надобностью отдалившимися от расположения своей части. Причем, это была именно уголовная часть штрафной роты. Эх, лучше бы мне попались политические — с ними проблем существенно меньше. Те — люди идейные, хоть и против советской власти, но родину любят, и беспредела не допускают. Урки же народ простой, как пять копеек. Если что-то лежит без присмотра, то взять это себе — дело принципа. Вот только с чего они решили, что прохожий парнишка-танкист их законная добыча, совершенно непонятно. Видно, свежие уркаганы, едва-едва доставленные с зоны на фронт, пороха пока не нюхали, а прежние повадки еще остались.

— А чего это он такой добренький? — удивился второй, высокий и мордастый тип, себя поперек шире, с многократно переломанным носом и пальцами в наколках. — Может, накатил на шаг ноги? А нам не плеснешь каплю, душа горит и просит!

Хриплый внезапно пропел:

— Говорят, мы алкаши, пропиваем все гроши,

Ничего не знаем, кроме ресторана.

Но на это мы плюем, мы пили, будем пить и пьем!

Из медной кружки и из чайного стакана!

— Не хочет он нам налить, — нахмурился третий, бритый мужик с огромным шрамом через всю голову. — Жадный фраер!

Я перехватил топор удобнее. Кажется, дело пахло неприятностями. Втроем они вполне могли бы справиться с таким, как я, невзирая на топор. Они же не знали, про сюрприз у меня в кармане.

— А фраеров надо учить! — выпятил глаза хриплый. — Фраера башлями делиться должны, иначе они не люди, а гниль подшконочная! Выворачивай кармины, да поживее!

— А вы ничего не попутали, бродяги? — искренне удивился я столь безоглядной наглости.

Вблизи линии фронта пытаться брать лейтенанта танковых войск на гоп-стоп… это надо быть либо полными дебилами, либо желать как можно скорее свести счеты с жизнью.

Самоубийцами троица не выглядела, значит просто идиоты, которых жизнь ничему не учит. Понятно. Решили, что и тут на линии фронта, где народ обстрелянный, могут пройти фокусы из подворотни. Нет, ребята, взять меня нахрапом не получится!

Либо же… я просто оказался не вовремя не в том месте. А вся эта болтовня нацелена на одно — заговорить мне зубы.

— Ты еще побазарь с нами! — взрыкнул здоровяк. — Делись барахлишком и башлями, да проваливай!

Меня стали помаленьку брать в полукруг. Еще миг — и бросятся.

Я еще раз взглянул на них, оценил все риски, и решил, что церемониться с этой братией себе дороже. Огнестрельного оружия при них я не увидел, видно, пока не выдали, но ножи у них наверняка имелись.

Поэтому быстрым движением воткнул топор в землю, вытащил из кармана пистолет, передернул затвор и молча направил его на хриплого, как самого активного из троих. Но и остальных при этом не выпускал из поля зрения.

— Стоять-бояться! — приказал я. — Руки в гору, мразота синяя!

У меня более не было и сомнения в том, что меня не просто пытались взять на испуг. Разжиться монетой, куревом, какими-то ценностями… вот только после этого запросто чиркнули бы ножиком по горлу, да припрятали бы тело в этом же лесочке. Никто бы и не нашел. А если бы и нашел, с кого спрашивать?

Так что же вы тут забыли, господа воры? По какой-такой великой надобности без разрешения покинули расположение батальона? Ведь это расстрел!

Они осознали угрозу, и приняли ее всерьез. Замерли на месте. Взгляды у них изменились. Еще мгновение назад на меня смотрели, как на падаль, а хриплый каждые несколько секунд сплевывал мерзкую желтую слюну на траву. И все же они не оценили меня правильно. Посчитали, что перед ними обычный парнишка-танкист из заводских.

Руки они подняли, но как-то неохотно, и мелкими, незаметными, приставными шажками продолжали приближаться ко мне, беря в полукруг. Знакомая тактика. Я все видел и все понимал. Такими дешевыми фокусами меня не взять.

— Ну, ты че, бес, — заговаривал зубы хриплый, — мы же пошутили. Любим пошутить! Шел я лесом, видел беса, бес картошечку варил, котелок на хрен повесил, а из жопы дым валил! Точно я говорю, Жук?

Он повернулся в сторону самого крупного, и я невольно на долю секунды перевел взгляд туда же. И в это мгновение третий урка прыгнул мне в ноги, стараясь сбить с ног массой своего тела. Произошло это стремительно и умело, но я ожидал чего-то подобного, поэтому легко отступил в сторону, не выпуская из виду и остальных. А потом пнул носком сапога пролетающее мимо тело. Пнул жестко, даже жестоко.

Бритый с воем покатился по траве, и я был уверен — несколько ребер у него гарантированно сломаны.

— Ах, ты ж, сука… — зашипел хриплый, доставая из-за голенища нож.

Я иронично посмотрел на него — на что эта троица вообще надеялась? И навел на его физиономию пистолет.

Крупный тоже потянулся за ножом.

— Стреляю я метко, — сообщил для приличия, — давай, рискни своей никчемной жизнью, дернись!

Он не рискнул.

— Железки бросили! — приказал я, и оба урки послушались, финки воткнулись в землю.

— Су-у-у-ка… — протянул хриплый.

— Номер роты? Кто командир? — потребовал я. Оставлять это дело вот так на произвол не хотелось, мало ли кого они прижмут в следующий раз. Блатных я терпеть не мог, совершенно не признавая ни их философию, если это можно так назвать, ни образ жизни, ни свод правил.

«Вор должен сидеть в тюрьме!» — сказал Жеглов, и в этом я его полностью поддерживал, пусть сам он и выбирал для осуществления правосудия не самые честные методы. Но Шарапов, сорок два раза ходивший за линию фронта, был с ним не согласен. Я же, смотря на людей, окружавших меня ныне, прекрасно понимал, почему…

Это были иные люди, не те, к которым я привык. Они мыслили иначе, действовали по-другому, хотя так же любили и страдали.

Мне, человеку из другого времени, даже представить прежде было невозможно, как наша страна жила и работала в эти и последующие годы. Эти люди были выплавлены в доменных печах, закалены в сражениях, они были настоящие. Сверхчеловеки!

Но и среди сверхлюдей встречаются уроды и отщепенцы, и мне, как назло, в очередной раз повезло встретиться именно с такими. И бить я их буду безо всякой жалости, выжигая гниль раскаленным железом, делая все, чтобы Эра Милосердия все же наступила!

И она обязательно придет, сомнений нет. Вот только сроки постоянно отодвигаются все дальше и дальше. В основном благодаря тем, кто тянет человечество и нашу страну назад. Ненавижу! Жизнь готов положить, чтобы хоть на шаг приблизить то, о чем мечтал в детстве. Чтобы изменить ход истории!..

С самого раннего детства советские дети знали, что рождены для великих дел и свершений. Причем не кто-то один избранный, а каждый из миллионов. Их и воспитывали соответственно: и родители, и школа, и улица, и книги. Защити слабого, если ты сильный. Не оставляй товарища в беде. Всегда есть кто-то, кому гораздо хуже, чем тебе — помоги ему. Жить нужно ради великой цели. И деньги — это всего лишь средство, а не цель. Живи для людей, не для себя. Каждый человек может оставить след в истории всего человечества. Ты — человек добра. Ты борешься со злом во всех его проявлениях. С тобой правда, а значит, ты победишь. Так учили…

Советские дети не верили ни в бога, ни в черта и полагались только на себя и на своих друзей. Они твердо знали, что в будущем будет лучше, чем сейчас, будущее — светлое. И Алиса Селезнева твердо обещала это с экрана, ведь она нашла слова для каждого из своих одноклассников, никого не позабыв, а значит мир будущего — это мир, в котором каждый человек — выдающаяся личность. Каждый, без исключений!

Они жили в великой стране — огромной, бескрайней и могучей державе. И твердо знали, что эта страна — лучшая.

И как же им хотелось скорее вырасти, чтобы своими глазами увидеть будущее со всеми его чудесами, межпланетными путешествиями, единой дружной планетой и людьми — крепкими, как сталь, благородными и добрыми, человечными, несущими свой свет во вселенную.

Куда же это все делось? Где те люди? Те цели?

Что случилось с миром в какой-то момент?..

Могу ли я, находясь здесь, поменять историю, зная реальное будущее, и вернуть ту надежду, ради которой жили и работали прежде?..

Нет, убивать я их не буду. Я кое-что прикинул в голове и опустил пистолет.

— Сдать книжки красноармейцев! Живо! Обратно получите, когда я решу.

Уголовники нехотя выполнили приказ. Без книжек им никуда не деться, арестует первый же патруль. Впрочем, и с книжками штрафникам нельзя отлучаться из батальона, но они на свой страх и риск нарушали правила.

— Ремни снять, стянуть руки за спиной, в шеренгу по одному стройся!

Я не спеша конвоировал троицу обратно в расположение их части. Это было недалеко, буквально в километре. Иначе я повел бы их в наш корпус, но туда идти было дольше. Сдам с рук на руки батальонному начальству, и отправлюсь обратно.

Урки шли впереди, негромко матерясь, я двигался следом, поигрывая пистолетом. Настроение было отличное!

— Слышь, начальник, отпусти! — негромко попросил хриплый. — Откупимся! Нас же за самоволку в первые ряды вместо мяса кинут, там шансов — ноль! Будь человеком!

Не сбавляя шага, я пожал плечами:

— Какого лешего ко мне прицепились? Думали, с рук сойдет? Или закопать решили, коли что…

— Мочить не собирались, зуб даю! — перекрестился урка. — Просто пощипать немного хотели, перышки повыдергивать. Кто ж знал, что ты цыпленок с зубами…

Впереди уже показались позиции штрафников, до них оставалось метров двести — триста. Я чуть притормозил, уголовники тоже снизили шаг, надеясь на мое сочувствие.

Хриплый заметил, что я колеблюсь и тут же зашептал взволнованно, а потом, заискиваясь, криво улыбнулся:

— Командир, отпусти нас! Взамен расскажу такое, что тебя героем сделает! Есть одно дельце…

Я не улыбнулся в ответ, даже и не подумал. Хорошие русские не улыбаются лишний раз — зачем? Улыбаться нужно только, когда есть достойный повод. Да не всем подряд, а только своим. Потому что ты твердо помнишь с детства: каждый русский человек — это личность, способная изменить мир в лучшую сторону. Каждый! Кроме, разве что, вот этих и им подобных уголовников. Просто не всем предоставляется подобный случай. А мне, возможно, он как раз представится…

— Говори, а я решу, интересно ли балакаешь, — предложил я.

— Начальник… фуфел гнать не будем! Жук, подтверди! Тема стоящая!

— Стоящая, — кивнул здоровяк, косясь на мой пистолет, — себя оставить хотели, но раз уж такой расклад, поделимся… все равно в бою не выжить!

— Не бзди, начальник, — воодушевился хриплый, — решайся! Нахера мы тебе сдались, если крупный хабар поднять можно играюче… до конца жизни с золотого блюда хавать будешь!

Я заслушался сладких речей, да хитрых уговоров. Красиво стелют, да всем им обещаниям грош цена. И я нисколько в этом не сомневался. Уверен, меня сейчас разводят, как лоха, и в итоге окажется, что никакого приза не существует, а вся цель этой мизансцены — выманить меня в лесок, да придушить по-тихому. Нет человека — нет проблем!

И все же я решил сыграть немного в эту игру.

— Что ты можешь мне предложить, синий? — тяжелым взглядом я окинул его худую жилистую фигуру. — Что у тебя есть?

— Пещера, — прохрипел урка, — целая пещера сокровищ!

Глава 17

— Там золото… золота и деньги! Все спрятано так, что сам не найдешь! Тебе нужны мы, начальник! Мы проведем!..

Теперь я узнал все, что хотел. По крайне мере, в первом приближении. Поэтому я пнул хриплого носком сапога под зад и приказал:

— Шевелись, урка! Двигай дальше!

— Вот же ты гнида… — поразился здоровый, но когда я навел ствол в его сторону, послушно пошел зашевелил ногами.

Признаюсь, сначала мелькнула у меня мысль проверить наводку самому. Взять с собой Корякина, да Носова для подстраховки. Может, еще кого позвать. И поглядеть, что там нашли уголовники в лесных дебрях. Но по зрелому размышлению я решил этого не делать.

Во-первых, чем бы ни кончилась история, с меня после обязательно спросят, почему не доложил о трех самовольщиках-дезертирах сразу. И ответить мне будет нечего. Тут уже не посмотрят на мои ордена и звания, погоны сорвут, и в лучшем случае я окажусь в том же штрафном батальоне, что и эта троица. А в худшем — поставят к стенке, и не поморщатся. Оно и правильно, в тяжелые времена нет время для сомнений. Врага нужно уничтожать быстро и любыми способами.

Во-вторых, ну должен же я хотя бы раз поступить по закону, а не по своему желанию. За эти полгода я и так наворотил столько дел, что если бы они стали достоянием общественности, мне пришел бы конец. Чего стоила лишь та история с людоедами и их тайником…

И, наконец, все мои сомнения пропали окончательно. В лесу меня хотели не просто пощипать, как говорил хриплый, а убить. Я оказался случайным свидетелем их сходки. Они рискнули многим, сбежав из расположения, а тут случайно встретили меня, рубившего деревья для Корякина. К несчастью, я их не заметил первым — совсем потерял бдительность, расслабился, но они-то этого не знали наверняка. Вот и разыграли комедию… еще бы немного, и пырнули бы ножиком в живот, или прикончили бы иным, но столь же простым и надежным способом. Мне повезло, что они не напали сразу, а начали вести диалог. Им так казалось надежнее, а вышло наоборот.

Так что… ну его! Сдам этих батальонному оперуполномоченному СМЕРШа, и дело с концом. Пусть он разбирается с кладом и этими зэками так, как сам посчитает нужным.

Мы вошли в расположение батальона, на нас удивленно косились. Еще бы, интересная вышла процессия: впереди шли три урки со стянутыми за спиной руками, из-за отсутствия ремней штаны сползали с них, им приходилось постоянно их подтягивать и придерживать, отчего наша колонна двигалась медленно, а позади шел я, в простом темном танковом комбинезоне с наградным ТТ в правой руке и топориком в левой.

— Что здесь происходит? — нам навстречу выскочил пехотный майор с дико выпученными от возмущения глазами.

— Беглых поймал, — пояснил я, пожав плечами, — в лесочке отирались. Веду к оперуполномоченному…

Хриплый и компания угрюмо молчали, никак не опровергая сказанное.

Тут же появился и смершевец — судя по знакам различия и петлицам, капитан. Был он высоким и лысым, хмурым и недружелюбным.

Быстро оглядев нашу компанию, он коротко кивнул:

— Следуйте за мной!

Пехотный майор двинул было с нами, а потом махнул рукой и отстал. Я прекрасно его понимал — оно ему надо? Пусть такие дела решают те, кому это положено. А урки-штрафники — вовсе не тот контингент, за который хочется вступаться.

Уголовники, судя по всему, капитана, прекрасно знали, потому как совсем потухли, шли, едва передвигая ноги. Благо, палатка находилась недалеко. У входа дежурили двое красноармейцев с винтовками.

Вошли. Внутри было аскетично.

Лысый сесть не предложил, но представился:

— Капитан Иванов, оперуполномоченный контрразведки СМЕРШ. Докладывайте!

Я рассказал все, как было. А что скрывать? Для начала сообщил кто я есть, про расположение танкового корпуса капитан прекрасно был осведомлен, так что это подозрений не вызвало. Пошел за деревьями, встретил штрафников-дезертиров, хотели обобрать, а может и прикончить, одного слегка проучил, остальных привел сюда. Вышло достаточно коротко и по существу.

Иванов во время рассказа не сводил с меня взора, но я не врал, так что даже не переживал, что там может увидеть во мне смершевец. Обычный лейтенант, чуть не ставший жертвой уркаганов.

Те стояли в стороне, зыркая на меня злыми глазами.

— Это все? — уточнил капитан, когда я замолк.

— Не совсем, — признался я. — Было от них одно предложение!

— Сука!

Хриплый взвился в воздух, пытаясь напрыгнуть на меня. Вот только руки у него все еще были стянуты за спиной ремнем, и я просто подставил колено. Хриплый наткнулся на него животом, согнулся, задыхаясь, потом упал на бок и тут же проблевался.

Капитан мгновенно оказался рядом, держа пистолет в руке, нацеленный на остальных участников трио. Но те не рыпались. Им хватило.

— Вот это уже интересно! — констатировал Иванов, когда все немного отдышались. — Поговорим!

Я был совершенно не против этого предложения, и быстро пересказал ему про пресловутую пещеру Али-Бабы. Так как подробностей я не знал, то ограничился лишь теми фактами, которыми владел. Есть некий клад неподалеку, который представляет определенную ценность, раз уркаганы решились ради него рискнуть своими головами, покинув расположение батальона посреди дня. До клада они не дошли, случайно повстречав меня. Как и когда они его обнаружили, я сообщить не мог. Что конкретно находилось в секретном месте, тоже не знал. Но был уверен, что ради пустяка эти трое не стали бы ставить собственные жизни под удар.

— Вот и все, товарищ капитан. Могу я идти в свое расположение? Меня, поди, уже хватились…

— Не так быстро, лейтенант, — задумчиво протянул Иванов, внимательным взглядом разглядывая поочередно то меня, то штрафников, — не так быстро…

Что-то мне все происходящее резко перестало нравиться. Я и должен был ожидать чего-то подобного, но не просчитал ситуацию. Точнее, наивно поверил, что меня сразу отпустят. Как повлиять? Наград при себе у меня не имелось, а заявлять о том, что я Герой Советского Союза… такое себе.

