В гостях у Рёма или разведчик из будущего

Глава 1

Пролог

Владимир Вольфович Шириновский, лежал под ИВЛ. Жить ему оставалось совсем недолго. И он это прекрасно понимал. Ну, как понимал? Скорее, где-то в глубине души догадывался. Всё-таки уже два месяца в больнице, а никаких улучшений нет.

Вот и пролетела его жизнь со всеми её взлётами и падениями… Хотя падений особых у Шириновского почти не было, исключительно взлёты. Мало-помалу, начиная почти с самых низов, он упорно лез вверх, делая себя сам. Да, ему помогали. Как без этого⁈ Заприметили, дали немного денег, посоветовали, как лучше себя вести и на какой электорат рассчитывать. А дальше он сам, всё сам.

'Почти как у поэта Маяковского:

ЛДПР и Шириновский — близнецы-братья!

Говоря: ЛДПР, подразумеваем Шириновского,

А под Шириновским подразумеваем — партия.'

Партия одного человека — вот он кто! Есть, чем гордиться! Жаль, но оставить партию оказалось не на кого. Все его последователи какие-то… никакие. Ни о чём! Безвольные, вялые, глупые тюфяки! В голове поочерёдно всплывали фамилии однопартийцев, но стоявшие за ними люди вызывали на лице лидера лишь гримасу отвращения или пренебрежения, реже — улыбку.

Да, перестарался, излишне на себя понадеялся. Думал, доживёт лет эдак до девяноста. А надо было искать или загодя готовить преемника из молодых! Но как-то не удосужился, не сложилось. Не судьба, как говорится!

Глаза заволокло влагой, и он закрыл их, чтобы не видеть уже давно опостылевшую ему обстановку элитного медицинского стационара. Он сейчас лежал в отдельной, наглухо закрытой палате реанимации, входить в которую имел право лишь его лечащий врач. Ну, и дежурная медсестра. Со всех сторон только стены: с трёх — глухие, с одной — прозрачная. И тишина!

К нему никого не пускали: ни родных, ни прессу, ни соратников по партии или хороших знакомых. Полная изоляция! Но не помогло… Ничего не помогло! Невольно вспомнилось последнее интервью, где он делился планами на будущее, как на своё собственное, так и партии. Да и будущее России его тоже тревожило: сроднился он с ней за эти годы как с любимой женщиной. Всё для неё, всё для неё, родимой! Но, что поделать, проклятый ковид сломил его железную волю, за пару месяцев превратив непоколебимого борца в немощного старца.

Рифма тут, правда, самая разная напрашивается… Типа: превратил в подлеца. Но нет, не таков он — сын юриста, прожжённый циник и политик, повидавший и Крым, и рым, и медные трубы с золотым напылением, чтобы опуститься до банальщины.

«Не дождётесь! Даже на том свете я покажу вам, черти полосатые, на что способен Вольфович. Не дождётесь!» — Шириновский мысленно погрозил кулаком неведомо кому и вновь устало прикрыл глаза.

А ведь сколько всего ещё не сделано! Сколько событий впереди, скорое приближение которых он буквально предвидел. Грозных событий и, можно сказать, эпохальных! Мир меняется, однако ни процесса, ни результата этих изменений он уже не увидит: уйдёт в мир иной. Ох, как жалко, как же жалко!

Гадский ковид! А ведь он вакцинировался от него. Видать, предчувствовал, не просто так опасался. Но вирус всё равно подломил его. Нашёл, проник и буквально сожрал за несколько недель!

«Подонки, мрази, ублюдки, дегенераты, нацисты! Придумали искусственно, чтобы людей на тот свет спроваживать! Но ничего, вам всё вернётся! Всё вернётся, сволочи!» — от переизбытка негативных эмоций он снова забылся, ушёл в беспамятство.

Аппарат искусственной вентиляции лёгких, выполняя заложенную в него программу, бездушно отсчитывал последние секунды жизни больного. Никакого пиетета техника перед ним не испытывала и на знаменитого пациента ей было абсолютно по барабану, лишь бы по внутренним проводам струился поток электронов. Есть питание — работаем, нет питания — не работаем. Всё просто! Это с людьми всё сложно. Но ИВЛ о том не знал, интеллекта железка не имела. Да и не положено ей думать. Думать — это прерогатива человека, вот пусть он этим и занимается, у него голова большая!

Временами, приходя в сознание, Шириновский разговаривал с дежурной медсестрой, которая зачитывала ему письма простых людей, выражавших участие к его судьбе. Потом снова терял сознание, и врачи вновь и вновь бились за его жизнь, пытаясь реанимировать уставшее от борьбы с недугом тело.

Вынырнув в очередной раз из беспамятства, он, глядя на дежурившую у его кровати медсестру, вдруг произнёс:

— Нет счастливой жизни нигде на планете. Мы все живем на тройку. Не надо искать журавля в небе, лучше синица в руке!

Глаза его закатились, и кисть лежащей на краю кровати руки безвольно свесилась вниз.

Вбежавший в палату по сигналу медсестры врач-реаниматолог тут же бросился проверять работу сердца и лёгких. Все засуетились, и лишь ИВЛ послушно отщёлкивал секунды, вдувая кислородную смесь в пациента. Аппарат чётко выполнял вверенную ему работу, не подозревая, что в ней уже отпала всякая необходимость.

— Мы его потеряли, — буркнул медик. Выйдя из бокса, он снял защитный костюм и направился к ожидавшим новостей журналистам. Устало потёр переносицу и вновь повторил: — Мы его потеряли!

Все сразу заохали, заахали и бегом бросились по разным углам, лихорадочно набирая номера телефонов новостных редакторов и глав информационных отделов. Всё, как всегда: суета сует и всяческая суета.

— Срочно в номер: умер Шириновскин! Шириновскин умер! Дайте в ближайшую колонку новостей! Пришлите оператора! Нужен репортаж! Быстрее! — слышалось отовсюду, но для самого Шириновского это уже не имело никакого значения: он ушёл навсегда.

Душа Владимира Вольфовича, отрешившись от мелочных забот этого бренного мира, направилась туда, где нет ни времени, ни пространства. Долгий путь по тёмному туннелю, в котором она внезапно очутилась, наконец-то закончился ярким светом. И энергетический сгусток, всё время пытающийся принять форму своего последнего тела, вывалился в пронзительно-белую пустоту.

Глава 2

Выбор

— Ну, что, Вольфыч, и ты допрыгался?

Перед Шириновским предстал до безобразия знакомый образ. Характерная желчная ухмылочка на землистом лице, с такими узнаваемыми истерическими складками у рта и обманчиво-мужественной линией скул не оставляла никаких сомнений.

— Немтсов, ты, что ли⁈

— Ну, фамилий здесь нет, — уклончиво ответил ему человек. Или его душа?

Впрочем, ни этот человек, ни его душа никогда не привлекали Владимира Вольфовича. Он всегда был смешон, нелеп, скучен. Зануда и карьерист в худшем смысле этого слова.

Шириновский невольно улыбнулся, вспомнив лощеного Немтсова, обтекающего в прямом эфире далекого девяносто пятого. Или шестого? Нет, все же пятого.

Улыбаться внезапно расхотелось, и вовсе не из-за проблем с памятью. Просто его бывший оппонент вот уже несколько лет как лежал в могиле, убитый украинцами у Кремлевской стены. Дураки указывали на гаранта, но он-то знал…

— А что у тебя с глазами, Боря? — хрипло выдавил из себя Шириновский.

Он до сих пор толком не понимал: ни того, где находится, ни того, что с ним случилось и что его ждёт. Вот откуда здесь, спрашивается, взялся его давний знакомец? Причём такой же давний, как и мертвый?

— Нравится? — все тот же скучный голос, разве что без флера близкого скандала. Вот только пустые до выбеленной кости глазницы и голая кость вокруг несуществующих глаз превращала старого знакомого в жуткую пародию на него самого.

— Не очень.

— Знаешь, кто меня тогда?… — Немтсов не озвучил вопрос до конца, но этого и не требовалось.

— Не до конца. В смысле, заказчика. Доказательств, сам понимаешь… Давай, ты мне скажешь, прав я или…

— Я и сам не знаю. Они не представились. Просто застрелили. Да это уже и не важно.

— А что важно?

Владимир Вольфович почувствовал, что странный разговор резко приблизился к своей сути. И сейчас он, наконец, окончательно удостоверится: это всего лишь сон, горячечный бред после очередного выхода из комы!

— Я разве не сказал? Ты умер, — слегка злорадно заявил ему Немтсов.

— А ты никак апостолом Петром заделался? Или Смертью подрабатываешь⁈ — мгновенно вспыхнул Шириновский, — Все губернаторы Нижнего получают такие повышения⁈

— Остынь. Я уже целую неделю тут торчу. Жду, пока кто-нибудь не согласится вместо меня.

— Окстись! Какую неделю? У нас две тысячи двадцать третий на дворе! — воскликнул Владимир Вольфович и чуть не подавился собственными словами. Аж горло сперло от злости и несправедливости! — Был. Пока я не….

«Почему всякая мразь продолжает жить, а он… Он ведь еще ого-го! Дожить бы до новых выборов, а там и за кресло президента можно было бы побороться. Хватит, засиделся на своем месте!» — вспыхнул праведным гневом Шириновский.

— Не отвлекайся, — мрачно бросил Немтсов, словно подслушивал его мысли, — прошло и прошло. Мне же лучше. И так сидеть надоело, а если б еще и время так же быстро текло, я бы вообще, наверное, свихнулся. Лучше так.

— Чего ты ждал-то?

— Не «чего», а «кого», — поправил его бывший оппонент. — Тебя. Ну, или кого-нибудь похожего. Только не Стрелкова! Его я вообще не перевариваю. Лучше вдвое дольше здесь проторчать, чем его обрадовать. Ну, и не этих сепаратистов.

— Каких еще сепаратистов? Они же наши!

— Наши-ваши, руки прочь от Ук…

— Ах ты, гнида!

Беседа опять зашла в тупик, когда два бывалых политика с пустыми провалами вместо глаз принялась охаживать друг друга со всей своей виртуальной немощью. Здесь, в безвременье их дуэль могла продолжаться часами, днями, неделями… Или другими временными отрезками, полностью бесполезными за пределами материального мира.

— Все? Успокоился? — спросил Немтсов, отскочив немного в сторону.

— Я тебе еще за девяносто шестой не до конца втащил! Мразь! Подонок! — продолжал буйствовать Шириновский, воинственно выпятив грудь и вновь бросаясь на давнего противника.

— Девяносто пятый, — непроизвольно поправил его Немтсов и… неожиданно плюнул в оппонента.

Однако действо сие успехом не увенчалось, и оба невольно замерли, когда из его рта не вырвалось ни капли жидкости.

Ведь их тела лишь казались реальными, но в действительности таковыми не являлись. Не вздымалась грудь, не мучала одышка, не стучало сердце, не болели места ударов после пинков, и не появлялись синяки и ссадины от удачных неприятельских атак. Как будто пинаешь войлочный манекен. Ни боли, ни удовольствия, ни даже ощущения удара.

— Это было глупо. Мы оба уже мертвы!

— Ха! И это мне говорит проигравший неудачник? Сколько раз ты, подонок…

— Девяносто пятый. Помнишь его, да?

— Апельсиновый сок? Помню, ага, как ты меня вывел из себя, мерзкий еврей!

— От еврея слышу! А помнишь, насчет чего мы спорили?

— Говорили об украденных деньгах в Нижнем…

— Да, я еще сказал, что нижегородцам это неинтересно, и уткнулся в плейбой. А ты назвал меня мразью и полез в драку!

— Да, да! Так всё и было! Я не все помню, но помню, как ты искал моё интервью про количество оттраханных мною баб.

— И я не всё. Но это важно, поэтому вспомнил. Пришлось, пока здесь торчал.

— Зачем, зачем ты мне это говоришь? Раскаялся? Не верю! Потому что ты мразь и подонок!

— Принципиальная разница между нами. Ты плохой политик: слишком любишь популизм, слишком много реверансов делаешь «простым людям», — Немтсов изобразил кавычки скрюченными пальцами с траурной каймой под ногтями.

— Штооо⁈ И это мне говорит клоун от политики, блёклая стрекоза без идей и пониманий? Либерота поганая! Ух, как я вас ненавидел! Я вас и прежде ненавидел, и сейчас ненавижу! — кипятился Шириновский. — В отличие от тебя, я — человек идейный! Не то, что вы, либерасты! Справедливость должна быть одинаковой для всех, а не только для самых бедных. И если…

— Да помню я твою программу, помню, — перебил его Борис. — И убеждения тоже. Особенно те, которые ты по ящику не озвучивал. Дело не в этом, дело в том, что…

Однако и ему договорить не дали.

— Давай уже, давай, — скривился Владимир Вольфович, одновременно и подзуживая своего недруга, и отвлекая, — рожай свою мысль. Быстрей рожай, время дорого! Неуч ты, глупый и бестолковый. Я прожил долгую жизнь, а ты лёг в землю молодым. Да ещё и из-за девки! Или с кем ты там на мосту был? Идиот, натуральный идиот. Думал, всегда будешь в шоколаде? Нееет! Так не бывает! Не бывает, чтобы всё всегда было хорошо. Я-то знаю, знаю. Поэтому всегда говорю правду. Правду, правду и ничего кроме правды!

— Хватит! — провалы голого черепа Немтсова вдруг наполнились тьмой, внутри которой вспыхнули багровые огоньки. Впрочем, они тут же угасли. — Хватит! Слушай: есть два пути, потому я и тебя ждал. Воспользоваться каждым из них можно только при условии, что на оставшийся найдётся доброволец. Мимо меня уже прошло несколько моих знакомых, но никто не захотел взять правую сторону. А уступать левую я не хочу. Ты прав: я либерал, и всегда был либералом. Поэтому путь у меня один.

— Таак! А вот с этого места поподробнее. Что ты хочешь конкретно от меня? Какой такой правый путь? Чувствую подвох, вот прямо нутром чувствую: плохо пахнет твоё предложение, плохо.

— Для начала уясни себе: ты умер. Прочувствуй это и… прими, — в голосе Немтсова нежданно-негаданно прозвучало нехарактерное для него сочувствие. Подобной тональности Владимир Вольфович никогда от него не слышал.

Удивление на пару секунд даже затмило тоску. Шириновский аж закряхтел. Впрочем, сделал он это скорее по привычке, ведь нынешнее его тело не нуждалось в использовании легких.

— Всё, да? В смысле, совсем? Назад дороги нет⁈ А я чуть было не подумал, что ты просто глюк. Гмм. Ну что ж, нет смысла обманывать самого себя: всё к тому и шло.

— Согласен, — кивнул Немтсов, слегка пожав плечами.

Шириновский нахмурился и уставился на фигуру своего оппонента. Владимиру Вольфовичу вдруг показалось, словно «тело» давнего недруга слегка бликовало. Не лёгкой пульсацией, как его собственное, а гораздо интенсивнее, будто тот стоит под мигающими люминесцентными лампами.

— Мне нельзя здесь долго оставаться, — Немтсов осторожно пояснил явно недоумевавшему собеседнику происходящие с ним метаморфозы.

Внезапная мысль обожгла Вольфыча огнем и мигом смыла всю неуместную меланхолию. Человек перед ним (а человек ли?) сильно изменился и уже мало походил на вспыльчивого, мстительного, горлопанистого губернатора Нижнего Новгорода.

— Это место меняет нас, — нехотя произнеся эту фразу, Борис застыл с каким-то отрешенным лицом. Как бы он ни проводил здесь свое время, этот посмертный отпуск стоил ему значительной части личности. — Ты быстро успокоился. Я вот…

— Давай, к делу переходи! Мы с тобой не у Соловьева на передаче! — внезапно вновь взорвался Шириновский.

Нервный громкий возглас хлопнул по ушам, на мгновение всколыхнув размеренное безвременье. Словно сама по себе человеческая речь являлась здесь кощунством. Но неестественная тишина тут же поспешно вернулась назад.

— Есть два пути: Правый и Левый, — вернулся Немтсов к прерванному разговору. — Видишь две двери?

Только теперь Владимир Вольфович заметил зависшие в нигде дверные полотна и с удивлением воззрился на них. Буквально пару секунд назад ничего подобного здесь не наблюдалось.

— Не волнуйся, — меж тем продолжал Борис, — сейчас расскажу вкратце. Это возможность выйти отсюда, сохранив как свою память, так и личность.

— Ха! Как в «Мы из будущего?» — Шириновский нервно сглотнул.

— Да, ты попал в точку, вот только обратной дороги не будет, — Немтсов (или кто он там?) подошел к одной из дверей и потыкал пальцем в латунную ручку. — Предусмотрено несколько вариантов… В общем-то, случайных. Я так и не понял, как они выбирают эпоху и новое тело.

— Новое тело? — тут же заинтересовался информацией Шириновский, опустив, кто такие «они».

— Разумеется. Не можешь же ты воплотиться в своей старой физической оболочке?

— Ну… Ну да, не могу, — раздраженно бросил Владимир Вольфович, вспомнив, в какую рухлядь превратилось его тело после болезни.

С одной стороны, было просто замечательно не чувствовать кучу старческих болезней и вечную слабость одряхлевшего тела! Однако Шириновский ощущал, что отсутствие бренной оболочки лишало его потребностей. Постепенно, но неумолимо стиралась связь с реальностью, уходила человечность. Воспоминания о былых эмоциях, типовые реакции, которые помнила душа, сама возможность осмысленной речи — всего лишь отголоски прошедшей жизни. Бывший политик понимал: когда-нибудь пройдут и они. Причём, похоже, очень быстро. И тогда он станет… Кем? Или Чем?

— Так вот, — гнул тем временем свою линию Немтсов, — нам выпал уникальный шанс. Ну, мне и всем душам, что здесь появлялись. Здесь преддверие Ада или Рая… Душ пять известных было, кажется, и всем я предлагал.

— Кто?

Немтсов вдруг мигнул и подёрнулся всем телом. Словно неведомая никому из ныне живущих аппаратура неожиданно засбоила, и его проекция больше ничем не поддерживалась.

— Я не помню. Да и какая разница-ца-а-ццц…

— Ладно-ладно, рассказывай дальше!

Шириновский честно постарался скрыть обуявший его ужас: дёргающейся как робот после обновления Немтсов испугал его до дрожи. Хотя испуг быстро исчез, стоило только отстраниться от этих ощущений.

— Итак. Предупреждаю, я уже выбрал Лево, поэтому не дам тебе туда зайти.

— А если я не захочу пойти вправо?

— Вон дверь на перерождение, — кивнул Борис на взявшуюся из ниоткуда третью дверь. — Но никакой личности не сохранится, чистый лист.

Шириновский сглотнул и не стал спорить. Он слишком любил себя в своём последнем воплощении, чтобы просто так уйти в грядущее небытие. Душа — не душа, а обнуление личности — это окончательная смерть, как ее не обзывай: реинкарнация, перерождение, цикл душ… Как переформатирование компьютера: вроде машина та же, а ничего в ней нет: ни программ, ни фоток, ни прочих нужных и не очень файлов.

— Право и лево — это политика. Забавно, не так ли? — проговорил его собеседник, но на восковом лице с жуткими глазными провалами не отразилось ни следа эмоций.

— Забавно, — покорно согласился его оппонент. Несмотря на всю свою импульсивность, Шириновский знал, когда нужно вовремя заткнуться.

— Лево — это моя идея, мой способ сделать этот мир лучше! СССР нет, свободная Эстония или другая страна СНГ сразу после революции. Может быть, Израиль до сорок восьмого года или даже ГДР. Равенство наций и дружба народов, без всех этих русско-советских держиморд! — Немтсов выплевывал слова, но в голосе не ощущалось ни капли искренности. Как плохо обученная говорящая кукла или голосовая нейросеть. Возможно, когда-то он действительно верил в то, что говорил. А сейчас? Сейчас больше напоминал робота, который подчинялся заданной ранее программе.

— А что значит «право»? — перебил Шириновский. — И почему политика? Почему двадцатый век? Откуда ты знаешь, куда и как мы попадаем?

Вопросы остались без ответа: Немтсов снова завис. Лишь идеально ровный палец с идеально ровными ногтями, идеально ровной длины указал на ряд табличек возле дверей. Однако из его уст не донеслось ни слова.

— Я не могу прочитать! — Владимир Вольфович решил проигнорировать системный баг своего бывшего оппонента и даже подошел поближе, но так ничего и не разобрал. Какая-то тарабарщина и пиктограммы.

— Нужны мои глаза. Я тоже сразу не видел. Они меняются каждые… каждые…

— Посмотри сейчас!

— У меня нет в этом необходимости. Я делал запрос исключительно на вход по левую сторону. Но невозможно идти одному, только одновременно.

— Как я пойду направо, если понятия не имею, куда попаду? Вдруг ты меня к динозаврам отправишь?

— Фашисты в любом виде и форме, диктаторы, колониальная администрация, возможны королевства и империи накануне Первой Мировой, — монотонно ответил Немтсов и поторопил: — Решайся.

— Я не согласен! — горячо запротестовал Шириновский и тут же передумал: — Хотя… Да хрен с тобой! Давай! Главное, чтоб не нацист! Я ж еврей. Слушай, нет, всё-таки не согласен… — раздираемый внутренними противоречиями, он никак не мог договориться сам с собой. — Отец не поймёт, проклянёт. Впрочем, он же умер давно, да и мать тоже. Поди, и реинкарнацию прошли, не узнают. Да, но… Как поступить? — думал он вслух, словно спрашивая совета у Вселенной. — Только бы не в Германию! Пусть франкистом или в Португалию к Салазару, или в Чили, или в Грецию. Главное — не в Германию! Не в Германию, не в Германию, не в Германию… — как молитву повторил Владимир Вольфович и, наконец, отважился: — Меня устраивает!

Последнюю фразу Шириновский выкрикнул, сам её страшась, но другой вариант последующей жизни устраивал его ещё меньше. Собственные мыслеформы вновь закружили и закрутили его.

«Попасть в тело фашиста — это просто какой-то сюр! И это предлагают мне: Шириновскому! Нет, это решительно невозможно! Я не смогу! Я вообще левый политик, а не правый! Ох, и сволочь же этот Немтсов… Надо ж, как подгадил! Сдох первым и обошёл на старте. Перехватил инициативу на корню. Мразь! Подонок!» — эмоции резво взвились, перебив нерадостные мысли закореневшей с годами привычкой орать и оскорблять.

Но продолжалось это недолго, и уже через мгновение Шириновский остыл. Хотя кто его знает, сколько здесь длится это самое «мгновение»⁈ Если само время течёт не пойми в какую сторону!

«А с другой стороны, — вернулся Шириновский к прерванным размышлениям, — даже если я попаду в Германию, я же не стану всех гнобить или расстреливать? Сначала осмотрюсь, перейду на более спокойную и менее ответственную работу… Или вовсе сбегу в другую страну, где нет фашизма. В тот же СССР и сбегу! Хотя нет, лучше всё же в США! Там и карьеру сделать проще!».

И тут Шириновскому вдруг вспомнился штандартенфюрер Штирлиц. На самом деле у этого книжного героя существовал вполне реальный прототип, который действительно был разведчиком и работал на благо СССР, помогая своей стране. И никто об этом не знал и даже не догадывался! А ведь могли убить свои же: скинуть бомбу, поставить к стенке… Ну, и так далее. Сильный был мужик, раз согласился работать в Германии, да ещё и в ведомстве СС! Не каждый так сможет. Вот он, Шириновский, сможет?

Фантазия живенько подкинула очередную мысль: если ему вдруг удастся стать крупной шишкой в нацистской Германии, он сможет повернуть вспять весь ход мировой истории! Целый мир спасёт от апокалипсиса Второй Мировой и концлагерей… «И тогда меня будут чтить миротворцем, и я стану политиком куда более влиятельным и известным, чем был в после перестроечной России! Надо только…».

Мрачное пламя решимости разгорелось в его убеленной сединами голове. «Прощайте, мои дети, моя партия, мои сторонники и…», — Шириновский посмотрел на Немтсова.

Тот уже стоял напротив левой двери и держался за её ручку. Вопросительно подняв брови домиком, Борис своими пустыми глазницами «смотрел» на Владимира Вольфовича.

— Я согласен! — крикнул ему Вольфович, направляясь к правой двери. — Если не мы, то тогда кто⁈

Немтсов ничего не ответил, лишь слегка кивнул и одновременно с Шириновским дёрнул дверь на себя. Последний словно бросился в омут с головой. В лицо ярко пыхнуло ослепительно-белым светом, и он буквально растворился в нём! Стал атомом, частичкой, фотоном, молекулой, эфиром, солнечным ветром, что закружил его по всей Вселенной и отправил в точно выверенное место.

Глава 3

Блутмай

Первого мая 1929 года стоял прекрасный солнечный день.

Бывший лейтенант фрайкора из «Железной дивизии» герр Август Отто фон Меркель в большом волнении поправлял на левой руке повязку с эмблемой НСДАП. Он стоял среди своих товарищей и готовился к драке, нервно поглядывая по сторонам. В правой его руке лежала добротная деревянная дубинка, в левой зажат кастет, и в скором времени ему придётся пустить их в ход.

Но стоит всё же описать его. Молодой человек примерно двадцати восьми — тридцати лет, роста выше среднего, худощавый, но жилистый: из породы умеющих постоять за себя. Светло-русые, сейчас коротко стриженные волосы он позаимствовал у матери: немки из Прибалтики. А черты решительного лица и бледно-голубые глаза достались Августу от отца. Несмотря на светлый цвет, взгляд у молодого человека не был блёклым. Скорее, наоборот: пронзительно-испытующим, холодным и надменным. Каких-то особых примет не имелось.

Характер нордический, выдержанный. Холост. С товарищами по партии поддерживает ровные отношения. Молчалив. Спортсмен. Отлично умеет плавать и стрелять. В порочащих его связях не замечен.

Одет Меркель был в коричневую рубашку, коричневые бриджи, серого цвета обмотки и коричневые же ботинки. На его голове плотно сидела коричневая кепи с кокардой под стилизованную стрелой букву «A», то есть в типичную одежду штурмовиков SA.

Август Отто фон Меркель стоял в первых рядах. Слева и справа от него находились его товарищи по партии: Курт Лацискаф и Ганс Петерсгард. У них тоже не было в руках оружия. Огнестрельное оружие имели только их вожди.

По направлению к центру Берлина шла первомайская демонстрация рабочих, возглавляемая Коммунистической партией Германии и лично Эрнстом Тельманом. Всего в этот день на улицы Берлина вышло почти двести тысяч рабочих, чтобы выразить свой протест правительству Веймарской республики, состоящей сплошь из социал-демократов.

Охраняли движение так называемые рот-фронтовцы из Союза красных фронтовиков. Они шли по бокам колонны и выделялись из общей народной массы серой формой и повязками на левых рукавах с изображением сжатой в кулак красной руки на чёрном фоне. Та же самая рука красовалась и на кокардах их кепи. Да, как и их оппоненты, они тоже имели собственную униформу.

Вот только в отличие от них, рот-фронтовцев было мало.

Силы штурмовиков СА, подчинявшихся Рему и националистов из «Стального шлема», что подчинялись лидеру Немецкой национальной партии Францу Зельдте, явно превышали военизированную охрану Коммунистической партии Германии. Тем более кроме социал-националистов и реваншистов на улицы столицы Германии стянули все силы полиции, вооружённые не только дубинками, но и револьверами. Назревало жёсткое столкновение, если не битва.

Август Меркель абсолютно не хотел лезть в самую гущу событий, но поступивший приказ не оставлял ему иного выбора. И этот приказ обязывал его находиться в самом центре событий и по максимуму показывать своё рвение и лояльность. Репутация Августа должна оставаться безупречной! Ведь приказ пришёл из Москвы, а на кону стояла его дальнейшая карьера разведчика в стане заклятого врага коммунизма.

Драка ожидалась жёсткой. Кто-то наверняка её не переживёт. Об этом не хотелось думать, но другого выхода Август для себя не видел. Судьба разведчика сложна и непредсказуема.

На самом деле звали молодого человека отнюдь не Август Отто фон Меркель, а Николай Иванович Маричев. Отец — русский, мать — немка. И именно благодаря ей Николай отлично говорил на немецком.

Легенда у него была практически железной. Да и нет уже настоящего фон Меркеля на этом свете. Коля теперь за него. Так решили, и точка. Помогло и то, что похож Николай на истинного фон Меркеля оказался как две капли воды. Историю всей своей новой «семьи» ему, конечно, пришлось тщательно изучить и даже в прибалтийском фрайкоре на стороне белых успел повоевать. Так сложилось… А потом на него вышли и, когда он попал в крайне тяжёлое положение, помогли вырваться из плена. Ну, а затем предложили стать тем, кем он являлся сейчас, обучили и направили. Дальше мелкий агент, каких всегда много на любой стороне, должен был всего добиваться сам.

Меж тем огромная колонна демонстрантов приближалась. Уже стали чётко различимы отдельные лица людей, с решительными взглядами идущие в едином порыве общей воли. Они пели Гимн Коминтерна.

Заводы, вставайте! Шеренги смыкайте!

На битву шагайте, шагайте, шагайте!

Проверьте прицел, заряжайте ружьё!

На бой пролетарий, за дело своё!

На бой пролетарий, за дело своё!

Огонь ленинизма наш путь освещает,

На штурм капитала весь мир поднимает!

Два класса столкнулись в последнем бою;

Наш лозунг — Всемирный Советский Союз!

Товарищи в тюрьмах, в застенках холодных,

Вы с нами, вы с нами, хоть нет вас в колоннах,

Не страшен нам белый фашистский террор,

Все страны охватит восстанья костёр!

На зов Коминтерна стальными рядами

Под знамя Советов, под красное знамя.

Мы красного фронта отряд боевой,

И мы не отступим с пути своего!

И мы не отступим с пути своего!

Услышав слова песни, все напряглись. Полицейский офицер вышел вперёд и, приложив к губам жестяной рупор, прокричал команду:

— Стой!

Колонна демонстрантов, не обращая на него никакого внимания, угрюмо и решительно шла вперёд. И количество серых рубах рот-фронтовцев в её первых рядах значительно возросло. Полицейский повторил свою команду. За его спиной предупреждающе защёлкали затворы кавалерийских карабинов полицейских. Колонна нехотя приостановилась, повинуясь ясному посылу.

— Расходитесь! — вещал в рупор главный от полицейских сил. — Правительство Германии запретило эту забастовку, она незаконна! Немедленно расходитесь!

— Не разойдёмся, — выкрикнул в ответ Эрнст Тельман, смело вышедший вперёд для переговоров с полицейским. — Не для того собирались, чтобы расходиться! Это наш день: день мирового пролетариата и праздник рабочих всего мира!

— Вы нарушаете распоряжение правительства. Министр внутренних дел Германии своим приказом запретил все манифестации в этот день в Берлине. Вам необходимо разойтись!

— Мы не спрашивали разрешения у герра Зеверинга! Долой произвол властей! Даёшь третий интернационал!

— Успокойтесь! Вы обязаны выполнять законы Германии и подчиняться распоряжениям властей!

— Не обязаны!

— Не обязаны! Не обязаны! Не обязаны! — подхватили слова лидера голоса рабочих, исполинским эхом прокатившись по рядам демонстрантов.

Колонна забурлила, в руках рабочих появилось извечное оружие пролетариата — булыжники, замелькали другие подручные средства борьбы.

— Если вы не отступите, мы станем вынуждены применить грубую силу! И тогда вина за это ляжет целиком на вас, господин Тельман, и на остальных лидеров Рот Фронта!

— Вы не посмеете! Мы всё равно продолжим дальше бороться за свои права!

— Боритесь, ваше право! А сейчас я прошу вас разойтись!

Верхушка Красного фронта взяла паузу: было необходимо посовещаться.

Чуть в стороне вели негромкий разговор двое, одетых в штатское, мужчин средних лет.

— Вы видите, Герман, что происходит?

— Вижу, Рудольф, вижу.

— Главное, не допустить того же сценария развития событий, что случился в России!

— Я понимаю. Мы этого не допустим. Гинденбург никогда на это не пойдёт, он видел всё собственными глазами. Дураков среди нас нет. Все приказы отданы… Нам, пожалуй, лучше отойти подальше. Сейчас тут станет очень жарко. Пойдёмте, Рудольф, встанем вот там. На мой взгляд, это самое лучшее и безопасное место для обзора предстоящей битвы. И, даст Бог, нам не прилетит ничего в голову.

— Пойдёмте, — покладисто кивнул Рудольф. — Лучший очевидец — живой очевидец.

И они направились к стоявшему чуть в стороне зданию, с балюстрады которого можно было спокойно понаблюдать за предстоящими эпохальными событиями. Ну, а за балясинами в случае острой на то необходимости можно было бы укрыться.

Меж тем колонна рабочих потихоньку расползалась в разные стороны, явно занимая оборонительные позиции. Не укрылось это и от глаз полицейских.

— Я в последний раз требую, чтобы вы начали расходиться, иначе мы будем вынуждены применить силу! У меня приказ!

— Нет, мы пойдём до конца. Рот фронт! — проскандировал Эрнст Тельман, вскинув сжатый кулак правой руки к своей голове.

Сотни, если не тысячи пролетарских кулаков взметнулись вверх, и столько же глоток выкрикнули:

— Рот фронт!

— Упрямые самоубийцы, — буркнул полицейский и ушёл докладывать начальству об итогах переговоров.

Колонна двинулась дальше. Сначала рабочие шли медленно и нерешительно, но с каждым шагом делали это всё быстрее и быстрее, не оставляя полиции шанса на долгие размышления. Впрочем, вожди Рот Фронта ошиблись, надеясь, что полицейские испугаются и дрогнут. Приказ министра внутренних дел о силовом разгоне демонстрации никто не отменял, и стражи порядка были вынуждены приступить к его выполнению.

Повинуясь командам, полицейские выпростали из поясных ремешков дубинки и, сомкнув ряды, пошли вперёд. В ответ в них полетели камни и палки. Кое-где раздались даже выстрелы, и полицейские тоже открыли огонь.

«Началось», — подумал Меркель и зажмурил глаза.

— Вперёд! — раздалась команда рядом. — Heil und Sieg!

— Heil und Sieg! — подхватили все остальные, и он вместе с ними.

Сжимая в одной руке кастет, а в другой дубинку, Август бросился вперёд, шагая в первых рядах.

Громкий гул ревущих голосов слился с топотом тысяч ног. Пыль поднялась над крышами домов Берлина, закрывая город от лучей бессмертного Солнца. А внизу началась битва.

Тысячи людей, вооружившись чем придётся, или, наоборот, тем, что изначально имело конкретное предназначение наносить вред, мутузили друг друга. Мутузили, не жалея ни себя, ни противника. Отряды штурмовиков Гитлера и «Стальных касок» Зельдте, пылая яростью и ненавистью к красным фронтовикам, бросились в бой. Их действия были намного жёстче, чем робкие попытки полицейских восстановить хоть какой-то порядок.

Но и коммунисты не желали становиться мясом для их дубинок и отчаянно рванули в бой. Вперёд! Да здравствует Интернационал! И хоть, и не все из них являлись коммунистами, но зато все не хотели победы правых партий и настоящего правительства. Так что драка получилась знатной.

Меркель тоже бежал вместе со всеми, тоже кого-то бил, пинал, наносил беспорядочные удары и получал ответные. В какой-то момент спина бойца вдруг оказалась открыта, чем и воспользовался неизвестный ему рабочий, нанеся сокрушительный удар по голове чем-то тяжёлым. Свет мгновенно померк, и Август фон Меркель (он же Николай Иванович Маричев, он же штатный разведчик ИНО ОГПУ СССР) потерял сознание.

Глава 4

Подселенец

Владимир Вольфович Шириновский медленно и мучительно долго приходил в себя. Сознание двоилось, скакало, плыло и играло самыми разными фантастическими красками, заставляя его ментально жмуриться и отфыркиваться, словно мокрый кот после купания.

Он едва отошёл от виртуальной битвы с Немтсовым и нравственного выбора, а тут новое приключение. Душа просто не справлялась с таким ворохом псевдо-эмоций и псевдо-действий. Нет, он точно помнил, как принял решение и открыл дверь, а дальше… Дальше он, кажется, распался на молекулы.

Сейчас вроде вновь обрёл себя и свою душу. Однако до конца Шириновский в этом уверен не был. Может, он попал не в чьё-то тело, а в свой собственный персональный Ад? Хотя нет… Скорее персональный Рай. Рай — он ведь для каждого свой? Кому-то сладкоголосых гурий подавай, другому реки вина и вёдра водки. Ну, а некоторым власти отвесьте, много-много власти!!! Впрочем, за этим всем, наверное, к чертям надо обращаться. А может быть, это всего лишь преддверие Рая? Подготовка к нему? Своеобразная проверка на «вшивость»? Сможет ли выстоять, достоин ли туда попасть? Или нет?

Грехи в жизни есть у каждого. Просто у кого-то маленькие, как и сам человек. А у иных, наоборот, непропорционально большие, несмотря на рост, вес и положение в обществе. С чем его пропустят? Простят ли? Где этот пресловутый апостол Павел? И вообще: а судьи хто? Где он сейчас? И, собственно, кто он?

Шириновский повёл вокруг мутным, расфокусированным в хлам взглядом. Ну, и где вы, святые? Появитесь, ради всех святых, передо мной! Хочу вас видеть, и видеть хорошо! Ожидаемо, никто на его мысленный призыв так и не явился. Да он и не ждал особо. Фигура речи или мысли, ничего больше.

Между тем в душу вдруг закралась совсем другая, несколько неожиданная мысль, будто не хочет он никого ни видеть, ни слышать. Вот совсем никого. Вспомнилась родня, так и не проводившая его в последний путь. Даже на похороны не пришли! Разругались вдрызг… Причина? Да кому сейчас есть дело до настоящих причин⁈

«Неее… не возьмёте, не узнаете, не догадаетесь!» — душа Шириновского сама себе погрозила пальцем. Никто и ничего о нём не узнает вовеки веков! Впрочем, никто у него ни о чём и не спрашивал. Показалось. Вокруг по-прежнему ничего не менялось. Никого из святых рядом не появилось. Как не оказалось и чертей, ждущих его с нетерпением, дабы сопроводить в Геенну огненную. Тишина, просто гробовая тишина!

Владимир Вольфович попытался вспомнить последние мгновения своей жизни. Удалось, но виски сразу же заломило дикой болью. От висков боль моментально перешла к глазам, но тут же отрикошетила обратно, беспардонно ввинчиваясь напрямую в мозг. Гм, в мозг?

Шириновский словно очнулся и шевельнул головой. ГОЛОВОЙ! Да, она сейчас больше напоминала ему колокол, но вполне себе физически ощутимый колокол! Память окончательно вернулась, и он вспомнил о своём разговоре с Немтсовым. Значит, всё это правда⁈ Всё получилось!

Мутность и липкость собственных мыслей внезапно остро пронзила стрелой понимания, и он вдруг снова ощутил себя не эфирной сущностью, а человеком. Непередаваемые ощущения! Его охватила эйфория, но длилась она недолго. Не успел он в полной мере насладиться радостью, как в его восторженные размышления нагло влез неизвестно кто.

— Что за странные мысли? Откуда они у меня? Тот рот-фронтовец явно не сдерживал себя. Зря я пожалел его! Теперь у меня в голове полный хаос. Я сошёл с ума? Бред какой-то!

— Какой ещё рот-фронтовец? Что за бред? — по стародавней привычке эмоционально возмутился Шириновский, невольно повторив то же слово за невидимым собеседником. — Ты вообще кто? С кем я говорю? Где я?

Не понимая, что голос звучит в его новой голове, а не снаружи, он с трудом сфокусировал взгляд и посмотрел вокруг себя. Вокруг царила типичная обстановка не сильно шикарной больницы. Строгие стены, белые тона, непривычные больничные койки (старомодные какие-то!), и все вокруг разговаривают… по-немецки! Взгляд уткнулся в какую-то надпись на противоположной стене, сделанную немецким готическим шрифтом. Значит, он и вправду попал в чужое тело! Фантастика! Боже, он действительно в Германии!

Всё это промелькнуло у Шириновского в мозгу, став достоянием не только его самого, но и реципиента, в тело которого он подселился.

— Значит, я и вправду попал в нацистскую Германию! В какой год? В какой именно год? — взвыл он нечеловеческим голосом внутри себя.

— В 1929, второе или третьего мая, — отозвался в ответ чужой голос.

— А⁈ — малость офигел от неожиданного ответа Шириновский.

Он, разумеется, владел не только русским, но знал и английский, французский, турецкий и, конечно же, немецкий. Поэтому за возникновение языкового барьера как-то не переживал. Но никак не ожидал, что ответят ему по-русски.

— Ты кто? — придав внутреннему голосу суровости, мысленно спросил Владимир Вольфович.

— А ты? — вопросом на вопрос ответил тот.

— Шириновский!

— Еврей, что ли? — скептично хмыкнул его оппонент.

— Я — русский еврей! Понятно⁈ А ты кто? Антисемит?

— Я — Август Отто фон Меркель, штурмовик СА.

— Аааа, так ты фашист⁈ — моментально взвился Владимир Вольфович. И его понесло: — Фашист!!! Ты фашист!!! Мразь! Шваль! Подонок! Мерзкий выползень! Сталина на вас нет! Гад, скотина, мерзкий выродок! Вы евреев расстреливали, сволочи! Подонок! Тварь! Пошёл вон отсюда! Пошёл вон из моего тела! Тварь! Мразь! Фашист!

Голос «фашиста» на некоторое время исчез, видимо отправился в лёгкий ступор от столь экспрессивных выкриков неожиданно появившегося и, как оказалось, его весьма экспрессивного Альтер эго. Но стрессоустойчивость всегда была у разведчиков на высоте, как и железная воля. А это и на силе духа непосредственно сказывалось.

— Ээ-э! Хорош, хорош… Да никакой я не фашист! Я — разведчик, меня зовут Николай Иванович Маричев. И здесь я на задании: внедрён в ряды национал-социалистов Гитлера.

— А, так ты не фашист⁈ — чуть поумерил пыл Шириновский. Но тут же вновь вспыхнул: — Тогда нацист? Нацист! Вы расстреливали евреев, убивали мирных граждан, жгли целые деревни!!! Сколько русских убили⁈ Но мы всё равно вас победили, всё равно!

— Постой! — вклинился в его тираду владелец тела. — Кого победили? Когда? Да и не нацист я! Сколько можно повторять⁈ Я русский! Воевал в рядах белого фрайкора, отрабатывая легенду и возможность стать своим среди немцев. Не так-то легко, знаете ли, проникнуть в ряды германской элиты!

— Аа-а! Так ты ещё и белогвардеец⁈ Сволочь белогвардейская! Контра! Булкохруст! Помещик, кулак, гнида продажная! — тут же напустился на Маричева Шириновский, зацепившись за новый повод. — Сколько комиссаров ты лично перевешал⁈ Евреев сколько убил? Сколько?

— Нисколько. Что за идиотские обвинения? И вообще, что вы себе позволяете?

— Что я себе позволяю? Ах ты ж хрустобулочник! Мало вас красные стреляли! Успел сбежать, белая гнида⁈ Ешь куропатки, рябчиков жуй, день твой последний пришёл белая гнида и буржуй! — Шириновского буквально несло. И несло очень бурно. Сказались и недавние душевные переживания, и общая фантастичность происходящего.

— Я не сбежал, меня направила партия! — судя по голосу, Маричев явно начинал терять терпение.

— Партия⁈ Какая партия? Партия большевиков⁈ Коммунисты? Зюканов? — набирал обороты Владимир Вольфович, засыпая своего оппонента вопросами. — Ага! Этот пасечник только и может кого-нибудь куда-нибудь посылать. Да не далеко идут! Продажные шкуры они все. Посылать они могут. Вот меня апостол Павел послал! Послал, так послал. Знал, что я не просто так… а нужен ещё буду. Во-стре-бо-ван! Шириновский везде нужен, везде ему дорога! Везде, даже в реинкарнации первый!

— Не знаю я никакого Зюканова. Меня послал товарищ Трилиссер, а ему дали команду из ЦК партии. Вполне возможно, сам товарищ Сталин лично и дал.

— Сталин — это хорошо, — удовлетворённо произнёс Шириновский. — Настрелял он ваших в 1937 году. Никого не жалел! И Троцкого, друга твоего, молоточком по голове «Тюк!» в Мексике… И, привет!

— Не знал я Троцкого. И не был никогда ни меньшевиком, ни троцкистом.

— Да все вы там на одной лавочке сидели, — махнул мысленно рукой Шириновский. — Сидели, водку пили, деньги грабили, да дворянкам юбки задирали.

— Позвольте! — не выдержал, наконец, Маричев. — Мне надоели ваши грязные инсинуации!

— Не позволю! Сиди, дурак, на жопе ровно и не ропщи. Теперь я владею твоим телом! А то сейчас за расстрел семьи царской отвечать будешь! Быстро говори: как было дело? Кто? Где? Как именно? Говори!

Но прежний владелец молчал, не в силах справиться с таким потоком клеветы.

Шириновский поднял руки (как ему показалось, полностью ему подвластные) и ощупал ими туго забинтованную голову.

— Ага, по голове получил. Даже пробили! А я вот спас тебя! Да если б не я, ты бы уже в морге гнил. А я: «Р-раз!» и тело твоё перехватил! Ты и выздоровел.

— Не перехватил ещё! — зло буркнул Маричев. — Посмотрим: чья возьмёт⁈ А ну-ка, вон из моего тела, предатель Родины! Изверг, сатрап, скотина!

Они схватились друг с другом в ментальной схватке, ломая и выкручивая виртуальные руки. Странная это была битва… И она совсем не походила на недавнюю стычку между Шириновским и Немтсовым. Но самым необычным в ней было то, что вроде бы один и тот же человек бился в ней сам с собой. Один, да разный! Первый молодостью сильный, другой старостью безобразный.

Битва оказалась тяжёлой для обеих сторон. Победила, как обычно… Нет, не молодость! Победила искушённость в политических баталиях и мёртвая хватка, что уже глубоко въелась в саму душу Владимира Вольфовича. Тут уж: кто на что учился, как говорится. И сын юриста ещё раз всем доказал, что он не так-то прост, как кто-то мог подумать. Сила его мысли оказалась намного выносливее и крепче духовных (или душевных?) сил прежнего владельца тела. Да и исход сей битвы был заранее предрешён самой возможностью попадания Владимира Вольфовича в это тело.

Тяжело дыша, они разошлись по разным углам одной черепной коробки.

— Ах ты ж, сволочь еврейская! — не удержался от оскорбления по национальному признаку Маричев.

— Ага, ага! — тут же уцепился за новую возможность посквернословить Шириновский. — Я же говорил, что ты нацист! Антисемит, сволочь, падаль, смерд! Но я победил. Победил! Красная армия всех сильней, и за сто морей. Так и знай: Красная армия всех сильней!

— Кто ж спорит-то? Я сам из Красной армии.

— Фашист ты и коричневорубашечник, — чуть устало буркнул Вольфович.

— Ладно, пусть, — покладисто согласился Маричев. — Раз теперь мы оба в одном теле, нам придётся искать компромиссы. — А, разберусь, — равнодушно ответил Шириновский. — Сейчас главное: выздороветь. А там убегу в СССР или в Америку. Там хорошо, там евреев любят.

— Нигде евреев не любят, потому как вы все только о себе думаете.

— Нет, мы о Родине думаем. Я вот о России, она мне Родина. А Израэль там или Палестина, на то мне наплевать.

— Израэль? — удивлённо переспросил Маричев.

— Ааа… Да ты и не знаешь ничего, неуч! Евреи всего мира уже давно образовали своё государство. Всё воюют с арабами, не хотят мириться. Ну, и хрен с ними! Пусть дальше воюют. Не поеду я туда: жарко там, и бабы все страшные.

— Вот как? И когда это произошло? — не унимался разведчик, с трудом представляя даже саму возможность образования еврейского государства.

— Так после войны вроде. Не помню точно в каком году… В 1948, кажется.

— Какой ещё войны? — тут же вновь насторожился Маричев.

— Великой Отечественной! — чуть раздражённо из-за внепланового экскурса в историю ответил Владимир Вольфович. — Второй мировой, если общее название нужно.

— С кем? — ошеломлённо выдохнул советский разведчик, хотя ответ напрашивался сам собой.

— Блин! А ты сам разве не догадываешься? А ещё разведчик⁈ С фашистами, конечно!

— Теперь понял. Знатно евреям помогли.

— Не помогли, Холокост им устроили. Нацисты шесть миллионов трупов по всей Европе после себя оставили. Уже после этого остатки евреев со всего мира поехали обосновываться в Палестину.

— Так война с СССР всё же будет?

— Да, и у полмира крыша поедет! Америка с Японией схлестнутся, Франция немцам сдастся без боя, как и Польша, Чехия, Голландия. Только Англия второй фронт откроет, да и то пару лет спустя.

— Так ты еврей из будущего?

— Я не еврей! Понял ты, фашистская сволочь⁈ Мой отец был юристом, а мама русской. Русской, понял! Значит, я русский. Русский я! Я за Россию!

— То есть за Советский Союз? Если так, то нам надо попробовать эту войну предотвратить.

— Надо, — невольно задумался Шириновский, как-то не обратив на поправку никакого внимания. — Но это, скорее всего, невозможно.

— И невозможное подчас возможно! — горячо воскликнул Маричев.

— Остановить войну? Такое задание дал тебе Сталин?

— Задание простое: стать своим среди чужих и пробиться во власть. Да и вообще: причём тут Сталин?

— Ага, свой среди чужих, чужой среди своих. Это мы знаем, это мы умеем! И фильм смотрели, и в кино снимались… Знаешь, а ведь тебе со мной крупно повезло! Это же моё любимое занятие: лезть во власть! Так, значит, задание заключается именно в этом? — заинтересованно уточнил Шириновский, уже прикидывая предстоящий порядок действий.

— Да, — чекист сильно удивился резкой перемене в тоне собеседника.

— Ну, и как? Чего добился, кем стал?

— Я пока лишь в звании шарфюрера СА.

— Это ещё что за птица? Эсэсовец, что ли?

— Нет, не знаю, кто такие эсэсовцы. Я штурмовик Sturmabteilung, сокращённо SA. Младший унтер-офицер, командир отделения или комот, если по-нашему.

— Ааа, так ты младший сержант!

— Не знаю я таких званий! — разозлился Маричев, потому как вконец запутался. — Ни в царской, ни в Красной армии о таких не слыхал!

— Ну, не слыхал и не слыхал. Неважно, — Шириновский мысленно потёр ладони друг об друга. — Значит, задание проникнуть во власть и стать значимой фигурой… А потом «Р-раз!» и Гитлера повесить или расстрелять, как Рема! Сделаем не «Пивной путч», а «Рюмочный»! «Ночной» не звучит, «кафешный» или «ресторанный» тем более, а вот «Рюмочный» будет как раз!

— Слушайте, не знаю, как вас там по имени отчеству⁈ Но вы несёте какой-то бред! — встрял в его размышления разведчик.

— Владимир Вольфович Шириновский, — представился ему излишне экспрессивный подселенец. — Прошу любить и жаловать. Любить в принципе не обязательно, а вот жаловать почаще. А ещё я лидер ЛДГР. Но так как вы не знаете, что это такое, расшифровываю специально для вас: я — вождь Либерально-демократической гражданской партии России и неоднократно баллотировался в Президенты!

— Куда? — озадаченно спросил Маричев.

— В президенты! — с гордостью повторил Шириновский.

— В президенты чего? — окончательно растерялся владелец тела.

— Так, я всё понял! — не стал его просвещать Шириновский. А то и правда ещё свихнётся от такого потока информации. — Хватит болтать, надо дела делать, предок ты Штирлица. Штирлица-то знаешь?

— Какого Штирлица?

— Ну, фон Штирлица, или Исаева. Знаешь такого?

— Первый раз слышу! Нет здесь таких. Да и не знаю я ничего о других агентах. У меня всего один канал связи с Союзом. Да и тот сказали без лишней на то необходимости не трогать, только если уж совсем что-то серьёзное сообщить надо. Есть ещё возможность отправить зашифрованное письмо, но пока этого не требовалось.

— Понятно. Скажи, а почему ты не удивился, когда я у тебя в голове оказался? — вдруг озадачился важным вопросом Шириновский.

— Посчитал, будто с ангелами или демонами разговариваю. Или вообще умер: я ведь по голове получил. Одно мне абсолютно ясно: теперь Я — уже больше не совсем Я, а неизвестно кто.

— Гм, интересная интерпретация, — задумался Вольфович. — Может, мы оба попали в иное виртуальное пространство, и над нами ставят эксперименты сумасшедшие учёные?

— Не знаю, но я сошёл с ума. Это точно. Видимо, удар оказался достаточно сильный.

— И отныне твоим телом владею я!

Шириновский поднял руки и вновь ощупал свою голову. Он уже довольно хорошо чувствовал всё тело, что и сподвигло его проверить, как работают руки и ноги. Даже поёрзал на койке, тем самым привлекая к себе внимание.

Это заметили, и к нему направилась медсестра. Однако, вопреки ожиданиям привыкшего к элитным клиникам и больницам Шириновского, не молоденькая и сочная, а сильно пожилая фройляйн.

— О, герр Меркель, вы пришли в чувство, — весьма сдержанно порадовалась она. — Доктор Розенберг переживал, что вы не сможете пережить трепанацию черепа. Но, я вижу, всё обошлось, и вам значительно лучше. Как вы себя чувствуете?

Меркель, то бишь Шириновский, попытался ответить, но смог лишь немного пошевелить головой и промычать в ответ нечто невразумительное. Но и этого оказалось вполне достаточно, чтобы старая фройляйн улыбнулась ему и ласково потрепала по наполовину забинтованной щеке.

— Вы обязательно поправитесь, герр Меркель! О вас уже спрашивали ваши друзья и соратники. Кстати, они очень помогли с приобретением нужных вам лекарств. У вас крепкий, здоровый организм, и он поможет вам справиться с этим ранением.

Шириновский кивнул и устало откинулся на подушку.

— Где нас так приложило? — мысленно поинтересовался он у Маричева.

— На демонстрации коммунистов, первого мая.

— Ммм, понятно. Получил от своих, и поделом мне. Я ведь тоже когда-то был коммунистом!

— А я и сейчас коммунист и большевик.

— Угу, а по голове получил от своих же.

— Так я и говорю, что я свой среди чужих. У меня выбора не было, я в первых рядах шёл. Прятаться, значит, ничего не добиться.

— Вот тут я с тобой согласен: прятаться никак нельзя! Всегда надо идти в первых рядах! Как же нам теперь быть-то?

Оба какое-то время молчали, раздумывая над актуальным вопросом. Первым решился заговорить Маричев:

— Я разведчик. Значит, и ты теперь разведчик. И если ты любишь Родину, то мы должны её спасти! Тем более ты из будущего, а это многократно увеличивает наши шансы.

— Должны… Но как отвести войну от СССР⁈

— Стать тем, с кем вынуждены будут считаться в верхних эшелонах власти в Германии? — предположил чекист.

— Да, другого выхода нет, — нехотя согласился с ним Шириновский. — Правда, не знаю: получится ли? Я бы уехал отсюда и забыл про всё. Не люблю я вас, фашистов.

— Не выпустят, — тут же разочаровал его Маричев. — Слишком уж крепко я с ними повязан. Не простят, да и свои тоже спуску не дадут.

— А может в Бразилию рвануть? Или в Панаму⁈

— Бесполезно, везде достанут.

— Ладно. Но ты будешь мне помогать! — тут же поставил условие Шириновский.

— Согласен! Разве у меня есть другой выход? Тем более лавры победы мы всё равно поделим пополам.

— Тогда по рукам!

— По рукам!

Виртуальные руки схлестнулись во взаимном проникновении, и голос исчез. Прежняя личность владельца тела почти полностью растворилась в личности Шириновского, став его вторым Я. Слабым и мало на что способным повлиять. Однако с этого момента Шириновский постоянно слышал голос Маричева в своей голове. И отделаться от него так никогда и не смог, как потом ни старался.

Глава 5

Компромисс

Шириновский-Меркель-Маричев пребывал в смятении. Он только недавно ощутил себя в чужом теле, а уже столько всего произошло, точнее, случилось в его мозгу. Прям адский калейдоскоп. «Нет, фашистский!» — поправил он сам себя.

— Я не фашист, — тут же поправил его отозвавшийся откуда-то со стороны затылка голос прежнего владельца тела.

— Молчи, нацистская сволочь! — чуть устало отмахнулся от него Шириновский и погрузился в долгие размышления.

— Прошу не забывать, что я коммунист и здесь по заданию партии, — не унимался зловредный внутренний оппонент.

Но Шириновский проигнорировал это замечание, полностью сосредоточившись на собственных думах. Это лишь на публике он позволял себе размахивать руками, входя в раж, или выкрикивать разные оскорбления, ничем себя не сдерживая. Наедине с самим собой он никогда здравомыслия не терял. Сейчас же положение осложнялось тем, что все его размышления происходили в чужой голове, и он не понимал: какую их часть слышит или чувствует его оппонент, а что из дум Шириновского проходит мимо Маричева?

— Да всё я слышу, вижу и чувствую: и о чём ты думаешь, и мысли твои, и воспоминания, — тут же встрял в его думы Маричев-Меркель.

— Ага! Я так и знал, что ты подслушивать будешь.

— Я же шпион. Как я могу не подслушивать⁈

— Ага, да ты, ты…! — Шириновский просто не находил слов, чтобы выразить своё возмущение.

Хотелось схватить стакан с соком и выплеснуть его на этого разведчика или соглядатая в собственной (а в этом Вольфович уже нисколько не сомневался) голове. Однако стакана в голове не имелось, да они и так уже успели подраться.

В ответ раздался лишь скромный смешок его оппонента.

— Так, давай договариваться: ты не подслушиваешь меня, а я тебя, — пустился на поиски компромисса Шириновский.

— А какой в этом смысл? Ты и так занял мою голову и отодвинул меня на задний план, но я же никуда не делся. Отныне то, что знаю я, знаешь и ты, а то, что знаешь и думаешь ты, известно мне, — заявил ему голос.

— Ты врёшь, нацист! Не слышу я твои мысли! — возмутился Вольфович.

— Это потому, что ты стал главным. Мои мысли тебе недоступны, потому как они не имеют для тебя никакого значения! А вот твои для меня очень важны, поэтому я их и слышу. У тебя есть доступ к моей памяти, но, чтобы ты мог услышать моё мнение по какому-либо вопросу, я должен его высказать вслух. Мои возможности ограничены, а я в твоей власти.

— Гм, юлишь и изворачиваешься⁈ — Шириновский не был склонен верить кому ни попадя, да и вообще кому-то верить. Всегда, везде и во все времена политиками становились весьма циничные люди, на которых обычно новые печати негде поставить, настолько всё занято старыми.

— А шо делать? Кому сейчас легко⁈ — усмехнулся Маричев.

— Ясно… А ну, давай тогда, открывай свою память!

— Извольте, — раздалось в ответ, и перед Шириновским резко распахнулись виртуальные ворота чужого сознания.

«Чужая душа — потёмки!» — успел он подумать старой пословицей и рухнул в пучину чужой памяти.

На Шириновского обрушилась целая лавина самой разнообразной информации! Потоки мегабайтов буквально окружили его разум со всех сторон, затмили сознание, перевернув всякое представление о времени и месте. В чужой памяти он копошился довольно долго, тщательно изучая основные события из жизни Меркеля-Маричева. Пришлось даже перекладывать кое-что в свою, что сохранилась у него практически полностью. Вынырнул Шириновский лишь тогда, когда ему принесли обед.

Старая женщина, одетая в платье палатной медсестры, придвинула к нему железный передвижной столик и, поставив на него тарелку с противной даже на вид и какой-то серо-синюшней кашей, осторожно дотронулась до его лба.

— Герр Август, вы меня слышите? — спросила она его по-немецки.

— Да, — еле слышно ответил он, выныривая из памяти своего соседа по голове.

— Есть будете?

— Да.

— Пожалуйста.

Взяв в дрожащую руку тяжеленную для него сейчас ложку, он начал черпать кашу и через силу пихать в себя сваренную на воде овсянку. Хорошо хоть, она оказалась солёной. Впрочем, Шириновский быстро устал. Каждое усилие давалось ему с огромным трудом, виски постоянно пронзало болью. Вскоре он покрылся испариной, и остатки каши ему скормила с ложки старая фройляйн.

— Данке, — пробормотал еле слышно Шириновский, и сиделка ушла, оставив его, как ей казалось, в одиночестве.

В изнеможении слившись с подушкой, Шириновский вновь стал разбираться с чужой памятью, ловя обрывки чужих воспоминаний и анализируя их. «Вот попал, так попал!» — думал он, сравнивая желаемое и полученное.

Ведь просил же Боженьку не отправлять его в Германию! Угораздило же… Лучше бы в Грецию отправил, где всё есть! Впрочем, чёрный юмор того, кто направил его именно сюда, он оценил. Но ничего, внешность у него должна быть вполне арийская, хоть в зеркале он пока себя и не видел, а всё остальное приложится. У него столько опыта! Куда там этому Маричеву⁈ Тот только воевать и умел, да простейшие навыки разведчика имел. До Штирлица или ему подобных бывшему владельцу этого тела, ох, как ещё далеко.

«Эх! Опять всё с нуля начинать, опять всё с нуля…» — Шириновский мысленно схватился за голову, весь вне себя от злости. Мысли перескочили на другое. А Зюканов, если б попал сюда, что бы делал? Справился или нет? Тут на туго стянутое бинтами лицо Шириновского-Меркеля-Маричева сама собой наползла улыбка.

«Пасечник! Да что он может? Только пчёл гонять, да обещания раздавать. Там они все такие: и он, и Прохавал и прочие иже с ними деятели. Анпоилов от же. Да уж… Интересно, а что там с моей партией без меня станет? Эх… — он мысленно махнул рукой и смахнул виртуальную слезу с воображаемой щеки. — Всё похерят, как обычно! Всё, что создано непосильным трудом, свёрстано годами, собрано по крупицам, всёооо…».

И Владимир Вольфович едва не взвыл от переизбытка эмоций. Да и как иначе ему оставалось реагировать⁈ Партия — это он, а он — это вся партия!

Незаметно, погружённый во все эти мысли и переживания, он заснул. Сказалось и общее переутомление, и какая-никакая сытость. Проснулся уже к вечеру от тихого голоса старой медсестры:

— Герр Меркель, герр Меркель⁈

Шириновский нехотя открыл глаза, уставившись в её заботливое лицо.

— Да⁈ — прошептал еле слышно.

— Как вы себя чувствуете?

— Хх… хорошо.

— Доктор прописал вам таблетки, нужно принять.

— Давайте, — чуть приподнял он голову.

Медсестра вложила в рот Шириновскому-Меркелю таблетки и поднесла стакан воды. Сглотнув лекарства и судорожно втянув в себя воду, Вольфович откинулся на подушку, и тут ему в рот ненавязчиво ткнулась железная ложка. Так, гм, совсем ненавязчиво, но очень целенаправленно.

— Ешьте, герр Меркель, это вкусно и полезно.

Шириновский вынужденно открыл рот и механически сглотнул склизкий комок попавшей ему в рот «еды». Вкус у этой, призванной быть съедобной субстанции оказался не ахти. Комок какой-то бурды провалился внутрь, но где-то на полпути между горлом и желудком застрял. Медсестра вовремя это заметила и снова поднесла стакан воды.

Так он и ел, чередуя комковатую, неприятную на вкус кашу с водой, которая помогала проталкивать еду по пищеводу. Наконец, с ужином было покончено, и его оставили в покое.

— Сколько я уже лежу в больнице? — обратился Шириновский к Маричеву.

— Не знаю. По голове я 1 мая 1929 года получил, а очнулись мы уже вместе. Даже говорить первым ты начал.

— Понятно, — произнёс Шириновский. — Календаря отсюда не видно, значит придётся спросить.

Получается, после черепно-мозговой травмы он какое-то время лежал без сознания. Сколько там обычно лежат? Не меньше суток, если пациент в кому не впал. А то и больше. Пожалуй, после удара успело пройти примерно два-три дня перед тем, как он прилетел в это тело. Там кто-то что-то про трепанацию черепа говорил, но Шириновский ничего подобного не помнил. Теперь вот мучайся, понимаешь! Так, мысленно брюзжа, Шириновский скорее выражал старческое ворчание, чем серьёзное недовольство своим новым положением.

Выбор-то небольшой: либо ты живёшь, либо не живёшь. И уж лучше жить, чем не жить. Но вообще это вопрос философский. Так можно додуматься, что жить в теле больного человека или имбецила то ещё издевательство. Да и много каких вариантов можно придумать, так что здесь жаловаться нечего. Вот только не хотел он в Германию, да ещё в тело будущего нациста. Но выбирать не приходилось, придётся приносить пользу Родине в качестве шпиона и диверсанта.

Главная цель — это чтобы Россия (а в данном случае СССР) победила как можно раньше. А, соответственно, Германия проиграла или, ещё лучше, вообще никогда не нападала на СССР. Задачка явно не по силам одному человеку. Однако попытаться придётся, раз уж так случилось. И он попытается.

Немного расслабившись, Шириновский прикрыл глаза и почти сразу уснул. Снилось ему всякое, в основном дикое и очень безобразное. Ночь прошла, а наутро всё повторилось. Старая фройляйн, тарелка на этот раз молочного супа, стакан безвкусного чая и кусок серого хлеба. Вот и всё, что ему полагалось. Вскоре после завтра в палату зашёл врач.

— Как вы себя чувствуете, герр Меркель? Сестра докладывает, что у вас полный орднунг? Вы идёте на поправку, это радует. Выздоровление пациента всегда радость, как для меня, так и для ваших товарищей. Я уверен, вы бы не отказались их увидеть… Но, увы! Пока им сюда нельзя ни в коем случае. Тот удар едва не стал для вас фатальным. И вам стоит поберечься от всяких эмоций. Вот пойдёте на поправку, и я разрешу им навестить вас. Но не беспокойтесь, нам перечислили на ваше лечение средства, и теперь питание станет значительно лучше. Много пострадавших, все больницы переполнены, поэтому нам сейчас нелегко.

Шириновский прочистил горло слабым кашлем:

— Какое сегодня число?

Собственный голос ему не понравился. Такой же тихий и слабый, как в последние дни жизни, когда ему банально не хватало сил на споры и ругань.

— А, так вы же только очнулись? И говорите ещё плохо. Сегодня седьмое мая.

— Значит, я лежу уже целую неделю⁈ — еле слышно удивился Шириновский.

— Да, вы правы, но вы уже идёте на поправку. Поверьте, после такого удара по голове, который вы получили от коммунистов, выжить способен далеко не каждый. Впрочем, я вижу, что утомил вас, герр Меркель. Отдыхайте. Вам некуда торопиться, приходите в себя и выздоравливайте. Набирайтесь сил для борьбы с коммунизмом, я на вашей стороне.

Похлопав по кровати рядом с рукой Шириновского-Меркеля, доктор ушёл, оставив после себя запах чего-то едкого, то ли карболки, то ли хлорки, то ли вообще формалина.

Шириновский осторожно повернул голову и наконец-то огляделся. Палата оказалась небольшой, всего на четыре койки. Все четыре были заняты. И, судя по схожести трёх других пациентов с мумиями, находился он сейчас, вероятнее всего, в реанимационной палате.

Щедро обмотанные бинтами соседи по палате практически не шевелились и разговаривать с ним, естественно, были не в состоянии. Что же, придётся лежать молча. Может, оно и к лучшему. Вольфович закрыл глаза и внезапно решил поругаться со вторым своим «Я».

— Эй, фашист! Ты проснулся? Слышишь меня⁈

— От фашиста слышу! — тут же парировал знакомый голос.

— Ага, я так и знал, что ты подслушивал, вражеский голос!

— Да зачем мне что-то там подслушивать? Разумеется, я всё слышу. Теперь я — это ты, а ты — это я!

— Ладно. Давай, рассказывай мне, что ещё я должен знать и уметь здесь. Я же был политиком, а не разведчиком, и далёк от этих ваших шпионских штучек-дрючек. Давай, учи меня!