— Вы — трое, за мной. Буров, будь здесь! — капитан принял какое-то решение. Все, что мне оставалось — подчиниться.

Он увел уголовных, а я остался ждать. Вроде и не подозреваемый, а свободу воли потерял.

Время тянулось медленно, было скучно. Я просто сидел на ящике в углу и дремал. Два бойца снаружи несли свое неспешное дежурство. Пошел легкий дождь, тарабаня каплями по брезенту.

Иванов вернулся спустя пару часов, когда уже начало слегка темнеть. Был он собран и сосредоточен. Я заметил, что костяшки его пальцев оказались сбиты в кровь.

— Лейтенант, отправляетесь со мной! — приказал он.

— Куда? — возмутился я. — Вы понимаете, что меня давно потеряли в части? Там уже, наверное, поиски организовали! Ушел за бревнами и не вернулся…

— Это позже, я им сообщу, — отмахнулся капитан, — тут ситуация более серьезная. Я допросил всех троих… — он чуть поморщился, невольно поглаживая ладони, — и есть результаты. Кажется, они не врали! Тут поблизости в паре километров есть схрон. А вот что именно находится внутри, я так и не узнал. Молчат, твари уголовные! Считаю, что при данных обстоятельствах нужно это выяснить как можно скорее!

— Так выясняйте, — согласился я, — хватайте урок за шкирку, пусть показывают путь!

— К сожалению, двое из них уже… хм… не в состоянии. Третий же готов оказать всяческое содействие, до схрона обещал проводить… но… у меня проблема — мои люди прибудут в расположение только завтра к вечеру, а брать с собой абы кого из штрафников я не хочу. Придется нам с вами, Буров, проверить эту наводку лично. Что скажете?

Что я мог сказать. Пытался отвертеться — не получилось. Опять влип по самые помидоры.

— Меня потеряли, я же говорил…

— Я пошлю в ваш корпус вестового с запиской, — отмахнулся Иванов, — оружие у вас имеется?

— Пистолет, — сообщил я, — и топор.

— Захватите и его, вдруг пригодится. Я возьму ППШ. Выступаем через четверть часа. Чаю хотите?

— Не откажусь…

Чай у капитана оказался крепким — самое то, чтобы прочистить мозги перед вылазкой. Голова светлела с каждым глотком. Иванов дал мне сухарей, и следующие несколько минут я наслаждался едой и горячим напитком.

Сам же капитан вышел, но вскоре вернулся вместе с хриплым. Выглядел тот неважно: избит крепко, один глаз полностью заплыл, нога подволакивается, при каждом шаге кривит лицо от боли.

Я не слишком одобрял методы ведения допроса, но промолчал, лишь чуть дернул головой.

— Вот гражданин Зыкин, он же уголовник по кличке Зыка, отправленный искупать кровью собственные грехи, согласился провести нас до места тайника, — представил хриплого Иванов.

— Как же мы пойдем? — удивился я. — Он же еле на ногах стоит…

— Ничего, доковыляет как-нибудь… если что, хотя на себе потащим. Не будем терять времени, Буров! Выходим немедля!

— Вы вестового в корпус отправили, товарищ капитан?

— Что? Ах, да! Отправил! Не волнуйся, лейтенант!..

На этот раз Зыкину руки не связывали, иначе тот вообще рухнул бы на землю, а затем, и правда, пришлось бы тащить. Ни я, ни капитан этого не хотели. И, пусть медленно, но мы шли вперед. Через полчаса добрались до того места, где я встретился с троицей. Вокруг было тихо и спокойно, разве что на земле валялось срубленное мной деревце. Сходил, называется, по дрова. Надеюсь, Корякин без меня что-нибудь уже придумал.

— Здесь тропинка, — сообщил Зыкин, и тут же согнулся в приступе кашля, схаркивая на землю кровью. Крепко Иванов его обработал, как бы почки не отбил.

Мне не жалко было уголовника, но я все же предпочитал более гуманные способы. Иногда пуля в лоб — это более легкий выход, но пытки… впрочем, иначе капитан не раздобыл бы проводника. Даже думать не хочу, что сталось с остальными двумя.

Мы углубились в лесную чащобу. Деревья тут росли более густо, иногда приходилось в буквальном смысле продираться сквозь заросли. Тут и топорик пригодился, но лучше бы под рукой было мачете… впрочем, где его взять?..

— Далеко еще? — нетерпеливо поинтересовался Иванов.

— Скоро придем, начальник…

Зыкину с каждым шагом становилось все хуже. Он держался на ногах буквально силой воли. Я видел, что ему больно, и схаркивать кровь он стал все чаще. Капитана же подобные мелочи не занимали, он вел носом, словно ищейка, а глазами обшаривал каждый куст, но пока ничего не находил.

В какой-то момент Иванов ушел чуть вперед, найдя звериную тропку, и Зыкин тут же зашептал, повернувшись ко мне в полоборота:

— Танкист, не верь этому… он так ухайдакал моих корешей, что до утра вряд ли дотянут… потом скажет, сами подохли… жадный он… и хитрый…

Урка умолк, увидев, что капитан возвращается. Я принял его слова к сведению, хотя по большому счету мне было все равно. Нам с Ивановым делить нечего. Отыщем схрон, осмотрим его, изымем ценности и до свидания. Мое присутствие здесь было обосновано — пойди капитан в лес в одиночку, его после могли бы обвинить в укрывательстве и попытки присвоить ценности. Уголовник — плохой свидетель в подобном деле. А вот лейтенант-танкист — самое то! Составим опись найденного, распишемся оба, и этим самым обезопасим друг друга от возможных инсинуаций со стороны проверяющих.

Мы прошли еще метров двести вперед, и, наконец, Иванов остановился.

Он был очень зол и, сняв ППШ с плеча, навел его на Зыкина.

— А не пытаешься ли ты играть со мной, мразь уголовная! — прорычал он. — Завалю на месте, падаль!

Но уголовник не испугался, он тяжело дышал, пот градом тек по его лицу. Внезапно Зыкин заговорил:

— Я ведь бежать хотел, ушел третьего дня в лес, думал спрячусь в чаще, пока вы не упретесь дальше… а потом нашел схрон и вернулся за корешами… вместе такой куш унести шансов больше… но не фартануло…

— Да где же твой клад? Говори!

— Вот же он, начальник, — Зыкин стоял, держась за дерево от накатившей слабости. — Пришли мы…

— Пришли? — капитан недоуменно огляделся вокруг, но ничего особенного не приметил. И я не видел, где тут таинственный схрон. Лес, как лес: плотный, мрачный, практически непроходимый.

— Вот же! — урка указал рукой на особо густой участок бурелома. — Смотри внимательно!

И я увидел. Схрон оказался совсем не таким, как я думал. То, что Зыкин назвал «пещерой сокровищ», вспомнив, видно, слышанные в детстве арабские сказки, оказалось тщательно замаскированным в кустах — так, что с двух шагов не видно, — советским бронеавтомобилем БА-10.

— Там ящики, в них золотишко, — Зыкин хрипел из последних сил, — вроде еще мешки с деньгами. Плохо видно, надо кусты вырубить, не пробраться. Думаю, они эвакуировать груз хотели, уходили через лес — по звериной тропе можно проехать, если осторожно… но бензин кончился. Или еще какая беда приключилась. Вот и загнали машину в чащу, спрятали, как могли… после хотели вернуться, забрать… но никто не вернулся…

Если Зыкин прав, то броневик стоит тут с 41-го года, с тех самых пор, как немцы оккупировали территорию Брянской области. Пытался ли кто-то на самом деле эвакуировать золото, или просто украл его под шумок и постарался спрятать до лучших времен, теперь уже не узнать.

— Действуй, Буров! — приказал капитан, и я, взявшись за топорик, принялся расчищать бурелом, пока, наконец, не сумел добраться до брошенного броневика со стороны водительской двери. Как тут умудрился пролезть Зыкин, я не понимал. Кусты безжалостно царапали лицо и руки.

Дверь была чуть приоткрыта, но одно из молодых деревьев упиралось прямо в нее, не позволяя распахнуть шире. Очевидно, Зыкин как раз тут и сумел глянуть в машину, но пролезть внутрь не смог и пошел за подмогой.

Парой ударов я срубил ствол дерева и заглянул внутрь. Там оказалось три или четыре ящика, один упал на бок и открылся, несколько золотых слитков вывалились на пол броневика. Поверх ящиков были сложены инкассаторские мешки, по виду, туго набитые. Вот их было много, больше десяти.

— Товарищ капитан! Тут все, как этот сказал! — сообщил я, ткнув топориком в сторону уголовника. — Золото и деньги!

— Вот и славно, — улыбнулся Иванов и короткой очередью срезал стоявшего у дерева Зыкина. Тот рухнул как подкошенный.

Следующая очередь должна была убить меня, но я шустро метнулся в сторону, укрывшись за одним из дубов. Пули выбили щепки из дерева, но мне вреда не причинили.

Вот так товарищ оперуполномоченный контрразведки! Решил присвоить клад себе! Нас с уркой прикончить, и концы в воду? А потом скажет, что уголовник совершил нападение на геройского лейтенанта-танкиста, в ходе которого тот погиб. И никакого тайника, разумеется, не обнаружено — это была лишь хитрая уловка со стороны Зыкина, чтобы выманить нас в лес. Ну а самого Зыкина пристрелил капитан Иванов, за что честь ему и хвала… танкиста только жалко, молодой совсем парень…

Уверен, он бы все обставил именно так. Да, получил бы взыскание по службе, но это не смертельно. Зато тайну схрона знал бы исключительно он один, и при случае изъял бы ценности и вывез бы их в надежное место. У контрразведчика возможностей для этого было, хоть отбавляй. А те двое подельников до утра бы не дожили, это факт.

Вот только мне умирать совершенно не хотелось, тем более от руки этого предателя и мерзавца. Не доставлю ему такой радости!

Хорошо хоть, пистолет при мне. Капитан не стал у меня его забирать, чтобы я ничего не заподозрил раньше времени. Решил, что прикончит меня легко. Не получилось.

— Выходи, лейтенант! — донесся до меня голос Иванова.

Я был уверен, что он пытается поймать легчайшее мое движение, ловит малейший шорох кустов. Отпускать меня в его планы не входило.

Разумеется, отвечать я не стал. Выжидал, держа оружие наготове. Просто так разойтись у нас не получится, кому-то одному придется остаться здесь навсегда.

— Ну где ты прячешься? — теперь голос звучал чуть правее, видно, капитан обходил заросли сбоку. — Давай договоримся!

А что если сделать так, как он хочет, только с точностью до наоборот? Прикончить Иванова, списать его убийство на уголовника, а после оприходовать броневик. Денег хватит на множество добрых дел, и себе еще останется. В принципе, с деньгами людоедов я поступил схожим образом, но почти все потратил на беспризорников.

Нет, заманчиво, но нет. Золотые слитки — это не купюры. Слитки еще нужно умудриться продать, на этом-то я и погорю. Лучше сдам все, кому следует, а там пусть другие решают, что делать со всем этим добром. Жаль, генерал Родин уже убыл из расположения бригады, но я все же могу попытаться добраться до него — герою не откажут. Генерал был идеальной кандидатурой, ему я открыл бы тайну схрона без малейших сомнений.

Вот только сначала нужно справиться с оперуполномоченным.

Я уже давно не находился за тем деревом, за которым укрылся в самом начале. Чуть пригнувшись, скрываясь за кустами и буреломом, я обошел пространство кругом, и вышел в той части звериной тропы, откуда мы пришли. Но капитана не увидел, он где-то затаился и выжидал свою жертву, как матерый охотник ждет пришествие зверя.

Вот только я не олень и не кабан, и на каждый трюк охотника сумею противопоставить свои уловки.

Подхватив с земли увесистую палку, я смещался от дерева к дереву, пытаясь вычислить, где именно спрятался Иванов. В какой-то момент мне показалось, что одна из веток легко шелохнулась.

Я тут же швырнул палку, целясь в соседние кусты.

Хитрость сработала. Капитан выскочил из засады и двумя короткими очередями расстрелял кустарник. Только меня там не было.

Зато он оказался передо мной, как на ладони. С такого расстояния не промахиваются. Убить гниду — таково было первое мое желание!

Но я передумал в последнее мгновение и выстрелил ему в правое плечо. Автомат выпал из его рук, Иванов непроизвольно зажал раненное плечо другой рукой и громко ахнул от неожиданности и боли.

Я вышел на видное место и ухмыльнулся:

— Вы хотели меня видеть, товарищ оперуполномоченный капитан контрразведки? Так вот он — я!

— Не совершай ошибки, Буров, — капитан и не пытался вновь схватиться за автомат, понимая, что я пристрелю его раньше, чем он успеет хоть что-то сделать. Все, что ему оставалось, это пытаться меня убедить словесно, заболтать, а в этом он ничем не отличался от давешних урок. — Тебе никто не поверит! Все видели, что мы ушли вместе, и если ты вернешься один, придется отвечать, и за меня, и за Зыкина… ты же простой танкист, обычный лейтенант, а я капитан СМЕРШа! Чувствуешь разницу? Да тебя раскатают, как блин на сковороде! Лучше давай договоримся и решим все полюбовно…

— Снять ремень, стянуть руки за спиной! — будничным тоном сказал я.

— Лейтенант!

— Не лейтенант, а Герой Советского Союза, кавалер ордена Ленина, медали «Золотая Звезда» и ордена «Красного Знамени». А еще у меня есть пистолет, подаренный лично Лаврентием Павловичем Берия. С дарственной гравировкой! А еще два свидетеля, которые, надеюсь. доживут до дачи показаний. Так кому, говорите, поверят в первую очередь: вам или мне?..

Иванов выслушал все это с ошарашенным лицом. После одной рукой стянул ремень, в мгновение ока превратившись из бравого капитана в обыкновенного преступника.

Потом посмотрел на меня и негромко сказал:

— Ну и сволочь ты, танкист…

Глава 18

Едва мы вышли из леса, как нас тут же заметили часовые. Меня узнали — я уже давно стал местной знаменитостью, и тут же доложили комроты и комбригу. Иванов шел тяжело, баюкая раненное плечо, а я двигался легкой упругой походкой, насвистывая веселый мотив.

Первым примчался Дуюн. Он остановился в трех шагах от нас и, грозно шевеля густыми усами, тихим голосом поинтересовался:

— Товарищ лейтенант, что происходит?

Ну, я и рассказал и про броневик, и про капитана Иванова. А потом закрутилось-завертелось. Быстрым шагом подошел заместитель командира бригады полковник Фомичев, тут же прибежал и наш смершевец — майор Веселый, а с ним несколько бойцов с винтовками. Пришлось мне докладывать обо всем повторно, а дальше пошло по возрастающей, и уже через час в бригаду прибыл генерал Родин.

— Не слишком ли часто мы стали видеться с тобой, лейтенант? — с усмешкой спросил он, когда я в очередной раз начал рассказывать свою историю.

— Товарищ генерал-лейтенант, — я смущенно опустил взгляд вниз, — поверьте, я не специально…

— Верю! Есть такие люди, которые за хлебом сходить не могут, чтобы не найти приключений на свой зад… ты как раз из подобной породы, Буров. Пока тебе везет, ты удачливый сукин сын, но учти, это не может длиться вечно…

До полного выяснения ситуации меня оставили ждать на пригорке, а чуть ниже вроде бы ненароком топтались на месте пара караульных.

Что же, и на том спасибо. Видно, доверяют! Или же именно пистолет Берии вновь сыграл свою глобальную роль. Его, кстати, в этот раз не отобрали.

Иванова же почти сразу куда-то увели.

По поводу собственной участи я совершенно не тревожился — отпустят, когда разберутся. Вот только в животе урчало — весь день ничего не ел, а ужин мне никто предлагать не собирался.

Ну, ничего, утро вечера мудренее. В ночь Родин вряд ли кого-то отправит в лес, а вот с рассветом стоит ждать новостей. Я подробно описал, как добраться до броневика, и не сомневался, что майор Веселый отыщет нужное место. Тем более что тело Зыкина все еще оставалось там.

Через полчаса пришел вестовой от майора и передал приказ ночевать в отдельной землянке.

Я пожал плечами, забрался в землянку, прислонился к стенке и уснул, как младенец, почти мгновенно. Сны мне не снились, а если и снились, я их не запомнил, но вот кушать хотелось даже во сне. И проснулся я именно от вкусных запахов, донесшихся до моего носа. Пахло жареной картошкой!

— Буров, выходите! — полог откинулся и внутрь заглянул один из караульных. — Товарищ майор требует. Без конвоя.

Я выбрался наружу, щурясь от яркого солнечного света. Погода с утра стояла отличная, на небе вновь ни облачка, было достаточно жарко, словно лето вернуло на время свои права.

— Дмитрий, — послышался знакомый голос Корякина, — поешь-ка сначала!

Он скромно стоял в сторонке, держа в руках котелок. Именно оттуда так дурманящее пахло, что запах проник даже сквозь полог землянки!

— Михалыч, ты чего тут дежуришь?

— Поесть тебе принес, а тут тебя как раз и отпустили. Удачно совпало!

Я набросился на угощение с такой скоростью, что глотал практически не прожевывая, настолько было вкусно. Вдобавок мне достался крупный кусок хлеба.

— Откуда богатство? — с полным ртом спросил я.