— Гм, — завис на мгновение Маричев. — Ты же ковырялся в моей памяти?

— Да у тебя там сам чёрт ногу сломит, в чердаке этом! Ты же разведчик⁈ Разведчик. Каждый уважающий себя разведчик просто обязан эпизодически проводить систематизацию полученной информации, — Владимир Вольфович невольно перешёл на более привычный язык двадцать первого века. Просто он был искренне возмущён тем фактом, что не понял больше половины того, что нарыл в памяти Маричева-Меркеля. — Вот что у тебя в башке? Какая-то куча отрывочных фактов, в которых ты сам до конца не разобрался! Так нельзя!

Ещё и голова пришиблена коварным ударом коммуниста, как-то не до научных штудий. Как по заказу виски прошило такой острой болью, что он аж застонал. Но старая фройляйн куда утопала, и больше помочь оказалось некому. Товарищам по несчастью было не до него, а некоторым, судя по отсутствию каких-либо признаков жизни, и не до себя. Короче, стон Шириновского так и остался для всех незамеченным.

«М-да-а, это вам не элитная клиника, где за тобой каждый чих подтирают», — невольно мелькнула мысль у Шириновского, но он тут же себя одёрнул. Он не где-нибудь, а в Германии. И не кто-нибудь, а штурмовик, пусть и в самом мелком звании. А значит… Да хрен его знает, что это значит⁈ 1929 год! Не 1933 и не 1941, а 1929 год… Владимир Вольфович не имел ни малейшего понятия, что тут в это время творилось! Вот заодно и узнает: что, да как и почему. Даром бы того не надо было, но судьба дала ему именно такой шанс. Мучайся…

Гитлер ещё не пришёл к власти, он только на пути к ней. Так что никто не будет предоставлять штурмовику индивидуальный уход, если он вообще тут существует. Время не то! Да и рядовой — это вам не генерал. Небось в соседней палате лежат раненные коммунисты, правда, пострадавшие уже от рук сотоварищей фон Меркеля по партии. Уж эти кореша их не жалели ещё больше, чем те их.

Шириновскому показалось, что он сходит с ума. Это не его мысли! Точнее, не совсем его. И в то же время его! Но вот их формат больше подходил военному, а не политику. А он вообще ни разу не военный, хоть и звание имел, и даже военную службу проходил. Но что это была за служба? Пиджак, он и в армии «пиджак»!

Устав думать, он в прямом смысле слова отрубился, потеряв сознание от умственного переутомления. Очнулся практически перед обедом и, получив миску дрянного супа (а ведь обещали лучшее питание… фашисты!) и лекарства, вновь отрубился. Правда, на этот раз Владимир Вольфович просто уснул, а не впал в беспамятство.

Вечер прошёл в самокопании, остаток ночи в крепком сне. Ну, а утром к нему заявились его «товарищи» по партии.

Было их двое: один высокий и худой, другой, наоборот, маленький и толстый. Меркель-Маричев их вроде знал, но плохо. Видимо, они тоже состояли в НСДАП, но в штурмовиках явно не значились. Вероятно, их прислали от партии: поддержать пострадавших во время демонстрации.

Получив разрешение палатной медсестры, оба нацистских кадра преувеличенно бодро вошли в палату и сходу обратились к Шириновскому- Меркелю.

— Август Отто фон Меркель⁈

— Да, это я.

— Нас прислала партия! — с воодушевлением произнёс пухляк. — И мы рады вам передать, что она гордится вашим участием в разгоне коммунистической демонстрации и никогда не забудет о том. Вашей кровью залито знамя НСДАП. И мы отомстим за вас!

— Скорее мозгами, — скривился Шириновский, внимательно рассматривая своих «коллег» по цеху.

— Голова у вас на месте, раз вы уже способны связно разговаривать, — парировал тощий и многозначительно кивнул толстому. Тот, недолго пошурудив в армейском ранце, достал из него две книги. — Мы принесли вам «библию» каждого члена НСДАП. Это книга «Моя борьба» Гитлера! Самый первый выпуск от 1925 года! Цените! Именной экземпляр! Дарственной надписи, само собой, нет, но и экземпляров первого выпуска осталось немного. Пусть лежит здесь на тумбочке. А вот ещё одна книга, прочитав которую, вы поймёте, что она тоже необходима, чтобы проникнуться идеей Великой Германии. Мы получили унизительное поражение, но никогда не должны об этом забывать! Нас ждёт реванш! И каждый из нас приложит все силы для его достижения!

Положив пресловутую «Майн кампф» на тумбочку, вторую книгу толстяк оставил в руках. Называлась она «Партенау», а написана была Максом Рене Гессе. Впрочем, ни автор, ни название ни о чём Шириновскому не говорили.

— Она вышла в этом году, вы о ней ещё не слышали, — заявил он Шириновскому и, раскрыв титульный лист книги, зачем-то показал ему печать на нём.

Плохого качества штамп, сделанный чёрной краской, гласил: «Против публикации данного издания со стороны НСДАП возражений нет. Председатель партийного контроля комиссии по защите национал-социализма…». Дальше шла закорючка неизвестного Шириновскому-Меркелю человека.

— Вы бы мне лучше фруктов принесли или лекарства, — попытался протестовать Шириновский, но его ехидство не принесло никакой пользы.

— Главное — это партийное слово, а пища вторична, — оборвал его тонкий. И, положив на тумбочку рядом с книгами кулёк с дешёвыми конфетами, они ушли.

С трудом приподнявшись, Шириновский подтянул к себе памфлет будущего вождя Третьего рейха и бегло пролистал его. Но вскоре, с отвращением отбросив «библию» национал-социализма, Вольфович принялся за развлекательный роман о любви обер-лейтенанта с нетрадиционной ориентацией к молодому юнкеру.

Прочтя её наискосок до конца, он довольно быстро определил главную мысль произведения: поражение в Первой мировой войне нанесло немцам большую травму, и они жаждут реванша после поражения в Великой войне*. (* Великая война — это Первая Мировая война. Так она называется до сих пор в английских и французских источниках).

Хмыкнув, Вольфович откинул в сторону и её. Какое-то ЛГБТ-чтиво, иначе и не скажешь. Обер-лейтенант Партенау, не выдержав перипетий мужской любви кончает жизнь самоубийством. А чего ещё от этих нацистов ожидать? Да, они карали смертью гомосексуалистов и сажали их в концлагеря, но… не всех.

Переживания всяких пида**сов Вольфыча не тронули, и читал он больше не из интереса, коего на самом деле практически не испытывал, а лишь бы кто-то зафиксировал сам процесс чтения этих навязчиво рекомендуемых книг. Он ведь не еврей-разведчик, а самый что ни на есть штурмовик и даже вроде уже успел вступить в НСДАП. (далеко не все штурмовики являлись членами НСДАП)

Маричев в этот момент громко хмыкнул, подтвердив мысли Шириновского, и в их коммунальной голове раздалось:

— Август Отто фон Меркель член партии с августа 1928 года.

Вольфович ничего на это не ответил. Вместо этого попытался вспомнить: с какого времени этим самым «членом» был Штирлиц. В голове неожиданно всплыла цифра — 1933 год. То есть, он ещё и раньше Штирлица сподобился стать членом национал-социалистической партии⁈ Для разведчика это весьма выгодно, а вот карма явно будет хуже. Ну, он сюда для того и попал, чтобы нагадить нацистам полную телегу. А карма… карма у него и так уже плохая.

— Срать, срать, срать на этих уродов! Мать им Кузькину, а не «Майн кампф»!

И книгу-то придурок как пафосно назвал: «Моя борьба»! С чем Гитлер боролся? С евреями, что ли? Так это потом. С коммунизмом? Но книга в 1925 году напечатана, а борьба нацистов с коммунистами только сейчас вроде началась. Впрочем, Шириновский мало знал, чем занимался Гитлер до 1925 года. Воевал на ПМВ, дослужился до ефрейтора… На этом его познания в биографии фюрера в общем-то и заканчивались. Боролся, наверное, с кем-то ещё, если книгу так назвал.

Одно настораживало Шириновского: как этот австриец (не немец, а именно австриец) умудрился возглавить германскую партию? За какие это коврижки он вдруг получил такую «должность» и стал лидером целого народа? Ладно бы фрицем был чистокровным! Так нет: он, конечно, немец этнически, но австриец политически. Странно это. Надо разбираться: что, да как, да почему. Аналогии напрашивались очень неприятные и любопытные.

Ну да ничего, он же ШИРИНОВСКИЙ! Значит, разберётся во всём. Хоть и еврей, но русский еврей, он сможет, он разберётся! Наверняка оставался хоть небольшой шанс не допустить Гитлера до власти. Не всё же всегда было завязано исключительно на него? Есть и другие вожди! В конце концов можно выйти на Тельмана и предложить ему свои услуги или настоять на уничтожении Гитлера. Сдохнет бесноватая сволочь, и всем станет легче. А сколько народу спасётся⁈

«Мечты, мечты… Но вот беда: в этой системе я пока ничего из себя не представляю», — вернулся с небес на землю Шириновский.

Кто он сейчас? Сраный штурмовик низшего звания. Всего лишь какой-то шарфюрер. И даже не СС, а СА. Вот Штирлиц был штандартенфюрером, то бишь полковником, если проводить аналогию званий вермахта с общепринятыми. А ещё он получил в ходе выполнения опасного правительственного задания травму и лежит теперь в больнице. Ведь чуть не погиб! Надо доложить об этом своему куратору, а тот пусть доложит в центр, может ему медаль за это положена⁈ Пусть знают, что он пострадал, выполняя особое задание коммунистической партии и советского правительства.

— Эй, остолоп! — недовольный своим положением Вольфович решил не церемониться со своим Альтер эго.

Да и пора привыкать к более жёсткому общению, чтобы выработать в себе нордические навыки. Политические ужимки, уместные для российского электората, здесь явно не прокатят. Правда, хамское обращение к бывшему владельцу тела тоже не прокатило. Потому как Маричев презрительно молчал. Ошибся, видать, не ту ноту взял.

— Говори, белогвардейская сволочь! — надавил на него Вольфович. — Хрустобулочник! И…

— Хватит! Это ты сволочь и балабол! Бессовестный осёл, у которого каша в голове, и нет ни ума, ни образования. Дурак набитый! — прорвало, наконец, Маричева. Он аж взмолился: — Господи, за что ты мне такие муки послал?

Шириновский невольно опешил.

— Кха, гм, кха. Это у кого нет образования? Между прочим, я институт восточных языков при МГУ закончил! При Московском государственном университете! МГУ!!!

— Это я университет закончил в Петрограде, а ты шарашкину контору, а не университет! Университет он заканчивал… Тот, кто учился в университете, так себя не ведёт, особенно сам с собой! Это быдло пьяное так на базаре ругается, а не студент или выпускник университета. Соблюдайте в конце концов приличия, товарищ! Или кто вы там есть на самом деле⁈ Да и порядочные евреи никогда не позволят себе такое поведение! Если не из украинского хутора, конечно.

— А что, если и так? — взвился Шириновский.

— Ничего, разговор закончен!

— Фриц, фашист, скотина! — бушевал Вольфович. — Я родился в Казахстане, в Алма-Ате!

— Знать не знаю такого города.

— В Верном, в Верном я родился! — вспомнил Шириновский прежнее название родного города.

— Верный знаю. Хороший был город, казачий, — поумерил пыл Маричев. — Теперь, стало быть, Алма-Ата называется?

— Да!!!

— Плохо, — буркнул советский разведчик, но тут же вернулся к проблеме коммуникации: — Когда вы соизволите обращаться ко мне вежливо и перестанете меня оскорблять, тогда и поговорим! Если этого не произойдёт, то вы и дальше сможете беспрепятственно пользоваться моей памятью (повлиять на это я не могу!), но лично я вам помогать отказываюсь. А вы со своим шизоидным темпераментом очень скоро привлечёте к себе ненужное внимание и провалите всё задание. Правда, скверные последствия коснутся нас обоих. Ну, и поделом!

— Эм-мм, гм, кха, так. Ну ладно, так…

Шириновский задумался. Человек зрелый, пожилой, много повидавший, он не собирался играть с огнём. Тем более сейчас, вновь очутившись в молодом теле. Однако и прежние закореневшие привычки никуда не делись, они остались вместе с ним, как приросшая навеки маска. Оно завсегда так: сначала ты её сам создаёшь, долго носишь, а потом вдруг осознаёшь, что скинуть эту маску уже не получается.

Вот и в отношениях с прежним владельцем тела нашла коса на камень! Прогнуть Маричева под себя Шигриновскому не удалось. Пришло время решать окончательно: или — или. Хотя чего тут решать? Всё очевидно: придётся уступать.

— Ну, это, — пошёл на попятную Владимир Вольфович, — я согласен. Ладно, давай договариваться.

— Договариваться я всегда готов. Готов ли ты, человек из будущего?

— Всегда готов! Не волнуйся, если Шириновский, сказал, что готов договариваться, он будет договариваться.

— Ну-ну. Шириновский, гм. А если не по фамилии, то как к тебе обращаться?

— Вольфович можно.

— Ясно, а ко мне просто по имени: Николай.

— Просто Николай?

— Да, я же не царь и не князь какой, можно и так.

— Ну ладно. Тогда мир и сотрудничество?

— Сотрудничество и единство!

— Пусть так, — покладисто согласился Шириновский. — Сотрудничество и единство!

Две призрачные сущности внутри одной головы протянули друг другу виртуальные руки и скрепили их ментальным рукопожатием, подарив друг другу частичку своей души. Да, именно души или, быть может, сознания. Не важно, в общем-то! Главное, они договорились в большом, а в малом договориться ни с кем и никогда всё равно не возможно, да и не нужно.

— Ты хоть женат? Или сейчас с кем-нибудь живёшь? — вдруг спросил у своего вновь обретённого второго «Я» Шириновский.

— Была у меня жена, погибла в Гражданской от тифа. Детей не успели завести. А здесь как-то не до того было. Нет тут у меня никого: ни жены, ни подруги. Так, к проституткам иногда хожу, когда уж совсем невмоготу. Напряжение снимаю.

— Это неправильно, жена нужна! Но не абы какая… К этому делу надо с умом подойти. Да и не любят нигде холостяков.

— Некогда было. Не до того, — повторил Николай.

— Понятно. Ну что же, тогда придётся мне брать всё в свои руки. Ладно, время ещё есть. Сейчас пока в больнице полежим, потом долечимся, а уже после и искать начнём. Эх, найдём тут себе немочку! Важно, чтобы не страшная, и чтобы богатая, и чтобы положение имела, — мысленно потёр ладонями Шириновский. — Так, ты же фон барон?

— Да, барон остзейский.

— Жаль, что не германский. Остзейский не сильно тут котироваться будет.

— Я знаю, но по легенде только так, иначе бы и вовсе ничего не получилось. Да и сложнее намного. Давно бы раскусили и либо морду набили, либо по-тихому в подворотне удавили. Ну, или бы выслали из страны.

— Это да… — протянул Вольфович, тут же задумавшись. Сложно всё, очень сложно.

Глава 6

Много хочешь, мало получишь

На следующий день Владимиру Вольфовичу стало значительно лучше, и в этот раз он даже смог самостоятельно доесть противную кашу. Фройляйн медсестра всё это время одобрительно смотрела на него, надеясь, что вскоре он перестанет просить утку, и ей не придётся выносить за ним судно. Голова у Шириновского ещё болела, но не так сильно, как раньше. Да и внутренние дебаты с Маричевым немного поутихли. Накал, что называется, пропал

Шириновский и его визави, наконец, успокоились и вроде бы смогли найти точки соприкосновения, в итоге перестав собачиться меж собой по поводу и без. В конце концов они не на дебатах и уж тем более не на телевидении незабвенных девяностых. Хотя временами Вольфович всё же провоцировал Маричева резкими высказываниями, проверяя таким образом наличие этого Альтер эго в своей голове. Ну просто для того, чтобы знать: не исчез ли он? А то вдруг Маричев уже свалил, и Шириновский остался наедине не только с самим собой, но и с проблемами этой новой реальности. Но нет, второе «Я» никуда исчезать не собиралось, просто нечасто давало о себе знать.а

Вольфович признавал: прежний обладатель его тела всё же был весьма неординарной и образованной личностью, а ещё хладнокровным и решительным человеком. А это, несомненно, весьма полезные качества в работе разведчика. Жаль, сам Шириновский этими качествами не обладал. Собственно, в процессе построения политической карьеры эти достоинства ему и не требовались. Там совсем другие критерии.

Но вот сейчас от знаний и умений Маричева зависело, сколько он — Шириновский — проживёт. Нет, Владимир Вольфович нисколько в себе не сомневался: он не станет ренегатом и не примет сторону врага. Однако как сделать так, чтобы случайно не спалиться, не знал. Трудно это. Но где наша не пропадала⁈

Ещё через сутки он начал потихоньку вставать с кровати и самостоятельно передвигаться. К великой радости медсестры, в туалет он отныне ходил сам, и его больничная утка окончательно переместилась под скрипучую кровать. Вскоре Шириновский уже свободно перемещался по палате. Правда, в коридор лишний раз не высовывался.

Герр врач приходил каждый день. На утреннем обходе наскоро осматривал его, говорил: «Гут!» и тут же переходил к более тяжёлым пациентам. Собратьям по несчастью досталось гораздо больше, чем Шириновскому. Один из них даже вскоре умер, но на его место быстро привезли следующего, тоже пострадавшего в одной из драк, которые всё чаще и чаще возникали в последнее время между штурмовиками и коммунистами.

Последняя разыгралась в одной из пивных, кои в каждом городе Веймарской республике имелись буквально на каждом углу. Недаром знаменитый путч Гитлера так и назвали «Пивным» путчем, потому что он вызрел в пивном зале «Бюргербройкеллер» города Мюнхена, 8 ноября 1923 года.

По иронии судьбы, в соседней палате лежали пострадавшие во время майской демонстрации коммунисты. Но общаться с ними было чревато, и он туда не заходил.

Нет, ему самому, конечно же, хотелось туда зайти и заорать: «Рот фронт!». Вот только после этого на его миссии можно будет поставить жирный крест, а он здесь не для этого. Бормоча под нос всякие ругательства, Шириновский вернулся в свою палату.

— Герр Меркель, а куда вы ходили? — проявила любопытство пожилая медсестра, так некстати оказавшаяся в палате.

— Гулял по коридору.

— Не надо. Во избежание возможных эксцессов герр доктор велел всем оставаться в своих палатах. Немцы не должны уподобляться неприкаянным горемыкам и шляться везде. Это удел евреев. Они всю историю мыкаются по разным странам, и отовсюду их гонят, потому что они наглые и лживые. Прошу вас больше не покидать палату и не шататься по коридорам.

— Да при чём тут…

«Цыц! — тут же осёк его внезапно прорезавшийся откуда-то из глубин сознания второй голос. — „Да, фрау“, говори!».

— Да, фрау! — машинально повторил Шириновский.

— Я рада, что вы меня поняли, — удовлетворённо кивнула женщина и участливо поинтересовалась: — Как вы себя чувствуете?

— Намного лучше.

— А почему к вам никто не приходит?

Шириновский лихорадочно нырнул в закрома чужой памяти, выискивая правильный ответ:

— У меня все погибли, фрау.

— Извините мне моё любопытство, — чуть сконфуженно произнесла женщина.

Шириновский кивнул. По легенде, сейчас ему двадцать девять. В 1919 году, когда он вовсю воевал во фрайкоре, было всего девятнадцать. Тот, за кого они с Маричевым себя выдавали, никогда не был женат. Да и сейчас постоянной девушки у него нет. А это уже дополнительные вопросы. Как бы про церковь ни спросили! Он ведь по идее протестантом должен быть, а ничего о протестантской церкви не знает и молиться не умеет.

— Насчёт церкви можешь не беспокоиться, — пояснил Маричев. — Приверженность какой-либо религии нацистами не приветствуется. Настоящий член НСДАП должен быть предан исключительно своей партии и идее, а церковь лишь отвлекает и мешает.

— Да⁈ Прям совсем как у коммунистов!

— Как ты смеешь сравнивать коммунистов с нацистами? — взъерепенился на него Маричев.

— А что я не так сказал-то? Коммунистам тоже церковь мешала. Половину храмов уничтожили, а вторую половину либо закрыли, либо под склады определили с казармами.

— Немцы кирхи не уничтожают, — взял себя в руки (если вообще можно так выразиться) внутренний голос. — Но даже если ты не будешь ходить в церковь, это никого не насторожит. Достаточно раз в месяц там появляться или реже.

— Ну, ладно.

Медсестра давно удалилась ухаживать за другими пациентами, а он лёг на койку и уставился в потолок. Ничего особо не хотелось. Шириновский просто наслаждался тем, что снова обладал телом. И одно это дарило ему незабываемые ощущения. Мало того, он получил не просто тело, а молодое и здоровое тело. Разве не кайф⁈

Чувство эйфории посетило его и почти сразу ушло. Пора, пожалуй, задуматься о жизни после этой больницы. Ведь его ждут великие дела! Впрочем, пока все его «дела» вертелись вокруг «утки» да еды.

— А на что ты жил? — спросил он у самого себя.

— НСДАП жалованье платит штурмовикам.

— А источник денег?

— Взносы и пожертвования.

— Капиталисты вам платят, капиталисты! Они вас содержат, все эти маленькие болванчики. Буржуазия недобитая!

— Может, и капиталисты, — не стал спорить Маричев. — Я же обыкновенный штурмовик. Мне денежные отчёты не приносят. Я прихожу в партийную кассу и получаю деньги.

— Угу, понятно. А где живёшь?

— На окраине Берлина, в рабочем общежитии.

— Гм, как-то у тебя всё невесело. Живёшь на неизвестно что, да в общаге рабочей. Жены нет, детей нет, сам фашист. Хреново.

— Ну, как есть.

— Ладно, мы это поправим. И для начала выберемся отсюда.

В это время лечащий врач разговаривал с палатной медсестрой.

— Как там фон Меркель?

— Уже ходит, герр доктор.

— Хорошо, тогда через два дня выпишем. Пациентов много, а мест мало.

— Как скажете, доктор.

— Подготовьте его, сообщите, что он идёт на поправку. Чуть позже я сам скажу ему о выписке.

— Хорошо, герр доктор.

— Вы свободны.

Медсестра вернулась в палату и незамедлительно обнадёжила Шириновского:

— Вы поправляетесь, герр Меркель. У вас железное здоровье, как у настоящего арийца! Вы можете гордиться своими родителями, и своей чистой кровью. Доктор скажет, когда вас будут выписывать, но, скорее всего, это произойдёт довольно скоро.

— Так я еле хожу! — возмущённо вскинулся Шириновский. — Это что ещё беспредел⁈ Я тут, понимаешь, Германию защищаю от засилья евреев. По голове даже от коммунистов получил! А вы меня уже через неделю выписываете? Безобразие! Я буду жаловаться!

От такой отповеди медсестра просто опешила. Женщина поджала тонкие губы, в глазах мелькнули гневные искорки. Однако затем её взор упал на забинтованную голову Шириновского, взгляд смягчился, сделался жалостливым.

— Я понимаю, герр Меркель, удар оказался слишком силён, — терпеливо произнесла она. — Но вы значительно поправили своё здоровье. У вас всё будет хорошо. Видите, вы уже и возмущаться способны. Значит, силы у вас есть.

— Вы издеваетесь⁈ Да я только понимать стал, что со мной произошло! Я получил удар по голове, у меня все мозги перевернулись… А вы меня на улицу⁈ Это произвол! Позовите главврача! Я этого так не оставлю! Я ударенный по голове! У меня травма! Я пострадал в битве с коммунистами! А тут такое скотство! Я буду жаловаться самому… — тут возникла некая пауза, но Шириновского уже несло и несло всерьёз. Слабый голос разума, то бишь его второго «Я», был напрочь отринут яростью, и он его не слышал. — Я буду жаловаться самому Гитлеру!

Медсестра отступила на два шага, потом резко развернулась и вышла из палаты, аккуратно прикрыв дверь. Она вернулась к лечащему доктору и от волнения даже забыла к нему постучаться в кабинет.

— Фрау⁈ — сидевший за столом врач, когда его столь бесцеремонно оторвали от заполнения медкарт, удивлённо вскинул правую бровь.

— Герр доктор, только что на мои слова о том, что он выздоравливает, и его скоро выпишут, фон Меркель учинил форменный скандал.

— Надеюсь, фрау Марта, вы сообщили ему о выписке максимально тактично и уважительно?

— Да. Но он почему-то разозлился и начал нести всякий бред! — возмутилась женщина. — И в конце добавил, что будет жаловаться Гитлеру!

— Гитлеру⁈ — переспросил врач, а к его правой брови присоединилась левая.

— Да, Гитлеру!

— И чего он этим хочет добиться?

— Я не знаю.

Доктор отодвинул в сторону лист бумаги, положил на него ручку и на секунду задумался. Очевидно, у пациента проявились последствия травмы головы. Эта область медицины ещё так слабо изучена! Посттравматической потери памяти фон Меркель благополучно избежал, однако это не являлось гарантией того, что в будущем пациент не столкнётся с другими проблемами. Главное, чтобы не развилась шизофрения.

— Сколько он у нас лежит?

— Десять суток.

— Я хотел его выписать через два дня, сразу после снятия швов. Теперь выпишу через четыре. Хотя вряд ли от этого что-либо изменится, и ему станет лучше.

— Герр доктор, он требует главврача!

— Главврача?

Фрау лишь кивнула, вновь недовольно поджав губы.

— Для начала сообщите фон Меркелю, что мы пошли ему навстречу, и его пребывание в больнице продлено на два дня.

— Слушаюсь, герр доктор. А если он продолжит настаивать?

— Тогда мы пригласим главного врача.

— Ясно, герр доктор. Это сделать сейчас?

— Да, скажите ему сейчас, а главврачу, если конфликт погасить не удастся, мы сообщим завтра. Идите, фрау Марта.

— Да, герр доктор.

Женщина вышла и вновь направилась в палату к Меркелю-Шириновскому, который по обыкновению выяснял отношения сам с собой.

— Ты зачем начал ругаться с медсестрой?

— Как это «зачем»? Ты же сам слышал? Они собираются нас выписать! Точнее, меня!

— Слышал. И что?

— А то! Я же ещё больной, у меня даже повязку с головы не сняли!

— Но ты же ходишь? Через пару дней тебя выпишут, и всё будет хорошо.

— Пусть они беспокоятся! Мы же кто? Штурмовики! Почему нет никакой заботы о нас! Я думал, у немцев всё совсем не так, как у советских. Вы же фашисты!

— Я не фашист! Сколько раз тебе повторить⁈

— Ну, тогда нацист! — не унимался Шириновский.

— И не нацист! Я разведчик! Мне приходится быть штурмовиком, и ты это прекрасно знаешь! Зачем эти оскорбления? Мы с тобой на одной стороне, но ты продолжаешь вести свои поганые речи. Я здесь именно за тем, чтобы не допустить худшего. Однако ты постоянно упрекаешь меня в том, что ещё не произошло, чему ещё только предстоит случиться. И я, и ты, мы оба находимся тут для того, чтобы этого не допустить! Даже если мы не в силах ничего сильно изменить, пусть наши старания хоть как-то помогут советскому народу и стране. Мы должны если не предотвратить войну с СССР, то хотя бы постараться спасти как можно больше человеческих жизней.

— Я знаю, знаю, — поостыл немного Шириновский. — Но, куда идти с такой головой? На что жить? Как жить? Мало того, что башка постоянно кружится, так ещё и тошнит! Да и вообще… просто плохо. А тут фактически выгоняют на улицу!

— Это не повод ныть. Ты же мужчина и штурмовик! — пристыдил его Маричев. — А в штурмовики абы кого не берут. Я прошёл довольно жёсткую проверку и доказал: я — не какой-то там истеричный потомок итальянцев или греков! И вообще, что ты имеешь в виду под нацистами? Националистическая народная партия, то бишь нацисты — это монархически-националистическое военное объединение «Стальной шлем» («Stahlhelm»), они же «Союз фронтовиков» («Bund der Frontsoldaten»). Я же тебе говорил об этом? У них лидер ликёрный король однорукий Франц Зельдте.

— Да все вы одним миром мазаны! — вновь разозлился Шириновский. — Вы же объединились все под крылом Гитлера.

— Мы⁈

— Ну, не ты конкретно, а все немцы.

— Все? И коммунисты, и социал-демократы?

— Нет, коммунистов ждала страшная участь: их в концлагеря посадили. Ну, а кто сбежать успел, тот возглавил антифашистское движение. Хотя, может, кто и фашистом стал, я не знаю. Но буржуи из числа социал-демократов ещё в воздухе переобулись! Однозначно!

— Может и так, но это дело будущего, — задумчиво произнёс голос Маричева. — И до того времени ещё дожить надо, а это с твоими вечными скандалами становится весьма проблематично. Зачем ты нарываешься? Всё равно без толку! Если доктор решил, значит, так оно и будет. В лучшем случае на день-два продлят.

— На больше продлят, — уверенно заявил Шириновский. — Уж что-что, а убеждать я умею.

— Ну, посмотрим.

В это время вернулась медсестра.

— Герр Меркель, вы по-прежнему настаиваете на своей просьбе?

— Да, — твёрдо ответил Шириновский.

— Хорошо, доктор сказал, что вас выпишут не через два дня, а через три, ближе к вечеру.

— Замечательно, — удовлетворённо кивнул Шириновский. — Но, кроме этого, я просил, чтобы позвали главврача. Вы это сделали?

Шириновский был неумолим, посчитав, что он в своём праве.

— Нет, я сообщила о вашем… — медсестра на секунду замялась, подбирая слово. На языке фрау крутилось «требование», но она решила немного сгладить конфликт и вовремя поправила себя: — вашей просьбе лечащему врачу. Он решил пока не беспокоить главврача и самостоятельно принял решение продлить ваше нахождение в больнице ввиду вашего неустойчивого эмоционального состояния.

— А я всё равно хочу обратиться к главврачу! Пусть он осмотрит меня и, возможно, продлит моё лечение не на два дня, а на неделю.

— Вы настаиваете?

Шириновский на мгновение засомневался: внутренний голос шептал, что надо давать отрицательный ответ. Но дух противоречия оказался сильнее, и из Владимира Вольфовича вырвалось:

— Да, я настаиваю!

— Хорошо, — буркнула женщина и поджала губы в куриную жопку. — Завтра мы сообщим главврачу о вашей просьбе, и он обязательно посетит вас. А сейчас не угодно ли вам принять лекарства?

— Угодно, — кивнул Шириновский, не обращая никакого внимания на то, с каким сарказмом она это сказала. И спокойно взял порошок и стакан с водой из рук медсестры.

— Завтра вам сообщат время обхода главврача. Отдыхайте! — и медсестра направилась к другому пациенту.

— Вот видишь⁈ — сам себе сказал Шириновский.

— Вижу.

— Я победил!

— Сомневаюсь.

— Почему?

— А ты знаешь фамилию главврача?

— Нет, а что?

— Ничего. Завтра всё узнаем.

— Узнаем, — внутренне усмехаясь, сам себе сказал Вольфович.

Он лёг, но ему было скучно. Тяжелобольные сопалатники молчали, хотя, наверное, многое могли бы рассказать. Увы, но сделать это им сейчас было несколько затруднительно.

«Пожалуй, можно пока и почитать», — решил Шириновский и протянул руку к тумбочке, где нащупал книгу. Взял её в руки и плюнул. Опять бредовое сочинение Гитлера. Бросил обратно, потому как совсем выкинуть рука не поднялась: слишком чревато. Тем более экземпляр первого выпуска… Не поймут партайгеноссе. Расстрелять, конечно, не расстреляют, но запомнят!

Взял другую, подаренную тогда же. Заново пролистал и на моменте, где обер-лейтенант не выдерживает суровых реалий мужской любви, отшвырнул. Вот же Гейропа! Всё бы им испоганить. Тьфу! Книга всё же навеяла на него сон и, поборовшись некоторое время с обуявшими его мыслями, он заснул.

Утро началось вроде бы как обычно, но потом события понеслись, как коза по кочкам жрать биточки!

Главный врач травматологического отделения городской больницы во Фридрихсхайне, что расположена в народном парке Берлина, Альфред Кон нервно поглядывал на лечащего врача своего отделения. Младший коллега пришёл с необычной просьбой от очередного пострадавшего штурмовика НСДАП.

— Ещё раз: что он хочет?

— Чтобы его осмотрели лично вы.

— Он в курсе, что лично я осматриваю только граждан, не имеющих никакой партийной принадлежности, коммунистов, и тех, кто не стоит на позиции антисемитизма?

— Не могу знать, в курсе ли он. Я у него не спрашивал. С ним разговаривала палатная медсестра. Она доложила, что на все её попытки его увещевать фон Меркель ответил чуть ли не истерикой. Несмотря на то, что больница переполнена, я пошёл ему навстречу и продлил лечение ещё на трое суток. Однако и это не помогло!

— Я лечу коммунистов, а штурмовиков отдал вам и Рихарду. Неужели трудно было убедить этого чудака выписаться без скандала?

— К сожалению трудно, герр Кон. Он и слышать ничего не хочет! Требует, чтобы именно вы его осмотрели.

— Это провокация! — нервно вскинулся главврач и невольно коснулся кончиком указательного пальца своего характерного носа.

— Не думаю, — возразил его коллега. — Вы, разумеется, можете вызвать фрау Марту и выспросить всё у неё.

Одно лишь упоминание имени этой немецкой курицы заставило доктора Кона недовольно поморщиться, словно у него разом заболели все зубы.

— Обойдусь.

— Признаться, я и сам сильно удивлён такой настойчивости герра фон Меркеля. Допускаю, удар по голове оказался очень силён. Фактически мы спасли ему жизнь, сделав трепанацию черепа. И всё только благодаря вовремя оказанной помощи и вашему профессионализму, герр Кон.

— Да-да, — рассеянно ответил главврач, — это наш долг: оказывать медицинскую помощь всем, кто в ней нуждается. Однако я не вижу никакого смысла в личном посещении данного пациента. Он выздоравливает, вы ему предоставили ещё два дня пребывания в больнице. Чего же боле?

— Вероятно, он думает, что ваш осмотр на что-то повлияет.

— Ну, хорошо, раз просит, я приду. Хотя и не уверен, что он от этого что-то выиграет.

— Я тоже так думаю, но пациент оказался больно буйный и ему пора на выписку.

— Ну что же, я подойду в… — доктор Кон глянул на большие настенные часы, — ровно в десять.

— Я передам ему.

— Как лечащий врач вы тоже должны присутствовать.

— Я буду.

— Всё, вы можете идти.

Ровно в десять Альфред Кон в сопровождении лечащего доктора зашёл в палату, где, собственно, и обнаружил Августа фон Меркеля.

— Кто просил личного осмотра главврача?

— Я! — тут же вскинулся Шириновский.

— Прекрасно, — произнёс одетый в белый халат высокий мужчина весьма специфичной наружности. — Ну-с, и какие у вас жалобы?

Шириновский смотрел на главврача, и до него постепенно доходила вся нелепость возникшей ситуации. Ведь, судя по внешнему виду, явившийся по его требованию главврач явно принадлежал к так называемому богоизбранному народу. Впрочем, отступать уже было поздно.

— Я ещё плохо себя чувствую, а меня собираются выписать через два дня!

— Хорошо, давайте вас осмотрим. Дайте мне его медицинскую карту.

Медсестра тут же передала пару заполненных вручную листков.

— Так, поступил первого мая с тяжёлой травмой головы. В этот же день был прооперирован. Состояние тяжёлое, наблюдался три дня. Пришёл в сознание, начал говорить на следующий день после этого, сначала невнятно, но ещё через день речь практически восстановилась. Так… на седьмой день стал ходить. Сегодня одиннадцатый день. Ну-с, давайте вас осмотрим, — и Альфред Кон, вернув листки обратно медсестре, приступил к осмотру головы Шириновского.

Закончив водить туда-сюда пальцами и следить за реакцией пациента, доктор Кон проверил ещё какие-то рефлексы и, наконец, обратился к лечащему врачу:

— Вы хотели выписать его через два дня?

— Да.

— Выписывайте завтра! Он почти здоров, а у нас мест не хватает. Все коридоры забиты новыми пациентами. Кстати, в их числе есть и пострадавшие штурмовики. Драки каждый день! У коммунистов в основном ножевые ранения, а у штурмовиков черепно-мозговые травмы. Выписывайте завтра к вечеру, вот моё решение!

— Как же так? Я же ещё не выздоровел! — громко возмутился подобной несправедливостью Шириновский, малость ошарашенный решением врача. — Вы же давали клятву Гиппократа, а выкидываете меня больным на улицу?

Кон холодно посмотрел на него.

— У вас нет амнезии, речь полностью восстановилась, двигательные функции и рефлексы в порядке. Всё это указывает на то, что ваша голова полностью оправилась от потрясений, которые вы на неё свалили. Поэтому в услугах стационарного лечения вы более не нуждаетесь. С таким уровнем экспрессии и агрессии вы скоро вновь будете востребованы в первых рядах членов НСДАП. Всего хорошего!

И доктор Кон, вежливо кивнув медсестре и лечащему врачу, развернулся и стремительно вышел из палаты.

— Но… — попытался остановить его Шириновский. Правда, обращался он к уже закрывающейся двери.

— Я вас предупреждал, — пожал плечами лечащий врач, — но вы не захотели прислушаться к моему мнению. Вас выпишут завтра. Впрочем, учитывая ваше нестабильное эмоциональное состояние, я выпишу вам дополнительные лекарства. Их вы сможете получить в аптеке при нашей больнице. Больше, к сожалению, ничем помочь не могу. Да и то я делаю это потому, что сочувствую вашей партии.

Врач выдал ещё какие-то указание медсестре, осмотрел других больных и вышел из палаты.

— Вот это да⁈ — обратился сам к себе Шириновский. — Ты знал?

— Нет, не знал, но догадывался.

— Ты знал, знал, — накинулся на Маричева Вольфович, выплёскивая на ни в чём не повинного владельца тела весь скопившийся негатив, — знал и не сказал! Я забочусь о нашем общем теле, а ты!..

— Это тело теперь твоё и ответственность тоже целиком на тебе.

— Вот же евреи! И как я не предположил, что такой пердимонокль может произойти⁈ — корил уже самого себя Шириновский. — Не сообразил. Да, сейчас же 1929 год, а не 1939!

— Поздно сокрушаться, завтра нас выпишут. Решение всё равно никто менять не будет. Лечащий врач действительно сделал всё, что мог.

— Да? Ну ладно. Так, значит, так. Учтём на будущее. Всё забываю, в чьей шкуре я сейчас нахожусь.

— А ты не забывай и привыкай.

— Придётся, — буркнул себе под нос Шириновский и затих, задумавшись, и тут он вспомнил: — а когда мне будут снимать швы с головы?

Но его вопрос, остался без ответа.

Глава 7

Трилиссер и другие

Меер Абрамович Трилиссер принимал у себя нового резидента, которого собирался назначить в Берлин. Им должен был стать Николай Григорьевич Самсонов, человек безусловно интересный. А, по партийной характеристике, данной первым начальником Иностранного отдела ОГПУ товарищем Давтяном, очень ответственный и по-настоящему преданный делу партии.

Характеристик о Самсонове у Трилиссера накопилось уже много и от самых разных лиц. Всех их он читал, но перед заходом к нему в кабинет самого Самсонова, следовало освежить их в памяти.

Придвинув к себе бумаги с краткой биографией Самсонова, он весь погрузился в чтение. Конечно, Самсонов на самом деле, не был никаким Самсоновым. В ЧК… всегда умели кадры подбирать, а уж придумывать читабельные легенды — это первое, чему учится профессиональный революционер. Жизнь на чужбине да на деньги тех правительств, в стране которых пребываешь, заставляет смотреть на жизнь несколько по-другому.

Человек, что сидел сейчас у него в приёмной, владел немецким и французским, окончил гимназию и даже учился в Московском университете, но не доучился.

Характеристика ему была дана самая общая, но в той неразберихе, что царила в самом конце НЭПа, она имела большой вес, да и выбор кандидатов для назначения в Германию в качестве резидентов весьма невелик. Впрочем… — и Трилиссер вчитался в характеристику Самсонова.

«Старый чекист с большим оперативным и организаторским опытом. Работает с осознанием полной ответственности и важности возложенных на него задач. Дисциплинирован, энергичен, настойчив. Умеет подбирать хороших помощников и создавать деловой аппарат».

— Гм, — Трилиссер поправил очки и ещё раз просмотрел все документы. Что же, пора уже и звать человека. Легко поднявшись, он прошёл к двери и рывком распахнув её, взглянул на сидящего на старой софе одинокого посетителя.

— Самсонов?

Человек, одетый в приличный костюм, гладко выбритый, с большим и прямым носом тут же поднялся, аккуратно оправив на себе брюки. Девушка-секретарь вопросительно посмотрела на своего шефа.

— Проходите! Александра, ко мне никого не пускать!

— Да, Михаил Абрамович.

Пропустив в кабинет мужчину, Трилиссер прошёл к своему столу и присел на стул.

— Пожалуйста, Николай Григорьевич, садитесь.

— Благодарствую, — по-старомодному отозвался тот и, выдвинув себе из-под стола стул с витой спинкой, уселся на него. Покрутив с любопытством головой, он положил на стол папку, что принёс с собою и прижал её руками.

— Николай Григорьевич, я знаю вас, как очень ответственного и грамотного работника, преданного ВКП(б) и имеющего огромный жизненный и революционный опыт, что в нашем деле архи важно. Думаю, что мы обойдёмся без лишних слов и сразу перейдём к тому делу, ради которого я вас, собственно, и вызвал.

— Да, я догадываюсь, с какой целью вы меня пригласили к себе.

— Не сомневаюсь! И я вижу перед собою настоящего разведчика. Ну, что же, тогда приступим к нашему делу безотлагательно… Я предлагаю вам должность советского резидента в Германии. Вы будете располагаться в Берлине в качестве нашего торгового представителя при посольстве. Торговать будете зерном и льном, точнее, числиться в штате торгового представительства, а не торговать. На деле же, главной целью вашего пребывания будет являться добыча всевозможных сведений о политической ситуации в Германии, её экономическом и военно-промышленном потенциале. Нам будет интересно буквально всё, что будет в ней происходить. Как вы? Согласны?

— Да. Спасибо за оказанное мне высокое доверие! А насчёт того, чтобы числиться, то я в состоянии заниматься работой и по этому профилю. Это не трудно, заодно я буду глубоко в теме, что позволит мне поддерживать легенду прикрытия.

— Отлично! Это изрядно облегчит вашу работу в Берлине, и я могу быть только ЗА! Вот список нашей основной открытой агентуры, с которой вы будете там работать. С засекреченными агентами вы познакомитесь уже в посольстве, где все они проходят под условными номерами. Ознакомьтесь, пожалуйста.

Михаил Абрамович повернулся, открыл сейф и достал оттуда тонкую папку из плотного картона, после чего передал её Самсонову. Тот тут же придвинул её к себе и открыл, чтобы под внимательным взглядом Трилиссера ознакомится с содержимым.

— Главными у меня будут супруги Дунц?

— Да. Ирма Генриховна и Карл Адамович — весьма ценные специалисты. Лебединский, Смирнов и Корнель у них будут скорее на подхвате, чем наравне.

— Понятно. Какие основные задачи стоят передо мною?

— Самые разные, но главное — это политическая разведка. Вот несколько направлений для изучения навскидку. Прежде всего, это формирование новых блоков и коалиций в Европе, всё о Лиге Наций, в которую нас не берут, а вот ту же Германию в 1926 году приняли… Кроме того, нас интересуют Локарнские соглашения и «Новые» веяния в Польше, которая после Майского переворота захотела восстановить свои границы до границ Речи Посполитой 1772 г.

— Я понял, Михаил Абрамович, учту.

— Учтите. Кроме этого, нужна информация о проблемах между Англией, Францией и США (план Дауэса по усилению Германии). Англо-китайский договор и франко-китайский договор и их применение на деле. Также очень нужна любая информация по Польше. Французы подготовили документ, в котором описывается характер будущей войны и польская тактика в ней, а также нужен доклад польского Генштаба «Современное положение польской армии». Всё это можно добыть только в Берлине. И особенно нас интересует материал о предстоящей конференции Малой Антанты в Белграде.

— Какой?

— О солидарном отношении государств Малой Антанты и Польши к СССР.

— Гм, я понял, действительно, очень важный документ.

— Кроме этого нам нужна любая информация об экономике Германии, особенно о военной промышленности. Не всё спокойно на советской Украине. Другим нашим отделом были добыты сведения о подготовке повстанцами акций в тылу Красной армии и восстаний на Украине силами разведок Франции, Англии и Польши. Вам предстоит серьезная работа в этом направлении. Постарайтесь добыть любые документы, что касаются создания силами империалистов Украинской народной республики. Да, именно так они называют её.

Самсонов удивлённо поднял брови, и озабоченно провёл рукой по высокому лбу. Рука машинально продолжила путь выше, по огромной залысине, пригладив остатки волос на ней.

— Да, положение на самом деле очень серьёзное, но у вас есть уже разведывательный опыт работы за рубежом: в Эстонии, Латвии, Турции и в той же Германии.

— Да, конечно.

— Это хорошо. Вы обратили внимание на ещё один источник, что указан в числе наших агентов, он зашифрован под именем «Брайтенбах». Под этим позывным имеется в виду Вильгельм Леман, он сотрудник контрразведывательного отделения полицай-президиума Берлина на должности помощника начальника канцелярии. В его обязанности входит наблюдение за сотрудниками нашего посольства. И вам с ним предстоит познакомиться, но скорее заочно, так как он курирует наблюдения за нашим посольством. В будущем он может оказаться весьма ценным агентом.

— Я понял, учту и налажу с ним связь.

— Да, это нужно сделать обязательно и как можно быстрее, но я вас не подгоняю. Всё должно происходить с разумной осторожностью, не нужно рисковать понапрасну.

— Я вас понял.

— Кроме того, вы знаете, что сейчас в Германии усиленно рвутся к власти национал-фашисты. Они очень настойчивы. Гиндебург не пускает Гитлера во власть. Но они однозначно туда пролезут, так как пользуются поддержкой некоторых буржуазных кругов во всей Германии. Кроме того, они не просто так добавили слово «социалистическая» к названию своей партии. Раньше она называлась «Национальная немецкая рабочая партия». И прошу не путать с «Национальной народной партией».

— Вот как?

— Да, чтобы завоевать расположение рабочих, которые с неприятием воспринимали слово «национальная», а также в угоду хорошо развитому социал-демократическому движению в Германии, они решили пойти на это и в корне изменили название своей партии. А сделав, стали в один ряд с другими левыми партиями, отмежевавшись от праворадикальных сил, вроде тех же монархистов. Отмежевавшись на словах, конечно. Это позволило им обмануть свой потенциальный электорат и набрать достаточно голосов в Рейхстаг. Но они просчитались и всё равно не приобрели достаточно мест, а Гитлер не стал канцлером.

— Да, я слышал об этом. Сложная обстановка.

— Да, Гитлер популист и за ним явно стоят другие люди. Прошу обратить ваше самое пристальное внимание на Германа Геринга. Это второй человек в их партии, а может быть и первый, именно через него идут все контакты с немецкой элитой. Этого никто не афиширует, но мы располагаем сведениями о том, что контакты есть и весьма плотные. Кроме того, Гитлер постоянно говорит о своих намереньях на полный отказ от рапалльской* политики. (*Рапалльский договор, германо-советский договор — договор между РСФСР и Веймарской республикой об установлении между ними дипломатических отношений и урегулировании всех спорных вопросов, заключённый в городе Рапалло (Королевство Италия) 16 апреля 1922 года во время Генуэзской конференции).

Впрочем, Коминтерном дана установка, пока не принимать НСДАП во внимание и основные усилия Рот Фронта направить на борьбу с социал-демократами Германии. Именно они пока являются главным врагом рабочего класса Германии. Разберёмся с ними, дойдёт тогда очередь и до национал-фашистов.

— Я вас понял.

— Обращаю ваше внимание, что сейчас основная риторика Гитлера — это пересмотр Версальского договора. Он на всех углах кричит — «Долой Версаль!». Поэтому у руководства коммунистической партии Советского Союза есть справедливые опасения, что через несколько лет Гитлер выступит уже с развёрнутой программой разрушения версальской системы окольным путём — путём интервенции против СССР. Мы не должны этого допустить!

— Но каким образом он это сделает?

— Пока мы не знаем. В Германии царит какое-то мракобесие. Людендорф с помощью лояльных для себя издательств и типографий забрасывает всю Германию листовками, в которых доказывает, что немцы потерпели поражение в войне потому, что принадлежат к протестантской церкви. И теперь немецкому народу следует обратиться к древним немецким богам и основать новую религию, только в этом случае Германия сможет сохранить военную мощь! Дальше, Людендорф высказывает придумки, что Папа римский сможет договориться с большевиками, и они захватят весь мир и сотрут Германию с лица земли.

— Это же бред!

— Согласен! Бред! Но резидентура активно об этом докладывает. Вот, можете полюбоваться, — Трилиссер потянул за ручку выдвижной ящик стола и, выудив из него пару газет, передал их Самсонову.

Новоиспечённый резидент, взял их в руки и внимательно ознакомился.

— Действительно, так и есть.

— Да, в Германии творится много интересного. То же общество Туле, основанное в 1918 в Мюнхене неким доктором Рудольфом фон Зеботтендорфом. Весьма интересный субъект, кстати.

— Да, я слышал о нём и в курсе многих событий, что происходили вокруг него.

— Отлично, тогда расскажите мне, откуда появился Гитлер и кто его, в сущности, поставил во главе партии?

— Ну, вы слишком много от меня хотите, Михаил Абрамович! Мне известно не больше, чем вам, и то в общих чертах. Но я внимательно слежу за событиями в Германии и, кроме того, работал там некоторое время.

— Знаю и внимательно вас слушаю.

— Гитлера чуть ли не за руку привёл некий Юлиус Штрайхер. Хотя, возможно, что к этому приложили руку либо Альфред Розенберг или Дитрих Эккартиз этого самого общества Туле. А так вы правы, первым в череде этих нелепых событий оказалось именно общество Туле, и Людендорф явно тоже имеет к нему опосредованное отношение. Они, как раз и пропагандируют возвращение к древнегерманским истокам и образ сурового тевтонского рыцаря. Казалось бы — это противоречит друг другу, но они берут из этих образов то, что им нужно и лепят нового идола. Впрочем, чему тут удивляться. Сумрачный немецкий разум, всегда ищет выход в чём-то подобном. Возвращаются к своим тёмным корням, так сказать. Это моё мнение.

— Так и есть, Николай Григорьевич, вот только они не ограничиваются обыкновенной болтовнёй. Благодаря таким вот обществам, которые не что иное, как военные ложи, офицеры рейхсвера смогли подавить революцию в Германии и утопить в крови рабочих всякую надежду на интернациональную и коммунистическую общность всего мира!

— Да-да, я слышал о том. Это всё бывшие подчинённые Людендорфа и Гиндебурга. Генералы Россбах, Фаупель, Пфеффер и Эпп возглавили добровольческие офицерские корпуса и подавили восстание в Руре, после чего низложили Баварскую советскую республику. Не помогли и матросы.

— Ну, им было проще это сделать, чем нашим белогвардейцам, ведь на нашей стороне оказались латышские стрелки и многие офицеры царской армии, в том числе и поляки по происхождению. Кроме того, их рейхсвер не разбежался по домам делить землю.

— Да, Михаил Абрамович, вы, несомненно, правы.

— Продолжайте, Николай Григорьевич!

— Так вот, насколько мне известно, нынешняя НСДАП сформирована из нескольких партий, что были соединены воедино. Это масонское общество Туле, Немецкий рабочий союз, основанный Карлом Харрером, и Немецкая социалистическая партия, возглавляемая Гансом Грассингером.

— Ммм, согласен. Вы, действительно много знаете и работаете в правильном направлении, а значит, справитесь. Вы уверены, что добьётесь большего в качестве нашего резидента в Берлине?

— Да!

— Хорошо, я так и предполагал. Возьмите вот эти документы и изучите их, а также, по приезду в Берлин внимательно ознакомьтесь с деятельностью этого самого общества Туле. Насколько я знаю, в посольстве сделана соответствующая подборка по этому закрытому обществу. Они собрали множество газет и журналов этой организации, а также газеты «Мюнхенский обозреватель», который сейчас называется «Народный обозреватель». В нём много интересных статей, изучите их, чтобы понимать саму природу немецкого социал-фашизма.

— Я так и сделаю.

— Ну, что же, думаю, что пары дней на подготовку всего необходимого здесь будет достаточно, и вас ждёт Берлин! Покупку билетов планируйте на самое ближайшее время, через неделю вы должны быть уже на месте.

— Михаил Абрамович, мне может не хватить двух суток, ведь предстоит изучить множество материалов.

— А вы запоминайте, Николай Григорьевич, запоминайте. В поезде у вас будет время, чтобы их вспомнить и полностью осмыслить, там и отдохнёте. Дорога дальняя, времени много, успеете и отдохнуть, и осмыслить полученную информацию.

— Я понял, я так и сделаю, Михаил Абрамович.

— Ну, тогда жду в скором времени ваших шифрованных депеш.

— Всенепременно.

— Вы свободны.

Самсонов встал и вышел из кабинета, забрав с собою папку с документами. Последующие два дня прошли в немыслимой чехарде, в ходе которой он пытался объять необъятное. Разобравшись с текущими делами, он купил билеты на поезд. Поезд шёл до Варшавы, в ней ему предстояло пересесть на другой, что уже шёл до Берлина, как раз, за неделю и уложится.

Конечно, можно было поехать и морем, но Самсонов не любил морскую качку и всегда отвратительно чувствовал себя на борту любого морского судна, из-за чего всячески избегал морских путешествий. Видимо, об этом знал и Трилиссер.

Незаметно подошёл день отъезда, и вот он уже находится в купе поезда на Варшаву. Вагон медленно тронулся, паровоз дал короткий гудок и стал постепенно разгоняться, покидая железнодорожный вокзал. Мимо начали проноситься станционные сооружения, потом показались дома, различные постройки, поезд выбрался за пределы Москвы и, разогнавшись до максимальной скорости, помчался вперёд.

Дробно перестукивали колёса, настраивая на задумчивый лад, за окнами мелькали убогие домишки крестьян и бараки рабочих. Постепенно стемнело и всё погрузилось в темноту. Редко-редко проносились огни одинокого полустанка и тут же исчезали далеко позади, навевая вселенскую грусть. Самсонов вздохнул и стал готовиться отдыхать.

Во время поездки он настраивался на работу, ведя неспешную беседу со своим коллегой по работе, что ехал с ним в одном купе. Поговорив еще немного «ни о чём», Николай Григорьевич решил, что утро вечера мудренее, и лёг спать, желая проснуться уже в Варшаве. Этому, правда, не суждено было сбыться, ведь поезд так быстро не мог двигаться.

В Варшаву они приехали только через двое суток. Выйдя на перрон, он купил билет и пересел в другой поезд, под бдительным присмотром офицера польской полиции. Путь в этот раз оказался недолгим, и вскоре он въезжал в столицу Веймарской республики. Берлин встретил его прохладой несмотря на то, что уже наступил конец июня.

Машина из советского диппредставительства уже ждала на вокзале. Добравшись на ней до посольства, он сразу погрузился в дела, которых оказалось очень много. Тут пересекалась и официальная его деятельность, и разведывательная. Время шло, Самсонов вникал и собирал нужные ему сведенья, заодно и организовывал работу агентуры. Вся она проходила под номерами, начинавшимися с заглавной буквы «А», например: — А-229.

Но не вся резидентура оказалась подчинена ему. О некоторых агентах он не знал ничего или знал весьма мало, только номер и сведенья, на которых этот агент специализировался. Между тем в Германии политическая обстановка существенно обострилась и требовала тщательного анализа.

Дошло дело и до немецкой периодической печати. Самым интересным оказался седьмой номер журнала «Руны» от 21 июля 1918 года, где доктор Зеботтендорф отвечает на наскоки местных масонских лож, что были опубликованы в «Баварском курьере» ранее.

Если кратко, то текст этой статьи, гласил: — «Что отличает германские ложи от масонства, так это наше мировоззрение. Мы рассматриваем мир — окружающую среду — как детище человека. Масоны говорят, что человек суть продукт обстоятельств. Мы не признаём никакого интернационального братства, только интересы нации, мы не признаём всеобщего братства людей, только братство по крови. Мы хотим быть свободными, но не свободой стадного животного, а свободой долга. Мы ненавидим избитый лозунг о равенстве. В борьбе рождается всё сущее, в равенстве — гибнет. Мы воспринимаем равенство как равенство долга. В наших обрядах нет ничего общего с масонством, хитро возведённым к закону Моисееву. Мы владеем железным мечом и железным молотом и возводим немецкий Хальгад. Мы аристократы, мы хотим каждого осознающего свою национальную принадлежность немца сделать благородным — тогда мы станем все равны. Так мы понимаем наше равенство».

— Словоблуды! — откинув в сторону журнал, вслух сказал Самсонов, — словоблуды, опутывающие своими сетями доверчивый электорат. Люди все рождены равными между собой и перед Богом! Все мы приходим в этот мир голыми, все! Разных рас и образования, разных племён и вероисповеданий. Все: и туркмен, и осетин, равны. В интернационализме и марксизме есть прогресс человечества! Мы докажем это делом, и коммунизм завоюет весь мир и поведёт его за собою. Не пройдёт и сто лет, как вся земля примет коммунистическую идеологию и наступит настоящий, а не выдуманный Христианством, Рай на земле. Наступит если не коммунизм, то социализм точно! Каждый будет равным, исчезнут нации и народы, и наступит всеобщее благоденствие!

Поймав себя на том, что он заговорил вслух, и притом слишком громко, Николай Григорьевич замолчал, еле слышно хмыкнув. Впрочем, в кабинете сейчас находился он один и никто услышать его не мог. Яростные мысли продолжали крутиться в его голове, после всего прочитанного.

Да, сложно будет бороться Эрнсту Тельману и его Рот Фронту с подобными проявлениями оболванивания населения. Но ничего, он Самсонов, приложит все свои усилия к тому, чтобы не допустить прихода, этих «аристократов» к власти. Додумав эту мысль, он вновь взял в руки толстую пачку немецких газет.

Как оказалось, в других газетах и журналах имелись не менее показательные статьи с общей мыслью: виной всему являются евреи и их стремление к революции, и что якобы евреи стоят за любой демократической революцией. Например, в «Истории евреев» Греца провозглашается лозунг «Революция — путеводная звезда еврея», ну и так далее.

Откинув от себя стопку газет и журналов, Николай Григорьевич с удовольствием поднялся и энергично заходил по небольшому кабинету, разминая ноги. Он решил пока перестать читать эту чепуху и не забивать себе голову всякой белибердой. Сейчас у него есть дела и поважнее. Главное, наладить работу резидентуры, а потом уже браться и за изучение всех этих полурелигиозных и идеологических учений!

Глава 8

Выписка

Оставшийся вечер Вольфович провёл в совершенно поганом настроении и лёг спать, что называется, не в духе. В голове бродили самые разные мысли, что пытались пробиться наружу через бинты, но бинты оказались сильнее.

Упадническое настроение захлестнуло Владимира Вольфовича, отчего начала страшно болеть голова, грозя расколоться надвое. Не выдержав боли, он встал с кровати и вышел в коридор.

Был поздний вечер, и медицинский персонал давно покинул больницу, оставив только дежурную смену. В коридоре стоял стол, за которым сидела довольно молодая медсестра и под светом настольной лампы что-то писала.

— Фройляйн, а нет ли у вас лекарства от головной боли?

— Вам плохо?

— Да, страшно болит голова.

— Потерпите немного, я приготовлю вам слабый раствор эрготамина.

— Это не морфий?

— Нет, это эрготамин. Морфий дают только раненым или во время операции ампутации конечностей. Ну, или в некоторых других случаях. Не беспокойтесь, он вам поможет.

— Ну, ладно, давайте его.

Девушка встала, подошла к медицинскому шкафу и, порывшись в его прозрачных недрах, достала упаковку с лекарством и, сделав нужную концентрацию лекарства, дала выпить его Шириновскому.

Выпив и не закусив, он пошёл обратно. Голова по-прежнему болела, но то ли общество молодой фройляйн помогло, то ли лекарство стало сразу действовать, но ему стало чуть легче. Дойдя до своей койки, он лёг на неё и, пользуясь поистине гробовым молчанием Маричева, уснул.

Утро ожидаемо оказалось жарким, но не только для него. Переживал не он один, были и другие переживальщики.

Лечащий врач Шириновского, которого звали доктор Шварц, пошёл к главврачу предупредить и уточнить по его решению. Вчера он намеренно промолчал, с любопытством ожидая решения Альфреда Кона, и не напрасно. На утренней пятиминутке, в самом её конце, Шварц задал давно подготовленный вопрос:

— Герр Кон, вы постановили выписать сегодня моего подопечного из палаты номер 88 Августа фон Меркеля. Ваше решение по-прежнему в силе?

— Да, а что случилось?

— Дело в том, что у него ещё не сняты скобы и швы с черепа.

— Гм. А почему вы об этом умолчали?

— Я думал, что вы об этом знаете, ведь вы читали его медицинскую карту, которую вам дала фрау Марта. В ней всё чётко описано.

— Подождите, герр Шварц, вы сами мне сказали, что собираетесь его выписать через два дня!

— Через три, герр Кон. Как раз сегодня я планировал снять с него швы и, соответственно, два дня наблюдать его, после чего выписать, как почти выздоровевшего человека.

— Понятно, то есть вы сознательно ввели меня в заблуждение, герр Шварц?

— Нет, это произошло случайно.

— Но вы же промолчали, когда я принял решение, и не предупредили меня о том⁈

— Я думал, что вы знаете, и потом, я не могу никак влиять на ваше решение. Я сообщил о назревшей проблеме, принял все меры к её решению, но из-за истеричного поведения больного фон Меркеля был вынужден обратиться к вам, так как он захотел, чтобы его осмотрели именно Вы.

— Ясно. Снимайте швы и по состоянию больного принимайте решение сами. Если всё будет у него хорошо, то выписывайте, м-м-м, завтра с утра, если плохо, то дадим ему ещё сутки на восстановление, после чего выпишем всё равно. Я видел, что он хорошо себя чувствует, настоящий ариец!

Шварц кивнул, спрятав саркастическую улыбку. Всё же он добился своего. Так, незначительный укол, ради продвижения по карьерной лестнице. Его знакомая медсестра уже рассказала об этом случае своей знакомой медсестре. А та общается с женой доктора Фридриха Генера, что и руководил этой больницей. Ну, и герр Генер, соответственно, сделает выводы, и скорее всего, эти выводы не будут благоприятны для доктора Альфреда Кона. Пора бы уже очищать немецкие больницы от засилья евреев, пусть и женатых на немках. Додумав эту мысль, доктор Шварц, ответил доктору Кону:

— Да, удар по голове может приводить к самым разным последствиям, это зависит не от нас и даже не от него. Я понял вас, герр Кон, пойду готовить персонал к снятию скоб.

— Идите и не забудьте уведомить меня о результатах.

— Непременно, герр Кон, непременно.

И втайне злорадствующий доктор Шварц покинул кабинет главврача. Дойдя до своего отделения, он отдал необходимые указания и, вызвав фон Меркеля в специальный кабинет, приступил к работе.

Когда с Вольфовича сняли бинты, его рука непроизвольно метнулась к месту удара. И первое, что он нащупал, были металлические скобы, чем-то сильно смахивающие на скобы огромного степлера.

— Это что? — взвился Владимир Вольфович, ярко представив, как из выбритой проплешины на его голове торчат какие-то железяки.

— Скобы, — невозмутимо пояснил лечащий врач, беря в руки инструмент, весьма напоминающий обычные плоскогубцы. — Необходимо было скрепить осколки костей.

— Вы зачем из меня Франкенштейна сделали? У-ууу! Изверги! Садисты! Костоломы доморощенные!

— Ничего страшного, сейчас мы их извлечём.

Ловко подцепив одну из трёх скоб, врач резко за неё дёрнул. Шириновскому показалось, что его прошило разрядом тока.

— Не трогайте меня! — завопил он так истошно, что звуковой волной врача буквально откинуло в сторону, а две медсестры разбежались по углам.

— Да заткнись ты! — прошипел в голове Шириновского голос Маричева. — Что ты орёшь, как баба рожающая⁈

— Так больно же! — гавкнул на него Владимир Вольфович, с ужасом наблюдая за повторным приближением врача.

— Предлагаешь оставить? Очень удобно, даже цветочки можно втыкать. Правда, расчёска цепляться будет, — съязвил Маричев.

Врач, с опаской глядя на бешено вращающиеся глаза странного пациента, подошёл чуть ближе.

— Не дамся! А-аа! — вновь заполошно заорал Шириновский, но крик его резко оборвался.

— Не позорься! — рыкнул Маричев и, собрав все силы, всё же не удержался и долбанул по сознанию излишне экспрессивного подселенца, лишая того возможности управлять телом.

Получив внезапный ментальный удар, Шириновский даже обрадовался, безропотно уступая пальму первенства (и страданий) бывшему владельцу, но не забыл предупредить:

— Только на время!!!

Вторую скобу врач вытаскивал в патологической тишине. Было слышно, как в окно бьётся какая-то муха, а вдалеке рокочет проезжающая мимо машина.

— Ну, вот и всё… — произнёс доктор, с удивлением взирая на абсолютно спокойного пациента. Даже не верилось, что совсем недавно он едва ли не истерил.

— Спасибо, — сдержанно поблагодарил его Август Отто фон Меркель в ипостаси разведчика Маричева.

«И всё-таки без последствий не обошлось, — решил врач, наблюдая за столь резкой переменой настроения. — Надеюсь, шизофрения у него не разовьётся. Пойду доложу», — и тут пациент резко потерял сознание.

Очнулся Вольфович примерно через час в своей палате. Дежурная медсестра обрадовала новостью, что, по его состоянию, пациента всё же оставляют ещё на двое суток. И оставляют чуть ли не по личному распоряжению начальника больницы.

— Вот видишь? — тут же обратился Вольфович к Маричеву.

— И что? — невозмутимо поинтересовался тот.

— Я победил! — тут же заявил Вольфович.

— Кого?

— Их.

— Чем?

— Своей волей!

— Ну-ну.

Собственно, внутренний диалог на том и завершился, а пребывание в больнице продлилось. Эти два дня ничего особенного не принесли, кроме улучшения общего самочувствия и понимания того, что на этот раз ему повезло. Окружающая обстановка стала надоедать, и сама по себе выписка уже не вызывала отторжения.

В день выписки, забрав свои документы и медицинскую карту, Шириновский вышел за порог больницы, попав сразу в народный парк. Звонко щебетали птицы, дул тёплый ветерок, а листва на многочисленных деревьях отзывалась на то тихим шелестом.

— Хорошо-то как! — вздохнув полной грудью, сказал вслух Шириновский. — Эх, хорошо-то как!

— Рано радуешься, сожитель, сейчас придётся хлебать дерьмо полной ложкой, фашист.

— От фашиста слышу! — мгновенно среагировал Вольфович, но настроение резко испортилось. — Ладно, ты прав, где моя большая ложка, пойду хлебать, — и, зябко передёрнув плечами, он пошёл по направлению к «своему» дому.

Пока шёл до городского трамвая, Вольфович невольно задумался. А вот на что он будет жить сейчас? Да, этим самым штурмовикам платят, и возможно, что неплохо платят, но идущие по улицам горожане не производили впечатления богатых. Бедность невольно бросалась в глаза, хотя шёл последний хороший год после кризиса 1923 года и гиперинфляции тех лет.

Большинство горожан одевались либо скромно, либо очень скромно, несмотря на то что царило почти лето и было тепло. Тут он вспомнил нищету 90-х в России и в чём-то даже посочувствовал немцам. В такие времена поневоле хочется сильной власти, чтобы она решила твои маленькие проблемы. Неожиданно в голове послышался голос Маричева:

— Сейчас везде промышленный кризис и стагнация в экономике. Началось всё в США, вот и Германии перепало, а ещё они тут репарации платят, тоже нагрузка на экономику. Так что в непростое время ты попал, любезный.