— Полуторки с припасами прибыли, а с ними две полевые кухни. Там повара, скажу я тебе, настоящие асы своего дела! Я у них выпросил немного картошки, да сковородку и пожарил на костерке.

Наевшись, я побежал к майору в палатку, а потом до полудня вновь и вновь отвечал на вопросы, писал рапорт и надеялся, что рано или поздно и это пройдет.

К счастью, броневик нашли и уже пригнали в расположение. Из ценностей ничего не пропало. Обнаружили и тело уголовника.

Потом меня все же отпустили, майор Веселый оказался человеком правильным, и никаких инсинуаций в мою сторону не предпринял. А я уж думал, что сейчас начнется допрос с пристрастием на тему, не запрятал ли я где-то в кустах пару золотых слитков. И ведь хрен докажешь, что ты не верблюд. А Иванов просто из вредности мог рассказать обо мне нечто подобное.

Но, к счастью, ничего такого не произошло, а если и были оговоры, то Веселый им не поверил.

— Служи, лейтенант! — напутствовал он меня, — и постарайся обойтись без ЧП.

Я и сам был бы рад этому. Влезать в очередную историю совершенно не входило в мои планы, но то ли, как сказал генерал Родин, человек я такой, то ли судьба специально раз за разом подбрасывала мне очередное испытание — ведь и жил я сразу за двоих человек: за себя и за Димку. А значит и проблем получал двойную порцию.

— Отпустили? — встретил меня Корякин. — Вот и славно! Надо тормозные ленты поменять! Подмогни-ка!

Леха и Иван, перемазанные в масле и чумазые, улыбнулись мне одновременно, словно негритянские близнецы.

Ленты заменили, но этим дело не кончилось. План ремонтных работ у Корякина оказался обширным, тем более что он сумел разжиться кое-какими запчастями у тех, кто уходил на доформирование. Наконец, мы получили нормальную рацию, которую как раз вчера, пока я охотился за золотом, смонтировали в танк техники из рембригады.

Так и провозились до вечера, зато успели многое. Петр Михайлович был доволен. Для нас с Лешей работа была привычной, да и Перепрыга служил в ремонтной части, так что дело спорилось.

Вечером к нашей машине один за другим начали подходили бойцы, интересовавшиеся подробностями поисков таинственного клада. История с «золотым» броневиком получила широкую огласку в бригаде. Золото всегда будоражило людские умы, и даже честные работяги, смакуя подробности происшествия, прикидывали, на что бы потратили клад, найди они его сами. Вариантов было много, но, к слову сказать, большинством голосов лидировало мнение — отдать ценный приз на нужды фронта. Впрочем, попадались и более меркантильные идеи, но таких собственников дружно высмеивали.

Я быстро отделывался от таких интересующихся, тем же, кто упирался и хотел знать все, советовал идти к товарищу майору Веселому. Обычно этого хватало, чтобы интерес тут же иссяк до минимума.

Мы поужинали, на этот раз гороховой кашей, и легли спать, а рано утром прибежал вестовой и вызвал к Дуюну.

Александр Викторович, как обычно, был хмур. Меня приветствовал легким кивком, на слова поскупился. Минут через десять собрались остальные командиры машин, и Дуюн начал:

— Нашей роте поставлена задача провести разведку боем в районе поселка Белые Берега. По данным разведки, немцы обороняют поселок силами батальона солдат, при поддержки батареи ПТО*, а так же там замечено от трех до пяти танков. Пойдем повзводно вот здесь…

*ПТО — противотанковое орудие.

Он указал пальцем на расстеленную на карту, и все головы склонились ниже в попытке хоть что-то разобрать.

— Здесь лощина, можно будет пройти скрытно. Затем врываемся в поселок и выбиваем оттуда фрицев. Десанта автоматчиков на броне не будет, пехота подойдет следом. Приказываю к двенадцати часам прибыть вот в эту точку…

Дуюн выдал еще ряд подробностей предстоящей операции, но плохо было то, что у меня не было возможности предварительно осмотреть местность лично, а пришлось делать это только виртуальным образом по карте. В реальности же, как обычно водилось, все могло оказаться вовсе не так радужно и удобно, как было в теории.

— Вот еще что, — добавил капитан, когда задачи были поставлены, — лейтенант Самойлов ранен, так что командиром второго взвода назначаю лейтенанта Бурова. Его взвод пойдет первым.

Неожиданно, но логично. Я хорошо проявил себя за эти месяцы, да и наград получил — будь здоров! Так что кого назначать командиром взвода, если не меня? Жаль Самойлова, осколком ему выбило глаз. Но еще повезло, что этим дело и ограничилось.

Взвод — это три танка, рота состоит из трех взводов, плюс танк командира роты. Итого, десять машин. Должно хватить, чтобы выполнить приказ…

Я крутил в голове предстоящее дело, обдумывая слабые и сильные стороны предложенного плана действий. По всему выходило, что план толковый, и все должно получиться. Но от случайностей, как известно, никто не застрахован.

Ко мне подошли сержант Георгий Вялый — назначенный командиром танка вместо Самойлова, и младший лейтенант Василий Горевой. Теперь они находились в моем непосредственном подчинении. Я неплохо знал их обоих. Горевого — еще по челябинским курсам для среднего комсостава, а с Вялым познакомился уже в Кубинке. Оба были умными и умелыми, а главное — удачливыми. Выжить под Орлом сумели, к сожалению, далеко не все из начального состава УДТК…

— Товарищ лейтенант, — улыбнулся Горевой, — поступаем, так сказать, в ваше распоряжение…

— С рациями беда, — начал сходу Вялый, — у нас поломанная, у Васи вообще отсутствует. Как связь держать будем?

Эту обычную для Т-34 проблему решить в заданные сроки было попросту невозможно.

— Просто двигайтесь за мной, я пойду в голове взвода. Как выберемся из лощины, идем левым флангом на максимальной скорости. Ведем огонь по всему, что видим. Бейте фрицев от души! Пленные нам не нужны…

— Уж не сомневайся, Дмитрий, не подведем!..

Рота выдвинулась по расписанию. До спуска в лощину никаких происшествий не случилось, остальные два взвода шли прямо за нами, лишь слегка отставая.

Спуск оказался более крутым, чем я предполагал. Мы чуть было не ткнулись стволом орудия в землю, но остальные учли эту ошибку и развернули башни в обратную сторону. Опавшая листва толстым слоем покрывала землю, под ней были застоявшиеся грязь и слякоть, мешались многочисленные поломанные ветви, упавшие стволы деревьев — все это хоть и затрудняло наше продвижение вперед, но машина пока справлялась. Т-34 мог многое, я лично гонял его на полигоне и прекрасно знал все характеристики танка.

Погода второй день стояла солнечная и ясная. Верхний люк был открыт, и, несмотря на рев моторов, я слышал, как вокруг пели многочисленные птицы.

Вообще с наблюдением из танка была настоящая беда. Когда машина стоит на месте — еще ничего, можно осматривать местность сквозь щели для наблюдения или перископ — видимость вполне приемлемая, но при движении на второй или третьей передачах это сделать уже невозможно. Видно только небо и землю, но никак не округу и противника. Поэтому командирам волей-неволей приходилось периодически выглядывать из люка. Некоторые же все время наблюдали исключительно из него. И если на местности этот метод еще годился, то для городского боя такой способ наблюдения не подходил совершенно — это было смертельно опасно. Сделать бы в командирской башне прозрачный круг из отдельных секций шириной пять-шесть сантиметров — стало бы идеально. Но и перископ обязательно оставить, он тоже необходим.

Выбраться из лощины наверх оказалось задачей сложной. Подъем все еще был достаточно крутым, а сама лощина тянулась дальше, и я не видел более пологого участка. Мотор надрывно ревел, но танк все же неумолимо полз вверх.

— Давай же, родненький! — приговаривал Корякин в ТПУ. — Поднатужься!

В какой-то момент я подумал, что мы застряли, но наш «744-й» выдержал и, сделав последний рывок, выбрался из лощины на ровную поверхность. Я вытер пот со лба, момент был напряженный.

Проехав чуть вперед, мы дождались, пока остальные машины подтянутся — это заняло некоторое время, у других танков были ровно те же сложности с подъемом вверх, что и у нас.

— В атаку! На предельных скоростях! — услышал я по рации приказ Дуюна.

— Вперед! — скомандовал я. — Больше ход!

Мы начали разгон, быстро выбравшись из подлеска на открытую местность. Машины Вялого и Горевого не отставали.

Впереди по ходу движения уже виднелся первые строения поселка, но немцы, хоть и не ожидавшие нашего столь стремительного нападения и прятавшиеся в прилегающих садах и кустарниках, почти сразу же сориентировались и открыли по нам огонь из ПТО.

В ответ мы ударили сильно и слаженно: первый и третий взвод, вместе с машиной командира роты, ушли на правый фланг атаки — там врага было больше, мы остались на левом — немцы хорошо устроили здесь оборону.

— Заряжай! Живее! — торопил я нерасторопного Перепрыгу, а сам наводил оружие на очередную цель.

Выстрел!

— Ах, ты ж, сучья морда! — выругался Иван, обжегшись о выскочившую гильзу.

Мы лихо вытолкали ее в верхний люк, а я уже выцеливал следующую огневую точку противника.

По броне то и дело стучали автоматные и пулеметные пули — немцы стреляли от бессилия из всего, что было под рукой. Понятное дело, вреда это нам не причиняло, но слегка нервировало.

— Заряжай!

Выстрел.

За несколько минут мы сумели заглушить почти все ближние огневые точки левого фланга. Оставшиеся в живых немцы бежали по ходам сообщений, бросив позиции. Никто из них и голову высунуть не смел, настолько плотный мы вели огонь.

Я чуть перевел дух. Начало положено!

Через минуту мы продолжили движение к поселку, но, высунувшись из люка в очередной раз, я заметил, что машина сержанта Вялого загорелась и остановилась.

Что случилось? Кто-то из немцев уцелел и все же сумел произвести точный выстрел?

Сержант и его экипаж вылезли из танка и принялись тушить огонь подручными средствами и штатным огнетушителем. Внезапно из траншеи, которую мы проехали, начали прицельно бить из автоматов.

Вялый тут же упал — ранен или убит, непонятно. Остальные успели укрыться за танком.

Дьявол! Прозевали!

Видно, немцы сидели в траншее, затаившись, как мыши, и не подавая признаков жизни, пропустив наши машины мимо себя, а потом умудрились поджечь танк сержанта, выстрелив ему в корму. И сейчас пытаются добить экипаж.

— Налево кругом! — скомандовал я, и Корякин, сбросив ход, навалился на рычаги боковых фрикционов.

Леша начал вести огонь из пулемета сразу же, как только танк развернулся. Иван заряжал осколочно-фугасные, и я успел произвести по траншеям два выстрела сходу, пока мы сокращали расстояние. Немцам пришлось оставить экипаж сержанта в покое и вновь укрыться в траншеях.

Машина лейтенанта Горевого тоже развернулась и следовала прямо за нами, так же стреляя на ходу и подавляя самое мимолетное желание высунуть голову наверх.

Воспользовавшись моментом, экипаж Вялого сумел-таки потушить танк, а самого сержанта утащили с линии огня. Жив он или нет, я не знал.

Приблизившись к вражеским траншеям, мы в упор начали расстреливать их из пушки и пулемета. Несколько минут, и все кончено.

Высунувшись из люка, чтобы оценить обстановку, я увидел, что сержант Вялый жив, но явно ранен. Он как раз забирался по броне в машину, а радист-наводчик и заряжающий помогали ему, чуть придерживая под руки.

Как же мешало отсутствие рации у танков моего взвода.

— Подъедь к нему ближе! — похлопал я Корякина по плечу.

Когда мы сравнялись с машиной Вялого, я высунулся из люка и крикнул:

— Возвращайтесь в расположение!

Из люка вместо сержанта выглянул заряжающий и показал знаками, что приказ услышан и понят.

Мы же с Горевым продолжили движение. Я должен был достичь небольшого озерца, находившегося северо-западнее поселка, и провести разведку боем, попытавшись прощупать немецкую оборону.

В поселок мы въехали уже через шесть минут, перед этим на большой скорости пересекли шоссейную дорогу и повели танки вдоль поселка прямо по садам, прикрываясь от противника домами и деревьями.

Корякин был не такой мастер вождения, как Евсюков, но дело знал крепко и умело пользовался рельефом местности и любыми искусственными или естественными преградами, чтобы укрыться от огня немцев.

А вот мехвод у Горевого оказался не столь опытным, и вылетел прямо на немецкую четверку, которая стояла посреди улицы и чего-то ожидала.

Немец выстрелил первым. Танк Горевого загорелся и встал, чуть дернувшись. Подбили!

Я не промазал. Ответный выстрел разворотил четверку, сбив с нее башню. Внутри никто не сумел бы выжить.

Но судьба немецкого экипажа меня волновала мало, я наблюдал за машиной Горевого. Уцелел ли хоть кто-то? Но шли минуты, а никто так не попытался выбраться наружу. Кажется, все мертвы. Ничем помочь мы им уже не могли.

Я остался один из взвода. Недолго прокомандовал.

— Вперед!

Дуюн как раз передал по рации, что первый и третий взвод достигли начала поселка и там остановились.

Мы выехали к оставленной батареи ПТО и тут же расстреляли ее. Немцы ушли совсем недавно, бросив пушки на произвол судьбы.

Я решил проехать поселок насквозь и сумел это сделать без какого-либо сопротивления со стороны противника. Поселок словно вымер. Ни немцев, ни местных. С последними понятно: услышав звуки разгорающегося боя, все попрятались от греха подальше.

Озерцо сверкало тихой гладью, отражая кудрявые облака. Я остановился у одного из домов, стоявших на берегу, удачно укрыв машину за ним. Озеро и противоположный берег, до которого было метров сто пятьдесят, оказались видны, как на ладони.

— Достиг заданной точки! — сообщил я по рации.

— Молодец, лейтенант! — донесся искаженный помехами хриплый голос Дуюна. — Оставайся там и веди наблюдение! О любых действиях врага сообщать незамедлительно!

— Есть оставаться на месте и вести наблюдение!..

Бой в поселке полностью прекратился. Стало тихо. Не было слышно ни пушечных выстрелов, ни стрекотни пулеметов. А наша пехота так и не пришла, хотя, по идее, должна была. Передумали занимать поселок? Планы изменились? Вполне возможно. Мне этого никто не собирался докладывать.

Минут сорок я наблюдал за местностью, но ничего интересного не происходило. Впрочем, приказ есть приказ, и свою позицию я не покидал.

Я уже стал нервничать — долго еще торчать на одном месте? Как вдруг с той стороны озера на небольшой пригорок медленно выползли два «Т-IV» и встали там борт о борт, постояли так некоторое время, съехали с возвышенности и неторопливо двинулись вдоль озера.

Удачная позиция для стрельбы! Практически идеальная!

Такой шанс упускать я не собирался.

— Бронебойный! Ваня, заряжай!

Глава 19

Негромко зажужжал электромотор, башня повернулась. Первый танк противника оказался точно в прицеле — с такого расстояния не промахнусь.

Выстрел.

Я привычно открыл рот за мгновение до этого, чтобы не заложило уши, несмотря на шлемофон.

Черт! Из-за дыма от выстрела и поднявшейся пыли я не видел, попал ли в цель. Тут же выскочил в люк и увидел, что первый «Т-IV» стоит без движения, а второй быстро уползает прочь.

Пыль к тому моменту стала оседать, а дым чуть рассеялся, поэтому я нырнул обратно в люк и навелся на убегающего противника. Этот выстрел оказался не менее удачным, чем предыдущий. Теперь и вторая «четверка» остановилась. Но ни тот, ни другой никак не загорались.

Еще один снаряд по первому, и один по второму. Не горят! Да что же такое!

А вот когда танкам прилетело по третьему разу, они, наконец, загорелись. Вспыхнули оба — милое дело! Зачадили, задымили, пламя полыхало ярко и весело. Дело сделано!

— Попал! Подбили! Ура! — восторженно закричал Леха, наблюдая в пулеметную смотровую щель за нашими успехами. — Оба горят!

— Силен ты, командир! — уважительно посмотрел на меня, повернувшись со своего места вполоборота, Корякин.

Или я удачно пробил топливные баки, и бензин загорелся, или же сдетонировал боезапас внутри «Т-IV». В любом случае, хорошо получилось, есть чем гордиться — прозвище «Снайпер», данное мне еще на челябинском полигоне, я вполне оправдывал.

Плюс нашего «Т-34» в отличие от «Т-IV» состоял еще и в том, что наш работал на дизельном топливе, а «четверка» — на бензине, как и все немецкие танки. И при попадании снаряда бензиновые пары вспыхивали мгновенно, и шансы у экипажа выбраться наружу сводились к нулю. Это не значит, что «тридцатьчетверки» не горели… к сожалению, горели, и еще как… Дизель загорался медленнее, и время спастись теоретически было. Но уж если дизель разгорится, тушится он сложнее бензина, имея более вязкую структуру и как бы прилипая к поверхности горения, затекая при этом во все возможные щели. Ожоги после дизеля — тяжелейшие.

— 744-й, возвращайся! Как понял меня? — услышал я в наушниках голос капитана.

— 744-й, вас понял! Возвращаюсь! — сообщил я.