— Знаю я, что пристал⁈ — огрызнулся в ответ Вольфович. — Давай лучше веди домой.

— Да вон наш трамвай.

— Так, а деньги у нас вообще есть, а то выписали, словно выкинули⁈

— Посмотри в карманах.

Из больницы Вольфовича выписали в том, в чём он туда и попал, а попал он в одежде штурмовика. Благо её отстирали от крови, как его, так и коммуниста. Воде, наплевать на людские разборки. Вода приняла кровь в себя и помирила обоих, ведь оба были немцами.

Сдав больничную одежду, он облачился вновь в коричневую форму, только кепи на голову невозможно надеть. Скобы с головы сняли, но часть бинтов на ней осталась, и кепка штурмовика банально не налезала на побитый коммунистами череп.

— Так, — начал он шарить по всем карманам, пока не нашёл не нашёл пять марок бумажками и полмарки мелочью, — ага, на трамвай хватит и даже на пожрать. В одном из карманов нашлась сложенная вчетверо бумажка, больше похожая на газету. Это действительно оказался листок газеты «Ауф гут дойч» («Чисто по-немецки») от 24 февраля 1920 года. Газета представляла собою грубую карикатуру на еврея-банкира на лицевой стороне с текстом об уничтожении процентного рабства.

Это на лицевой стороне, а на обратной, очень мелким шрифтом, были напечатаны 25 пунктов программы «Немецкой рабочей партии»:

1. Мы требуем объединения всех немцев в Великую Германию на основе права самоопределения народов.

2. Мы требуем равноправия немецкого народа с другими нациями, отмены Версальского и Сен-Жерменского мирных договоров.

3. Мы требуем территории и земли (колоний) для пропитания нашего народа и для поселения нашего избыточного населения.

4. Гражданином государства может быть только тот, кто принадлежит к немецкому народу. Принадлежать к немецкому народу может только тот, в чьих жилах течет немецкая кровь, без различия вероисповедания. Поэтому евреи не могут принадлежать к немецкому народу.

5. Тот, кто не является гражданином государства, может жить в Германии только на правах гостя в соответствии с законами о чужестранцах.

6. Право участвовать в управлении и законодательстве государства может принадлежать только гражданину государства. Поэтому мы требуем, чтобы каждую общественную должность, безразлично какую и безразлично на службе ли империи, одного из союзных государств или общины, могли занимать только граждане государства. Мы боремся против развращающей парламентской практики назначения на ту или другую должность исключительно по партийным соображениям, не считаясь с характером и способностями людей.

7. Мы требуем, чтобы государство взяло на себя обязательство в первую очередь заботиться о заработке и пропитании граждан. Если невозможно прокормить все население государства, необходимо выслать из империи представителей других наций (лиц, не являющихся гражданами государства).

8. Необходимо воспрепятствовать всякой дальнейшей иммиграции лиц ненемецкого происхождения. Мы требуем, чтобы всех лиц ненемецкого происхождения, поселившихся в Германии с 2 августа 1914 г., немедленно заставили покинуть страну.

9. Все граждане должны обладать равными правами и нести равные обязанности.

10. Первым долгом каждого гражданина должен быть творческий труд, умственный или физический. Деятельность отдельного лица не должна нарушать интересов общества, она должна протекать в рамках целого и на пользу всех.

11. Мы требуем отмены нетрудового дохода, уничтожения «процентного рабства».

12. Ввиду колоссальных жертв — людьми и имуществом, которых каждая война требует от народа, личное обогащение на войне должно считаться преступлением по отношению к народу. Мы требуем поэтому полной конфискации всех военных прибылей.

13. Мы требуем огосударствления всех уже (до сих пор) обобществленных производств (трестов).

14. Мы требуем участия в прибылях крупных предприятий.

15. Мы требуем широкого и систематического обеспечения престарелых.

16. Мы требуем создания здорового среднего сословия и его сохранения, немедленной муниципализации больших универсальных магазинов и отдачи их в аренду по низкой цене мелким торговцам, особого внимания к интересам мелких промышленников и ремесленников при поставках для государства, провинций и общин.

17. Мы требуем земельной реформы, отвечающей национальным потребностям, издания закона о безвозмездной конфискации земли для общеполезных целей, отмены поземельной ренты и запрета всякой спекуляции землей.

18. Мы требуем беспощадной борьбы против нарушителей общественных интересов. Преступники перед народом, ростовщики, спекулянты и т.п. должны караться смертной казнью независимо от своего вероисповедания или расы.

19. Мы требуем замены материалистического римского права немецким народным правом.

20. Для того чтобы дать возможность каждому способному и прилежному немцу получить высшее образование и таким образом достичь ответственного положения, государство должно провести коренную реформу всего дела нашего народного просвещения. Учебные планы всех учебных учреждений должны быть приспособлены к практическим потребностям. Школа должна внушать детям идею государства уже в самом начале их сознательной жизни (отечествоведение). Мы требуем обучения за счет государства особо одаренных детей бедных родителей вне зависимости от сословия и профессии последних.

21. Государство должно заботиться о поднятии народного здравия путем охраны матери и ребенка, запрещения детского труда, введения в законодательном порядке обязательной гимнастики и спорта в целях поднятия физического уровня и, наконец, путем самой широкой поддержки всех союзов, занимающихся физическим воспитанием молодежи.

22. Мы требуем упразднения наемного войска и образования народной армии.

23. Мы требуем законодательной борьбы против сознательного политического обмана и распространения его через печать. Чтобы сделать возможным создание действительно немецкой печати, мы требуем:

а) все редакторы и сотрудники газет, выходящих на немецком языке, должны принадлежать к немецкому народу;

б) ненемецкие газеты нуждаются в особом разрешении со стороны государства, они не должны выходить на немецком языке;

в) всякое финансовое участие в немецких газетах или влияние на них должно быть по закону запрещено лицам ненемецкого происхождения. Мы требуем, чтобы нарушения этого запрета карались закрытием газеты и немедленной высылкой из Германии провинившихся лиц ненемецкого происхождения.

Газеты, нарушающие интересы общественного блага, подлежат запрещению. Мы требуем законодательной борьбы против направления в искусстве и литературе, вносящего разложение в жизнь нашего народа, и закрытия издательств, которые нарушают вышеприведенные требования.

24. Мы требуем свободы всех вероисповеданий в государстве, поскольку они не угрожают его существованию и не нарушают морального чувства германской расы.

Партия как таковая стоит на почве положительного христианства, не связывая себя с тем или иным определенным вероисповеданием. Она ведет борьбу против еврейско-материалистического духа внутри нас и вне нас и убеждена, что длительное оздоровление нашего народа может последовать только изнутри на основе принципа: общее благо выше личной выгоды.

25. Для проведения всего этого мы требуем создания сильной центральной государственной власти, неограниченной власти центрального политического парламента над всей империей и над всеми ее организациями, создания сословных и профессиональных палат для проведения общегерманских законов в отдельных союзных государствах Германии.

Вожди партии обещают неукоснительно бороться за осуществление вышеприведенных требований и в случае необходимости пожертвовать за нее собственной жизнью.

— Это что ещё такое? — задал себе Вольфович риторический вопрос. — А как листок оказался в моём кармане?

На этот вопрос снова никто не ответил. Видимо, переложили листок из чьей-то другой формы, а может, он и был у него изначально (кстати, Маричев молчал). Вольфович пожал плечами и, сунув листок обратно в карман, зашагал к трамвайной остановке.

На него косились, невольно останавливая взгляд на его забинтованной голове. Кто-то смотрел даже сочувственно, кто-то неприязненно, а кто-то и откровенно враждебно, но приставать к нему с вопросами или претензиями не пытались. На остановке оказалось двое коммунистов в форме рот-фронтовцев, они хмуро покосились на него, но не сделали никаких попыток напасть.

Создавалось впечатление, что существовал некий нейтралитет, который добровольно не стремилась нарушать ни одна из сторон. Возможно, так оно и было. Подошёл трамвай, и, зайдя, не очень бравый штурмовик Август фон Меркель купил билет у пожилого кондуктора.

— На первое мая получил? — задал тот вопрос, кивая на его бинты.

У кондуктора отсутствовала левая рука, да и сам он выглядел не лучшим образом, но вид старался иметь бравый, и гражданская форма сидела на нём справно и чётко. Шириновский, хотел было сначала не отвечать, но кондуктор и сам выглядел не лучшим образом. Не стоило его обижать.

— Да, — кратко ответил он.

— Ну, ничего, солдат везде солдат. Раз по голове получил, значит, будешь умнее. Держи свой билет! Вон тебе место уже уступают.

Забрав маленький кусок картона, Шириновский сел на свободное место, которое ему уступил какой-то мужчина, явно сочувствующий штурмовикам. Ехать предстояло довольно долго, ведь он жил почти на краю города, на большее просто не хватало его денежного содержания.

Доехав до нужной остановки, вышел и через пару сотен метров дошёл до большого четырёхэтажного серого здания, в котором он, собственно, и снимал комнату. Формально оно являлось общежитием, а по факту просто домом с множеством съёмных комнатушек, в которых жили как семейные, так и одинокие немцы.

Зайдя в подъезд, поднялся на последний этаж, прошёл по длинному узкому коридору и, найдя дверь с номером 102, остановился. Засунул руку в карман штанов, нащупал там ключ и, вставив его в замок, два раза провернул в нужную сторону. Дверь щёлкнула и распахнулась, явив ему нутро его личной комнаты.

— Ну, вот мы и дома, — шепнул Маричев, и Шириновский вошёл внутрь.

Глава 9

Драка

Комната оказалась весьма убогой: стол, стул, табурет, койка у стены, окно во внутренний двор, шкаф платяной, шкаф посудный, коврик на полу — и всё. Ещё большое фото на стене, что запечатлело группу вооружённых людей, одетых разномастно, но в большинстве своём в немецкую военную форму.

Единственное, что их объединяло, — это изображение «адамовой головы» на касках. У некоторых ещё и изображение латышского так называемого «громового креста», разновидности свастики.

— Пятая рота второго батальона первого полка добровольческого корпуса Мансфельда, Рига, 1919 год, — отозвался голос Маричева.

— Ого, я же говорю, что ты фашист! Вон у тебя на башке каска с мёртвой головой!

— Я воевал, и мёртвая голова, как эмблема, существовала во все времена и эпохи, у тех же корниловцев она имелась, так что хватит пороть чушь!

— Ага, но всё равно ты, сволочь белогвардейская и булкохруст! — не сдержался Вольфович, но уже чуть ли не с лаской.

— Сам ты сволочь, серо-буро-малиновая! Дурак из будущего, неудачник бестолковый! Истеричка!

— Но-но, полегше, я, наоборот, удачник, и не истеричка, а политически правильно воспитанный товарищ. Я, можно сказать, спас тебя от смерти, а ты меня поносишь!

— Во-первых, поносишь ты, а не я. Я лишь разозлился на твои очередные поносные слова, а во-вторых, я белогвардейцем никогда и не был, сражался с красными латышами, это да, но я защищал местное население от произвола и издевательств, не больше. Воевал недолго, и вскоре нас расформировали, а потом уехал в Германию. Нечего мне, как оказалось, делать в свободной Латвии.

— Ха-ха, да и в моё время там делать нечего, и чем дальше, тем в ней становится всё хуже. И не только в Латвии, но и в Литве, и в Эстонии тоже. Трибалтика, как всегда, в своём репертуаре: застрелимся, но России не достанемся! Пускай мы станем шлюхами, но шлюхами Запада, п не России. Ну и в таком духе постоянно.

— А нужны ли они?

— Они? Да только в качестве морских портов. А вообще и климат там ужасный, и люди говно. Да и хрен с ними! Ладно, забыли. Кстати, если бы меня не подселили к тебе, то вряд ли бы ты выжил, так что цени! Но я больше не буду обзываться, обещаю! — пошёл на попятную Шириновский.

— Ну-ну, — не поддался на провокацию Маричев. Впрочем, на том внутренний конфликт оказался исчерпан.

Шириновский ещё раз глянул на фотографию фрайкора, хмыкнул и полез рыскать по шкафчикам. В одном оказалась гражданская одежда, а также висел комплект зимней и демисезонной формы штурмовика.

В другом всякая кухонная утварь и небольшой запас продуктов, главным образом крупы и макароны. Холодильник отсутствовал, а под койкой обнаружились два тазика для стирки. Общий туалет находился в коридоре, такими же общими оказались и кухня, и помывочная, она же душевая. Ну, не самые худшие условия для того времени.

В остальном всё было совсем не хорошо. Денег почти не осталось, лекарств хоть и дали на первое время, но их запас нужно пополнять, жрать практически нечего, опять же купить их не на что. Да и вообще, больным нужно поправляться, а поправляться нужно за счёт хорошего питания, то бишь кушать хорошо!

Вольфович хотел с досады сплюнуть, но плеваться в собственной комнате моветон, служанки-то нет и не предвидится. Пришлось вспоминать нищую юность и готовить из того, что имелось в наличии, благо кухня и умывальник находились недалеко. Пока готовил себе, пока то, пока сё. Накатила слабость, пришлось ложиться в кровать и валяться в ней, пока не отступила тошнота.

Поздний обед, а затем невкусный ужин не добавили оптимизма, но голова почти не болела, а пара выпитых порошков настроила его на оптимистический лад. Подойдя к окну, он выглянул из него. Вид, как он заметил ещё днём, оказался не ахти.

Да и что можно интересного увидеть во внутреннем дворе? Разве просто понаблюдать за жизнью других, и то не особо. За полчаса наблюдений прошли двое рабочих и скрылись в подъезде напротив. Пробежала запоздавшая женщина или девушка, потом вышли трое, ну, и так далее. Стемнело, и в окнах напротив начали зажигаться огни электрических лампочек.

«Напиться, что ли?» — возникла неплохая мысль в голове и тут же ушла, почти сразу сменившись головной болью. Скрипнув зубами, Шириновский разделся и, расстелив застланную по-армейски кровать, лёг в неё и незаметно для себя уснул.

Он проспал до самого утра, не вставая и не просыпаясь, и сон его оказался весьма крепок и даже, можно сказать, живителен. Проснувшись, почувствовал себя намного лучше. Ну, а встав, посчитал, что пора уже начинать налаживать новую жизнь. Перво-наперво следовало разжиться деньгами. Как-то семь марок не ахти для жизни.

— А сколько сейчас курс марки к доллару? — задал Шириновский сам себе вопрос.

— Четыре двадцать! — тут же всплыл из памяти Маричева ответ.

— Хороший курс. А вот у нас, в РФ, всё совсем плохо с долларом. Задушили, американцы совсем.

— Американцы⁈ Задушили? Да их из Лиги Наций даже выперли, как они могли вас задушить⁈

— Что ты несёшь, Маричев⁈ Я что, историю не знаю⁈ Вудро Вильсон её и задумал, да потом Сенат и американцы заблокировали вступление США в Лигу Наций! Они всегда вели независимую политику.

— Это ты в учебниках по истории вычитал?

— Да, и не только. А уж сколько книжек прочитал… Я же говорил, что университет в Москве закончил.

— А я тебе уже говорил, что думаю о твоём образовании. Кто такие США? Они изгои, их вотчина находится за океаном. Их удел — это войны с государствами масштаба Испании и Португалии, и такого же уровня. У них мало колоний, а их влияние на Латинскую Америку пока ничтожно. Их просто не пустили в Лигу Наций, а в ходе закулисных переговоров указали на их место. Поэтому, чтобы сохранить лицо, они сами отказались от участия в Лиге Наций. Да большинство о том ни сном ни духом.

— Врёшь ты всё, Маричев, не верю я тебе. В моё время США — гегемон и подмял под себя всю Европу, да и весь мир тоже.

— Ну, не веришь и не верь, а денюжки американские в Германию с того момента и поплыли: кредиты всяческие, покупки немецких фирм, создание совместных концернов. Как думаешь, почему?

— Ясно почему, — опешил от такого наезда Шириновский.

— Ну, если ясно, то тогда тебе понятно, почему они деньги не вкладывали во Францию и Англию?

— Так, по твоей логике получается, чтобы не быть изгоем и развиваться, США сюда и влезли? Да и вкладывать денежки во что-то прибыльное им тоже хотелось. А в Германию вкладываться было выгодней всего. В другие страны их и не пускали.

— Да, так и есть, а почему не пускали? Потому как США в своё время предали Англию, и Англия этого не забыла. Хотя, если начистоту, то Антанта предала Россию. Они могли, но не захотели спасти царя. Бог с ним с Николаем II, как с человеком. Слабым он был или сильным, то не важно, но они предали его, как главу государства-союзника. Англия, отказала в предоставлении убежища, Франция глубокомысленно промолчала. Спохватились немцы и через своего посла Мирбаха, предъявили ультиматум Ленину. Но Мирбаха, застрелили, а царя убили, и никто доподлинно не знает, как убивали и где он захоронен. Вот она сущность англосаксов и французов, они, как Иуда, ненавидят того, кого предали и будут ненавидеть всегда до скончания веков, запомни это Владимир. Хотя, всё это сейчас неважно.

— Гм. Не будем спорить. Я в том, сам разберусь. Хватит уже мне сказки свои белогвардейские рассказывать. Сейчас наплевать на то. Нужно жить дальше, и даже если это правда, то и что мне с этого?

Маричев промолчал, вновь уйдя в тень, и ушёл надолго. Пришлось готовить себе завтрак в ментальном одиночестве. В это время на кухне появилось двое немцев, по виду рабочих.

— О, Август, давно тебя не видели! Ты по башке, что ли, успел получить? И где же это?

— Он, наверное, в пивную ходил, как его кумир Адольф Гитлер! Тот тоже болтал много и лишнего, пока в него не запулили глиняной кружкой. Она так классно разбилась о его череп. Слышал о том, Мартин?

— Да слышал я, Фриц, слышал. Ему тогда полщеки разрезало. Выскочил из-за трибуны как ошпаренный. А тут уже свалка началась, штурмовики полезли на коммунистов. А эти, — он кивнул на молчавшего фон Меркеля, — его и спасли, бросились в драку как сумасшедшие, еле полицейские всех растащили. Там много кого побили, даже одно ножевое случилось. Весь зал в крови, мебель в щепки, оборудование пивной в хлам, а Гитлер сбежал.

— Вот и я о том же!

«Надо срочно съезжать!» — тут же ударила в голову Шириновскому здравая мысль, это заговорил в нём ген осторожности человека, привыкшего к постоянной защите от государства. — «И как можно быстрее, а не то…»

— А не то получишь в морду! — вновь появился Маричев. — Это ты правильно подумал. Да не волнуйся, это Мартин и Фриц, они не коммунисты, они сочувствующие. Болтают, правда, много и лишнего. Скажи им, как ты умеешь, они и отстанут. Не будут они связываться со штурмовиками, а то ответка прилетит. И они это прекрасно знают.

— Слышшшшь! — тут же буквально прошипел Шириновский вслух на обоих бузотёров. — Я сейчас с тобой сделаю то же самое, что сделали и со мною. Видишь эту сковородку?

— Ну, вижу! — улыбнулся Мартин, что был повыше и потолще фон Меркеля. — Что ты мне сделаешь, захудалый барон?

— Видим, — подтвердил и Фриц, который, наоборот, отличался хлипким телосложением, но зато поганым и вздорным нравом.

— Ну, так получите! — и, бросив мелкую сковородку обратно на плиту, Шириновский неожиданно схватил большую кастрюлю с водой, плеснул из неё в лицо Фрицу и с размаху надел её на голову Мартину, тут же заорав: — Глаза повыкалываю, башку отрежу, ноги повыдёргиваю. Убью!!! Ааааа! Ааааа!

Мартин снял с себя кастрюлю и, не раздумывая, швырнул её в Вольфыча, но тот уже успел отпрыгнуть назад и ловко отбил её сковородкой. Несчастная кастрюля, получив жестокий удар в бок, тут же улетела в дальний угол, загремев как колокол. Уже и так изрядно помятая, она закатилась в угол и замерла в нём немым укором всем присутствующим.

— Verdammte Scheisse! [ругательство] Я тебя, шайзе, сейчас, шайзе, сука коричневая, урою!

Тут на помощь Мартину пришёл и мокрый как мышь Фриц, успевший вооружиться еще одной сковородкой. Молча он кинулся в атаку с другой стороны. Шириновский испугался и временно потерял контроль над телом, тут же перешедший к Маричеву. Прошла буквально пара мгновений, и Фриц отскочил назад, получив звонкий удар сковородкой по голове, и, поскользнувшись, свалился на пол, на время выбывая из битвы. А в руке Меркеля уже появился нож, что до этого лежал на подоконнике кухни.

Мартин, который вроде собирался развить успех, но до конца не решался, ввиду явной отбитости оппонента, тут же остановился и резко сдал назад.

— Ты, это… дурак совсем⁈

— А что, не видно по башке моей?

— Видно, — глянув на бинты, отозвался Мартин. — Ладно, пошутили мы. Тебе лечиться надо, а то так недолго на ножах сойтись и до смертоубийства дойдёт. А я в тюрьму не хочу.

— А я вас трогал? Я вас трогал! — орал вернувший контроль над телом Шириновский, которого трясло от переизбытка адреналина в крови.

— Да, всё, всё! Успокойся! Вари свои макароны, придурок. Пошли, Фриц, позавтракаем в пивной, а не то я за себя не отвечаю, — и Мартин зло сплюнул под ноги Меркелю.

— Ничего, дай Бог, прирежут тебя в очередной драке коммунисты, — добавил Фриц и, встав с пола, бросил сковородку на стол и пошёл вслед за Мартином, с явной ненавистью глядя на Меркеля.

— Не дождётесь! — проорал им вслед Вольфович и откровенно перевёл дух. Первый бой он, кажется, выиграл. Но сердце в груди колотилось как бешеное, ноги подкашивались, а руки казались ватными. Внезапная битва далась нелегко. Голова закружилась, и ему явно поплохело. Выпив воды и наплевав на приготовление завтрака, он поплёлся обратно в комнату.

В шкафу нашлись старые галеты, коих не смогли обнаружить местные мыши, и даже маленькая банка рыбных консервов. Подкрепившись неприкосновенными запасами и выпив порошок от головной боли, Шириновский, даже не раздеваясь, свалился на постель и вырубился.

Проснулся уже ближе к вечеру, и то из-за настойчивого и долгого стука в дверь.

— Войдите! — заорал он спросонья, медленно и натужно вставая с кровати. Голова по-прежнему кружилась, и царили в ней не мудрые мысли, а полный вакуум.

Дверь распахнулась, и в комнату вошли двое, одетые в коричневой форму штурмовиков. Один из них был знакомым по посещению больницы, он как раз держал в руках небольшую коробку. А вот второго Вольфович ещё не видел. Им оказался лысый немец с небольшими усиками а-ля Гитлер и пристальным взглядом холодных голубых глаз. Он был в звании штурмфюрера, лейтенант, короче, тогда как фон Меркель был всего лишь шарфюрером, то бишь унтер-офицером, или сержантом, в советской классификации.

— Шарфюрер Август фон Меркель⁈

— Я!

Штурмфюрер окинул взглядом Меркеля и повернулся к своему подчинённому:

— Неважно выглядит, вы не находите?

— Сразу видно, что был в самой гуще схватки и чуть не отдал свою жизнь за фюрера и возрождённую Германию! — сразу отозвался тот.

— Яволь! Я тоже это сразу понял. Скобы хоть сняли в больнице? — сочувственно обратился он вновь к фон Меркелю.

— Да, но всё равно меня выписали, — ответил Шириновский.

— Это мы знаем. Ну, что же, поздравляю вас с новым званием обершарфюрера, также вам полагается небольшая премия, но её вы получите только при личном посещении нашей кассы взаимопомощи. Мы сегодня пришли не с пустыми руками. Рад видеть, что вы в бодром духе и занимаетесь самым важным сейчас — восстанавливаете своё здоровье! Чтобы поддержать ваш арийский дух на должной высоте, мы принесли вам нашивки нового звания и немного продуктов.

Тут штурмфюрер оглядел комнату.

— Да, продукты вам явно пригодятся. Сегодня вы можете отдыхать, и завтра тоже, а послезавтра вы, Меркель, должны явиться в контору не только для получения денежного содержания, но и встать в строй наравне со всеми. Не время валяться в кровати, а выздоравливать лучше всего в строю. Строй и мобилизует, и поддерживает. А мы и ваши фольксгеноссен, несомненно, помогут вам в этом.

— Да, — поддакнул второй штурмовик и поставил коробку с продуктами на стол. Штурмфюрер радостно осклабился, отчего щёточка его усов идиотски встопорщилась, шагнул вперёд и, крепко пожав руку Меркелю, вручил ему нашивки обершарфюрера.

— Носите с честью! Хайль унд Зиг!

— Хайль унд Зиг, штурмфюрер!

— Ну вот, с официальной частью покончено. Поправляйтесь, Август, нас ждут великие дела! И вы с вашей преданностью НСДАП, я думаю, займёте подобающее место в ней! Всё в ваших руках, всё в ваших руках… Помните об этом каждый час и каждую минуту!

— Я оправдаю ваше доверие! — с пафосом воскликнул Шириновский, подыгрывая штурмфюреру.

— Не сомневаюсь! Поправляйтесь! — и вновь пожав ему руки, нежданные посетители вышли вон.

— Фух, — выдохнул Вольфович, — ишь какие заботливые, аж приятно стало. Видно, нужда в нас, штурмовиках… у них есть, и нужда большая. А ну, посмотрим, что нам тут принесли.

В пакете оказались консервы, рыбные и мясные. Небольшой круг силезской кровяной колбасы, булка свежего хлеба, бутылка пива, пачка американских макарон и немного лекарств. В общем-то, еды на пару дней, как раз чтобы после того, как они закончатся, можно было ехать вновь становиться на учёт.

При взгляде на продукты отчётливо заурчал живот, и появился настоящий голод, что ещё ни разу не посещал его. Да и немудрено, сколько уж можно организму быть больным? Пора уж и побаловать себя настоящим голодом.

Запах свежего хлеба отчётливо ударил в нос. Хлеб действительно оказался очень свежим, его вкусный запах буквально раздражал носовые рецепторы. А когда на свет божий показалась силезская кровяная колбаса, с чесночком и кусочками копчёного мяса, сразу же потекла слюна, не хуже, чем у собаки Павлова.

Идти на кухню не хотелось, и Вольфович быстро нашёл нож, взял из кухонного шкафа разделочную доску и в две минуты порубал колбасу и сварганил себе из неё пару бутербродов. Бутылка пива оказалась тут, как нельзя кстати.

Заперев дверь на щеколду, он съел бутерброды и, открыв ещё банку консервов, съел и её, запил всё бутылкой отличного баварского тёмного. После выпитого и съеденного резко захотелось спать, но сильнее в туалет. Поколебавшись между необходимым и полезным, выбрал первое и, осторожно выйдя в коридор, посетил общую уборную. Закрывшись снова в комнате, разделся и спокойно лёг спать.

Утро наступило для него рано. Завтрак, отдых — и вот уже можно выходить из сумрака, в который занесла его черепно-мозговая травма. Самочувствие значительно улучшилось, и стоило этим воспользоваться. Для начала следовало, посетить «коричневый дом», то бишь штаб-квартиру НСДАП, точнее её берлинский филиал.

Штаб-квартира НСДАП и заодно штурмовиков располагалась в Мюнхене, и руководил ею в данный момент Франц Пфеффер фон Саломон. Сами штурмовики набирались из бывших солдат, которым не досталось места в рейхсвере Веймарской республики, и из безработных, готовых буквально на всё ради того чтобы прокормить себя и свои семьи.

Разумеется, Шириновский об этом слышал, но уже давно забыл, а сейчас имел возможность узнать, как говорится, на своей шкуре. Он уже начал подозревать, что штурмовики являлись не чем-то вроде коричневой гвардии Гитлера, а обыкновенными наёмниками. Эту мысль подтвердил и Маричев. Ну, что же, тогда не стоит тянуть кота за хвост, надо ехать сегодня, и чем раньше, тем лучше.

Глава 10

Штаб штурмовиков

Натянув на голову кепи, причём прямо на бинты, Шириновский вышел из своей комнаты. Сухо щёлкнул замок, закрывая дверь, и вот он уже возле подъезда вдыхает полной грудью пыльный июньский воздух. На улице оказалось прохладно, но это не смутило, уж в Москве гораздо холоднее, чем здесь, в Берлине.

Пока он добирался на перекладных до Фридрихштрассе, где находился офис НСДАП и штаб штурмовиков, передумал много разных дум, с любопытством смотря по сторонам. Всё вокруг оказалось необычным для него: люди, здания, нравы, одежда.

Нет, он бывал в Берлине, и не раз, но в своё время, а это совсем другая эпоха, не имевшая ничего общего с тем, что он видел раньше. Интересно всё видеть своими глазами, о чём он только слышал. Несмотря на рабочий день, улицы буквально бурлили народом, а дороги полнились разнообразным транспортом, от грузовиков до частных автомобилей и мотоциклов.

Бодро звенели трелями резвые трамвайчики, гудели клаксонами легковые автомобили, все эти мерседесы, майбахи и маннесманны, но большинство людей ходили пешком или крутили педали велосипедов. В Германии в 1929 году начался финансовый кризис, и многие сразу же почувствовали это на своей шкуре. Вновь появились безработные, приток людей в штурмовики увеличился в разы, и это стало сразу понятно по тому количеству людей, что стояли перед зданием, к которому и направлялся Шириновский.

На входе в здание стояли два вооружённых дубинками и кинжалами штурмовика с лычками роттенфюрера на воротниках и тяжёлым пронизывающим взглядом профессиональных убийц. Настоящие гориллас.

— Аусвайс⁈ — спросил один из них, окинув Шириновского взглядом. И по его взгляду стало ясно, что он не поддался магии такой же формы и белых бинтов на голове Вольфовича.

— Прошу! — не стал спорить тот и протянул искомое.

Верхний нагрудный карман явил удостоверение штурмовика и пропуск в здание. Наскоро проверив документы, охранник вернул их и приглашающе кивнул на дверь. Медная толстенная ручка, отполированная сотнями рук, отворила дверь, и Шириновский оказался внутри довольно большого холла, в центре которого уходили вверх две лестницы.

Недалеко от входа располагался ещё один пост, на котором находилось двое из внутренней охраны. Один из них был штурмовик в звании труппфюрера, он сидел за столом, другой, обычный штурмман, видимо, посыльный, стоял у него за спиной. У обоих на поясе висели только дубинки, что выглядело даже странно. Возможно, в здании находились люди и с огнестрельным оружием, но пока они не попадались, если вообще были.

— Вы к кому? — сразу же остановили его.

— В кассу за довольствием и выплатами за ранение.

— Фамилия?

— Фон Меркель.

Труппфюрер полез в стол и, достав толстенный журнал, быстро пролистнул его. Шириновский заглянул в него и в очередной раз подивился аккуратности и въедливости немцев.

Большая, как сказали бы в СССР, амбарная книга в виде разлинованной в клеточку тетради, была разделена в алфавитном порядке закладками, каждая из которых указывала на первые буквы фамилии личного состава берлинских штурмовиков. Труппфюрер открыл тетрадь на букву «М» и, пролистав до нужной записи, спросил:

— Август фон Меркель?

— Да.

— Назовите дату своего рождения.

— 25.05.1900 года.

— Хорошо. Пройдите на второй этаж, налево до конца, дверь под номером 22, там вам всё выпишут и укажут, что делать дальше.

— Данке! — и Вольфович развернулся и пошёл прямиком к лестнице, что вела на второй этаж. Но не успел он подняться наверх, как навстречу ему попался субъект, который явно его знал.

— Август? Ты где пропадал?

Шириновский удивлённо поднял глаза, и его, то бишь не его, память тут же выдала, кого он встретил. Перед ним стоял мужчина выше его ростом, плотного телосложения, одетый в форму штурмовика и в таком же звании, как и у него. Звали его Франц Губерт, ходил в друзьях, хотя скорее в собутыльниках, но в хороших. Короче, приятель по отряду и бывшей службе во фрайкоре.

— В больнице. На первое мая подарок от коммунистов получил!

— Ааа! Слышал, — крепко пожимая ему руку, ответствовал этот Губерт. — Как ты?

— Ничего, выздоравливаю, вот вручили очередное звание по ранению и премию обещали.

— О, поздравляю! Это дело надо обмыть!

— Я ещё плохо себя чувствую.

— А уже вызвали на службу?

— Да, то есть сказали, что сегодня можно отдохнуть и приходить завтра, но денег всего пять марок осталось, а лекарства нужно покупать каждый день.

— Ничего, мы, арийцы, крепкие парни. Выздоровеешь. Сегодня уже четверг, давай тогда встретимся в воскресенье в нашей пивной. Выпьем за твоё здоровье.

«Да, щаззз, на хрен ты мне нужен!» — подумал Шириновский, но тут же проснулся Маричев:

— Соглашайся, выпить пива — это святое, заодно много интересного узнаешь. Да и ты почти выздоровел. Хватит уже стонать.

— Хорошо, в воскресенье согласен, — нехотя ответил Шириновский.

— Тогда жду тебя ровно в два в нашей пивной. Может, ещё Шольц придёт, он говорят, хочет устроиться в мэрии мелким клерком, но денег у него вечно не хватает, и он с удовольствием выпьет с нами пива за твой счёт. Да и до конца его контракта пара недель осталась. Он, правда, совсем безбашенный, может и не дожить до того момента, как покинет ряды штурмовиков.

— В мэрии? Хорошо, так будет даже лучше, а то мне скучно одному.

— Замётано! Поправляйся, Август.

Шириновский пожал ему руку и, проводив взглядом своего партайгеноссе, пошёл дальше. Выпить пива можно, но не за его счёт, впрочем, выбора у него всё равно не имелось. Не надо выделяться, заодно и последние новости узнает, может, для себя что интересное будет. А пьяные языки гораздо охотнее болтают, чем трезвые.

Дойдя почти до конца коридора, он уткнулся в солидную дверь, на которой горели латунью две цифры.

— Двадцать два, — прочёл он вслух и постучался.

Ему никто не ответил, и, подождав пару секунд, он потянул на себя дверь, она легко открылась, и буквально сразу же за ней оказалась перегородка в половину человеческого роста. В неё он и упёрся грудью, сделав всего пару шагов. За перегородкой виднелась большая комната с пятью столами. Они стояли недалеко друг от друга, выстроившись в одну линию. За каждым из столов сидел работник, занимавшейся какими-то делами, все одеты в форму штурмовиков, даже одна фрау.

Услышав стук двери, один из них поднял голову и пристально взглянул на Шириновскийа:

— Слушаю вас?

— Меня зовут Август фон Меркель. Позавчера меня выписали из больницы. А вчера посетило дома начальство в лице штурмфюрера и вручило лычки нового звания. Мне сказали, чтобы я явился за выплатой и премией за ранение.

— Фон Меркель? Помню такого. Минутку. Клаус! Посмотри в картотеке фон Меркеля и оформи ему причитающееся.

Мужчина за соседним столом вскинул голову, кивнул и, встав, пошёл к длинному шкафу во всю стену, ища нужный ему ящик. Видимо, это была картотека. Через минуту он выдвинул один из ящиков, в котором оказались стоящие стоймя картонные папки. Недолго порыскав внутри, он выудил одну нужную и вместе с ней вернулся к своему столу. Положив папку на стол, стал внимательно изучать её содержимое, сверяя со своими тетрадочными записями.

— Так, вам действительно присвоено звание обершарфюрера. Поздравляю! И даже есть положительная характеристика на получение следующего звания. Есть и распоряжение о премии за полученное тяжёлое ранение. Все выплаты запланированы вам на завтра. Вам же сказали, что вы их должны получить завтра?

— Да, но мне надлежит ещё и вступить в строй, и я подумал, что, быть может, я не успею сделать это всё в один день.

— Хорошо, я сейчас вам всё оформлю, и вы сможете получить деньги в кассе, заодно вам причитаются и деньги за май. Вы подписывали договор по стандартной схеме?

— Ммм?

— Вижу, что по стандартной. Являетесь членом НСДАП?

— Да.

— Так, вижу, с 1928 года, поэтому будет небольшая надбавка за партийный стаж.

— А что, разве не все штурмовики являются членами НСДАП?

— Конечно, не все. Большинство не имеет к ней никакого отношения. Они подписали стандартный договор о найме на три месяца или на полгода, редко кто подписывает на год или больше. У вас договор на весь год, если вы помните.

— Да-да, — закивал Шириновский.

— В связи с тем, что вы подписали договор на год и к тому же ещё являетесь членом НСДАП, вам положены страховые выплаты, их мы вам оформим, но не сразу. Примерно через месяц, постарайтесь прожить его и при этом не погибнуть, иначе деньги вернуться обратно в фонд.

— Гм. А родственникам они разве не достанутся?

— У вас нет родственников. Мы и так идём вам навстречу. Причитающиеся вам выплаты я сейчас выпишу, и вы сможете их получить в кассе на третьем этаже. А пока вы можете подождать в коридоре, я позову вас.

Шириновский вздохнул и вышел, сжимая в руках своё коричневое кепи. В коридоре оказалось почти пусто, только изредка проходили мимо люди в форме штурмовиков, а то и в гражданской одежде. А ещё в здании оказалось очень мало женщин, критически мало. Даже в этом кабинете, где сидели наверняка чисто бухгалтеры, оказалась всего лишь одна женщина.

Ждать пришлось недолго, минут десять, дверь открылась, и его пригласил тот же мужчина, который и оформлял ему деньги.

— Всё готово, можете забирать и идти в кассу.

Зайдя в кабинет, Шириновский получил в руки ведомость, напечатанную на машинке, на которой вверху красовалась свастика и аббревиатура СА. Забрав её и поблагодарив, развернулся и ушёл искать кассу штурмовиков.

Поднявшись на третий этаж, быстро обнаружил железную дверь, в которой было прорезано узкое окошко, закрывающееся изнутри на засов. Над дверью красовалась соответствующая надпись «Kasse». Окошко оказалось открыто. Заглянув туда, он увидел сидящую за столом женщину, что считала деньги, и стоящего за ней охранника в форме эсэсовца.

— Здравствуйте. Мне получить зарплату и выплаты.

Фрау оторвалась от подсчёта мелких купюр и уставилась на него строгим взглядом из-под очков:

— Ведомость есть?

— Пожалуйста.

Взятая в двадцать втором кабинете денежная ведомость скользнула в окошко, чтобы сразу же оказаться под бдительным оком весьма строгой фрау. (Она, правда, была не только строгой, но и страшной, но это детали.) Фрау деловито прочитала её и полезла в сейф.

Вольфович молча ждал, резко зачесалась ладошка, пришлось уважить её лёгким почёсыванием. Надежды на крупную сумму у него имелись, но слабые. Пока фрау деловито копалась во внутренностях сейфа и занималась отсчитыванием мелких купюр, Шириновский вызвал из памяти своего реципиента примерные суммы зарплаты рабочих и, соответственно, цены на продукты и вещи.

Зарплаты оказались довольно низкими. Самые высокооплачиваемые квалифицированные рабочие получали одну марку за час работы. Самые низкооплачиваемые рабочие получали в среднем 59 пфеннигов. Итого в месяц зарплата в 100–125 марок считалась довольно приличной, а в 150 уже очень хорошей.

По ценам расклад оказался примерно такой. Буханка хлеба стоила 31 пфенниг, пять килограммов картофеля — 50 пфеннигов, литр молока — 23 пфеннига. Килограмм бекона по 2,14 марки, что было очень дорого. Сливочное масло по 3,10 марки за килограмм тоже казалось большой роскошью. Яйца стоили 1,44 марки за дюжину. Один литр пива стоил 88 пфеннигов, а сигареты — 30 пфеннигов за десять штук.

Большинство немцев жили в арендованных квартирах и платили за аренду около 12 марок в месяц. Еще 5–10 марок тратилось на оплату газа и электроэнергии. Ну, и только 30–50 марок можно было потратить на одежду, обувь, транспорт, здравоохранение, страховку, предметы домашнего обихода и отдых. Короче, не ахти, благо семьи у фон Меркеля не имелось, детей тоже, поэтому можно всё тратить на себя любимого.

А ещё, как агенту, ему выплачивались небольшие суммы от резидента советской разведки, но контакта с ним давно уже не было, и вообще на нём, скорее всего, поставили жирный… крест. На связь он уже давно не выходил, ни с кем не контактировал и сведений особой ценности не передавал.

Последний раз, когда ему удалось что-то существенно отправить, случилось полгода назад. Да и он скорее был агентом влияния, чем ценным добытчиком информации. Завербовали его, как и многих, и оставили в покое, дав возможность глубоко внедриться в ряды врагов, помогали мало и от случая к случаю. Поэтому и денег у него в карманах не водилось. Работали, как говорится, за идею…

— Фон Меркель⁈ — послышалось от окошка, и, прервав свои размышления, Вольфович тут же заглянул в него.

— Слушаю!

— Всё готово. Вот вам ведомость. В коридоре стоит бюро, на нём письменный прибор, распишитесь за получение, — и она сунула ему под нос листки бумаги.

— Ага.

Забрав их, он повернул голову и увидел прижавшийся к стене странный шкафчик, меньше всего похожий на стол. Просто площадка, на которую удобно было положить руки и что-то подписать на узкой и длинной столешнице. С краю на ней стояла жёстко привинченная бронзовая закрытая крышкой чернильница. А рядом с ней такой же закреплённый стакан с тремя перьевыми ручками.

— Donnerwetter! [Чёрт возьми!] — не сдержавшись, выругался он. Писать перьями он не умел. Нет, золотой «Паркер» лежал у него в чемодане почти всегда в былое время, но, глядя на те замызганные чернилами перья, Шириновский чувствовал, что это будет как прохождение первого квеста в новой игре.

Взяв денежную ведомость в руки, пробежался по ней взглядом. В ней он оказался не один. Цифры по порядку указывали на десятки фамилий немцев, что состояли в рядах штурмовиков и получали за это деньги, и весьма приличные.

В графе напротив его фамилии значилась сумма в 200 марок. Сто двадцать марок — зарплата за май, и восемьдесят марок — компенсация за получение тяжёлой травмы. Всё шло отдельной графой. За повышение звания полагалась надбавка ещё в пять марок, но уже со следующего месяца. В общем, не ахти деньги, но и не мелочь. На жизнь одному вполне хватит.

Расписаться ему удалось, хоть и не с первой попытки, благо рядом лежала бумага, на которой он почеркал пару раз, чтобы уж не промахнуться. Да, он привык к своей подписи, а тут нужна совсем чужая, и хоть он и знал её, но одно дело знать, а другое заставить свои рефлексы убраться подальше и повторить подпись фон Меркеля.

Помучавшись, он смог вылепить нужную закорючку, между делом даже вспотев. Отдав обратно ведомость, получил свои двести марок и семнадцать пфеннигов.

Фрау, забрав ведомость, безапелляционно захлопнула перед его мордой окошко. Громко щёлкнул засов с той стороны, и всё стихло. Пожав плечами, Вольфович спрятал деньги в нагрудный карман и пошёл на выход. Спустившись в холл, он невольно остановился, потому как его взгляд упал на ряд размещённых на стенах красочных плакатов. Когда он входил, то не обратил на них внимания, да и не до того ему было, а сейчас заинтересовался. Да и время с настроением позволяло.

Подойдя ближе, он стал вчитываться в написанный текст на разных плакатах. На одном из плакатов был изображён штурмовик со счастливым «арийским» лицом и красовались надписи: «СА — особая организация национал-социалистического движения, не зависимая от партийного руководства и местных парторганизаций»(не партии! — прим. автора) и «СА являются средством для достижения цели. Цель наша состоит в победе мировоззрения, носителем которого выступает НСДАП. Политическое руководство НСДАП определяет задачи СА, которые должны привести нас к скорейшей победе нашей партии».

На другом плакате красовалась организационная структура СА, а рядом с этим плакатом располагался плакат истории создания отрядов СС. Заинтересовавшись, Шириновский стал читать сначала про СА, то бишь, штурмовиков.

И оказалось, что с момента своего существования они были организованы в простейшую ячейку — группу распорядителей (орднеров). После назначения Ганса-Ульриха Клинцша руководителем спортивно-гимнастического отдела НСДАП служба орднеров была преобразована в несколько отрядов-сотен (хундертшафтен).

Ну, а дальше всё опять изменилось. После назначения Германа Геринга командиром СА в 1923 г. им была проведена реформа структуры СА. Отделение (группа) стало низовой единицей СА, как правило, два отделения составляли один взвод (цуг), три взвода составляли, в свою очередь, одну сотню (хундертшафт), четыре сотни и больше организовывались в полк (регимент).

В начале 1923 г. был образован аппарат командования СА. Аппарат состоял из войскового штаба под руководством Адольфа Хюнлейна и организационного штаба под руководством Ганса Георга Гоффманна.

В задачи войскового штаба входило обучение штурмовиков, их вооружение, комплектование и учет, связь с боевыми союзами, финансирование, юридические вопросы, связь, работа с прессой. Организационный штаб отвечал за партийные вопросы, вел переписку и контролировал деятельность СА вне пределов Баварии. Кроме этого, в аппарат управления входили отделы транспорта, личного состава и медицинской службы.

В ноябре 1926 г. в организации СА произошли очередные перемены — был создан пост высшего фюрера СА, который занял Франц Пфеффер фон Саломон. Он вновь преобразовал структуру СА и придал ей еще более военный вид. Отделение (шар) стало низовой единицей СА, взвод (цуг) был переименован в трупп, сотни — в штурмы, а полки — в штандарты. Помимо этого, были образованы и более крупные единицы — бригады и гауштурмы. Последние образовывались на территории аналогичных партийных областей — гау. Сейчас командовал пока Пфеффер.

На соседнем плакате расписывалась история и организация отрядов СС, что стояли отдельно от штурмовиков, да и формой они уже отличались тоже.

Началось всё, оказывается, с отрядов охраны штаба, то бишь штабсвахе, затем эти отряды были преобразованы в ударные отряды (штосструпп). После провала путча всё было расформировано и вновь создано после выхода Гитлера из тюрьмы, только уже под известным всем названием шуцштаффель (охранный отряд). Практически это была личная гвардия Гитлера, тогда как СА преобразовались во «Фронтбан» (объединение фронтовиков).

Дальше шли всякие лозунги, типа «Если СА — это пехота, то СС — гвардия!». В любом месте любой охранный отряд СС должен был демонстрировать, что СС — аристократия партии. «Эсэсовец — самый примерный член партии, какого себе можно представить» и тому подобное. В общем, многое из этих плакатов стало ясно. На одном даже были расписаны критерии отбора людей в СС. Набирались молодые люди в возрасте от 23 до 35 лет, обладающие отменным здоровьем и крепким телосложением, имеющие двух поручителей из числа членов НСДАП.

Чуть ниже крупным шрифтом были написаны задачи подразделений СС.

Подразделениям СС предписано выполнять те задания, «для которых СА недостаточно пригодны или не соответствуют их целям. Задания, для выполнения которых требуются энергичные и мужественные борцы. Сюда относятся все те задания, которые подразумевают действия в одиночку, а также задания, связанные с открытым соприкосновением с противником. Так же поддержание порядка в залах собраний и на митингах, контроль на входе, распространение листовок и пропагандистских материалов, наблюдение и другие, более сложные задачи».

Покачав головой, он отошёл от плакатов и зашагал на выход. День оказался весьма насыщенным, и, спокойно выйдя из здания, Шириновский почувствовал себя хуже. Голова трещала от переизбытка информации, а также множества разных событий. Всё же за несколько дней он немного привык к больничному покою, а тут вон оно как: то одно, то другое, то третье.

Странно, вроде бы, получив деньги, надо чувствовать себя лучше, но волнения и переживания, а также долгая дорога в центр Берлина несколько вымотали его, а завтра ещё нужно ехать на сборище штурмовиков и получать новое задание и работу. Тут от прошлых «успехов» ещё не отошёл, а уже новые светят.

Устало покачав головой, он пошёл на остановку трамвая и вскоре уже ехал в нём, держась за поручень и смотря в окно на здания, спешащих куда-то людей и пролетающие мимо машины. Всё будет хорошо, всё будет… хорошо!

Глава 11

Gausturm (Гауштурм)

По пути домой Шириновский заглянул в магазин, где закупился разными продуктами. Дальше купил пару свежих газет, обратив основное внимание на те, где размещались объявления о сдаче квартир. Комната в общаге, конечно, дёшево ему обходилась, но постоянно сталкиваться с коммунистами или им сочувствующими, пожалуй, не стоит. А то, глядишь, и голову разобьют в очередной раз и, скорей всего, уже навсегда…

Приехав домой, он решил приготовить себе обед, потому как заходить в кафе или пивную не счёл нужным. Не было у него на то ни желания, ни, строго говоря, возможностей, зато зашёл в аптеку, где приобрёл несколько витаминных сборов, порошков от головной боли и общеукрепляющих микстур. Набрав их целый бумажный пакет, отнес в свою комнату и вот теперь варил макароны с сосисками.

На кухне он оказался не один, но его не трогали, не трогал и он никого и ничем. Переодевшись в комнате, Шириновский сейчас ходил по коридору в обычной майке и штанах, что нашёл в своём шкафу. Обед, а затем и ужин он провёл в гордом одиночестве, а между перерывами в приёмах пищи успел даже вздремнуть.

Поужинав, стал разглядывать объявления в газете о сдаче комнат и квартир в наём. Его интересовала, как максимум, однокомнатная квартира и, как минимум, просто комната. Как водится в таких случаях, объявлений оказалось просто уйма, вот только подходящих очень мало.

Главным образом, смущала цена: чем ближе к центру, тем выходило дороже. Далеко от центра можно было снять квартиру и за пятнадцать марок или комнату за десять, а вот ближе цены резко возрастали. А хотелось быть поближе. Промучившись весь вечер, он всё же выбрал хоть и не центр, но и не окраину.

Просили двадцать пять марок за совсем маленькую квартиру, но зато отдельную. Пятьдесят марок на два месяца он мог выделить, а там либо сможет заработать больше, либо вернётся в более дешёвый район, но попытаться переехать стоило. Ещё бы от советского посольства денег получить, как разведчику, но в глубине души Шириновский сознавал, что это вряд ли получится.

Весь его политический опыт буквально верещал, ударяя резонансом в уши его второго «Я». Уж слишком много «собак» на всевозможных выборах съел Владимир Вольфович, чтобы не быть столь наивным, да и не только собак. Можно сказать, что он многих съел, о ком уже даже и не вспоминают. Где Рицкой, Яблинский, Кусь-Янов, Фадхов, Немтсов тот же⁈ Все они политические трупы, а вот его помнили до самой смерти!

— Да уж… — Шириновский грустно улыбнулся, не заметив, как стал разговаривать сам с собой. Да и Маричев почему-то молчал, чего-то выжидая и не вмешиваясь в ход его мыслей. Да уж, было дело, было… да прошло.

Грустно вздохнув, он полез в угол, откуда достал бутылку светлого пива, купленного в магазине. Много пива покупать он не стал, потому как тащить тяжело, да и для организма вредно. Шутка ли, дубинкой по башке получить, или чем он там получил? Хрен его знает, то ли кастетом, а может, арматурой⁈ Блин, он и не помнил уже. Рука невольно потянулась к повязке, тронула бинты, поскребла их пальцами и вернулась обратно.

Открыв пиво, он налил себе в кружку, наблюдая, как опадает белая пена. Сделав несколько глотков, отставил, чтобы вновь погрузиться в собственные воспоминания, а ему было что вспомнить. Перед внутренним взором быстро замелькали ключевые события 1991, 1993, 2000 и последующих годов.

Тут он впервые становиться депутатом Государственной Думы, тут он создаёт собственную партию, что стало практически именем собственным его фамилии. Создаёт на деньги… впрочем, неважно на чьи деньги, главное, что создаёт сам. А вот тут он впервые баллотируется в президенты.

Да, и везде козни, интриги, подставы, иногда уступки и договоры, а то и перестановки политических фигур на шахматной доске, в которую тогда превратилась вся страна. Да… многое он сделал и многое совершил, не без паясничанья, конечно.

Тем более, каждый политик всегда должен быть готов поступиться как своими принципами, так и своей репутацией, если дело того стоит. Ему повезло, его репутация хоть и казалась всем скандальной, но ему не вредило, в отличие от других политиков. Что прощали ему, не прощали никому!

Пиво довольно быстро кончилось, а мысли потекли, наоборот, медленнее, даря ему возможность обмыслить всё ещё раз. В больнице сказали, что через три дня можно смело снимать бинты, а прошло уже два дня. Впрочем, торопиться не надо, пусть так будет. К воскресенью можно снять, а завтра на службу, пусть все видят, что он если не герой, то, как минимум, где-то рядом проходил.

Мысли переключились на его ценность как разведчика. К сожалению, ничего ценного он узнать сейчас не мог, а прийти с протянутой рукой, будучи внедрённым в штурмовики, как-то глупо. Реально толку ноль, и попадёшь под пристальное внимание советского резидента. Начнётся выдача всяких заданий, а так как он не сильно умеет быть шпионом, то конец наступит довольно быстро.

Это только в фильмах всё хорошо, а в жизни всё по-взрослому. Засветился — пожалуйте в канаву или в лес, куда как в 90-х братки вывозили конкурентов. Пиф-паф — и до свидания, гнусное создание. Да уж…

Мысли вновь переключились на историческое будущее. Всё же хорошо, когда ты знаешь историю, а ещё лучше, когда знаешь её хорошо, ну, и совсем прекрасно, когда знаешь просто на «отлично». Тьфу ты, вот мысли тянутся, как тянучка конфетная. Вроде прожевал её, а она всё равно на зубах вся осталась, вроде додумал уже, а она всё крутится и крутится в голове, подлая… Не иначе, последствия ЧМТ.

К тому же, а что будет дальше в Германии после 1929 года? А дальше ничего хорошего не ждёт. Приход Гитлера к власти, ну, и так далее. А, что у нас? А товарищ Сталин к началу Великой Отечественной уже половину разведки изничтожил по надуманным или реальным обвинениям, через полвека и не разберёшь, кто действительно был шпионом, а кого назначили. И не хотелось бы попадать в мясорубку 1937 года, ведь всех начальников Иностранного отдела, включая Трилиссера, Артузова и Давтяна, в последующем расстреляли. Так что не стоит высовываться. Лучше на копейки жить, чем голову на плахе сложить!

Тут он вдруг вспомнил о «Ночи длинных ножей», и ему сразу же резко поплохело: и он ведь штурмовик! И если он будет идти наверх по служебной лестнице, то, в лучшем случае, выживет, а в худшем, попадёт на нож эсэсовцам!!! Не очень хорошие перспективы, совсем не очень. Это со стороны СССР все они одним говном мазаны, что штурмовики, что эсэсманы, а внутри системы СА и НСДАП, всё совсем не однозначно, и пресловутая «Ночь длинных ножей» это покажет на деле.

Ведь Рёма и других просто тупо убили, без всяких разговоров. Арестовали и расстреляли, а кого даже арестовывать не стали, а просто дома расстреляли. Такие дела. А вот становиться эсэсовцем, как Штирлиц, он не хотел.

Мысли пошли на новый виток, вытаскивая из памяти самые разные факты, да и пиво уже закончилось, не успев толком опьянить. Сейчас бы закурить, но он не курил и поэтому вновь задумался.

А всё же это что получается⁈ Штурмовики Гитлера, а точнее Рёма, оказываются обычными наёмниками на службе определённой партии? Ведь все признаки этого налицо.

Некая организация, в данном случае НСДАП, набирает людей из всевозможных источников. В основном тех, кто не смог себя найти в этой жизни или имеющих боевой опыт, а часто и уголовный. Лучше, если это будут бузотёры или лица, не обременённые моралью и совестью. Главное, чтобы слушались и били тех, на кого укажут. За это им платят деньги из неясных источников.

Кто финансирует — неизвестно, зачем финансирует — неизвестно, какие настоящие цели этим достигает — неизвестно! Короче, уравнение с тремя неизвестными и имя ему — ЧВК. Так это тогда чисто наёмники, которые могут выступать под любым флагом и с любой целью, получается…

От этих мыслей опять страшно разболелась голова, пришлось вновь пить порошки на ночь. Да он уже от всех этих дум и протрезвел, не успев опьянеть, так что лекарства пошли легко. Перестав думать о всяком-разном, Вольфович заснул. Наутро он собрался, побрился, посмотрел на себя в зеркало и, ответив на приветствия некоторых жителей общаги, ушёл.

Сборный пункт располагался в его же районе, только в другой стороне и ближе к центру. Пешком можно дойти минут за двадцать — двадцать пять. Может, потому Меркель-Маричев и остановился в этой общаге, чтобы пешком ходить на службу, да и недорого, платил он за неё пять марок в месяц, но убого, конечно, убого…

Этим утром Шириновский чувствовал себя намного лучше и поэтому спокойно и в то же время быстро дошёл до базы берлинских штурмовиков к назначенному времени. База располагалась в здании казармы одной из расформированных кайзеровских частей и с успехом размещала в себе штурмовиков. С каждым годом их количество всё возрастало и возрастало, когда-то их станет больше, чем немецких солдат. Впрочем, эти вопросы Шириновского не волновали совсем.

— Фон Меркель? Рад тебя видеть! — увидел его начальник в звании гаупттруппфюрера. — Как себя чувствуешь? Смотрю, тебя повысили до обершарфюрера⁈ Молодец! Скоро и труппфюрером станешь! Ладно, вон твоё отделение стоит, иди к людям. Правда, их стало меньше. У Граувица закончился контракт, а Хамельдорфа убили вчера в разборках во дворе кирпичного завода. Теряем мы товарищей своих, теряем. Вот и тебя за малым не потеряли. Да, рад, что ты выжил. Хорошо, что наши немецкие врачи в состоянии поднять на ноги практически любого. Надеюсь, тебя лечил не еврей?

— Нет, герр гаупттруппфюрер! Меня лечил настоящий немец!

— Ну, я и не сомневался! Франц Губерт уже рассказал, что повстречал тебя вчера. Что ж, в твоём отделении, кроме тебя самого, осталось всего трое солдат, но ничего. Мы ещё наберём и людей, и сил. Зиг унд Хайль!

— Зиг унд Хайль! — проревел в ответ Шириновский, не дрогнув ни одним мускулом лица.

— Молодец! Сейчас начнётся построение, потом инструктаж, и дальше раздача заданий. На эту неделю ничего не запланировано, поэтому, скорее всего, все будут находиться на базе, если ничего не произойдёт. А если произойдёт, то мы всегда в деле. Деньги тебе все выплатили?

— Вроде все.

— Ага. После драки с коммунистами на первое мая сказали, что за каждую драку с коммунистами и социалистами будут премировать, так что без денег мы не останемся, но тебе уже и так досталось. Ничего, заживёт как на немецкой овчарке. Становись в строй.

— Есть! — по-военному ответил Шириновский и пошёл к своим людям.

Память Маричева услужливо подсказала, кто из них кто, а также весь послужной список каждого из троих. Ничего особенного, обычные демобилизованные солдаты, а один ещё и с уголовным прошлым. Впрочем, сидел он за мошенничество, а не за тяжкие преступления.

— Ну, что, как тут без меня?

— Нормально, — отозвался один из них. — Поучаствовали в паре драк, и пока всё.

— Ясно.

В это время подали сигнал на общее построение, и все штурмовики стали строиться на старом армейском плацу. Они, конечно, не жили по уставу, как военные, да и требований к их службе не предъявлялось, кроме решительности и умения драться, но немцы — это немцы. Орднунг прежде всего!

На построение прибыло всё начальство, и перед стоявшими в строю штурмовиками вышел командир гау «Берлин» округа «Ост», оберфюрер Вальтер Штеннес. Когда-то он был капитаном тайной полиции Берлина и руководителем спецподразделения, но в результате так называемого «дела Штеннеса» был уволен.

Его имя фигурировало в двух громких открытых судебных процессах в ноябре и декабре 1921 года, на которых он, уже отстранённый от должности, проходил как свидетель, и в ходе которых были вскрыты факты превышения полномочий и злоупотребления властью самим Штеннесом и его подчинёнными. Об этом мало кто знал, но фон Меркелю-Маричеву об этом рассказал его приятель, что служил под руководством Штеннеса.

Сейчас Шириновский с удивлением разглядывал крепкую фигуру оберфюрера, искренне удивляясь, тому, что видел своими глазами. Да и не он один удивлялся этому человеку.

Из архива НСДАП, реестр каталога 311/23–135, группа А, дело №58. Совершенно секретно.

(Оберфюрер Вальтер Штеннес, краткая справка:

'Оберфюрер Вальтер Франц Мария Штеннес. Родился в семье потомственного прусского офицера, закончил кадетскую школу, учился в Королевском прусском главном кадетском корпусе. Отказался сдавать экзамен на аттестат зрелости, из-за чего был переведён в обычное пехотное училище. В 1914 году получил звание лейтенанта и ушёл на фронт. Кавалер Железного креста первого и второго класса и Королевского рыцарского креста. Обладает незаурядной физической силой, владеет навыками рукопашного боя, а также всеми видами холодного и огнестрельного оружия.

В годы войны являлся командиром штурмовых подразделений и фронтовой разведки. Независим и деятелен. Выдержан, обладает незаурядным умом и волей к победе. Отличный организатор. Бесстрашен. «Unbequemer Untergebener» — неудобный подчинённый. Часто оспаривает приказы вышестоящего начальства. Монархист. Участвовал в подавлении революционных выступлений коммунистов. Является ярым приверженцем национал-социалистического движения. Радикален, не склонен к компромиссам. Опасен своей непредсказуемостью. Требует постоянного контроля и наблюдения. Рекомендовано исключить из рядов партии или ликвидировать в случае неповиновения, как непредсказуемый и неблагонадёжный элемент ').

В это время, Вальтер Штеннес вызвал к себе командиров отрядов и, стоя перед строем, долго и упорно им рассказывал свои мысли и задачи. Наконец, он отпустил их обратно к людям, а сам в сопровождении офицеров штаба подошёл к трибуне и кратко толкнул с неё речь:

— Volksgenossen! [Товарищи по нации!] Я рад видеть, что наши ряды по-прежнему сплочены и многочисленны! Каждый день у нас есть потери, но дух наш не сломить, и пусть все социалисты и коммунисты против нас, но наш дух сильнее, ведь мы штурмовики! Мы совесть немецкого народа, плоть от его плоти! Все здесь стоящие работают на благо Германии, защищая её народ! Мы все здесь для того, чтобы потребовать от правительства восстановить ту Германию, какой она была до позорного Версальского мира! Да, мы проиграли, но нас не сломить! Германия ещё подымется! Мы заставим всех, кто наложил на нас контрибуцию и обязал подписать позорный Версальский мир, горько пожалеть о содеянном. В единении сила, фольксгеноссен! Зиг унд Хайль!

— Зиг унд Хайль! — дружно и во всю мощь своих глоток проревели слитные ряды штурмовиков.

— А сейчас я вынужден вам сообщить неприятное известие. Моими стараниями перед партийными вождями НСДАП и лично Гитлером, пострадавшим в битве на первое мая была выплачена компенсация, а всем остальным зарплата за май с премией, но сегодня мне сообщили, что партийная касса пуста и дальнейшие выплаты под вопросом. Поэтому предупреждаю о возможных перебоях с получением денежного довольствия и прошу это учесть в ваших повседневных делах. Мой долг командира и немецкого офицера предупредить вас и принять все меры, чтобы не допустить этого, и я выполню свой долг!

Строй тут же недовольно загудел, отреагировав на подобные известия, но Штеннес, сказал, что хотел, и сразу ушёл с трибуны, оставив людей обсуждать его слова. Теперь пусть подразделения выполняют поставленные задачи, заодно и обдумают за работой его слова.

Собственно, задач особых на сегодня и не случилось, и строй рассыпался, активно обсуждая только что услышанное. Отряд Меркеля получил задание патрулировать северо-западный район Берлина и не допустить никаких выходок коммунистов. Сегодня пятница, так что и сегодня, и в субботу им предстояло шарахаться по Берлину. Зато в воскресенье они все были совершенно свободны, так как дежурил другой отряд штурма.

Получив задачу для всего взвода, их командир повёл взвод патрулировать улицы города, то же делало и отделение Меркеля. Все переговаривались друг с другом, но Шириновский старался особо не болтать, а с тоскою думал, что на хрен ему сдалось бродить по улицам в поисках приключений на свою молодую и оттого весьма ценную задницу.

Здоровье поберечь надо, а не разбрасываться им направо и налево. Вот берёг бы себя в молодости, глядишь, и не загнулся от ковида, а выдюжил и ещё бы прожил. Он ж… чувствовал, что скоро произойдут настолько знаменательные события, в которых он будет востребован как никогда. Но не дожил.

Настроение тут же испортилось, и он вновь стал хмуро смотреть по сторонам, выискивая взглядом коммунистов. Теперь его очередь им по башке бить, и это уже личное, хоть и временное… А может, поймать кого, потом, отпустить и взять контакты на будущее? Хотя нет, всё равно коммунисты проиграют. Да и хрен с ними! И Шириновский, он же Маричев, он же Меркель, перестав забивать себе голову ненужными мыслями, бездумно пошёл вперёд, патрулируя улицы Берлина.

Глава 12

Истоки

Резидент СССР в Германии Николай Григорьевич Самсонов разговаривал с послом СССР в Германии Николаем Николаевичем Крестинским, старым большевиком и членом ВКП(б) с 1905 года. Весьма и весьма примечательной личностью, знавшей практически всех вождей Октябрьской революции лично. Его заслуги перед советской властью были несоизмеримы, в случае Самсонова просто в разы больше, и тем не менее их разговор между собой шёл на равных.

— Ну, как, Николай Григорьевич, пообвыклись здесь?

— Вашими стараниями, Николай Николаевич, вашими стараниями. Очень благодарен вам.

— Ну, что вы, право! Я всего лишь предоставил вам место работы и маломальские условия для жизни и плодотворной деятельности.

— И тем не менее… я не могу вас не поблагодарить за это. Всегда на новом месте сталкиваешься с неожиданными для себя трудностями, а то и познаёшь новые.

— Как я могу бросить своего коллегу и единомышленника наедине с бытовыми или профессиональными проблемами⁈ Какой я тогда посол и коммунист⁈ Я рад, что смог вам помочь. Как ваша работа в качестве торгового представителя?

— Прекрасно! Я уже приобрёл множество нужных и полезных связей среди финансовых кругов Германии, да и люди нашего отдела весьма отзывчивы и многому меня научили касательно деталей и нюансов международной торговли. Да и я старался, потому как не люблю быть обузой и неумехой.

— Ну, это вы уж чересчур, Николай Григорьевич. Ваша служба и опасна, и трудна. А уж сколько ответственности лежит на вас… Вы здесь, фактически, правая моя рука всего, что касается разведки и дипломатических отношений. Я рассчитываю на вас и в последующем на вашу помощь. Чем раньше вы войдёте в курс дела и сможете начать полноценную деятельность на благо Советской России, тем лучше будет для всех.

— Ну, по сравнению с вашей ответственностью, Николай Николаевич, я практически ни за что не отвечаю.

— Ну, полноте, полноте. Не будем же мы с вами сейчас спорить и сравнивать свои заботы и проблемы. Давайте уж перейдём к предмету вашей основной деятельности в качестве резидента. Как идёт ваша основная работа? Есть ли проблемы, которые могу решить я? Вчера звонили из Москвы, интересуются вами, и шифровки приходят, хотят знать, помог ли я вам наладить работу с агентами.

— Работу я наладил, спасибо, но хотелось бы большего. Вы и так мне очень помогли, поэтому лишний раз я не хотел бы вас беспокоить. С агентами всё непросто, и я прекрасно понимаю озабоченность Москвы и ОГПУ в данном вопросе. Предстоит очень много сделать, часть агентов провалилась, часть ушла в тень, и о них практически ничего не известно, а часть работает не покладая рук и очень плодотворно. В скором времени я рассчитываю на то, что смогу предоставить много очень нужной и полезной конфиденциальной информации Центру.