— Где же наша пехота? — непонимающе спросил Корякин. — Подвели они нас, получается…

Разведка боем окончилась, пехота так и не пришла, так что смысла торчать танкам в поселке дольше не было. Приказ вернуться на место дислокации был логичен, но я, черт подери, не понимал, за что погиб сегодня экипаж младшего лейтенанта Горевого — веселого и отзывчивого парня, совсем еще юного, улыбчивого и всегда готового прийти на помощь? Я отомстил за него, но ребят к жизни это не вернет.

В ответ же Михалычу я негромко и с выражением процитировал по памяти:

— 'А еще сложнее счеты,

Чуть танкиста повстречал:

— Подвела опять пехота.

Залегла. Пропал запал.

А пехота не хвастливо,

Без отрыва от земли

Лишь махнет рукой лениво:

— Точно. Танки подвели…'

— Толково сказано, — кивнул Петр Михайлович, — знающий человек сочинил! Чьи стихи?

— Твардовский, «Василий Теркин», недавно в газете напечатали. Не читал что ли?

— Некогда мне читать, — отмахнулся Корякин. — Но, мать их за ногу, где пехота? Где пехота, я спрашиваю?

— Успокойся, Михалыч. Не пришли, значит, был повод.

— Повод у них был, — заворчал мехвод, — никто не может сделать то, что должен…

— Мы-то в чем провинились? — возмутился Леша. — Мы как раз здесь, в поселке!

— Мы здесь, а они нет… — не стал развивать тему Корякин.

Я же вспомнил историю с летчиками и подумал, что иногда все же совершенно ясно, кто именно виноват. Но тоже не стал нагнетать… не до того.

Через четверть часа мы вернулись к началу поселка, но рота уже ушла далеко вперед, давно скрывшись из виду.

— Обратно пойдем той же дорогой? — уточнил Петр Михайлович, выглядывая через люк мехвода наружу и осматривая дорогу.

Я задумался. В принципе, можно было срезать путь, вернувшись прямиком через поля, но была вероятность, что пехота не пошла за нами следом как раз по той причине, что поля до сих пор были не расчищены от мин. Наверняка, поэтому нас и отправили низом лощины. Нет, смысла рисковать и идти короткой дорогой я не видел.

— Пойдем лощиной, — приказал я, и Корякин, кивнув, двинул машину с места.

Небо, еще с утра чистое и ясное, за последние полчаса посмурнело, нахмурилось, затянулось темными грозовыми облаками. Едва мы тронулись, дождь залил с такой силой, что на пять шагов впереди ничего не было видно. Тут же сверху, сквозь приоткрытый люк, внутрь танка полилась вода столь мощным потоком, что грозила затопить все боевое отделение. Я быстро закрыл люк, но сам успел основательно промокнуть, да и Перепрыга рядом ежился и недовольно бормотал себе под нос неприличные слова.

— Меньше ход! — отдал я команду мехводу, и Корякин перешел на вторую скорость.

Леха, помогавший ему вбивать рычаг коробки передач в нужную позицию, сказал:

— А ведь сейчас как раз обед дают… а у меня с собой даже сухарика завалящего нету…

— На вот, погрызи, — я покопался в вещмешке и достал брикет горохового супа, входивший в набор сухпойка. Брикет был крупный — на двести грамм, и Леха быстро распаковал бумагу, в которую брикет был завернут, и довольно задвигал челюстями, отгрызая маленькие кусочки.

Есть концентрат в сухом виде не рекомендовалось, но зачастую было попросту невозможно развести костер, чтобы вскипятить воду и сварить нормальный суп, поэтому солдаты ели и так, правда многие потом мучились животами.

Вообще, брикет отличался высокой калорийностью. Например, в гороховом концентрате, который я отдал Леше, самого гороха было семьдесят пять процентов, и десять процентов жира и овощей. Были еще супы в таблетках по семьдесят пять грамм, и это считалось достаточной разовой порцией на взрослого человека.

— Вкуснота! — сообщил Носов.

А Перепрыга застенчиво поинтересовался:

— Командир, а еще есть?

Я лишь покачал головой — это был мой последний брикет, каким-то чудом не отданный еще в «общий котел» экипажа, а завалявшийся в вещмешке.

Носов спохватился и, отбив кусок от брикета, протянул его Ивану. Корякин же нахмурился, вспоминая, что у Казакова, который прежде у нас отвечал за продовольствие, всегда имелся НЗ. Он вообще был хозяйственным человеком, наш заряжающий. Ответственный, надежный. Настоящий уральский воин. Это звучит патетически и пафосно, но именно на таких людях стоит государство. Они — основа, суть и плоть земли русской. Не будет могучих Казакова и Корякина, восторженных энтузиастов, как Леха Носов, и даже таких простоватых, выводящих в ведомостях крестик вместо имени, но решительных и смелых, как Иван Перепрыга — не будет никого из нас: кто жил тогда и будет жить позже.

Вскоре свернули в лесок, дождь никак не успокаивался, лил и лил, размывая землю и превращая все вокруг в слякотное болото. Мы прорубались вперед, нещадно подминая под себя деревья и кустарник, и вскоре выбрались к знакомой лощине. Учитывая опыт, развернули башню и начали осторожно спускаться по крутому склону. Но ливень сделал свое дело, и гусеницы проваливались в почву гораздо глубже, оставляя за собой две канавки, быстро наполнявшиеся водой.

Любой трактор уже давно завяз бы или попросту перевернулся. «Тридцатьчетверка» пока справлялась, но в какой-то момент все-таки пошла юзом. Корякин вцепился в рычаги, Носов помогал ему, но танк скатывался вниз, и управлять им сейчас не было ни малейшей возможности.

Удар!

Меня бросило вперед и крепко приложило о борт. Рядом болезненно охнул Перепрыга. Гул мотора затих, наступила тишина.

— Екарный бабай! — просипел откуда-то спереди Леха. — Вот же елы-палы!

От удара в голове у меня слегка помутилось, но я собрался с мыслями и спросил:

— Все целы?

— Живой, — негромко отрапортовал Иван, — только рукой ударился шибко… болит, но вроде не сломал!

— Я цел, — сообщил Носов. — Сумел в кресле удержаться.

— Михалыч? Ты как? — встревожено уточнил я, так и не дождавшись голоса третьего члена экипажа.

Мне никто не ответил, а через секунду Леша вскрикнул:

— Он ранен, без сознания! Лицо все в крови!

Этого еще только не хватало. Я попытался пробраться вперед, но было так тесно, что я при всем желании не втиснулся бы в носовую часть машины, пока кто-то из двоих, там находившихся, не освободил бы место.

— Открой передний люк! — приказал я Носову. — С той стороны зайду…

Едва я вылез наружу, мгновенно промок — дождь и не собирался заканчиваться, но сейчас это волновало меня в последнюю очередь. Ваня выбрался следом за мной, прикрыв командирский люк, и мы быстро спрыгнули на землю, обойдя машину сбоку.

Леха уже пытался приподнять Михалыча с его водительского кресла, но сил ему явно не хватало.

— Так, — оценил я обстановку, — давай ремни! Пропусти их у него под руками, и главное, голову ему придержи!

Тащить безвольное тело сквозь люк было сложно. Корякин все никак не приходил в себя. Окровавленный, бесчувственный, неподъемный он тяжелым кулем полулежал в кресле. Леша оплел его ремнями, но действовать нужно было осторожно, чтобы не повредить Петру Михайловичу. Если бы он очнулся, хотя бы на пару минут, и сумел помочь нам, было бы проще. Но Корякин, как видно, слишком сильно ударился головой, и сейчас находился в полной отключке. Можно было немного подождать — вдруг все же очухается самостоятельно, но мне отчего-то мерещилось худшее, и я хотел вытащить его из танка как можно скорее.

Было тяжело, но мы справились. Протянув Корякина сквозь люк наружу, мы осторожно спустили его с брони на землю, перенесли под дерево с широкой кроной, прикрыв от ливня плащ-палаткой.

Я проверил его дыхание — дышит, слегка похлопал по щекам — нет реакции, обтер лицо от крови и обнаружил на лбу рану — ударился со всей дури, когда машину повело. Нашатырь бы мне — может, и очнулся бы от резкого запаха.

Пока мы с Перепрыгой пытались оживить Корякина, Леха сначала развернул башню танка в правильную сторону, потом сел в кресло мехвода и попытался съехать с пологого участка на ровную часть, но от недостатка опыта вгрызся в землю еще сильнее и окончательно застрял. Мотор дико ревел, дым густо валил из трубы, но танк не мог сдвинуться с места.

— Глуши! Твою налево, глуши! — я замахал руками, но было поздно. Машина увязла намертво.

Мотор замолчал, и через минуту из люка показался Носов. Вид у него был смущенный. Он развел руками, мол, как так-то? Но мне сейчас было не до него, я все еще пытался привести Петра Михайловича в чувство, и это у меня никак не получалось.

— Он живой? — спросил Перепрыга, глядя на тело Корякина.

— Пока жив, — ответил я, — но я не медик, не могу сказать, насколько серьезна рана. Надо его в расположение тащить.

Леша Носов, выбравшись из люка, мелким шагом подошел к нам, но бранить его я не собирался. Ошибся — бывает.

— Бойцы, слушайте приказ, — мой голос окаменел, — ваша задача — как можно быстрее доставить Петра Михайловича к нашим. От этого, возможно, зависит его жизнь!

— А вы как, командир? — уточнил Иван.

— Я остаюсь здесь с машиной. Нельзя бросить ее вот так просто на произвол судьбы. Как только доберетесь до расположения, сразу бегите к Дуюну — пусть пришлет кого-то на выручку с тросами. Думаю, при такой погоде немцы сюда до утра не сунутся. Задача ясна?

— Но Димон, — начал было Леша, — мы не можем бросить тебя одного…

— Я тебе не Димон! — рявкнул я таким тоном, что сразу было понятно, споры неуместны, — Я лейтенант Буров, твой непосредственный командир! Это был приказ, боец Носов! Выполнять!

— Так точно!

За несколько минут мы соорудили нечто вроде волокуши из веток деревьев и еловых лап, положили на нее Корякина, и Леша с Ваней потащили его в нужном направлении. Я очень надеялся, что они допрут… или, что Михалыч все же придет в себя в дороге. Я чертовски переживал за него… но танк бросить не мог. Думаю, он поступил бы так же.

Носов чуть повернулся и посмотрел на меня странным взглядом, словно прощаясь навсегда.

Нет уж! Я помирать не собираюсь!

Я мог уйти с остальными. По сути, я и должен был так поступить. А после привести подмогу и вытянуть танк из западни. Вместо этого, я остался в лесу, вместе с машиной. Я просто не мог оставить ценное имущество на произвол судьбы.

Даже не имущество… я сроднился с нашим «744-м» за эти месяцы, сросся с ним в единое целое, зная все его слабые и сильные стороны. Да, танк — это лишь машина… но некоторые машины имеют собственные имена. И наш «Уралец» был как раз таким.

Впрочем, я бы не стал разменивать жизнь человека на танк. Просто был уверен, что Носов и Перепрыга справятся и без меня, а к утру придет помощь, и меня вытащат.

Дождь постепенно стихал, но к этому моменту я давно промок, поэтому залез в танк, задраил изнутри все люки, разделся, накрепко выжал вещи и развесил одежду сушиться. Если повезет, к утру слегка подсохнет.

Еды у меня не было — последний брикет отдал Леше и Ване, только немного воды во фляжке. Я сделал пару крупных глотков и решил вздремнуть — все равно делать было нечего. Спать в танке — сомнительное удовольствие, никаких удобств для этой цели не было предусмотрено, но я настолько устал, что едва свернувшись в кресле мехвода, сразу уснул.

Снилась мне Анастасия Павловна — строгая и сердитая, в белоснежном врачебном халате, она пристально смотрела на меня и что-то говорила, но слов я разобрать не мог. Зато ощутил неистовое влечение к ней такой непреодолимой силы, что даже дернулся во сне, больно стукнувшись локтем.

Я попытался было перевернуться на другой бок, но тут меня еще раз тряхануло, и остатки сна мигом слетели. Да это не сон! Кто-то снаружи дергает танк тросом, пытаясь вытащить машину из грязи. Сколько же я проспал? Судя по тому, что я вновь был бодр и свеж — прошло несколько часов. Вот так Настасья, подлечила меня даже в грезах, как сделала бы и наяву.

Быстро же Носов и Перепрыга обернулись! Молодцы! Объявлю им благодарность!

Я дернулся было к верхнему люку, но в последний момент что-то меня встревожило, и я замер, прислушиваясь.

Рядом гудел второй танк — понятно, пригнали, чтобы вытащить, и кто-то негромко разговаривал между собой. Звуки двигателя заглушали слова, и я никак не мог разобрать, о чем идет речь. Потом в какой-то момент голоса сместились чуть в сторону, и я, наконец, услышал.

— Vorsicht, Ruprecht! Mach hier fest, sonst riest wieder ab*!

(нем.) Рупрехт, осторожно! Крепи здесь, иначе опять сорвется!

Твою ж налево и через забор! Немцы! Они-то здесь каким боком? Видимо, случайно наткнулись и тут оперативно организовали эвакуацию моего танка, посчитав его брошенным. Без должных инструментов снаружи машину было не вскрыть, поэтому они и не знали, что я нахожусь внутри. Но какой идиот останется в глухом лесу в застрявшем намертво танке? Только я, других подобных не сыщешь.

Вот и немецкий разум решил, что танк пустой, но выглядит целым, а значит, надо его оприходовать для собственных нужд. Логично, черти их дери во все дыры!

Я быстро оделся, стараясь не выдать своего присутствия случайным шумом. Вещи были еще полусырые, но не голым же представать перед немчурой. Еще примут за своего будущего потомка, любителя берлинских лавпарадов. Впрочем, нынешние немцы сами расстреляли бы без малейших сомнений «нетрадиционных» соотечественников, попадись они им в руки. Времена на дворе нынче иные. И нравы куда более консервативные и непреклонные, плюс политика партии.

Даже ветеранов вермахта, ставших инвалидами на войне, запросто могли уничтожить в одном из лагерей. Конечно, делалось это втихую, не афишируя и не предавая широкой огласке подобные факты. Инвалиды нации не нужны! А так же не нужны цыгане, евреи, старики, гомосексуалисты — но с этими и прежде все было понятно. Денег на их содержание и Рейха не было.

Даже удивительно, как потомки нынешних воинов, покоривших половину Европы и сломавших зубы лишь на Советском Союзе, докатились в следующем веке до подобной деградации. Видимо, война повыбивала самых достойных, а для размножения оставила лишь слабых и слегка дегенеративных.

С третьего рывка машина, наконец, сдвинулась с места и медленно поползла вперед.

Что делать?

Я приник к смотровой щели: дождь за это время кончился, и мы двигались по лесу в обратном направлении. «Тридцатьчетверку» уверенно тащил тягач, а рядом шли с десяток-другой немецких солдат, кто с винтовками, кто с автоматами, и настороженно оглядывались по сторонам.

Вот ведь встрял!

Даже если я сейчас выберусь из люка, меня гарантированно схватят — слишком уж их много, и даже эффект неожиданности не поможет. Как вариант, можно потягаться с тягачом силами, посмотреть, у кого движок мощнее, потащить его на себя!.. Но — нет. Не получится. Как только немцы поймут, что внутри «Т-34» кто-то сидит, попросту забросают танк гранатами.

Ладно, для начала надо разобраться, куда меня тащат. Для начала нужно выбраться из леса на удобную твердую дорогу, а там еще посмотрим, чья возьмет.

Без боя я им не сдамся!

Глава 20

Меня буксировали, кажется, в направлении Брянска — в целом, туда мне и надо было, но не в одиночку же! Выбраться из лощины немцы и не пытались — не вытянули бы танк, пока склон был подобной крутизны, но рано или поздно лощина кончится — как-то же тягач приехал сюда, не скатывался же по мокрой земле вниз.

Так и произошло. Я не мог точно сказать, сколько прошло времени, наверное, часа два, когда, наконец, склоны по обеим сторонам от меня стали все ниже и ниже, а потом и вовсе выровнялись.

Дождь к тому времени почти утих, едва моросило мелкими, почти неразличимыми каплями, и вдалеке постепенно стало светлеть небо. Близилось утро.

Я прикидывал про себя, что делать дальше. Машину в таком состоянии я врагу не оставлю — это даже не обсуждается. Значит, если не будет возможности скрыться, мне придется уничтожить собственный танк. «Уралец» значил для меня многое, но лучше я выведу его из строя, чем потом его используют против наших бойцов.

Сделать это было очень просто, хоть и опасно. Просто бросить пару гранат в боеукладку, и конец. Вот только самому уйти может времени и не хватить. Но риск — дело благородное!

Успокоившись по поводу «тридцатьчетверки», я начал обдумывать иные варианты решения сложившейся проблемы. Может, все же проверить, чей мотор мощнее? Мой или тягача? Или же постараться уничтожить пехоту из пулемета, чтобы не мешались вокруг, а потом из пушки подбить тягач. Хорошая идея!

Но воплотиться в жизнь ей было не суждено. Едва мы выбрались из леса, выехав на нормальную дорогу, как из ближних кустов выполз замаскированный «Т-IV» и пристроился сзади. Н-да, теперь если я возьмусь за пулемет, он одним выстрелом в корму подожжет меня без малейших проблем. Отложим пока этот вариант в сторону и рассмотрим другие.