— Рад, что вы на правильном пути и трезво оцениваете обстановку. Согласен, положение с агентами весьма сложное, мы только в самом начале пути. Но у нас есть неоспоримый козырь в таком деле. У нас есть деньги, что выделяет нам Москва на разведку, и у нас есть коммунистическая идея. Многие работают за неё, ну, а деньги являются просто приятным дополнением, правда, не для всех. Некоторые работают исключительно за материальное вознаграждение, особенно из среды обанкротившейся элиты. Экономический кризис и непосильные для Германии репарации после проигранной войны изрядно подкосили благосостояние многих и многих, отчего они готовы работать на кого угодно, даже на нас. Насчёт агентов, понятное дело, я буду помогать вам по мере сил и своих возможностей. Ни в чём вам отказа не будет.

— Я понимаю и благодарю вас!

— Так не за что пока. Есть ли у вас какие-нибудь намётки на перспективу?

— Есть. Появилась возможность подобраться вплотную к Геббельсу.

— Гм. Однако! И каким образом?

— Есть тут одна женщина, артистка весьма привлекательной наружности. Русская эмигрантка. Она оказалась в затруднительном положении, и один из ваших, а теперь уже моих агентов случайно о том узнал и вышел на неё, предложив поработать на нас. Она сразу же согласилась. Я видел её издалека и решил, что с неё выйдет толк. Сразу дал распоряжение касаемое её, ей помогли на первый случай деньгами, и теперь она готова работать на перспективу. Зовут её Ольга Ивановна Фёрстер-Шкарина.

— Я в курсе. Мне докладывали о ней, но времени заняться этим вплотную не оказалось, а вот у вас сразу всё закрутилось.

— Да, так и есть, мне достались бумаги с планами насчёт неё. Она начинающая актриса, и за ней активно ухаживает некий журналист Арнольд Броненн, личный друг Геббельса. Ей он не нравится, но, если мы предложим ей помощь, она согласится выйти за него замуж и продолжать работать на нас.

— Одобряю. Ольге Ивановне, действительно стоит выйти замуж за этого журналиста, после чего она сможет непосредственно общаться с самим Геббельсом. А уж тот не пропустит ни одной юбки, особенно если её обладательница весьма смазливая особа. Его не остановит даже то, что она жена его лучшего друга, скорее всего, даже наоборот. У Геббельса какая-то патологическая тяга к артисткам, и этим, конечно, стоит воспользоваться.

— Я и не знал таких подробностей. Вас понял, Николай Николаевич, так и сделаю. Она обязательно выйдет замуж за этого журналистка, ей, кстати, присвоен номер А/229. Под ним мы и будем с ней работать.

— Хорошо, дерзайте! Может быть, Николай Григорьевич, есть ещё какие-нибудь проблемы или остались вопросы, которые я смогу решить?

— Спасибо, с вашей помощью я уже решил все свои проблемы, но мне не хватает объективной информации об истоках итальянского фашизма и, соответственно, немецкого национал-социализма. Особенно плохо я разбираюсь в их расовой теории. Общие догмы и историю социал-фашизма я знаю, но не совсем понимаю, где настоящие истоки. А как говорится, тот, кто хорошо знает своего врага, всегда сможет его победить, вычислив слабые места и ударив точно в цель.

— Гм. Вы правы, вам прямо хочется докопаться до самых истоков?

— Желательно. Ведь вы, Николай Николаевич здесь уже живёте весьма долгое время, к тому же старый большевик. Вы, я думаю, уже во всём разобрались и знаете очень много.

Крестинский внимательно посмотрел на Самсонова. Было видно, что он глубоко задумался. Да и вопрос оказался совсем не простым.

— Разобрался, иначе грош мне цена как большевику и как послу во враждебной нам стране. Но вы правы, всё не так просто, и итальянский фашизм как таковой здесь мало имеет значения. Я даже скажу больше, он просто совершенно другая ветвь, хотя дерево вроде бы и одно. У итальянцев нет расовой теории и всей этой дикой ереси антисемитизма немцев, помешанных на исключительности арийской расы. У итальянцев всё приземлённее, то же самое и у французских фашистов. Национал-социализм — это более кривая и одиозная ветвь фашизма, я бы даже сказал, она отдельная от него и полностью прогнившая субстанция. Возможно, это не самая показательная аналогия, но общий посыл, я думаю, вы поняли.

— Да, я понимаю.

— И ещё я бы хотел добавить, что здесь, в Германии, всё буквально искажено, и то, что вы называете в СССР одним именем и вкладываете только одно значение, здесь и называется по-другому, и имеет подчас вообще противоположный смысл. Вы же знаете, что наши силы здесь представляет коммунистическая партия Германии и её боевое крыло «Рот Фронт»?

— Конечно, знаю!

— Да. В то же время здесь в качестве политических сил присутствуют и монархисты, и националисты, и социал-демократы. И все они не имеют никакого отношения к НСДАП, которую принято у нас называть фашистской партией. Немцы же социал-фашистами называют даже социал-демократов, не говоря уже о монархистах и тех же националистах, как бы дико это для вас ни звучало. Да, именно так и называют. Да-да… Если же брать НСДАП и её лидеров Гитлера и Геринга, то их называют национал-социалистами, а не фашистами. Люди из НСДАП всё сделали для того, чтобы оставаться номинально левой партией, а не правой. Вы это должны знать и понимать.

— Не знал, но теперь, конечно же, буду знать, — кивнул Самсонов, — но вы, Николай Николаевич, всё ходите вокруг да около, а так ничего мне и не рассказываете об истоках.

— А в этом деле не стоит торопиться. Давайте мы сделаем небольшой перерыв и через пару часов вновь встретимся и более предметно поговорим на эту тему за рюмкой хорошего вина. Как раз подберу необходимые вам материалы для пущей наглядности.

— Конечно, Николай Николаевич, я буду этому только рад.

— Жду вас тогда в нашей библиотеке, Николай Григорьевич, ровно через два часа и пять минут.

— Всенепременно, — глянув на свои часы, ответствовал Самсонов и, легко встав, вышел из кабинета.

В назначенное время он входил в библиотеку посольства, весь в предвкушении того, что узнает. Советского резидента жгло любопытство, и жгло очень сильно. Крестинский знал очень много, а в Германии находился с октября 1921 года, занимая пост полпреда РСФСР (СССР). В то время самый важный дипломатический пост за рубежом.

В 1922 году он член советской делегации на Генуэзской конференции. В 1923 году занимался подготовкой пролетарской революции в Германии. По дипломатическим каналам получал из Москвы огромные денежные средства и распределял их между «красными сотнями», которые должны были 7 ноября 1923 года спровоцировать столкновения с полицией, после чего планировалось «стихийное» выступление масс, захват государственных учреждений и провозглашение Советской власти.

Однако «великая революция» в Германии провалилась, и тем не менее этот человек занимал свой пост до осени 1930 года, и Гинденбург, зная всю подноготную Крестинского, терпел его в качества посла СССР.

— Ну, что, Николай Григорьевич, готовы слушать?

— Конечно, Николай Николаевич, для того и пришёл, я весь внимание.

— Я тут приготовил пару газетных и журнальных вырезок, да и вообще, могу и без них рассказать. Вы что знаете по данному вопросу?

Самсонов рассказал, почти повторив то, что он рассказывал в Москве Трилиссеру, но добавив в рассказ то, что уже слышал здесь.

— Ясно, знаете вы много, но в то же время недостаточно для того, чтобы понимать, откуда у козла растут ослиные уши. Растут они, естественно, из головы, но есть нюансы, вот о них мы с вами и поговорим, раз вы уж так этого хотите. Ведь так?

— Безусловно, Николай Николаевич, безусловно.

— Ну, что же, тогда приступим. Первым можно назвать Вальтера Ратенау, помните такого?

— Да, — с искренним удивлением, сказал Самсонов.

— Так вот, Вальтер Ратенау, еврей по происхождению, в 1909 году в венской газете «Новая свободная пресса» от 25 декабря впервые озвучил, можно сказать, антисемитскую позицию. Вот эта вырезка, позвольте я вам её зачитаю.

— Конечно, Николай Николаевич, конечно.

— «Историей континента управляет общество из трёхсот человек, хорошо знакомых друг с другом и назначающих преемников из собственного окружения». Как вам?

— Бесподобно, и это сказал человек, будучи по происхождению евреем⁈ Да уж… Суровая и неприглядная правда, сказанная непонятно с какой целью и непонятно, почему сказанная именно им…

— Согласен. Кроме того, этот человек служил в армии добровольцем, надеясь получить офицерское звание. Но в прусской армии евреям не разрешали подниматься выше ефрейторского звания. Антисемитизм уже процветал и тогда. И тем не менее, во временном звании генерала, он возглавил специально созданный в 1914 году департамент военного министерства по военному сырью и первым в мире смог поставить военную промышленность на плановые рельсы, организовав так называемый «военный социализм». Его заслуги перед Германией просто безмерны, и в то же время, будучи главой МИДа и договорившись с Англией об отмене выплат ей репараций, он был убит боевиками праворадикальной нацистской группы «Консул» в 1922 году. Такова была расплата за предательство уж не знаю чьих интересов.

— Я безмерно удивлён и не знаю, что и думать. То есть он одним из первых поднял еврейский вопрос, а его убили, но убили не выходцы из общества Туле, а боевики «Консула», которые должны были оказаться с ним на одной стороне, так как он работал на благо Германии⁈

— Получается, что так, или, быть может, мы чего-то не знаем, но мы несколько отвлеклись. Кстати, благодаря его усилиям на территории России планировалось построить запрещённые в Германии оборонные заводы. Произведённое на них вооружение и боеприпасы частью отправлять в Германию, частью временно хранить на территории России. А после его смерти и на основании достигнутых им договорённостей Германия создала на территории России лётную, танковую, а также школу химической войны, где обучались немецкие военнослужащие. Они, правда, также обучались и обучаются не только в своих, но и в военных училищах и воинских частях СССР. Поэтому тут всё очень и очень сложно.

— Вы меня уже совсем запутали.

— Это работа посла — всех запутывать и добиваться нужного результата путём хитрых или простых манипуляций, — тонко улыбнулся Крестинский.

— Но мы же не враги, а коллеги?

— Это так, но и вы должны быстро и непринуждённо ориентироваться во враждебной обстановке.

— Согласен, тут вы меня уели. Впрочем, я улавливаю вашу мысль, хоть она и довольно запутанная. Сейчас, я думаю, вы приступите к основным фактам, которыми порадуете меня и удивите.

Крестинский улыбнулся и, сняв очки, потёр глаза длинными пальцами. Самсонов терпеливо ждал. Через пару минут полпред вновь водрузил на кончик носа очки и сказал:

— Вы правы. Ну, изложу свою версию произошедшего, она, может быть, не во всём точна, но… вы сможете это проверить самостоятельно, разобравшись во всём даже лучше меня. Началось всё с «Пангерманского союза» в 1891 году, созданного Гугенбергом. Дальше, Теодор Фрич из Лейпцига создал журнала «Молот» в 1902 году, читатели которого образовали «Союз Молота». Это уже классика антисемитского движения. Дальше теорию антисемитизма развил Гугенберг, который сформировал фронт против «Интернационала», на основе которого советник юстиции Класс радикализировал «Пангерманский союз». Кроме того, Класс выпускал журнал «Пангерманист» и «Юнкер», но их читали представители аристократии, а не простые рабочие или служащие.

В начале века появился австриец Гвидо фон Лист с его книгами о ариогерманской мудрости, дальше Филипп Штауфф со своей книгой о рунических домах. Он объединил последователей старого мастера в «Общество Листа».

После них появился Ланц фон Либенфельс, тоже австриец, который начал выпускать журнал «Остара», журнал для блондинов, он ещё хотел восстановить изначальный текст «Нового завета» на основе трудов отцов церкви, но его книги были конфискованы и уничтожены по не известным для меня причинам. Что-то там у него было интересное, но вот что, сейчас не представляется возможности узнать, к сожалению.

Ну, и третьим австрийцем был барон Виттгенберг, автор книг «Семи-готы», «Семи-альянсы» и «Семи-кюршнер», изданные всё тем же Филиппом Штауффом. Были и учёные: Вилдьзер, Муха, Пенку. По словам их последователей, они выковали оружие, послужившее крушению распространённых легенд о происхождении всех культур с Востока. Они указали, что любая культура пришла с Севера и была создана только ариями. Вот так, Николай Григорьевич, вот так!

— Вы меня поражаете своими знаниями, уважаемый Николай Николаевич!

— Ну, вы же просили вас просветить. А я не привык останавливаться на половине дела.

Крестинский кашлянул и потянулся к стакану чая, что стоял уже давно приготовленный и тихо исходил паром. Взяв его в руки, Крестинский отхлебнул и зажмурил глаза от удовольствия.

— Я привык пить с лимоном, но увы, в СССР сейчас их днём с огнём не найти, благо мы живём сейчас в Германии. Ну, так вот, из «Союза Молота» вышел «Немецкий народный союз обороны и наступления», боровшийся против евреев в деловых сферах. И существовало множество мелких групп типа «Союз борьбы против господства евреев» в Берлине и прочих. Вот так, и это, конечно же, ещё не всё. Из этой среды сформировался в 1912 году «Германский орден», первой акцией которого было проведение съезда народных союзов в мае 1914 года. Они же создали и первую антисемитскую ложу. Ну, и так далее.

— Так это и есть так называемые «пангерманисты»?

— Да, это именно они. Руководство находилось в Берлине, были созданы региональные отделения во всех крупных городах Германии. Членом ордена мог стать только чистокровный немец, который мог доказать чистоту своей крови вплоть до третьего колена. Принимались и женщины, для создания чистых арийских браков с членами лож. К началу войны орден насчитывал более ста лож и несколько тысяч членов. Публично от лица ордена выступали только Филипп Штауфф и Поль, остальные оставались неизвестными. Во время войны члены ордена взялись за оружие, ложи прекратили свою деятельность. Больше мне на данный момент ничего о них не известно. Я знаю только об обществе Туле, но о нём знаете и вы в должной мере, так что не будем на это тратить свое время, его и так у нас совсем немного.

Внимательно слушавший Крестинского Самсонов, тут же стал благодарить: — спасибо огромное, Николай Николаевич, за ваши разъяснения и за целую лекцию на заданную тему. Я просто шокирован полученной информацией.

— Ну, что вы, право, Николай Григорьевич, это мой долг вас просветить! Надеюсь, вы надолго к нам?

— Этого я не знаю, как решит руководство.

— Ну, это да, в Москве сейчас много чего происходит, могут и отозвать вас, заменив на другого человека, но это будет уж точно не в этом году и, скорее всего, не в следующем. И что вы думаете, получив эту информацию?

— Меня смущает обилие австрийцев в вопросах антисемитизма и национал-социализма и то, что Гитлер взял название у аналогичной партии из Австрии.

— Гм, понятно. Вы забыли добавить, что, собственно, и Гитлер является австрийским немцем, то бишь австрийцем. Странное совпадение, не правда ли?

— Да, я тоже обратил на это внимание, Николай Николаевич. Действительно, странное совпадение.

— Ну, так вот. Я не думаю, что это совпадение. Никакого совпадения нет, это просто экспорт идей социал-националистического толка и махрового антисемитизма в близкую по духу и крови страну. Немцы, по сравнению с австрийской элитой, — это дуболомы. А австрийцы хотят загрести жар чужими руками. Можно сказать, это их весьма изощрённая месть всему миру, ведь их империю уничтожили, разделив одно государство на три совершенно разных, точнее, на гораздо большее количество. Помнится, 7 октября 1918 года парламент Венгрии расторг унию с Австрией и провозгласил независимость страны, 28 октября образовалась Чехословакия, вслед за ней, 29 октября, возникло Государство Словенцев, Хорватов и Сербов. 3 ноября независимость провозгласила Западно-Украинская народная республика, 6 ноября в Кракове было объявлено о воссоздании Польши. Также в ходе распада империи возникли или возникали Тарнобжегская республика, Гуцульская республика, Русская Народная Республика Лемков, Республика Команча, Республика Прекмурье, Республика Банат, Республика Фиуме. Как видите, у них есть причины для расовой ненависти. Это неочевидно, но я считаю, что здесь мало совпадений.

— Я бы с вами не согласился.

— Да, это спорно, но факты нам говорят о многом. Нужно их сопоставлять и анализировать. Бывает, даже самые бредовые мысли материализуются. Вот, кстати, вам ещё один факт, о котором ни вы, ни я не вспомнили. Речь идёт о съезде в Зальцбурге.

— Да, я об этом не слышал.

—. Не слышали? Ну, тогда слушайте: 5 мая 1918 года была образована Австрийско-немецкая национал-социалистическая партия во главе с Рудольфом Юнгом. В Зальцбурге на её съезд приехали Дрекслер вместе с Гитлером и присоединились к ней, создав НСДАП. А уже в 1921 году они в открытую поднимали лозунг, что являются партией созидающего труда в эпоху, когда важнее уметь ненавидеть, чем логически мыслить. Мы должны бояться мечтать, ведь мечты могут сбываться… Ладно, давайте на этом закончим наш разговор, я, честно говоря, уже устал и хочу отдохнуть от мыслительной деятельности.

— Да-да, Николай Николаевич, прошу вас извинить меня за мою настойчивость и даже некую назойливость. Хотел бы ещё добавить, что этот Юнг сказал, что «социализм — это национальный характер германцев, это дух германского народа, он заключается во взглядах на труд как на нравственный долг».

— Бросьте, давайте уже отдохнём от работы и нудных разговоров об антисемитах и прочих последователях НСДАП. Я знаю про эти слова и то, что он также сказал: «марксизм — это пародия на социализм». Но оставим идеологический диспут этих людей и пойдём уже отдыхать.

— Согласен, тогда прошу у вас разрешения откланяться.

— Ну, не надо уж так официально, Николай Григорьевич. Давайте скорее вашу руку, и пойдёмте уже отдыхать.

— Всенепременно! — отозвался Самсонов, и крепко пожав руку Крестинскому, он вышел из библиотеки, направившись к себе. Ещё предстояло сделать очень многое, очень многое…

Глава 13

Пивной сад

Первый день работы штурмовиком Шириновкому не понравился. Услышав предупреждение оберфюрера, он сначала расстроился, а потом разозлился. Он себе планы строил, как переехать в хорошую квартиру, а тут, понимаешь, приходится ужаться. Было отчего расстраиваться.

Служить штурмовиком он не хотел. Ходить с дубинкой по городу — это явно не его профиль, а делать карьеру в СС, как Штирлиц, и вовсе ни разу не улыбалось. Зачем это ему? Его склонность — это политические акции и работа на публику, а не тайная и полутайная работа.

На блин это надо вообще? Пользу своей стране можно принести и без участия в таких радикальных структурах. В конце концов, он же еврей, а не немец… Быть может, придётся участвовать в чём-то совсем нехорошем, а это ему и вовсе не нужно. Один раз стоит замараться, так потом вовек не отмоешься. На фиг, на фиг. Да и вообще, он сейчас просто не представлял себе, что делать дальше.

Здоровье ещё не восстановилось полностью, перспектив никаких нет, денег, фактически, тоже. Что делать дальше — неизвестно! А всё, что неизвестно, то пугает. Он пока присматривался ко всему вокруг, как к своим товарищам по штурмовой группе, так и к начальству. Выводы делать рано, а ещё он пытался понять эпоху и город, в который попал. Здесь всё было по-другому, чем в его время, и кардинально…

Завтра наступало воскресенье, его ждал поход в пивную и всё тому сопутствующее. Этого похода он сильно опасался, чтобы случайно не проколоться. Пьяный язык может не только до Киева довести, но и до виселицы или ножа в печень. Успокаивало только то, что ещё не наступило время Гитлера, всё лишь только начинается. Нужно присмотреться и попытаться изменить ход истории, если получится, конечно.

— Август! Август! Меркель!

— А? — вздрогнул Шириновский и оглянулся вокруг, заметив спешащего к нему на всех парах какого-то штурмовика. Это Альберт Шольц, всплыло у него в памяти.

— Ты чего не откликаешься? Я тебе ору, ору, а ты словно глухой. Хотя да, забыл, что ты пришибленный. Плохо слышать стал?

— Да, — недовольно ответил Шириновский, — и чего орать, видишь, ещё даже все бинты не сняли⁈

— Вижу, и когда снимают?

— Сегодня дома сниму.

— Справишься?

— Справлюсь, а нет, так в больницу схожу.

— Лучше сходи. Завтра после обеда, говорят, распустят нас отдыхать, да можно в патруль напроситься в нужную сторону и дойти до нашей больницы. А если за деньги, так можно и до любой дойти, везде снимут. Чем дороже, тем медсёстры моложе и руки нежнее, — и Шольц подмигнул ему.

Шириновский хмыкнул, внимательно разглядывая нового, то бишь старого знакомого. Среднего роста, довольно крепкого телосложения, но в то же время худощавый, он производил впечатление недалёкого человека. Круглое лицо, густые светлые брови и взгляд мутно-голубых глаз дополняли общую картину. Память Маричева услужливо предоставила нужные факты о Шольце.

Воевал в прибалтийском фрайкоре, награждён за храбрость железным крестом и разными медалями. Отважен до безрассудства, жесток, не женат. Среднего ума, но хитёр, любит пиво и женщин, женщин больше. В общем-то, и всё, что он о нём знал. Впрочем, как товарищ, Шольц, несомненно, отвечал всем неофициальным требованиям к друзьям и собутыльникам.

За друга Шольц хоть в омут с головой, если драться, то он первый, если пить, то тоже, по шлюхам вообще самый главный ценитель. Короче, настоящий друг! Единственно, в чём он уступал Маричеву-Меркелю, так это в способности много пить и не пьянеть. Это же качество заочно нравилось и Шириновскому. В Германии оно, несомненно, пригодится, и даже очень. Перебрав в голове все известные факты о Шольце, Шириновский ответил:

— Ладно, воспользуюсь твоим советом.

— Ага, отлично! А мне Франц Губерт сказал, что ты в воскресенье пивом угощаешь за своё чудесное излечение?

— Ну, да, я с ним разговаривал и обещал. Признаю…

— Больше никого не зовёшь?

— Нет, ты же слышал, что сегодня сказал оберфюрер?

— Слышал, — сразу же помрачнел Шольц, — это да, нечего всяких нахлебников собирать, пойдём втроем. Выберем ту пивную, где коммунистов не бывает, и нажрёмся как свиньи, а то я уже и забыл, когда пивко хорошее попивал.

— Тогда жду, ммм… в два часа дня!

— Хорошо, а куда пойдём?

— Пойдём… — тут Вольфович завис, лихорадочно вспоминая все пивные заведения, о которых знал Маричев. Их оказалось очень много и самых разнообразных. Неизвестно, сколько подобных имелось в царской России, но в Германии пивных оказалось как грязи. Причём грязи самой разнообразной, от ресторана до уличных кафешек.

Куда же пойти? Первым на ум пришёл бройхаус, то бишь пивной ресторан и знаменитая мюнхенская пивная Хофбройхаус, где, собственно, и зародилась НСДАП, но пивной ресторан ему не по карману, даже общая зала. Нет, можно пошиковать, а потом хрен с солью доедать. Нет, не пойдёт. Так, что тогда? А выбор реально был огромен!

Имелись пивные подвалы — Bierkeller, локалы (Lokalе) (еще одна разновидность пивного ресторана). От монастырских пивоварен «отпочковался» Kloster, ещё существовали всякие кнайпе (Kneipe) и гастштетте (Gaststätte).

Ну, и чисто баварское изобретение — пивной сад (Biergarten), появившийся в XVI веке и укоренившийся по всей Германии. (Сейчас это пивные на открытом воздухе с длинными скамейками и столами, поставленными под деревьями.) Была и особая разновидность биргартена — Festzelt/Bierzelt, то есть шатер.

Все эти сведения промелькнули в голове у Шириновского, отчего он впал в некий ступор.

— Что, не знаешь, куда пойти… всё выгадываешь? Тогда пошли в пивной сад Prater Garten. Жратву купим в магазинчиках неподалёку, будет гораздо дешевле, а там возьмём только пиво, сплошная выгода! Да и наших там будет много.

— А если будут коммунисты?

— Ну, будут и будут, что мы, не набьём им морды? У меня уже давно кулаки чешутся. Да не беспокойся, там наши патрули часто бывают, да и не одни мы там будем, отобьёмся.

Пришлось кивнуть, соглашаясь.

— Согласен? Ну, тогда я Францу сам скажу, приходи в форме, в пивные ходим только в форме, и это правило нарушать нельзя.

— Приду, приду, — ворчливо ответил Шириновский, на том и расстались. Оставшееся время до воскресенья прошло незаметно. Утреннее построение, патрулирование улиц, мелкие стычки да переругивание с коммунистами и обычными обывателями. Вечером и в обед всё одно и то же, еда и сон, и только мысли о том, что же делать дальше и где достать денег на достойную жизнь.

— Вот, попал я, блин, в тело, только дубинкой и могу теперь махать, и это я, человек, который баллотировался в президенты!!! А всё ты, фрайкор бестолковый, виноват! — начал он корить сам себя.

Маричев, что уже довольно долго не пытался вносить сумятицу в его мысли, тут же откликнулся:

— Опять?

— Что «опять»? Я тебя ни белогвардейской сволочью, ни фашистом или нацистом не называл. Ты же во фрайкоре был? Был! Ничего там не добился? Не добился! В разведку пошёл? Пошёл! А чего добился? Дубинкой по башке, вот потому и бестолковый. И нечего мне пенять, я в плохом настроении. Видишь, денег скоро платить не будут, на что тогда жить?

— Ты двести марок получил? Их можно на три месяца растянуть, еврей придурочный!

— Я не еврей, я русский!

— Знаем, мы таких русских, фамилию себе Иванов поставите, имя смените с Мойши на Михаила и ходите себе Жванецкими, русскими называетесь…

— Откуда Жванецкого знаешь?

— Откуда? Из твоей памяти, приблуда из будущего. Я знаю всё, что знаешь и ты, забыл?

— Нет, не забыл, а при чём тут Жванецкий?

— Ни при чём, к слову пришлось.

— А, так ты антисемит всё же!

— Пастор Смит я, а не антисемит. Был бы им, давно бы убился, чтобы и тебя убить.

— Ты бы не смог!

— Смог! Делов-то! Тут главное тебя не одёргивать, а ты своим длинным языком и бестолковостью сам себя в могилу сведёшь. Вот ты и есть бестолочь, а не я. А ещё клоун, как и Жванецкий твой, даром что сатирик оказался, причём несмешной. Такой же занудный, как и ты.

— А ты, ты…

Шириновского душила ярость, он искал слова, но крыть оказалось нечем. Нет, он мог бы обрушить поток проклятий и уничижающих слов, но смысла в этом никакого не имелось. Ярость как резко возникла, так и резко спала, и голова вновь стала головою, а не вместилищем эмоций и всяких там суровых ганглиев.

— Ладно. Так-с, значит, считаешь себя благодетелем, спас, значит, да?

— Да, спас. Это же моё тело, а не твоё, и я так же заинтересован в том, чтобы его беречь, как и ты. И пусть я сейчас им не управляю, но лучше так, чем безвременье. Хотя, признаться, я уже подумывал не осаждать тебя с твоей дуростью.

— Ах, вот как! Вот как! Думал подставить меня, да?!!!

— Да, думал, а почему нет? Думал, но передумал, так будет интереснее. Ты же со своим характером без меня пропадёшь. Ляпнешь что-нибудь не то, и сразу посадят или увезут в лес и там прикопают среди дубов и сосен.

— Ты меня не пугай, не пугай, я пуганый. Мы с тобой уже давно договорились дружить, а не воевать. Я, получается, о твоём теле забочусь, пытаюсь денег раздобыть, а ты тут козни мне строишь, в могилу хочешь свести. Какой же ты после этого Маричев? Все русские добрые, а ты злой.

— Аааа, вот как? Тогда все евреи умные, а ты один дурак.

— Это ты дурак!

Тут Маричев смог что-то сделать, и Шириновскому внезапно поплохело, сознание поплыло, накатила дурнота, в глазах потемнело, и, кажется, он на пару мгновений потерял связь с реальностью. Очухавшись, он не смог себе сказать, что случилось, быть может, ему стало плохо оттого, что он сам себя разозлил, спровоцировав вброс адреналина в кровь. Или, быть может, это реакция организма на физическую нагрузку в этот день. Он ведь до сих пор не оправился от ЧМТ.

В своё время он бы провалялся в больнице как минимум месяц, да и потом, дома на больничном, месяца два, а то и три. Но здесь никто ему поблажек не собирался давать, да и кто он тут? Всего лишь рядовой штурмовик… Так что без вариантов.

Вспомнились былые годы, в течение которых он ничего тяжелее вилки не поднимал, а сейчас ходит с дубинкой. Да, это не его профиль — по башке бить наотмашь тяжелыми предметами. Его конёк — это слово! Тут он мастер, а также в грязных политических играх. Вот только попал он не в какого-нибудь условного Круппа или фон Пфеффера, а в некоего фон Меркеля, захудалого немецкого барона из Литвы или, быть может, Латвии? Без разницы, да и барон липовый, ненастоящий.

— Да, дубовым меня ещё никто не обзывал! — вновь прорезался в сознании голос Маричева.

— А я тебя и не называю так. И вообще, что ты со мною сделал?

— Я⁈ Ничего! Это ты сам с собою всё делаешь, издеваешься над моим телом, да ещё меня же в том и упрекаешь. А мы с тобой ведь заключили пакт о ненападении.

— Я помню, ладно, тогда давай на деле его заключим и будем помогать друг другу.

— Так я его и не нарушал, а вот тебе, Владимир Вольфович, всё никак неймётся, а ведь ты старее меня.

— Ладно тебе, уже стариком обзываешься. Я молод, свеж и полон сил, только голову себе пробил твоими руками. А она самое ценное, что есть у нас с тобой.

— Всё в твоих руках и мозгах, Вольфович, всё в твоих мозгах. Горе от ума, а я что, я просто голос разума, который часто не слышат. Ладно, береги тело, а я опять спать, устал что-то я с тобою беседы беседовать. Буду вмешиваться, только когда ты глупость будешь делать, а так я на отдыхе, бывай.

— Гм, ну, это…

Но ощущение присутствия второго человека в голове исчезло. Шириновский вздохнул и вновь переключился на текущие проблемы.

Утро воскресенья наступило несколько неожиданно для него. Вроде и ждал, но суета городских патрулей и фантасмагория окружающего мира на время отключили все страхи и ожидания. Вроде ещё далеко до него, а вроде и вот оно уже наступило.

Ничего за это время существенного не случилось, так, всякие мелкие стычки да разборки, в которых он выступал скорее арбитром, чем хулиганом. Тем не менее, это заметили.

— Ты поумнел, что ли, Меркель? — удивился командир их штурмовой группы обертруппфюрер Маркус.

— А что, заметно? — решил сдерзить он.

— Заметно. Это радует, наверно, последствия травмы. Правда, обычно бывает наоборот, но, видимо, у тебя тот редкий случай, когда хороший удар по голове кастетом вправляет на место мозги. Тут тебе несказанно повезло, но ты смотри, сильно умным у нас тоже бывает плохо. Понял⁈

— Яволь, Маркус, я понял.

— Молодец! Береги башку, она у тебя стала лучше и ещё тебе пригодится…

Шириновский промолчал, сделав вид тупого и решительного штурмовика, но эти слова начальника про себя запомнил. В воскресенье им предоставили выходной, и утром ему пришлось чистить форму штурмовика, чтобы пойти в цивильное заведение. Идти нужно в общественное место, а пивная для немцев — совсем не то, что в России. Это не забегаловка и не рюмочная, тут всё должно быть прилично, абы в чём туда не ходят. А форма в Германии стоит почти на одном уровне с дорогой одеждой.

Ну, а когда все напьются уже сильно, тогда и кружкой по башке можно получить деревянной или табуретом по печени. Жаль, денег в обрез, а то в пивной ресторан бы зашли, сняв отдельную комнату. Да и вообще, гулять так гулять, глядишь, и девок гулящих пригласили бы или, наоборот, очень скромных, но таких, чтоб после первой кружки всю скромность потеряли. Да, однако…

Эх, мысль пошла в совсем другую сторону, а параллельно ей снизу вверх хлынула волна сексуального жара. Достигнув головы, ударила в неё, виски тут же кольнуло острой пронзительной болью. Мозг послал неслышный сигнал надпочечникам, они выработали кортизол, и тестостерон оказался подавлен буквально в зародыше.

— Да не думаю я о девках, не думаю! — вслух сказал Шириновский. — Не думаю, успокойся.

Может быть, совпадение, но боль несколько отступила, а потом и вовсе ушла. Всё же организм поберечь пока надо. Несомненно, с каждым днём ему становилось всё лучше и лучше, но времени прошло тоже всего ничего.

Отгладив форму и взяв с собой ровно двадцать марок, он засобирался на выход, ведя подсчёт затрат в голове: 88 пфеннигов литр пива, пить будут трое, каждый выпьет, условно, по три литра. Получается, они могут выпить девять литров, ну, пусть десять. Это будет стоить примерно девять марок, округлим до десяти, если ещё придётся доплачивать за стол.

Еда будет стоить ровно столько же или даже дороже. Всё же двадцати марок недостаточно, надо взять ещё десять в качестве неприкосновенного запаса, а то мало ли… А вот больше брать нельзя, так можно и вовсе без денег остаться, на что тогда жить⁈

«Трезвость — норма жизни!» — тут же вспомнился ему советский лозунг, заставив поморщиться. Ничего, сегодня он даст жару!

Собравшись, Шириновский вышел из общежития и направился к трамвайной остановке. Ехать предстояло почти в самый центр, примерно через полчаса он сошёл на нужной остановке и двинулся к пивному саду Prater Garten.

Данная кафешка, а это была именно что летняя кафешка, могла за раз разместить больше шестисот человек. Такие и сейчас встречаются в крупных городах, в черте городских парков. Выглядела она хоть и непритязательно, но всё же импозантно. Небольшое красивое здание самой пивной окружала площадка, где большие деревянные столы стояли между толстыми стволами вековых каштанов, листва которых надёжно укрывала посетителей от лучей яркого солнца.

Перед самым входом его уже давно и с явным нетерпением ожидал Альберт Шольц.

— Август! Я тебя заждался! Пошли быстрей за едой.

— А как же Губерт⁈

— Губерт уже там, он столик занимает, а то через час всё будет битком и не посидишь спокойно.