Как только мы прибудем в то место, куда меня так упорно тащат, немцы первым делом начнут вскрывать люки. Они ведь ясно понимают, что если люк задраен изнутри, то в танке кто-то есть: живой или мертвый. Так как признаков жизни я не подавал, то явно решили, что внутри одни мертвецы. Вскрыв люки, придет команда чистильщиков, чтобы вытащить тела и попытаться избавиться от трупного запаха. Для этой цели пришлют либо пленных, либо тех, кто перешел на сторону врага — не самим же бравым солдатам вермахта заниматься подобными грязными делами. И, что немаловажно, буксировочные тросы отцепят. Вот только с охраняемой базы мне уже будет не выбраться.

Со всех сторон засада! Благоприятного выхода из ситуации я не видел.

Тем временем мы удалялись все дальше и дальше, свернув куда-то в сторону от хорошей дороги, и ушли на проселочные. «Т-IV» все так же следовал позади, и еще через час, миновав несколько укрепленных постов, мы добрались до занятого немцами колхоза, где была МТС и базировались танки.

Жадно приникнув к смотровой щели, я старался ничего не упустить из виду. Колхоз был крупным, и станция оказалась хорошо оснащена, поэтому сюда сгоняли все машины с округи для среднего и капитального ремонта. Почти в каждом дворе стоял немецкий танк, укрытый сверху маскировочной сетью. Я насчитал с десяток «Т-IV», три «Пантеры» и минимум два «Тигра», не считая броневиков, мотоциклетов с колясками, обычных автомобилей и многочисленной живой силы врага, и это лишь за короткий перегон от начала колхоза до МТС. Значит, во всем поселении немецкой техники еще больше…

Интересно, разведка знает об этом месте? Очень уж близко к фронту… но сейчас все наши силы нацелены на Брянск, а колхоз лежит чуть в стороне от линии будущей атаки. И, к счастью для меня, мост мы не проезжали и Десну не пересекали. Значит, мы все еще находились с восточной стороны реки.

Проехав блок-пост, солдаты, сопровождающие тягач, ушли в сторону крупного двухэтажного дома — раньше, очевидно, там находилось правление колхоза, сейчас же расположились казармы или командный штаб.

«Т-IV» тоже посчитал свою миссию выполненной и свернул в один из дворов.

Мы же продолжили путь, и вскоре тягач остановился перед высокими железными воротами. Караульный солдат подошел к водителю и коротко с ним переговорил, после чего ворота отперли и мы заехали на территорию МТС. Большая площадка перед тремя просторными ангарами была заставлена поврежденной техникой, требующей срочного ремонта. Мы пересекли площадку и остановились перед ближайшим ангаром.

Прибыли!

Я отчетливо понимал, что шансы выбраться из колхоза сводились к нулю. Удача, столь благоволившая мне эти месяцы, взяла перерыв на обед, и я оказался предоставлен сам себе.

«Прощай папа, прощай мама, прощай, младшая сестра…» — негромко пропел я себе под нос слова песни из старого фильма, смотренного мной в далеком детстве. Дети тех лет были куда как решительнее меня, и не сомневались бы, как поступить. Погибнуть с честью, прихватив с собой как можно больше врагов — они сделали бы это, не раздумывая.

Мне хотелось жить! Но сдаваться в плен я не собирался. Страх смерти, хоть и присутствовал, но не настолько сильный, чтобы ему подчиниться. Все же смерть в бою с оружием в руках — это то, к чему идет воин любой эпохи всю свою сознательную жизнь. Я всегда знал, что однажды так и погибну, и один раз это уже произошло. Кажется, пришло время второй смерти. Значит, так тому и быть… к тому же с моими наградами и послужным списком в плен мне лучше не попадать.

Кстати, нужно позаботиться, чтобы ценные личные вещи экипажа не достались врагу. Я открыл один из ящиков со снарядами и сложил туда все вещмешки, включая свой собственный. Подумав, туда же сунул и наградной ТТ, себе же оставив обычный табельный. Танк я подорву, и вместе с машиной уничтожатся и вещи. Жаль записные книжки, которые я так и не успел разослать по адресам. Только одну книжку я подсунул генералу, но не был уверен, что он ее получил. Кажется, ничего изменить в этом времени у меня так и не получилось. Но, по крайней мере, я немного повоевал… хоть этим принес пользу своим.

Делай, что должен, случится, что суждено! — эта старая истина еще ни разу не подводила меня.

Я подготовил ручные гранаты Ф-1 — у меня их было двадцать штук — целый ящик, который я тут же вытащил и открыл, нашел внутри банку с запалами и консервный нож, вскрыл банку, вытащил запалы и снарядил ими гранаты. Затем, действуя как можно тише, зарядил осколочно-фугасный в пушку и подготовил оба пулемета к бою, разложив диски под рукой так, чтобы легко можно было взять, не двигаясь с места.

Повоюем еще немного!

Тем временем снаружи слышалась немецкая речь. Местные техники обсуждали между собой, как половчее вскрыть люки. Специального танкового ключа от Т-34, который мог бы помочь в этой затее, у них не было, поэтому вариант оставался один-единственный — использовать газовый резак и резать один из люков. Тросы, как я и предполагал, уже отцепили от тягача, и теперь я вновь был ничем не скован…

Техников собралось не меньше десяти, но они все никак не могли прийти к консенсусу, пока, наконец, к группе не приблизился лощеный офицер, лица которого со своего места я не видел.

— В чем заминка? — спросил он таким тоном, что половина техников непроизвольно отодвинулись подальше.

— Господин гауптман, никакой задержки! — вперед выступил коренастый мужчина в промасленном комбинезоне. — Решаем, как открыть машину, чтобы не повредить ее. С виду этот русский танк целый, и может еще послужить нам в дальнейшем.

— Внутри могут быть живые?

— Маловероятно, господин гауптман. Иначе, они уже проявили бы себя. Скорее всего, там лишь мертвецы.

— Даю вам на все четверть часа! — резко бросил офицер и, развернувшись, направился к дальнему ангару. Мне почудилось в его облике нечто знакомое, но лица я так и не разглядел сквозь узкую и неудобную смотровую щель. Может, видел в старых кинохрониках? Но если он сумел оказаться в хрониках, то передо мной достаточно важная персона, так или иначе повлиявшая на ход войны, и уничтожить подобного человека нужно первым делом. Даже, если я ошибаюсь в его важности, не страшно. Одним немецким капитаном скоро станет меньше.

Я сел за пулемет. Фигура офицера находилась как раз в перекрестье прицела. Начну, пожалуй, с него. А там как пойдет…

Мысленно пожелав себе удачи, я взялся за гашетки, но как раз в этот момент высокие ворота базы опять распахнулись, и на территорию один за другим въехали пять грузовиков «Мерседес L-3000». Я узнал эти тягловые лошадки с первого взгляда, неоднократно встречая подобные прежде. Использовались они в основном в качестве бензовозов, доставляя топливо танковым подразделениям от железнодорожных станций. Кузова у четырех грузовиков были закрыты тентами, но у последнего он был чуть распахнут, и в кузове угадывались очертания многочисленных металлических бочек.

На бортах каждой из машин было написано: «Feuergefährlich! Rauchen verboten!*»

(нем.) Пожароопасно! Курить запрещено!

Это был шанс, который в очередной раз подкинула мне судьба, и упускать его я не собирался. План действий мгновенно поменялся, я оставил немецкого офицера в покое — не до него.

Техники как раз ушли за резаком, и у машины не осталось никого. Только чуть в стороне переминались от скуки с ноги на ногу пара караульных. Один достало было пачку папирос, но посмотрел на грузовики и передумал.

Я вернулся на командирское место и медленно начал поворачивать башню танка, наводясь на ближайший грузовик.

Так… чуть-чуть, еще немного, градусов тридцать… жаль, нельзя использовать электромотор, но и вручную справлюсь…

Есть! Орудие смотрело прямо на остановившийся грузовик, и никто пока не обратил внимания на мои действия.

Хотя нет, в прицел я отчетливо разглядел физиономию немца-караульного, того самого, что собирался прикурить. Казалось, он глядел прямо на меня, и его глаза округлились от недоумения, потом озарились пониманием, и тут же круглое лицо исказилось от ужаса.

Он дернул с плеча винтовку и открыл рот, собираясь заорать. Но не успел.

Выстрел.

Как мог я промахнуться с такого расстояния? Даже мертвым я бы попал в цель.

Грузовик в буквальном смысле взлетел на воздух. Взрыв был такой силы, что я едва успел прикрыть глаза, чтобы не ослепнуть. И тут же взорвался второй грузовик, третий, четвертый, пятый…

Даже меня, находящегося в танке под прикрытием брони, обдало тяжелой волной жара. Что уж говорить о том, что происходило снаружи.

Все вокруг заполыхало, огонь тут же перекинулся на ангары и стоящую вокруг технику. И, конечно, на людей.

Военные и техники бежали прочь в пылающих одеждах, но тут же падали, пытаясь сбить пламя, а потом затихали. Кто-то кричал диким голосом, зазвучали одиночные выстрелы, паника набирала обороты.

Под навесом в стороне от ангара стояли многочисленные канистры с нанесенными краской пометками, показывающими, из какого именно подразделения их взяли. Огонь быстро добрался до навеса, и канистры: пустые и те, где на дне еще плескался бензин, начали взрываться одна за другой. Грохот стоял такой, словно при бомбежке. Канистры разлетаясь на части, и острыми осколками посекли множество народу вокруг.

А я уже заряжал следующий снаряд, наводясь на дальний ангар, из которого лихо вырулил штабной бронеавтомобиль. Выстрел практически в упор не оставил ему ни малейшего шанса. Снаряд пробил броню легко и подорвался внутри, буквально выворотив внутренности машины наружу.

Оставив пушку, я переместился за спаренный пулемет, и быстро расстрелял несколько дисковых магазинов, заряженных вперемешку легкими и трассирующими пулями, разрывающими тела в буквальном смысле на куски.

Когда в пределах видимости никого не осталось, я перебрался в переднее отделение и сел на место стрелка-радиста, упершись головой в наклонный лист брони. Сидеть тут было крайне неудобно, и радиус обзора оставлял желать лучшего. Зато этот пулемет не был спарен с пушкой, и я имел чуть больше свободы действия.

Ну что, еще немного повеселимся?

Персоналу базы явно было не до веселья. Я расстреливал магазин за магазином, убив человек сорок, пока, наконец, за меня не взялись всерьез.

Танк сотрясло от мощного попадания, в ушах зазвенело, голова стала чугунной. Но броня выдержала.

Чуть придя в себя, я затряс головой, стараясь, чтобы звон прекратился. Движения у меня чуть замедлились, как и скорость реакции. И все же я перебрался за пушку и начал крутить башню в обратную сторону.

В боевом отделении было не продохнуть от пороховых газов. Открыть же верхний люк я не мог — тут же нашелся бы кто-то, кто сумел бы закинуть внутрь гранату — и конец истории. Лихорадочно нацепив штатный противогаз, я попытался отдышаться, но стало только хуже. Воздуха не хватало, а углядеть хоть что-то сквозь мутные стекла противогаза было решительно невозможно.

Сорвав противогаз и отшвырнув его в сторону, я вновь приник к перископу. Из одного ангара выезжала «Пантера». Она-то и произвела выстрел, но стреляла на ходу, и, несмотря на небольшое расстояние, попала не в борт моей «тридцатьчетверки», а в башню. Снаряд срикошетил и ушел дальше. Поэтому я еще был жив.

Но второй выстрел должен был уничтожить машину и меня вместе с ней.

Вот только я успел первым.

Особо не целясь — мне лишь бы попасть во вражеский силуэт, — я пальнул бронебойным, который интуитивно зарядил до этого.

С такого расстояния снаряд играюче пробил броню и подорвал боеукладку. Изо всех смотровых щелей «Пантеры» ударили снопы пламени, а башня подлетела вверх, перевернулась в воздухе и упала обратно, тяжело ударилась о корпус и свалилась на землю.

Я шумно выдохнул и глубоко закашлялся, пытаясь урвать остатки кислорода и не задохнуться.

Нет, будь, что будет, но так мне не уцелеть!

Более не думаю, я отодвинул защелку и приоткрыл верхний люк, глотая капли живительного воздуха. Голова чуть посвежела. Вовремя я это сделал, еще бы минута, и задохнулся бы. Высовывать голову наружу я не стал, хотя очень хотелось, и так понятно, что там творится хаос.

Вдохнув поглубже, я нырнул обратно в боевое отделение и зарядил очередной снаряд — опять бронебойный. Сейчас придут по мою душу, я это прекрасно понимал.

Люк оставил чуть приоткрытым, иначе конец. Я надеялся, что всех вокруг сейчас занимает более актуальный вопрос — как бы уцелеть, и никто не будет лезть на броню с гранатами!

Казалось, вокруг горело абсолютно все! Ангары, техника, люди, деревья. Вся вселенная вокруг была объята племенем. До меня волнами доходил жар, разносимый ветром. Я весь пропотел, как в бане, но пока было терпимо.

Я прыгнул на место мехвода и завел «Уральца». Мотор чуть похряхтел, я даже испугался на мгновение — вдруг не двигатель не запустится, но он тут же басовито и равномерно зарычал.

Как жаль, что одному нельзя разделиться на четверых. Одновременно заряжать, стрелять из пушки, пулемета, и вести машину. Мне приходилось делать все исключительно самому.

Танк тронулся с места, быстро набирая скорость. По корпусу уже вовсю стучали пули, но то обычные винтовочные или автоматные — немцы палили сдуру, даже не понимая, что вреда мне эти выстрелы причинить не могут в принципе. Скорее, постоянные позвякивания меня бодрили, заставляя действовать шустрее.

Сейчас, пройдет минута, все вокруг очнутся от первого шока, и возьмутся за меня всерьез.

Я не уйду отсюда, это точно, но хотя бы попрочу то, что успею.

Снеся на ходу будку блок-поста, а за ней следом и ворота базы, я выехал на улицу. К МТС, привлеченные стрельбой и черным дымом, уже неслись со всех сторон солдаты. Из-за околиц один за другим выбирались танки, от штаба уже мчалась открытая легковушка, на переднем пассажирском сидении которой привстал офицер и требовательно орал что-то, размахивая руками.

Я чуть притормозил и перебрался на место стрелка. Короткая очередь пробила машину насквозь, уничтожив и водителя и офицера. А я вновь сел за рычаги управления.

На несколько мгновений мной овладела безумная надежда — я все же смогу уйти! Путь открыт! Немцы сейчас заняты пожаром на базе, и стягивают все силы на его тушение.

Я рвался сквозь сады напрямую, сминая кустарники и деревья. Кто-то выстрелил мне вслед, но снаряд лишь чирканул по боковой броне, рикошетом уйдя в сторону. Я уже не менял место, сейчас было не до ответной стрельбы. Враг, наконец, очнулся и бросился мстить, стремясь всеми возможными силами стереть меня с лица земли.

Слегка приоткрыв люк мехвода, я получил лучший обзор и новую порцию воздуха. Еще чуть-чуть, еще немного… а там поле и лес за ним, поднажму и уйду от преследования! Это стало казаться реальностью, а значит — выполнимо!

Последний рывок. Мне осталось пересечь узкую улочку, снести очередной забор.

И свобода?..

Преследующие меня танки явно отставали, им не хватало буквально несколько минут.

Я уже видел перед собой свободное пространство окрестных полей, пересечь которое я должен успеть за четверть часа, а вдали — спасительный лес.

И тут передо мной на расстоянии пятидесяти метров выросла фигура в офицерском кителе. Тот самый гауптман, командовавший техниками на базе! Я точно был в этом уверен!

На правом плече у него лежала труба фаустпатрона. Капитан целился не спеша, казалось, ничуть не волнуясь тому факту, что прямо на него не летит грозный танк, только что уничтоживший половину деревни.

У меня до невозможности обострились все органы осязания. Так бывает иногда в минуту смертельной опасности, организм черпает силы, понимая, что если их не будет, то придет смерть.

Я успел разглядеть лицо капитана.

Да сколько же можно? Ведь я уже убивал тебя, целых два раза, но, по какой-то непостижимой случайности, ты все еще жив. Белобрысый фриц с косым шрамом через половину лица.

Сейчас я раздавлю тебя гусеницами, размажу по земле, раскатаю в мясной рулет!

Капитан выстрелил.

Граната полетела вперед, и я, как в слоу-моушн, видел дымный хвост, который она оставляла следом, и смерть, несущуюся прямо мне в лицо.

Все, что я успел сделать, это дернуть за рычаги боковых фрикционов и в последнюю секунду чуть отвернуть танк направо.

Граната пробила броню, и тут же рванула боеукладка «Уральца».

За миг до этого я сиганул ласточкой в люк мехвода, прямо с места, хотя думал, что подобный трюк невозможен в принципе.

Взрывная волна отбросила меня вперед, прямиком в кусты, которые слегка смягчили удар, но оцарапали мне и лицо, и руки.

И все же я еще был жив.

А «Уральца» больше не существовало. Танк горел так яростно, что останься я внутри, зажарился бы за мгновения.

Я попытался было привстать, но ничего не получалось. Силы внезапно оставили меня.

И все же я попытался вновь.

Оперся на предплечья, встал на четвереньки, уперся кулаками в землю, сумел встать на одно колено… еще чуть-чуть и справлюсь, успею, спасусь… я должен!

И тут передо мной оказался белобрысый. Уже без фаустпатрона, с обычным пистолетом в правой руке, он стремительно приблизился, чуть сместился в сторону и коротко ударил меня рукоятью прямо в висок.

Это было последнее, что я успел осознать, прежде чем спасительная бесконечность не приняла меня в свои объятия.

Глава 21

Интерлюдия 2

Уве Рихтер, он же Генрих фон Метерлинк выжил в тот день, но как он это сделал — и сам не смог бы после описать. Невероятное везение, воля богов, не иначе! Когда этот русский выпалил в него прямой наводкой из «Королевского тигра», то взрывной волной его отбросило метров на десять назад, а осколками посекло с головы до пят.

Окровавленного, похожего на кусок свежеосвежеванного мяса, его доставили в полевой госпиталь без малейшей надежды на то, что этот человек доживет до утра.

Хирург, вынимая из его тела один осколок за другим и скидывая их в чашку, сказал ассистирующей медсестре:

— Удивительно, как усердно его организм цепляется за жизнь! Такая способность свойственна, скорее, микроорганизмам, вирусам, но никак не людям… это настоящий уникум, и в другое время я рекомендовал бы изучить его в лабораториях боннского университета иммунологии и микробиологии. Но сейчас это абсолютно невозможно! Чертова война, когда же она кончится!..

Сестра, привыкшая к антимилитаристской позиции хирурга, но вовсе ее не разделявшая, промолчала, а про себя подумала, что пора писать очередной рапорт в соответствующие органы, в который в обязательном порядке следуют включить и эту историю.

Генрих провалялся неделю в лазарете, потом был переведен в тыл, но поправлялся какими-то немыслимыми для обычного человека темпами, и тут же вновь подал рапорт об отправке на фронт.

Великий Рейх нуждался в солдатах, и рапорт, после прохождения комиссии, был удовлетворен. Генриха вернули в расположение с повышением в чине. Теперь он стал капитаном, но это его волновало мало.

Все, о чем он мечтал — найти того русского и отомстить ему. Он чувствовал, что их судьбы немыслимым образом переплелись, и что это, казалось бы, невыполнимое желание, обязательно сбудется. Нужно просто быть на передовой, там, где вероятность встречи сведется к максимуму.

Учитывая недавнее ранение новоиспеченного капитана, его отправили руководить технической базой в какой-то дыре, где восстанавливали всевозможную технику, доводя до рабочего состояния. Ресурсы требовалось беречь, и все, что могло быть починено, должно было быть отремонтировано.

Но, конечно, Генрих не ограничился подобными мелочами, а быстро развил обширную деятельность в округе, поставляя великой родине бесплатную рабочую силу в виде дееспособных женщин и детей, живущих на оккупированных территориях.

Он вновь сошелся с полицаем Мартыном Шпынько, который не просто уцелел, а сумел увеличить численность своей группы, и теперь наводил страх в захваченных деревнях и поселках, отличаясь абсолютной безжалостностью и жестокостью. Его боялись даже многие немцы, и при случае, не против были бы ликвидировать. Он внушал неосознанный ужас, как змея, при виде которой первый инстинкт — раздавить! Но пока Шпынько был нужен Рейху, поэтому он жил.

Немецкие войска методично отступали, и это очень не нравилось фон Метерлинку. Мысленно он давно уже ездил на танке по Красной Площади, да развешивал у себя дома коллекцию картин из «Русского музея». Но жизнь вносила свои коррективы, и Генрих страдал от бессилия что-то изменить. Он прекрасно помнил, во что выродилась немецкая нация всего за какие-то восемьдесят лет, и хотел иного… но как этого достичь? «Королевского Тигра», выпущенного на полгода раньше срока, было мало. Кстати, они так и не пошли в массовую серию. Выпустили два десятка машин и на этом остановились. В прошлой истории вышло около полутысячи танков, используемых в качестве машин для атаки в лоб. Сейчас же руководство концернов пересмотрело свои взгляды и решило сосредоточиться на более массовом производстве «Пантер», которые сочли наиболее эффективными для всех возможных боевых целей и задач, и ускоренной разработке и вводе в эксплуатацию «Пантер II», которые на данный момент были представлены лишь в виде единственного прототипа. Но комиссия неожиданно быстро приняла ряд решений о стандартизации оборудования, и производство «Пантер II» началось.

Генрих, который не переставал отправлять свои заметки всем ключевым немецким конструкторам, включая доктора Адерса и Фердинанда Порше, был уверен, что в этом есть и его заслуга. Возможно, даже основополагающая. Он достаточно разумно раз за разом излагал свои измышления на тему применения тяжелых танков на полях войны, доказывая, что лучше сосредоточиться на улучшениях средних танках. А «Пантеру» он считал лучшим танком во всем мире. Вторая же «Пантера» должна была превзойти первую по многим категориям.

Одними инженерными мыслями Генрих не ограничился, посылая в генштабы всех фронтов свои заметки и воспоминания, где подробно описывал, как именно произойдет то или иное сражение, чем закончится, и чем могло бы закончиться, если бы действовали чуть иначе.

Разумеется, он не был уверен, что эти мысли хоть кто-то принимал всерьез. Скорее всего, письма были сочтены бредом сумасшедшего, вот только выйти на отправителя тайные службы никак не могли, иначе сидел бы Генрих либо в сумасшедшем доме, либо в застенках Абвера в ведомстве адмирала Канариса, а то и в самом Гестапо, которым с сентября 1939 года бессменно руководил Генрих Мюллер.

Такое развитие событий Метерлинка не устраивало, он желал свободы действий, и здесь, на передовой фронта, он ее имел. Конечно, в ограниченных пределах, но все же лучше, чем стать подопытной крысой в одной из служб. С другой стороны, прими руководство Германии его всерьез, и Генрих взлетел бы в иерархии вверх, как стрела, выпущенная из лука… но при этом каждое ведомство постаралось бы заполучить его в свое личное пользование, и в итоге, его было бы проще уничтожить, чем делить на части.

Не будучи дураком, фон Метерлинк это понимал, поэтому всеми силами старался сохранить собственное инкогнито, но чувствовал, что рано или поздно его все же разоблачат, и тогда для него начнется иная жизнь. Пока же этого не произошло, он со всем прилежанием зачищал подвластные ему территории от ненавистных Советов и им сочувствующих. Если бы Метерлинк мог выбирать, то отдал бы предпочтение «Ваффен-СС» и лично присягнул бы Гимлеру, которого безмерно уважал.

В один прекрасный день Генриху невероятно повезло. Он получил, наконец, то, к чему так долго стремился.

Впрочем, все началось банально. На базу доставили брошенный русский танк — обычную «тридцать четвертую» модель. Подобных Метерлинк за месяцы, проведенные на фронте, повидал достаточно. Отличало ее лишь то, что машина была задраена изнутри. Очевидно, что кто-то из советских танкистов остался там навсегда, успев закрыться перед смертью.

На танк наткнулась армейская разведка, быстро сообщила о находке на базу, оттуда пригнали тягач и охранение, танк эвакуировали и приступили к вскрытию.

И тут «Т-34» ожил в буквальном смысле этого слова. За считанные минуты он практически уничтожил базу, взорвав бензовозы, сумев поджечь ангары, многочисленные машины и технику, стоявшую на ремонте, расстрелять солдат и офицеров, а так же техников и вспомогательный персонал. После этого оживший танк вырвался сквозь ворота и произвел сокрушительный фурор в захваченной деревне.

Генрих чуть было не погиб в первую же минуту, когда «тридцать четвертый» начал расстреливать бензовозы и взрывная волна пошла во все стороны. Он чудом успел укрыться за «Тигром», ожидавшим смену катков, и жар, хоть и обдал его, чуть подпалив волосы, но большей частью прошел мимо.

Метерлинк бросился бежать, одержимый лишь одной мыслью — найти оружие. О пистолете в кобуре он даже не вспоминал, заговоренный танк этим не взять. К счастью для него, в третьем ангаре на столе лежали два фаустпатрона.

Генрих, не долго думая, подхватил фаустпатрон, а потом, прикинув, куда ДОЛЖЕН по логике вещей двинуть русский танк, со всех ног бросился в нужном направлении. Собственно, у «тридцать четвертого» была одна дорога — в сторону своих. Главный вопрос заключался в следующем: достаточно ли ориентируется на местности советский мехвод и сумеет ли понять, где именно найдется шанс на бегство в постоянно меняющейся обстановке. Если да, то Генрих точно будет знать, где его ждать. Если же нет… что ж, тогда русский в любом случае не уйдет. Погоня быстро настигнет его, и на одной машине от преследователей будет никак не отбиться.

Но русский водитель прекрасно знал, куда направить машину, и вскоре фон Метерлинк в этом убедился.

По всей деревне слышались многочисленные взрывы, словно бой вел не один-единственный танк, а целый танковый батальон. Черный дым застилал все вокруг. Казалось, земля разверзлась, открылись ворота ада и оттуда выбрались его обитатели, умеющие лишь одно — убивать.

И все это сделал один советский танк?

Удивительное дело, Генрих одновременно и ненавидел русских и восхищался ими. Он был уверен: эта нация обязана быть стерта с лица земли, и не частично, как того желало руководство Рейха, а целиком и полностью. Это дикие люди, совершенно не похожие на европейцев, хотя и причисляют себя к ним. Но они и не азиаты. Они сами по себе. Такими были, и такими останутся. Восемьдесят лет спустя с ними будет драться весь цивилизованный мир, пытаясь подчинить своей воле. Но и тогда они не сдадутся, а, напротив, сумеют навязать собственную волю окружающим. А ведь возможности мира будущего несравненно выше нынешних. Это доказывает лишь одно — расправиться с русскими требуется именно сейчас, пока она еще не набрали свою фантастическую мощь, пока не запустили космические программы, не обзавелись ядерным оружием, не поняли, наконец, свою сущность, которая заключалась в том, что они — эти русские — самодостаточны. Они готовы дружить с теми, кто не пытается плюнуть им в спину, но будут бить до кровавых соплей любого, кто попытается изменить их, заставить предать себя и своих предков, позабыть обо всех победах и достижениях, и почувствовать себя людьми третьего сорта.

Метерлинк умел ждать, в этом была его сила, и он дождался.

Танк вывернул из-за угла дома именно там, где Генрих его и думал встретить. Капитан был готов и сосредоточен. Машина мчалась прямо на него, грозя раздавить гусеницами, превратив в фарш.

Тогда Генрих выстрелил и попал. Танк вспыхнул, как сноп сухого сена. Тут же взорвалась боеукладка, и башня машины отлетела в сторону, упав на ближний дом и пробив ему крышу.

Но! Генрих не верил своим глазам, мехвод успел выбраться из переднего люка. От взрыва он отлетел далеко вперед, рухнув поломанной куклой на землю. Его комбинезон и волосы загорелись, но водитель, кажется, этого даже не осознавал. Он казался мертвым, но тут же дернулся и медленно начал подниматься на ноги.

— Да кто же ты такой, дьявол тебя дери? — пораженно прошептал Метерлинк.

Он сорвался с места, в несколько прыжков достигнув горящего танкиста. Тот уже успел встать на одно колено, хотя еще пару мгновений назад явно был неспособен к активным действиям.

Вот теперь Генрих вытащил пистолет, на мгновение подумав было просто застрелить русского, но любопытство пересилило, и он просто жестко ударил его в висок рукоятью пистолета, стараясь не убить.

Танкист упал, но Метерлинк еще секунд тридцать сомневался в том, что тот без чувств, ожидая, что тот вот-вот вновь зашевелится. Комбинезон мехвода все еще горел, волос у него на голове уже не осталось, вместо них багровело и пузырилось страшное пятно ожога.

Наконец, Генрих, который даже не думал, что может так кого-то бояться, решился и перевернул русского лицом к себе.

Он даже не удивился, узнав своего врага. Кажется, судьба все же повернулась к Генриху лицом, а не arschloch*, как в последнее время. Справедливость восторжествовала, как и должно быть. Бог все же на стороне Великой Германии, это очевидно!

*(нем.) Дырка в жопе.

Скинув с себя китель, Метерлинк быстро потушил огонь на одежде танкиста. Обгорел тот ужасно, но Генрих многое понимал в этом мире, и мог с уверенность сказать — русский выживет.

— Herzlich willkommen, mein sowjetischer Freund! — сказал Генрих. — Wir haben noch viel zu tun*…

*(нем.) Добро пожаловать, мой советский друг! Нам еще столь многое предстоит сделать…

Интерлюдия 3

Кто хотя бы раз ходил по коридорам Сенатского дворца знает, что там даже стены давят на психику с такой силой, что плечи сами собой сутулятся, взгляд упрямо опускается в пол, шаги замедляются, а мысли начинают лихорадочно бегать в голове. И волей-неволей начинаешь думать, не совершил ли чего такого, за что последует неотвратимое наказание, даже мелочь, которой ранее не придавал значения, внезапно становится важной и ключевой. А вдруг? Вдруг именно эта несуразица станет тем фактором, за который зацепятся и что тогда?.. Ничего хорошего — это точно. А уж какой именно способ выберут, чтобы избавиться от неугодного, не столь и важно. Вариантов множество: от немедленного расстрела в подвале, до отправки на лесозаготовки… тяжесть наказания строго в зависимости от степени вины. Справедливость на первом месте!

Поэтому, когда Лаврентий Павлович Берия шел по Кремлю к кабинету Верховного Главнокомандующего, даже в его голове нет-нет, а мелькало сомнение. Вдруг сегодня именно тот день, когда Иосиф решит избавиться от своего давнего компаньона и соратника. Предсказать и спрогнозировать мысли товарища Сталина было решительно невозможно, и даже министр Внутренних дел СССР не мог этого сделать, хотя знакомы они были без малого двадцать лет. Первая их встреча случилась еще в далеком январе 1924 года, когда Берия, на тот момент начальник секретно-оперативной части и заместитель председателя ЧК при Совете Народных Комиссаров Грузинской ССР, делал доклад лично Сталину о состоянии Троцкого, находившегося в подведомственном Берии Сухуми на лечении. Так совпало, но именно в те дни умер Ленин, и Троцкий в качестве Председателя Реввоенсовета должен был лично выступать на похоронах с речью… но он находился далеко, и на похороны вождя Революции не попал… отосланный на лечение. И кто знает, как пошла бы история, окажись он все же на тех похоронах.

Лаврентий Павлович отмахивался от подобных мыслей, как от чумы, все двадцать лет, но время от времени они все же посещали его. Ведь так называемое «политическое завещание Ленина» так до сих пор и не нашли, оно исчезло в первые же сутки после его кончины…

Кабинет Иосифа Виссарионовича находился на втором этаже и, несмотря на внушительные размеры — сто пятьдесят квадратных метров, — был обставлен крайне лаконично. Обшитые деревянными панелями из карельской березы стены, высокие дубовые двери, массивные стол, на котором никогда не было ничего лишнего, лишь то, что требуется для работы: стопка бумаги, чернильница, перьевая ручка, несколько телефонов. Для естественных потребностей организма обязательный стакан с чаем и графин с водой, рядом с которым стояла массивная пепельница. В углу до сих пор стояла печь, которую прежде топили дровами, но в конце тридцатых в Кремле появилось центрально отопление, и нужда в печном отоплении отпала.

Берию ждали и пропустили сразу, и даже бессменный секретарь вождя — Поскребышев, лишь коротко кивнул, не задавая никаких вопросов.

Сталин сидел за своим столом в дальнем конце кабинета и, по своему обыкновению, работал. В пепельнице дымилась «Герцеговина Флор» — любимая марка папирос. Часто Сталин набивал этим табаком трубку, курить которую ему нравилось больше.

Берия терпеливо топтался у входа, не решаясь сообщить о себе. В глубине души он был абсолютно уверен, что вождь его давно заметил, и попросту не подает вида, играется, забавляется по собственному обыкновению. Но Лаврентий Павлович знал, что скоро эта забава ему наскучит. И правда, не прошло и пары минут, как Сталин поднял на него глаза и негромко произнес со своим характерным грузинским акцентом:

— О, Сыщик, а я как раз жду тебя! Проходи, чего там мнешься?..

Это прозвище Лаврентий получил от товарищей еще в сухумском училище, и откуда узнал об этом Сталин, он понятия не имел. Впрочем, Иосиф был крайне широко информирован. В его круг интересов входило, казалось, абсолютно все. Поэтому Берия даже не удивился, а лишь кивнул и подошел ближе, подумав про себя, что хорошо еще, Иосиф не знает о второй кличке, данной теми же одноклассниками — «Змея» — за случай, когда он притащил ядовитую змею в класс и пытался ей убить своих тогдашних обидчиков. Тогда не получилось.

К столу были придвинуты несколько стульев, но присесть Сталин не предложил, а самовольно делать это Лаврентий Павлович не стал.

— Докладывай, с чем пришел!

И Берия, так и оставшись на ногах, начал свой рассказ. История была странной и таинственной — тем она и заинтересовала народного комиссара. Все началось в один из первых дней сентября, когда к нему с личной просьбой обратился генерал-лейтенант Родин, командующий 30-м Уральским добровольческим танковым корпусом. Однажды генерал нашел на переднем сидении своей машины подброшенную кем-то неизвестным записную книжку. От скуки в дороге генерал открыл ее и начал листать, а прочитав несколько страниц, впился глазами в начертанные чуть кривым почерком буквы, и прочел ее от корки до корки, а потом второй раз, и третий…

Нельзя сказать, что Родин поверил всему, что было написано в книжке, но, обладая живым воображением, он скопировал некоторые страницы и под грифом «Совершенно секретно» передал их для проверки. Через некоторое время его источники сообщили, что все написанное, реально. Поэтому, перепрыгнув через голову непосредственного начальника командующего Четвертой танковой армией генерала Баданова, Родин обратился непосредственно к Лаврентию Павловичу.

Берия, сначала весьма скептически отнесшийся к донесению, провел собственное расследование и внезапно понял — вот шанс, которого он так долго ждал. Возможность, ниспосланная свыше за его ум и старания. Данные из блокнота имели настолько высокую ценность, что за обладание ими могли бы поссориться крупные державы. Какое счастье, что записная книжка попала в нужные руки, и удача вдвойне, что Родин обратился именно к нему, а не к кому-то иному. Иначе, прощай Золотая Рыбка.

В книжке речь шла о многом и разном, и очень повезло, что генерал не откинул ее в сторону сразу, посчитав бессмыслицей и нелепым вымыслом. Там говорилось и о модернизации танков, о слабых и сильных сторонах машин, только еще проходящих комиссии и контроль… но было там сказано о другом. И вот это другое заинтересовало Берию в первую очередь. Там были вещи… которые обычный человек знать никак не может. Часть — засекречена, другая часть — из области домыслов и догадок. Но настолько близко к реальности, что закрадывались логичные сомнения — а что, если автор записок знает больше, чем кто-либо может знать в принципе? Кто он? Откуда данные? Враг или друг? Если враг, зачем передал блокнот. Если друг, почему не открыл инкогнито? Сплошные вопросы, и ни одного ответа.

Признаться, поначалу у Лаврентия Павловича появились некие мысли… оставить эти знания при себе… устранить Родина — сделать это было бы не сложно, а потом сыскать автора текста, посадить его в укромное место и вести беседы — ни в коем случае не допросы, именно беседы. Но многочисленные и всеобъемлющие.

Вот только оставалась одна проблема — источник данных не был до сих пор определен. Генерал клялся, что книжка попала ему в руки в тот момент, когда доступ к автомобилю имели сотни, даже тысячи человек. Проверять каждого? Не хватит никаких сил. Тем более что многие из них уже погибли на полях сражений.

И все же Сыщик не сдавался. Он отправил несколько человек в УДТК, наделив их максимальными полномочиями, и они, после проведения скрупулезного расследования, резко сузили круг подозреваемых, ограничив выборку. При всех возможностях, реально подбросить документы могло не более сотни человек, при этом большая их часть была постоянно на виду. Исключая одного за другим всех, кто подпал под подозрение, следствие пришло к выводу, что остается лишь несколько бойцов, которые могли это сделать. И из всей плеяды наиболее ярко выделяется лишь один: лейтенант-танкист, Герой Советского Союза, кавалер ордена Ленина, ордена «Красного Знамени» и медали «Золотая звезда», человек, награжденный именным пистолетом с гравировкой не от кого-то, а от него самого, Лаврентия Павловича Берии.

И звали этого молодца Дмитрий Буров.

Вот только одна проблема: в списках он числился пропавшим без вести с середины сентября. Исчез и он, и танк, в котором Буров находился в тот день. О его дальнейшей судьбе ничего не было известно.

Иосиф Виссарионович выслушал историю и комментарии молча, не задавая дополнительных вопросов в процессе рассказа, не перебивая ни единым словом. Из этого Берия сделал вывод, что Вождь Народов проникся.

Когда Лаврентий замолчал, несколько долгих минут царила полная тишина. Сталин думал, уйдя в себя. И лишь пальцами терзал папиросу.

— И что, — наконец уточнил он, — сейчас никак нельзя отыскать этого танкиста Бурова?

— Можно попытаться, товарищ Сталин! — осторожно ответил Берия. — Если он жив и немцы не знают о его особой роли, то держат среди обычных пленных. Сведений об отправках свежих эшелонов в тыл в том районе за последние недели мне не поступало.

— Найди мне его, Лаврентий! — вождь не повысил голос, но интонации приобрели такую контрастность, что Берия предпочел вытянуться во фрунт. — Найди и приведи сюда! Я очень хочу с ним поговорить!

— Это очень сложная задача, Иосиф Виссарионович, практически невыполнимая…

— Для настоящего коммуниста не бывает невыполнимых задач!

Змея решил рискнуть.

— Есть у меня там люди, Иосиф Виссарионович! Сотрудники из местных, связанные с партизанами, и разведчики. Если Буров жив и в плену, они найдут его и вытащат.

— Я верю в твою звезду, Сыщик. Не подведи… а пока… дай-ка мне эту записную книжку и расшифровки… полистаю на досуге.

Глава 22

Такой дикой, всепоглощающей, изматывающей боли я не знал никогда прежде. Казалось, тело мое превратилось в один сверхчувствительный орган, который терзал меня, мучил, заставляя неимоверно страдать, и длилось это бесконечно, не давая ни секунды на отдых или хотя бы короткую передышку.

Иногда, на короткие промежутки времени, я приходил в себя, но видел вокруг лишь высокие земляные стены, а где-то сверху решетку, сделанную из тонких березовых стволов. В такие секунды я пытался осмыслить, что со мной произошло, но последнее, что помнил — взрыв танка, лицо белобрысого немца, а потом… темнота…

Потом я нащупывал флягу с водой — убивать меня пока не собирались, — жадно пил и вновь проваливался в бессознательное состояние, завернувшись в грязную овечью шкуру, валявшуюся тут же рядом со мной. Так было немного легче переносить боль.

Было ли мне холодно ночами — не могу сказать. Я не осознавал ничего, чувствовал лишь, что все мое существо кричит во весь голос от жалости к самому себе. Боль поглотила меня полностью.

Есть я не мог, хотя внизу всегда стояла корзинка с пищей — мерзкой и неприглядной на вид, но я бы поел, если бы хватило сил. Корзинку поднимали и спускали на веревке, тут же рядом стояло и отхожее ведро.

Но мой организм, кажется, перешел на самодостаточный режим. Я не ел, и не нуждался в отхожем ведре. Только пил воду и спал.

Сколько продолжалось такое мое состояние, я даже предположить не мог. Впрочем, в эти часы… дни… я и не мыслил вовсе, мой разум слабо воспринимал действительность. Я постоянно метался в бреду, стонал и, наверное, плакал бы, если бы было чем. Но слезные железы не функционировали, перестали работать, как у нормального человека. И я в очередной раз терял сознание от боли, чтобы через несколько часов снова очнуться, вновь поискать воды — не всегда флягу наполняли в срок, иногда даже этого у меня не было, — и вновь впасть в забытье.

Кажется, пару раз, когда я на минуты приходил в себя, я видел наверху чью-то фигуру. Человек разглядывал меня, как экспонат в музее, потом качал головой и уходил. А я вновь отрубался.

Если бы кто-то прежде мне сказал, что в человеческих силах перенести любую боль, я бы не поверил. Слишком много в свое время читал о пытках, как средневековых, так и не столь давно придуманных. Практически никто не смог бы сопротивляться, когда ему загоняли иглы под ногти, или вырывали зуб за зубом самыми обычными плоскогубцами. А ведь это мелочи, грубая игра. Опытный мастер пыточных дел сумел бы разговорить абсолютно любого человека, без исключений. Подобрать болевой ключик к каждому — лишь вопрос времени. Именно поэтому каждый уважающий себя разведчик всегда имел под рукой яд. Это был единственный способ уйти достойно, не раскрыв врагу все секреты.

Благо, меня пока никто, кроме собственного тела, не пытал. В очередное пробуждение я потрогал руками свою голову — она сплошь была покрыта коростой, волос я не нащупал. Видно, их слизнул огонь, когда танк загорелся, а пламя частично перекинулось на меня. Повезло, что я этого не помнил.

Постепенно мне становилось легче, боль капля за каплей уходила из тела. Полагаю, кто-то другой уже давно умер бы, не выдержав мучений. Я же был не то, чтобы крепче, я просто регенерировал быстрее. И это меня спасло.

Когда я очнулся в следующий раз, уже смог поесть невкусной клейкой массы из жестяной тарелки, но даже эти помои придали мне сил. И я, наконец, смог восстановить ход событий.

Бой, белобрысый с фаустпатроном, горящий «Уралец» и темнота… видно, в тот момент немец меня пленил, и теперь я нахожусь в полной его власти. Вот только где мы? Со дна ямы видно было немного — лишь голубое небо с пробегающими по нему облачками, да редкие птицы, пролетающие далеко вверху.

Неподалеку послышались голоса. Удивительно, но говорили не на немецком, а на суржике — смеси русского и украинского языков. Говорили так, что слов не разобрать, но потом подошли ближе и я расслышал:

— Подывись, не пидох вин ишо?

О, это, видно, про меня. Я не стал скрывать, что очнулся. Наоборот, встал на ноги и расправил плечи, хотя эти действия причинили мне изрядные мучения.

Сверху легла тень, на меня сквозь прутья решетки пялился мужчина с вислыми, как у плакучей ивы, усами.

— Дывись, жывой!

— А ну тикай до пана офицера, доложись!

Голова сверху исчезла, послышался удаляющийся топот ног. Я вспомнил, что когда ходил с разведчиками в рейд за «Королевским тигром», спасенная нами женщина рассказывала о группе перебежчиков, работающих на немцев. Они отличались особой жестокостью… а главного у них звали… Шпынько. Точно! Мартын Шпынько! Не они ли по воле немца притащили меня в это место и бросили в яму? Если так, то дело мое плохо. Бывшие свои куда хуже кадровых военных. Впрочем, какие это «свои»? Мразь и сволота. Грязь под ногтями.

Через четверть часа за мной пришли. Решетку отодвинули в сторону, вниз сбросили веревку, второй конец которой остался наверху.

— Обвяжись! — приказал кто-то резким, сиплым голосом. Я подумал немного и выполнил требуемое. Мне нужно было выбраться из ямы любым способом. Сам я этого сделать не мог, так пусть враги вытащат меня своими руками.

Веревка дернулась, впившись в тело, но мой вес выдержала. Я рывками пошел вверх, упираясь ногами в стену ямы, а руками стараясь хоть немного натянуть веревку, чтобы было не так больно.

Все закончилось быстро — полминуты, и я уже стою на краю ямы, с интересом озираясь по сторонам. Обычный просторный деревенский двор, вот только чуть в стороне я увидел еще одну деревянную решетку, закрывавшую вторую яму. Там тоже пленники?

Людей, явившихся за мной, было четверо. Одеты по-разному: двое в широких штанах, полосатых пиджаках и рубахах под ними, и еще двое в обычной немецкой форме. Из оружия один автомат, три винтовки, пара ручных гранат, заткнутых за пояса. Лица неприятные, так и хочется заехать кулаком, сбить носы на бок, сломать крепким ударом пару челюстей…

Смотрели они на меня… странно… но, думаю, на то были причины. Обгорелый, с ужасными коростами на голове, безволосый и безбровый, в вонючей прогорклой одежде, я скалился во все зубы, ничуть не испытывая страха перед этой мразотой. Дайте мне только возможность, я лично выгрызу глотки у каждого из вас!

Но, разумеется, никто не собирался подставлять свое горло под мои крепкие молодые зубы. Прикладом винтовки мне заехали в живот, заставив согнуться. А когда я восстановил дыхание и с трудом разогнулся, ствол автомата тут же уткнулся мне в грудь.

— Руки за спину! — на чистом русском языке приказал его обладатель, чуть кривовато ухмыльнувшись и показав желтые гниловатые зубы.

Я не видел смысла сопротивляться — изобьют еще сильнее, и все равно ничего не смогу сделать в ответ, слишком слаб еще. Поэтому я выполнил приказ, и тут же руки мне крепко-накрепко стянули веревкой.

— Двигай, вперед! — приказал автоматчик, бывший в этой четверку за главного. — К дому!

Я зашагал в указанном направлении.

— Москаль клятый! — плюнул мне в спину один из тех, кому формы не хватило. Этот голос я уже слышал прежде, именно он недавно заглядывал в яму. Да и усатую морду запомнил.

Резко развернувшись — никто не ждал от меня подобной прыти, — я со всей дури пнул его прямо между ног. Хороший вышел удар, знатный. Я бы назвал этот пинок «яйца всмятку»!

Усатый жалобно охнул и завалился набок, свернувшись в позу зародыша и держась обеими руками за причинное место. Нет, дружочек, теперь уже поздно, пользоваться этим органом ты больше никогда не сможешь.

Долго радоваться маленькой победе мне не дали, тут же свалили на землю, а после прикладами и сапогами начали забивать. И забили бы, вероятно, до смерти, если бы грозный окрик не прервал истязание:

— Halt!*

*(нем.) Стоять!

По моему лицу текла кровь, но я все же сумел поднять голову и увидел знакомого мне белобрысого капитана. Да, я не ошибся, именно он захватил меня в плен в том бою в деревне, когда я уже почти было вырвался на свободу.

Немец махнул рукой в сторону дома. Меня тут же подняли с земли, подхватили под руки и потащили. Спорить с капитаном никто и не думал.

Лишь вислоухий предатель остался валяться на земле, продолжая горестно стенать. Но про него все будто позабыли.

Дом был обычный деревенский, но хозяев я не увидел. Выгнали или убили. Теперь здесь квартировал капитан.

В целом, вокруг чистота и порядок, немец отличался аккуратностью. На столе — карта местности с важными для ее владельца отметками, поверх нее лежал мой нож в ножнах — кажется, это единственное, что уцелело из моих личных вещей. Нож был все время пристегнут к поясу, поэтому и остался при мне в момент взрыва. А после капитан забрал его в качестве личного трофея.

Трое перебежчиков посадили меня на крепкий стул и, проверив, надежно ли связаны руки, чуть отошли в сторону. Капитан уселся по другую сторону стола и уставился на меня долгим взглядом. Он, казалось, даже не моргал, и белесые глаза его смотрели безо всяких эмоций. Так рептилия глядит на свою жертву.

— Raus! — бросил он пестрой троице.

(нем.) Прочь!

— Aber… Herr Hauptmann… — начал было их старший, но немец прервал его повелительным жестом.

(нем.) Но, господин капитан…

— Martin! Raus!

— Jawohl!

(нем.) Слушаюсь!

Все трое вышли прочь, недовольно поглядывая на меня.

— Die Untermenschen müssen draußen bleiben, — пояснил капитан, — wie die Hunde!

(нем.) Недочеловеки должны оставаться на улице, как собаки!

Я молчал, еще не решив окончательно, стоит ли демонстрировать перед ним мое знание языка, или же сделать вид, что ничего не понимаю. При этом я обратил внимание на то, что капитан назвал старшего предателя Мартином. То есть Мартыном, если по-нашему. А значит, я был прав, и передо мной оказался не кто иной, как Мартын Шпынько и его банда.

— Итак, — продолжил капитан по-немецки, — передо мной человек, который чуть было не убил меня уже целых два раза… может ли это быть простым совпадением? Не думаю! Когда провидение назначает тебе личного врага, к нему нужно прислушаться со всем вниманием! Что скажешь, танкист?

Я ничего не отвечал, лишь смотрел на него в ответ, и в глазах у меня пылало достаточно ярости, чтобы он ее заметил.

— Ненавидишь меня? Готов прикончить? Понимаю! Кто же ты такой, танкист? Откуда взялся? Я изучил твой нож — это весьма интересная вещица. Гарда с обратным изгибом, вороненый клинок, хорошая сталь. Я узнал его, об этих ножах уже легенды слагают! «Черные ножи» — так ведь вас называют? Говорят, вы безжалостные убийцы. Головы режете?

Ответа он, конечно, не дождался.

Стараясь действовать незаметно, я пытался избавиться от веревок, стягивающих мои руки. Пока ничего не получалось.

— А что если я отрежу этим ножом твою голову, танкист? — предложил капитан, встав на ноги. — Будет ли это забавно? Как по мне, отличная шутка выйдет!

Признаюсь, мне его идея не понравилась, но и возражать я не стал, полностью сконцентрировавшись на попытках порвать веревки.

— Боже, — проговорил себе под нос немец, — благостное время! Никаких мягкотелых ублюдков «олафов шольцев», которые скажут мне, что так действовать нельзя даже с русскими! Скоты, плебеи!

Я уставился на него во все глаза. Мне послышалось? Или эта фамилия была совершенно из иного века! Неужели, я оказался прав в своих предположениях? Невероятно… но так оно и было. Я не единственный пришелец из прошлого в этой эпохе. Жаль, но первый найденный мной «коллега по цеху» оказался врагом — безжалостным убийцей, зверем и мразью.

Капитан все так же ходил взад-вперед по комнате, заложив руки за спину. Вид у него был недовольный. Время от времени непроизвольно он останавливался, проводил правой рукой по шраму на лице, потом опять возобновлял хождение. Видно, так ему лучше думалось. Сейчас окончательно решалась моя судьба.

— Наш мир испортили либералы, вы так не считаете, господин капитан? — спросил я, решившись сыграть в игру.

Глаза немца сверкнули.

— Вы говорите по-немецки? Почему-то мне так и казалось. И все же, это удивительно для дикаря из леса!

— А еще я езжу по воскресеньям в церковь на ручном медведе.

— Разве вы посещаете церковь? Мне казалось, что безбожие давно у вас победило. Вы — страна сатанистов, идолопоклонников. У вас на главной площади — капище с мумией! И весь ваш народ ей поклоняется!

Я начал раздражаться.

— У нас хотя бы парады гомосексуалистов в столице не проводят, и флаги радужные не вешают на зданиях мэрий! Ваша Германия — слабая и зависимая, не способная принять самостоятельные решения! Страна — сателлит, страна — слуга. Сколько белых немцев останется в Германии через сто лет? Десять процентов? Пятнадцать? Вы вырождаетесь, от вас не останется даже памяти. В то время как мы выживем! Мы всегда выживаем!

Немец слушал меня с широко открытыми глазами. Признаюсь, я несколько увлекся, встретив понимающего человека… впрочем, я и хотел раскрыть свои карты и посмотреть, что из этого получится.

— Вы… — капитан не находил слов… — вы тоже оттуда? — он указал глазами на потолок, словно на небо.

— Дмитрий Буров, две тысячи сороковой год, убит в бою, — представился я именем, которое уже давно считал своим собственным.

— Генрих фон Метерлинк, две тысячи двадцать четвертый… погиб в вагоне метро от руки беженца…

— Это ожесточило вас? — понимающе кивнул я. — И, попав в прошлое, вы охотно отказались от всех навязанных прежде «ценностей», присущих вашей цивилизации? Вы озверели, господин капитан, превратились в маньяка-убийцу.

— Я просто стал самим собой. Будущее не должно повториться, — он приблизился ко мне и горячо заговорил, дыша прямо в лицо, — оно не должно вновь стать реальностью! Все эти сраные тумберги, гомосеки, эмигранты, это жалкое существование… вам, русским, тоже несладко придется! Вас возненавидит весь мир, и рано или поздно, вы будете уничтожены!

Я все еще осторожно пытался освободить руки от веревок, и, кажется, понемногу это у меня получалось.

— Допустим, не весь мир, — поправил я его, чуть отодвигаясь в сторону, — а лишь так называемая «западная цивилизация». К счастью, она далеко не лидирующая в тех реалиях. Есть еще Индия, есть Китай… есть Африка, наконец!

— К черту Африку и ниггеров! К черту узкоглазых и прочую шваль! Мы — белые! Мы развили человечество до величайшей ступени за всю историю мира. Разве вы не видите? Черные — это солдаты, желтые — рабы, а белые — основа цивилизации, ее мозги, единственная движущая сила!

Генрих говорил ожесточенно, и я видел, что он верит в свои слова. Я уже слышал подобные рассуждения и даже в чем-то понимал их. Когда ты живешь в городе, где девять из десяти преступлений совершаются мигрантами, когда беженцам государство снижает налоги, в то время как коренное население платит их по полной программе, когда закон стоит на чьей угодно, но не на твоей стороне — озвереешь, захочешь справедливости, поневоле станешь нацистом — как это и сделал Метерлинк, причем даже не тогда, когда он попал в прошлое, он превратился в фашиста — когда погиб в метро. В тот самый миг все его гуманистические воззрения были разрушены обычным актом насилия. И, переродившись, он не мог стать никем иным, как человеком, который воздаст своим обидчикам, будущим и нынешним, еще большим насилием. Поэтому он жег деревни, казнил мирных жителей, рвался воевать — его душа или то, что ее заменяло, требовала крови. Я сам недалеко ушел от него. Моя душа тоже требовала крови… вот только разница между нами заключалась в том, что мои враги были те, кто пришел искоренить мою страну, а его главным врагом стал он сам.

— Мир уже жил подобным образом, — возразил я, — и вы видите, к чему все привело.

— На этот раз мы построим другой порядок! — Генрих фанатично выдохнул. Чувствовалось, что эта тема занимает все его мысли. — Все будет иначе! Никакой толерантности, ни капли слабости! Только сила! Только страх! Это два главных фактора, которые должны стоять в основе любой государственной доктрины. Все остальное не действует. Потому что потом приходят слабые люди, которые пытаются свою слабость выдать за норму. Они принимают глупые законы, стараясь защитить покорное стадо рабов, таких же жалких, как они сами. В итоге становится только хуже. Вы сами прекрасно это понимаете, вы видели подобное много раз.

Я неопределенно пожал плечами. Во многом он был прав, но это ничего не значило для меня.

— А оканчивается все тем, — воодушевленно продолжал фон Метерлинк, — что слабая масса становится доминирующей. Вы знаете, что в мое время на развитие новых видов косметики тратится в десятки, да что там — в сотни раз больше средств, чем на космические программы. Мы скатываемся обратно в варварство, и только крепкая рука может принудить общество одуматься! Я мечтаю о стране, где каждый человек станет личностью! Каждый будет обладать силой, данной ему по праву рождения. Такая нация добьется всего, чего пожелает. Потому что сумеет это взять! Насилие — это власть!

— Считаете, ваш фюрер способен на подобное? — усомнился я. — Он же сумасшедший, к тому же вегетарианец.

— Адольф? — рассмеялся капитан. — Конечно, нет. Он исчерпал свою удачу, но на его место придет другой человек, который точно будет знать, что делать… и он возродит Рейх!

— Вашему рейху осталось полтора года, — напомнил я, — вы же помните историю. Все уже свершилось.

— Нет, все еще можно изменить, особенно если знать будущее и обладать возможностями.

— Это ваше предложение?

— Именно, давайте же объединим наши усилия! — сказал капитан, заглядывая мне в глаза. — Вы и я! С нашими знаниями, мы займем достойное место в иерархии любой империи. Или создадим свою империю сами! Почему бы и нет? Что скажете?

— Хотите, чтобы я предал свою страну?

— Мы закончим эту войну раньше срока. В итоге, погибнет гораздо меньше людей. Нужно сделать то, что не сделал Гитлер — объединиться с Советским Союзом! Этот союз, эта новая империя будет непобедима!

— Господин Метерлинк, — я чуть понизил голос, и капитан еще приблизился ко мне, чтобы лучше слышать, — ваше предложение крайне заманчиво, но…

— Но? — недоуменно уточнил он.

Одним движением избавившись от веревок, я подхватил со стола свой нож и вонзил его в левый глаз немца. Клинок прошел сквозь мозг и уткнулся в заднюю стенку черепа.

— Но с фашистами русскому не по пути, — пояснил я свою мысль, и ногой откинул тело в сторону, высвобождая вороненый клинок.

Метерлинк конвульсивно дергался на полу, подыхая.

У меня на мгновение мелькнула мысль, а не отрезать ли ему голову… для верности… должен остаться только один… тем более Метерлинк сам собирался проделать со мной нечто подобное… но нет, руки марать я не буду, после такого удара не выжить!

Капитан затих.

— Третья попытка вышла самой удачной… прощайте навсегда, господин Метерлинк.

Я прицепил нож к поясу, снял с гвоздя автомат, обычный МР 40, с магазином на сорок патронов. Проверил оружие — к бою готов!

Тяжело ступая, я подошел к двери и чуть приоткрыл ее, стараясь не шуметь. В трех шагах от крыльца курили двое. Мартына среди них не было, как не увидел я и усатого, которому отбил все причиндалы.

Что же, надо же с кого-то начинать…

Дверь распахнулась с легким скрипом.

Они обернулись на звук и тут же замерли, увидев вовсе не того, кого ожидали.

Церемониться с врагами и вести переговоры в мои планы не входило. Короткая очередь, и оба тела упали там, где стояли. Я приблизился и выстрелил каждому в голову одиночными. Контрольные.

И тут же отлетел назад от сильного удара в грудь. Будто бревном шибануло.

А коснувшись рукой груди, увидел что пальцы окрасилась в красный цвет.

Подстрелили, суки! Пуля засела в теле, но я был еще жив и, несмотря на боль, мог двигаться.

Мартын, подумав, что убил меня, вышел из-за дома, держа в руках винтовку.

Он огляделся по сторонам, резко дернул головой, увидев два трупа, и быстро шагнул ко мне.

Я поднял автомат и направил его прямо в живот Шпынько.

Он оторопело замер, а потом развернулся и побежал.

В спину не стреляют? Глупости.

Очередь прошла наискось по его спине, оставляя окровавленные рваные дыры в немецкой форме. Тело бросило вперед. Мартын упал лицом в грязь, но еще шевелился.

Я медленно поднялся на ноги, подошел ближе и выстрелом разворотил ему затылок.

Кончено.

Потом прошелся по двору и наткнулся на спрятавшегося за поленницей усатого. Он жалобно скулил, подняв руки вверх.

Я вспомнил качающиеся на ветру тела молодых парня и девушки, убитых, возможно, этим человеком. Может, не им. В любом случае, он причастен.

Никакой пощады.

Еще одна очередь. И еще одна — это уже от себя лично.

Готов.

Никого в подворье больше не осталось, но я вспомнил о второй яме и своем подозрении на счет ее содержимого.

Пошатываясь от усталости и потери крови, я добрался до ямы. Наступающие сумерки помешали мне рассмотреть тех, кто был внизу, поэтому я спросил:

— Живые есть?

— Ми есть тут! — раздался в ответ приглушенный голос. — Помоги!

Я сходил за веревкой и после вернулся к яме. Не бросать же пленников! Каждый шаг давался мне с таким немыслимым трудом, что я предпочел бы отпахать в Танкограде несколько сверхурочных смен, чем докончить начатое.

В груди жгло адовым огнем, но я справился.

Схватившись обеими руками за решетку, я оттащил ее в сторону. Тяжелая, зараза! Потом привязал веревку и скинул вниз. Вытащить людей оттуда, как вытащили меня, точно не получится. Но моя помощь и не требовалась. Не прошло и минуты, как из ямы показалась рыжая голова, а за ней и все тело. Человек выбрался, осмотрелся по сторонам, кивнул мне и схватился за веревку, помогая своему приятелю.

Вскоре и второй вылез из ямы. Он был высок и худощав, с вытянутым породистым лицом и чуть хищным ртом.

— Ми… благодарить! — с сильным британским акцентом, но большим чувством произнес он.

Я в ответ лишь кивнул, сил почти не осталось. Из этой деревни живым я, кажется, не уйду.

Англичане огляделись по сторонам внимательнее, увидели трупы, оценили мое состояние, и переглянулись между собой.

Я не больно-то надеялся на их помощь. В сложившейся ситуации им нужно было оказаться от этого места как можно дальше. Вскоре сюда придут немцы, и тогда шансы на спасения будут равны нулю. Сейчас же еще есть время, чтобы бежать.

Тем не менее, они не торопились.

Как вообще два британца оказались в глухой деревне где-то под Брянском? Загадка… но сейчас у меня точно не было времени ее разгадывать.

— Моя фамилия Бонд, — сообщил высокий на английском.

— Бонд? — улыбнулся я, кривясь от боли. — Джеймс Бонд?

Я пошутил, прекрасно понимая, что вряд ли англичанин назвал мне свое реальное имя. Это наверняка был лишь оперативный псевдоним.

— Откуда он тебя знает? — рыжий подозрительно покосился на меня, кажется, готовый убить при малейшем сомнении. Но его я не опасался.

У меня в голове искрой промелькнуло прозрение.

— Мистер… Флеминг?

Теперь уже пришел черед высокого опешить. Он уставился на меня, не мигая. Вот этот человек точно мог убить быстро и решительно. К счастью, он не увидел во мне врага.

Именно в этот момент мой организм решительно отказал в гарантийном обслуживании. В голове помутилось, я пошатнулся и упал бы, если бы Флеминг не подхватил меня под руки, удержав. Рыжий бросился ему на помощь.

Меня усадили, Флеминг тут же плеснул мне в лицо водой, и я чуть ожил. Но чувствовал, что вновь вырублюсь с минуты на минуту, и в этот раз уже надолго. Возможно, навсегда.

Но я ни о чем не жалел! Я сделал то, что должен был, и пуля, застрявшая у меня в груди, стоила того, чтобы отправить на тот свет кучку ублюдков.

— Мне водку с мартини, — прошептал я по-английски, постепенно отрубаясь, — взболтать, но не смешивать!..

Последнее, что я услышал, был приказ Флеминга:

— This gentleman will go with us. We’re going back to London!

*(англ.) Этот господин отправляется с нами. Мы возвращаемся в Лондон!

Эпилог

Разведгруппа СМЕРШа пришла к стоящему на отшибе дому слишком поздно. Здесь все уже было кончено, во дворе валялись мертвые тела, двое из которых были одеты в немецкую форму, а еще двое — в какие-то невнятные обноски.

Лейтенант — старший группы сделал знак осмотреться. Бойцы рассредоточились и за несколько минут обшарили все вокруг, но живых не обнаружили.

— Четверо на улице, один в доме! — доложил один из разведчиков результаты проверки. — Все мертвы!

— Опоздали… — недовольно дернул головой лейтенант. — Но он хоть был тут?

— Был, — кивнул головой боец, — сидел в этой яме. Во второй яме тоже были пленники, но их тела мы не нашли. Вероятно, они ушли вместе.

Раздражение лейтенанта можно было понять. Группа искала этот дом целых четверо суток. С момента получения приказа «особой важности» никто из бойцов почти не спал, все вымотались до последней крайности.

Прошерстили все близлежащие деревни, подняли все контакты и с партизанами, и даже с засекреченной агентурой — бесполезно, никто ничего не знал о судьбе танкиста.

Все рассказывали лишь о бойне, устроенной на технической станции. По словам очевидцев, один танк разнес станцию к чертям, но в итоге уйти не смог — его сожгли. А вот что случилось с мехводом, осталось загадкой. Скорее всего, погиб. Выбраться из танка он вряд ли бы успел.

Но лейтенант зацепился за эту ниточку-историю и начал раскручивать клубок. Он узнал имя немца, подбившего Т-34 из фаустпатрона. Им оказался некий капитан Метерлинк — так еще сволочь, судя по рассказам.

Ну а дальше было проще. Выяснилось, что Метерлинк сколотил вокруг себя небольшую банду из предателей, которых местные жители прекрасно знали. Нашлись знающие люди, которые рассказали, что банда заняла под свою базу дальний хутор.

Туда-то группа и направилась. И вот сейчас оказалось, что все было напрасно. Метерлинк и предатели мертвы, а танкист исчез. Куда он направился, не угадать — слишком непредсказуемая личность. Придется возвращаться обратно ни с чем… а этого лейтенанту очень не хотелось.

Он зашел в дом.

Труп немца лежал на полу лицом вверх. Его убили быстро — ударом ножа в глаз. Хороший был удар, точный и сильный. Мастерский.

Лейтенант проверил его карманы, но ничего интересного не нашел, только полузаполненную записную книжку, но прочесть ее разведчик не смог — не настолько хорошо владел немецким.

Покачав головой, а что тут еще сделаешь? — он собрался было выйти из комнаты.

Но в этот момент пальцы на правой руке немецкого капитана чуть сжались и тут же вновь разжались. Показалось?

Лейтенант склонился над телом и взял его за руку. Пульса нет. Послесмертные случайные конвульсии? Возможно.

Он уже хотел отпустить руку немца, как вдруг его пальцы сжались еще раз, цепко схватив лейтенанта за ладонь.

Живой!

В дом заглянули два разведчика, узнать, что делать дальше.

Лейтенант нисколько не сомневался в своем приказе:

— Уходим! Этого берем с собой!

От автора

Вторая книга закончена, но история Дмитрия Бурова продолжается. Его ждут новые приключения, испытания и встречи, способные оказать влияние на судьбу не только страны, но и всего мира…

Чтобы не пропустить уведомление о выходе следующей книги цикла, подпишитесь на автора. Сделать это очень просто, достаточно нажать на кнопку «Подписаться».

С компьютера это выглядит так:

С телефона чуть иначе:

Всем спасибо за отзывы и комментарии! До новых встреч!

Автор благодарит:

Александра Башибузука — за неизменную помощь и поддержку,

Бориса Сагадеева — за консультации.

А так же всех читателей за отзывы и комментарии, благодаря которым книга стала лучше!

Перечень реальных лиц, упоминаемых в «Черных ножах — 2»:

Василий Михайлович Баданов — командующий 4-й танковой армией,

Исаак Моисеевич Зальцман — Народный комиссар танковой промышленности СССР,

Коновалов, Василий Иванович — до августа 1943 года командир 244-й Челябинской танковой бригады, полковник,

Грета Тунберг — активистка,

Эрвин Адерс — возглавлял с августа 1942 года конструкторское бюро фирмы «Nibelungenwerk»,

Фердинанд Порше — немецкий конструктор автомобилей и бронетанковой техники,

Дикий — лейтенант, командир танка,

Рахматулин — майор, командир первого танкового батальона,

Компонеец — сержант,

Бучковский — командир танка «Челябинский пионер»,

Михаил Георгиевич Фомичев — новый командир челябинской танковой бригады, подполковник,

Рахиль Нотик — сестра медсанбата, автор песни «Черные ножи»,

Иван Овчинин , Наум Комма — авторы музыки «Черных ножей»,

Георгий Семенович Родин — генерал-лейтенант, с апреля 1943 года командир 30-го Уральского добровольческого танкового корпуса,

Александр Твардовский — автор поэмы «Василий Теркин»,

Вльшельм Франц Канарис — адмирал, начальник службы военной разведки и контрразведки (Абвер)

Генрих Мюллер — начальник тайной государственной полиции (Гестапо), групеннфюрер СС,

Генрих Луитпольд Гиммлер — рейхсфюрер СС,

Адольф Гитлер — диктатор нацисткой Германии,

Лаврентий Павлович Берия — генеральный комиссар государственной безопасности,

Александр Николаевич Поскребышев — личный помощник Сталина,

Лев Давидович Троцкий — революционер, политической оппонент Сталина,

Иосиф Виссарионович Сталин — с 1922 года руководитель СССР,

Ян Флеминг — британский журналист, писатель, офицер военно-морской разведки.

Nota bene

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту через VPN. Можете воспользоваться Censor Tracker или Антизапретом.

У нас есть Telegram-бот, о котором подробнее можно узнать на сайте в Ответах.

* * *

Если вам понравилась книга, наградите автора лайком и донатом:

Черные ножи – 2

Content

Черные ножи — 2

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Эпилог

От автора

Nota bene