— Ну, пошли. Ты знаешь, где можно купить?

— Да знаю, пошли быстрей, а то выпить хочется, аж сил нет, а ты опаздываешь!

Шириновский-Меркель глянул на старенькие ободранные часы, что нашёл у себя в комнате, они показывали без десяти минут два. Получается, он вообще не опоздал, но спорить всё равно бессмысленно, и, пожав плечами, он отправился вслед за Шольцем. Тот, обрадованный донельзя, уже спешил по направлению к какому-то полуподвальному магазинчику. Только вошли в дверь, как в нос им обоим сразу ударили обалденные запахи колбас и копчёностей.

— Какая вкуснятина! — невольно вырвалось у Шириновского.

— Колбаски, колбаски, — довольно потёр руки Шольц, сморщив свой небольшой нос картошкой.

— Чего угодно? — услышали они громкий окрик.

Толстый и, можно сказать, мясистый торговец колбасами и прочим вкусным ливером радостно улыбнулся, завидев уже очарованных колбасными ароматами покупателей.

— Так, нам силезских колбасок, баварского шпика, только нарежьте его тонкими ломтиками. Ещё кровяной колбасы, и, кроме мяса, есть что к пиву?

— О, когда недалеко пивной сад, разве может у меня не быть пивной закуски⁈ Вот лежит брецель в пакетиках, вот превосходный швейцарский сыр, вот копчёные рёбрышки и свиная рулька!

— Превосходно, просто превосходно, тогда мы берём… — тут Шольц вопросительно посмотрел на Меркеля.

— На десять марок берём всего.

Шириновский, очарованный запахом, решил сразу закупиться, чтобы потом не бегать два раза.

— О, вы не пожалеете, господа штурмовики! Моя продукция самая лучшая в этой части Берлина! А от меня вам будет небольшой подарок. Марта! Марта! Это моя дочь, — тут же пояснил торговец. — Марта! Сбегай к дядюшке Хансу и возьми у него одну французскую булку. Господа сделали большой заказ, и хлеб за счёт нашего заведения.

В заднюю дверь просунулось любопытное лицо не очень симпатичной девахи и, шмыгнув маленьким носиком, тут же скрылось. Пока лавочник усердно отмерял еду в бумажный пакет, она успела сбегать и принесла чудесно пахнущий свежий длинный батон, обёрнутый в грубую бумагу.

«Вот и похрустим французской булкой!» — невольно подумал Шириновский. — «Жаль, нет Зюбанова, а то бы вместе похрустели, даром что оба коммунисты. Тут не зазорно. Сталин не видит, Ленина давно уж нет, а Гитлеру всё равно».

Забрав покупки, они вышли из заведения и быстрым шагом направились в пивной сад. Само заведение, как уже было сказано выше, действительно представляло из себя сад, точнее огромную, огороженную невысоким деревянным забором площадку, где росли старые каштаны. Между толстыми стволами деревьев располагались разнокалиберные столики, за которыми и сидели посетители, неторопливо потягивая своё пиво. Войдя в заведение, они быстро обнаружили одиноко сидящего за большим столом в самом конце площадки Франца Губерта.

— О! А я уже заждался вас, чего так долго? И вообще, я думал, что ты, Август, и вовсе не придёшь, а то ты каким-то странным стал. Думал, придётся пару кружек с Шольцем выдуть и по домам.

— Как ты мог такое обо мне подумать, братан⁈ — сделал вид оскорблённого достоинства Шириновский. — Да мы сейчас как напьёмся, и напьёмся лучшего доброго немецкого пива!

— Ага, вот теперь я вижу настоящего фон Меркеля, а не его жалкое подобие! Так держать, Август! Что будем пить? Предлагаю начать со светлого, а закончить тёмным?

— Да мне всё равно, — отозвался Шольц, — лишь бы пить.

— Давайте уж не мешать и пить только светлое или только тёмное.

— Нет, здесь хорошее заведение, тогда сначала тёмное, а потом светлое.

— Ладно, — согласился Шириновский, — пусть будет так.

Кликнули официанта, он тут же прибежал и принёс с собою меню.

— Так-так-так, что тут у нас на сегодня есть… — тыча пальцем в меню, елозил глазами по строчкам готического шрифта Шольц. — Ага, есть бок, доппельбок, дункель и шварцбир, это из тёмного. А из светлого есть альтбир, кёльш, майбок, пильзнер. Что будем пить?

— Давай меню сюда, Шольц, что я закажу, то и будем пить. И вообще, градус надо постепенно повышать, а не наоборот.

— А мы хотим сначала опьянеть, а потом веселиться, иначе, для чего мы тогда сюда пришли? А если возьмём светлого первым, потом до туалета будем бегать, так что бери тёмного, — в унисон сказали оба.

— Ну, ладно, возьму, только не крепкого.

Шириновский быстро пробежал глазами по названиям и крепости, указанной напротив марок пива. Бок и доппельбок были весьма крепкими, что его не устроило, дункель, он же тёмный лагер, был 6%, а вот шварцбир в районе пяти, то есть самый некрепкий.

— Шварцбир будем пить! — оповестил он друзей, вручив обратно меню официанту. Те скривились, но не стали спорить. Теперь оставалось только ждать.

Глава 14

Драка в пивной

Первый заказ по две кружки тёмного был доставлен буквально через пару минут.

— Фух! Хорошее пиво! — воскликнул Шольц. — А то я уже упарился и оголодал, — и он тут же набросился на выложенные на стол сосиски и прочую снедь.

— Да, пенистое пиво, — проговорил в задумчивости Шириновский, вспомнив старый анекдот про Шерлока Холмса.

Пиво и вправду пенилось очень сильно. Белая и густая пивная шапка величаво перетекала через край кружки и плавно сползала по глиняному боку. Она так и просила, чтобы её сдунули с верха кружки и выпили тёмную жидкость, что скрывалась прямо под нею.

Что интересно, кружки здесь все оказались глиняными. Видимо, из экономии, а то и с прикладной целью. Всё же у глины и стекла разная поражающая способность, а в свете постоянных стычек между национал-социалистами и коммунистами это имело большое значение.

— Пиво хорошее, а еда ещё лучше! — отозвался Губерт и, оторвав от булки большой кусок, положил на него ломтики тонко порезанного шпика. — Ммм, вкуснотища, — промычал он, хрустя французской булкой и запивая её пивом. — Ммм, и пиво просто отличное!

Шириновский кинул взгляд на стол и понял, что он может не успеть и уйти отсюда хоть и пьяным, но голодным. Вся снедь сейчас лежала перед ними, источая упоительные мясные ароматы с примесью специй и чеснока. При виде мясных деликатесов у него резко потекла слюна и захотелось всё разом съесть.

— Гм, ням-ням-ням, — рвал зубами и жевал чесночную колбасу Шольц.

— Ммм, ммм, — причмокивал губами Губерт.

Один только он дул на пену да хлопал глазами, думая про всякую дрянь. Не теряя времени, Шириновский тут же отхлебнул приятной пивной горечи и, схватив одну из колбасок, бросил её на хлеб и тоже захрустел французской булкой.

«И чего дразнят хрустом этой самой булки условных белогвардейцев, нормальная же и вкусная булка», — думал он, вгрызаясь в сделанный им бутерброд.

Первые две кружки пива и половина еды закончились довольно быстро, подарив им взамен чувство сытости, лёгкого опьянения и полного умиротворения. Пивной сад быстро заполнялся людьми, всё меньше и меньше столиков оставались свободными.

По мере того как площадка заполнялась людьми и становилось оживлённее, начинались и другие развлечения. На летнюю сцену возле здания пивной взобрались музыканты и стали развлекать публику лёгкой оркестровой музыкой.

До их столика звуки малого оркестра долетали слабо, а за сам оркестр платили повышенными сборами те, кто сидел ближе всего. Там и столик шёл дороже, и места предоставлялись более почтенной публике, чем они. В конце сада, где разместилась их компания, находились в основном те, кто не обладал большими деньгами и вёл скромный образ жизни. Ну, или нескромный, но деньгами всё равно не обладал.

Прошло два часа, принесли ещё по кружке пива, уже светлого, стало ещё веселее. Пошли всякие разговоры, пока ни о чём. О командирах, женщинах, дороговизне да отсутствии денег. Вдруг Шольц кого-то увидел.

— Смотрите, коммунисты пришли! Вон они садятся.

Оглянувшись, они заметили, как группа одетых в серую униформу ротфронтовцев занимала места за двумя столиками недалеко от сцены.

— Богатые нынче пошли коммунисты, возле сцены места занимают, наверняка им Советский Союз золотом платит, — сказал Губерт.

— Да и не только СССР, мировые сионисты тоже деньжонок подкидывают, суки! — а это уже Шольц.

— Да ну, какие сионисты⁈ И СССР им платить не будет за просто так. У них свои источники. Американцы помогают. Ещё банки, наверно, грабят да мутят всякие схемы с деньгами, ну, и Третий Интернационал помогает, но там, скорее, общие взносы, — Шириновский уже захмелел и поэтому выдавал, привычные знания человека двадцать первого века.

— Надо ещё пива! — бухнул Шольц, не обращая внимания на его слова, невольно переглянувшись с Губертом.

— Официант! — тут же заорал Шириновский и поднял руку, показав пальцами, чтобы принесли три кружки. Показал, как всегда показывают в России, то есть подняв вверх три пальца, кроме большого и мизинца.

Официант, услышав окрик, недоумённо посмотрел на его руку и на секунду завис.

— Ты что творишь, идиот? — вскрикнул внутри головы Шириновского Маричев.

— Что? — испугался тот.

— Пальцы, ять…

— Что пальцы⁈

— Пальцы не те!

— В смысле не те⁈

— В коромысле, придурок! Немцы показывают большой, указательный и средний палец, а не указательный, средний и безымянный. Быстро меняй пальцы.

Шириновский тут же поменял пальцы, подняв большой, указательный и средний. Официант увидел, понял и, отвиснув, сделал знак, что сейчас принесёт три пива.

«Штирлиц никогда так не был близок к провалу, как сейчас!» — невольно подумал Шириновский, сообразив, что только что чуть не спалился. Он глянул на своих собутыльников, но они, раззадоренные выпитым пивом, заспорили о какой-то Герде. Шольц утверждал, что грудь у неё больше, чем его голова, Губерт опровергал это утверждение глумливым смехом.

Они настолько оказались поглощены своим разговором и спором, что не обратили внимания на жесты Шириновского. Оставалось радоваться тому, что ни он, ни его так называемые друзья не состояли в гестапо, да и в СС тоже.

Вскоре официант принёс их заказ и тут же получил новый, а то хмель всё ближе и ближе подбирался к разуму, туманя и так пришибленную голову, но не отказываться же пить с вновь обретёнными друзьями⁈ Этого ему как раз и не простят.

— Пойду отолью, — уведомил всех Губерт.

— И я с тобой, — откликнулся Шириновский, ему тоже приспичило, и приспичило сильно.

Они встали и, немного шатаясь, пошли по направлению к общественному туалету. Времени прошло уже больше трёх часов, постепенно стала опускаться вечерняя прохлада, а солнце начало свой путь к закату.

Каштаны вовсю шелестели листвой, а приглашённые кавалерами в пивной сад дамы звонко хохотали, прихлёбывая пиво и уплетая за обе розовые щёки баварские колбаски. Проходя мимо коммунистов, Губерт вдруг выкинул жест, похожий на знак «ОК», и тут же быстро переменил пальцы, выставив коммунистам здоровенный кукиш.

Коммунисты перестали веселиться и заметно напряглись, а память Меркеля-Маричева тут же подсказала смысл этих жестов Губерта. Смысл их оказался весьма простой: они мудаки, и он их имел во все места. Но едва коммунисты вскочили, как Губерт, а вслед за ним и Шириновский, юркнули в здание, направившись сразу в туалет.

Стоя у желобка, куда стекала моча, Губерт глубокомысленно изрёк:

— Они сюда не придут, разборки в туалете — это моветон, а вот как станем выходить, обязательно их встретим. Но ты не ссы, разбираться буду я, а ты голову береги.

Сунув свой половой орган в штаны, Шольц неожиданно достал спрятанный короткий кинжал и, хищно улыбнувшись, показал его Шириновскому.

— Полезут — порежу на куски этих сук. Пусть только рыпнутся на нас!

— Х-хрена се! — только и смог выговорить Вольфович, и быстро закончив свои дела, и, застегнувшись, пошёл вслед за Губертом. Внутри у него всё обмерло в ожидании такой не нужной ему драки, но выхода другого не было, иначе потеря лица и конфуз на все времена. Хотелось помолиться и призвать помощь, но Бог атеиста не услышит всё равно, и помощь не придёт. А ещё, как назло, в пивном саду не оказалось ни одного штурмовика, кроме них. Поэтому, надеяться нужно только на себя.

И действительно, не успели они выйти из здания, как им наперерез поднялись сразу трое в серой форме с характерными шевронами Рот Фронта (рука, сжатая в кулак).

— А ну, стойте!

Губерт на ходу рывком выкинул руку с кинжалом, показав его, и тут же его убрал, спрятав под свой широкий ремень. Шагнувшие было к ним коммунисты остановились, невольно переглянувшись. Воспользовавшись заминкой, Губерт быстрым шагом проскочил мимо них, а следом за ним, не теряя времени, и Шириновский, почти сразу обогнав его. Через десяток секунд, сильно запыхавшись, они усаживались на свои места.

— Видал, как коммунисты возбудились? — хохотнул Губерт.

Шольц, что как раз дожёвывал ломтик сыра, невозмутимо отхлебнул пива и промычал:

— Ну, и?

— Драка будет!

— С какого овоща?

— Да ни с какого, я их послал, когда мы шли в туалет.

— Ну, это штатная хрень, вон вроде ещё наши подтягиваются пивка попить. Ещё и патрули должны подойти. Если им подмога не придёт, то не полезут они. Коммуняки, конечно, дураки, но не так чтобы уж совсем. Идиотов среди них нет. Придурков полно, а уж совсем дебилов я не встречал пока, возможно, сегодня встречу. Да и насрать, в общем-то, главное, чтобы по брюху не били, а то пиво жаль. Надо тоже сходить в туалет.

— Ну, может, может. Да наплевать на них. Меркель умеет хорошо драться, ты дубинку не забыл, Август?

— Забыл.

— Значит, будешь драться руками и ногами, можешь даже рвать врагов зубами.

— У меня ещё башка болит, а вы меня опять в драку тянете? Мы пьём за что и на что? На премию, что мне дали за травму, и ради того, чтобы больше таких травм ни у кого не было.

— Да брось ты, всё будет нормально, всыплем мы этим коммунякам, пусть знают, что национал-социалисты всегда сильнее.

— Мы пока и не больно сильные, вот итальянские фашисты, те да, те сила!

— Да ладно тебе, нашёл с кем нас сравнивать. Они просто правая диктатура, и всё! У них даже нет расовой теории, а мы арийцы, мы тевтоны, мы северный и древний, как сама Земля, народ! Наши главные враги — это семиты всех мастей и стран. Они пятая колонна, они предатели! Их поддерживает всемирный Интернационал, которому не нужна Германия, а нам не нужен мир во всём мире, равенство и мифическое братство. Они предали нас в войну. Ты слышал, что сделали с Россией? Там правят евреи, евреи и поляки руководят тайной полицией, евреи в правительстве, евреи управляют армией. Все военные комиссары — евреи! Кругом одни евреи! Их император сделал одну крупную ошибку, он дал им возможность получить офицерский чин и дал волю. И что? Что они сделали с Россией? Во что она превратилась? В еврейское местечковое государство? Кем стали русские? Топливом для мировой революции? Не такой судьбы мы хотим для немцев и Германии. Нет, мы не допустим их засилья и превращения рейха в социальный эксперимент! Нет, только не допустить того, что произошло в России, только не допустить!

Глиняная кружка, уже пустая, ударила в столешницу и разлетелась на мелкие куски. Губерт, весь красный от гнева, схватил другую кружку и сделал большой глоток из неё.

— Хер им! — вновь заорал он и, скрутив из пальцев здоровенный кукиш, стал им тыкать в небо.

— Правильно ты говоришь, Франц, правильно, — сказал Шольц. — Коммунисты, они такие же леваки, как и мы! Мы за социализм, и они за социализм, но только сначала, а потом решили его извратить и сделали из него еврейский марксизм, вот так! Ну, это у них, а у нас чистый и не замутнённый ничем социализм. Все марксисты — евреи и предатели, а все немцы — социалисты, так я это понимаю, и так я думаю.

Шириновский опешил от этих слов, но всё же решился немного поспорить, хоть обстановка не сильно к тому располагала. Он даже немного протрезвел, но вновь выпитое снова дало ему в голову, и тиски страха ослабли. Многое хотелось ему сказать, заклеймить позором, с жаром опровергнуть все дутые факты и предвзятое отношение, но, взглянув на свой рукав, он тут же отказался от этой мысли. Он тоже штурмовик, и было бы странно слышать от него всё то, что он хотел сказать сейчас. Пришлось сдерживаться.

— Что за бред ты несёшь, Шольц? Коммунисты и есть социалисты, большевики были всегда социал-демократами и уже после совершения революции стали называться коммунистами.

— Я знаю. Ты думаешь, что Шольц политический дурак? Я состоял в социал-демократической партии Германии ещё до войны. Я рабочий из Ганновера, я ходил на митинги, я воевал, и я разочаровался в социал-демократах. Да, они были все социалистами, пока не заразились марксизмом и не переродились в коммунистов. Мне не интересен Интернационал! Я немец, и поэтому мне не по пути с коммунистами. Пусть они русским парят мозги с равенством народов и кормят их за свой счёт, а мы немцы и значит, должны делать всё только для немцев.

— Но…

— Что, но? Самое весёлое, что после всего этого коммунисты обвинили социал-демократическую партию Германии в фашизме. Да и называют их социал-фашистами. А вот нас не называют. А знаешь, ик, почему?

— Знаю.

— И почему?

— Потому что мы расисты и нацисты!

— Нет, мы не нацисты, мы социалисты, но национальные, то есть немецкие. Расисты, гм. Все люди расисты, а кто это отрицает, тот врёт, если не другим, то сам себе. Вот чем мы отличаемся от коммунистов?

— Да всем, абсолютно всем!

— Нееет, не всем, они, ик, хотят отнять и поделить, отдав всё Интернационалу, а те, ик, а те… тем, кто его создал, ик. А мы… мы, ик, немцы-социалисты, хотим отнять, — тут Шольц, скорчив страшное лицо, резко взмахнул рукой, сграбастав остатки закуски на столе, но не свалив её на землю. — Мы хотим отнять и поделить, поделить и раздать немцам. Вот поэтому мы национал-социалисты, а они интернационалисты. Всё просто, брат, всё просто. В этом наша суть, ик. Забрать и поделить, забрать и раздать немцам. За то и воюем между собой.

— А как же тогда фашисты?

— Дались они тебе, эти итальяшки! Всё, что они могут, это собрать свою страну под знаменем диктатуры ради создания великой италийской империи. Итальянский фашизм — это «прийти и навести порядок». Это диктатура, запомни, диктатура, ик, но не левая, как у коммунистов, а правая, со всеми вытекающими, ради создания империи. У них нет порядка, а у нас есть, у них никогда не было ни империи, ни идеи, а у нас есть и то, ик, и другое. Я требую ещё пива, моя кружка пуста!

Шириновский вздрогнул от перемены темы и резкого возгласа Шольца и машинально полез в карман. В кармане лежала лишь мелочь, а заныканные в другом кармане десять марок было жалко пускать на пиво, хотя обстановка того требовала, да и языки у его коллег по штурму развязались уже изрядно.

Сграбастав пфенниги, он выложил их на стол. Всего их оказалось восемьдесят восемь. Шольц понял и тоже полез в карман, выудив оттуда полторы марки, у Губерта оказалось почти две марки, и банкет продолжился. Губерт, отхлебнув из очередной кружки пива, тоже решил пуститься в политику:

— Большевики забрали у русских всё и раздали всем другим народам, в этом весь смысл Интернационала. Да и хрен с ними, дураки они, и мы вновь пойдём к ним в гости, помяни моё слово. Слабаки, что отдали свою страну евреям, должны страдать. Мы заберём у них землю и поделим между собой.

— Ну, это вряд ли, — разозлился Шириновский.

— Посмотрим, всё у нас впереди. За нами будущее Германии, за нами, а не за коммунистами. Что касается итальяшек, то они хотят усиления государства, пфф, — сдул он попутно пену с кружки, — и видят его в единстве во всех областях — идеологической, экономической, политической, нравственной… Объединить три ветви власти, сделать однопартийную систему, разогнать к чертям оппозицию, которая только мешает работать и вносит разброд и шатание, контролировать жизнь граждан на всех уровнях…

— Всё, я в туалет, — внезапно заявил Шольц.

— Пошли все вместе.

— Пошли.

Втроем, немного теряя координацию, они пошли в сторону туалета. Губерт намеревался повторить прежний трюк, но коммунистов прибавилось, а штурмовиков, как назло, оказалось намного меньше, и сидели они в разных местах.

Патрулей тоже не видать, поэтому, несмотря на упорные попытки Губерта свернуть в сторону пьющих пиво коммунистов, Шириновский, постоянно напоминая о своей разбитой голове, повёл их кружным путём, вызвав бурю эмоций у противников. Вслед их небольшой компании полетели смешки и возгласы, а также крайне неприличные жесты.

Нечеловеческими усилиями Шириновскому удалось убедить их компашку сначала отлить, а уж потом биться с врагами. С пустым мочевым пузырём это будет куда как сподручнее. Сделав свои дела, они буквально выкатились из туалета и быстрым шагом прошли мимо коммунистов.

Те, даже не пытаясь препятствовать проходу, стали осыпать их насмешками на потеху отдыхающей публике. Оркестр, что до этого наяривал какую-то мелодию, тут же решил сделать перерыв, и в наступившей тишине стали ясно различимы насмешки коммунистов. Народ наелся хлеба и теперь жаждал зрелищ.

— Что, штурмосраки, обоссались идти мимо нас⁈

— Кинжал-то свой уже потерял или продал за кружку пива?

— Цвет коричневый не только у формы, но и у говна! Говно, вы куда⁈ Боитесь?

— Сейчас придём, а вы всегда смелые, когда вас много? И серость эта у вас в крови, или большевики своей одарили? — ответил Губерт, вынул кинжал и ощерился, словно волк.

Шольц недолго думая бросился к сцене и схватил табурет с явным намереньем обрушить его на голову одному из коммунистов. Шириновский заметался, он никогда не дрался, предпочитая всё решать словами, но сейчас такой возможности он не видел. Оставалось только по давно выработанной привычке чем-то обливать или швыряться.

Шестеро коммунистов подскочили со своих мест, в это время Шириновский увидел, что за оградой стоит полицейский патруль. Недолго думая, он ухватил с соседнего столика полупустую кружку, даже не разбираясь, кому она принадлежит, мужчине или его весьма дородной даме, и с размаху выплеснул её содержимое прямо в лицо ближайшему врагу и тут же стал орать как потерпевший:

— Подонки! Подонки! Они хотят на нас напасть! Сволочи! Полиция! Полиция! Срочно сюда! Коммунисты подонки!

Долго орать ему не дали и, схватив за грудки, повалили на землю, но полиция, услышав зов о помощи, не стала медлить. Полицейские быстрым шагом направились в их сторону и буквально в последний момент перехватили в зародыше схватку. Кинжал Губерта был ими изъят, табурет отправлен на место, а остальным сделано внушение.

Помятый, но не избитый Шириновский вместе с товарищами пошёл к своему столу. Время подползало к отметке шесть вечера, зажглись небольшие фонарики над каждым из столов, освещая незамысловатый отдых разных людей. Вернувшись к своему столу, молча уселись, зло поглядывая друг на друга. Купив ещё по две кружки пива, решили, что на этом всё, и начали цедить их, уже налившись пивом под самую завязку.

— Зачем ты, Август, стал орать?

Шириновский уже успокоился и даже в чём-то был доволен, поэтому данный вопрос воспринял абсолютно спокойно, заранее зная на него ответ.

— Затем, что я не готов драться с уже и так пробитой башкой против шестерых.

— Дрались бы мы.

— Что значит вы? Я бы вас не бросил, но их больше, и у тебя нож, они легко побьют всех нас, а то бы и убили, потому что ты тоже кого-нибудь из них пырнул обязательно. Я не хочу сдохнуть в пивном саду просто потому, что вы собирались стать самоубийцами.

— Мы бы их сделали!

— Нет, не надо быть глупцами, я не видел нигде больше штурмовиков, и это коммунисты сделали бы нас.

— Они трусы.

Шириновский многозначительно промолчал и отхлебнул пива.

— Их уже не шестеро, вон пришли ещё четверо, а вон за теми столиками сидят ещё человек десять, и они явно симпатизируют коммунистам, у нас бы не было никаких шансов, если бы не вмешалась полиция.

Шольц с Губертом глянули в нужную сторону и согласились, хоть и молча, что так оно бы и произошло. Неожиданно Губерт вновь вспомнил об итальянских фашистах:

— А вот, когда мы победим, то сделаем, как в Италии. У них и безработица сильно сократилась, и они уже перешли на сорокачасовую рабочую неделю с выходным днём в субботу. Муссолини молодец! И управляет экономикой с помощью государства и системы корпораций, страна развивается. У них даже рождаемость повысилась. С мафией, опять же, разобрались почти. А у нас только разговоры одни. Надо брать власть!

— Брать надо, — кивнул Шольц.

— Надо, — вынужден был согласиться и Шириновский.

Остаток вечера они провели в молчании и пустопорожних разговорах, пока не стало ясно, что пиво всё уже выпито и пора бы расходиться, но в этот момент в пивной сад заявилась другая компания штурмовиков.

Неизвестно, целенаправленно ли они шли сюда или так получилось случайно, но с их появлением постоянные посетители стали быстро расплачиваться и поспешно покидать площадку. Коммунистов тоже оказалось намного больше, чем было с самого начала, и они не уходили, концентрируясь возле летней сцены.

Начались провокационные выкрики с обеих сторон. Шириновский уже расплатился за всё, в том числе и за разбитую Губертом кружку, и желал сейчас только одного — поскорее оказаться как можно дальше отсюда, как можно дальше… А страсти уже кипели от взаимных оскорблений. Наконец, противоборствующие стороны перешли к активным действиям. Началась драка.

— Вперёд, на помощь братьям! — внезапно крикнул Губерт и, подхватив табурет, бросился в бой. Шольц повторил его манёвр с табуретом и побежал следом. Шириновский заметался. Вскочив, он сначала собрался перелезть через забор и исчезнуть в наступивших сумерках, но его остановил голос Маричева:

— Куда⁈ Бежать нельзя! Не поймут! Убежишь, потом свои «тёмную» устроят. Давай вслед за ними.

— У меня голова, голова!

— Что голова⁈ Хватай табурет и бегай с ним, только в самую гущу не лезь. Кричать ты умеешь, вот и ори, можешь метнуть его в кого-то, но бежать не смей, только хуже будет. Вперёд!

Не став спорить Шириновский, подхватил свой табурет, и бросился вслед за остальными, крича ругательства и всякие односложные слова. Битва закипела. Уже никто не орал и не обзывался, а только ревел, работая кулаками, стульями или дубинками.

Взлетали и опадали вниз табуретки, ломались стулья, отдавая свои ножки рукам вандалов. Затем полученные таким путём импровизированные дубинки охаживали оппонентов по всем местам.

Вдребезги разбивались кружки, падая на головы, летели клочья пены из них, размазываясь по лицам и телам. Кричали разинутые рты, заглушая криком животный страх и провоцируя животную же ярость. Дико визжали женщины, разбегались в разные стороны непричастные к драке, и гроздями висели на деревьях неведомо откуда взявшиеся мальчишки, освистывая дерущихся.

Схватившись друг с другом, коричневые и серые бились на совесть, вымещая на врагах свою злобу и ярость. А вокруг них одобрительно вскрикивала толпа людей, подзуживая свою сторону и осыпая ругательствами противоположную.

Схватка длилась от силы полчаса, после чего послышались многочисленные свистки, завизжали тормоза полицейских грузовиков, и берлинская охранная полиция («шутцполицай») бросилась разнимать сражающихся, молотя без разбору дубинками и тех, и других.

Домой Шириновский добрался уже глубоко вечером, сев на трамвай за два квартала от места битвы. Сама битва запомнилась ему плохо. Мешанина рук и тел, фантасмагория звуков и запахов. Своим табуретом он скорее отталкивал, чем бил, постоянно увёртываясь от кулаков и дубинок атакующих его коммунистов и держась позади остальных.

Временами это не удавалось, и он поневоле оказывался в самой гуще схватки, замирая сердцем от ужаса и пытаясь вырваться из плотного окружения. Где-то в толпе затерялся и табурет, хорошо хоть ему удалось не попасться в руки полиции, а то бы ещё пришлось платить за порчу имущества пивного заведения.

В этот раз ему повезло, сказались старые навыки Маричева, да и сам он заранее предугадывал действия находящихся против него людей и успевал увёртываться.

Уже придя в свою комнату, он в тусклом свете электрической лампочки осмотрел себя, обнаружив на своём коричневом мундире пятна чужой крови, да многочисленные рваные дырки. Но в этот раз ему явно повезло или даже не повезло, а посчастливилось работать головой, а не руками. Умывшись и раздевшись, он, матерясь про себя по-русски, выключил свет и лёг спать, чувствуя, как ноют его руки и ноги, и трещит от пива голова. С тем и уснул, больше ни о чём не думая.

Глава 15

Шольц

Наступившее утро принесло, помимо жуткого похмелья, страх разоблачения пассивного участия во вчерашней битве. А ещё мелькнула мысль, не потерял ли он деньги. Шириновский вскочил и, схватив лежащую на табурете форму, стал её лихорадочно щупать и, только найдя заныканные вчера десять марок, расплылся в довольной улыбке.

Всё-таки он смог удержаться и не потратить их, и даже не потерял. Нет, не забыл он ещё навыки советской экономии. Помнится, когда он был в Турции, приходилось экономить валюту. А ещё продавать водку и икру в рестораны или на рынок, а взамен покупать всякие костюмы фирмы «Адидас» и толкать их фарцовщикам. Кто носит фирму «Адидас», тот настоящий, гм, молодец.

Может быть, стоит податься в Турцию или во Францию? Он ведь прекрасно знает французский, а в Турции вообще жил и прекрасно ориентируется в местном менталитете, да и турецкий знает на уровне носителя. Пожалуй, надо будет задуматься об этом. Почему бы и нет? Деньжонок ещё надо подумать, как заработать. Во Франции, кстати, фашисты есть или нет? Кажется, были, хоть и по-другому назывались. Ну да фашисты, они и в Африке фашисты, об этом в его мире талдычат все кому не лень. Но всё равно, во Франции намного проще жить будет, чем в Германии. Ладно, это всё потом.

Опять стала болеть башка, ммм… Всё же пива они вчера выпили много, но пиво отменное, тут душой кривить нельзя, настоящее баварское, а не суррогат порошковый. Эх, посидели так посидели, еле ноги унесли. В суматохе он потерял из виду и Шольца, и Губерта. Что с ними, интересно? Живы ли вообще? Да уж… А уже пора тащиться на работу или службу, хрен тут разберёт, что это, но не хотелось идти вообще никуда. Шириновский вздохнул, выглянул в окно, заприметив двух фройляйн. Одна, по канону, была маленькой и толстой, другая худой и высокой. Объединяло их только одно — обе оказались страшными.

С трудом заставив себя умыться, он поплескался у рукомойника, что стоял в его комнате, благо воду залил в него ещё с вечера. Умывшись, глянул на себя в зеркало и провёл рукой по отросшей густой щетине. Надо бы побриться, в больнице его брили, а сейчас щетина уже грозила перерасти в полноценную бороду, скрывая все огрехи лица.

Он снова провёл рукой по волосам на лице. Время до построения у него ещё было, да можно и опоздать сегодня. Всё равно в среде штурмовиков царили разброд и шатание, и многие постоянно опаздывали, хоть вроде бы и дисциплина.

Взгляд упал на коробочку, в которой лежала опасная бритва. Раскрыв коробку, достал бритву. Она оказалась фирмы Золинген и сильно бывалой, что заметно было по чуть сточенному лезвию. Всё остальное тоже имелось: помазок, стаканчик для пены, собственно мыло для бритья, кожаный ремень для заточки бритвы. Не имелось только навыков. Бритву нужно держать правильным образом и под правильным углом, и уметь бриться. Рука навык бритья помнила, но вот мозг, захваченный чужим сознанием, отказывался это признавать.

Попытавшись пару раз и располосовав себе пол-лица, Шириновский плюнул и сложил её обратно, видно, придётся идти бриться в парикмахерскую. Действительно, бритва скорее резала кожу, чем сбривала волосы, та ещё морока… И как люди умудряются бриться этой хренью⁈ Проще уж саблей бриться, чем опасной бритвой! Пока возился, пока мылся и завтракал, пора уже и выходить. Натянув на себя измятую и где-то даже рваную форму, оглядел себя, вздохнул и с изрезанным бритвой лицом, пошёл на службу.

Добрался он без проблем и теперь включился в общие события. Их база штурмовиков уже кипела новостями, и хоть Шириновский опоздал на целых двадцать минут, на это никто не обратил внимания. Все разговоры шли только о вчерашней драке с коммунистами.

Штурмовики стояли группами или по двое-трое и взахлёб пересказывали друг другу подробности. Появление Шириновского тоже не осталось незамеченным.

— Эй, Август, а ты вчера был в пивном саду?

— Конечно, был. Мы там бухали с Губертом и Шольцем.

— Ага. Ясненько, пили вместе, а результат для всех получился разный. Ты вон исцарапан весь, да форма подрана, Шольца вообще замели в полицию, ну, а Губерту досталось больше всех. Он сейчас лежит в больнице, руку ему сломали, а ты цел?

— Да, вроде цел. Форму порвали, да несколько ссадин, но голова цела, так что отделался легко.

— Повезло, или беречь себя стал?

— И то, и другое. Я табуретом отбивался.

Тут Шириновский внезапно вспомнил старый советский мультфильм про попугая Кешу с его манерой подавать информацию и, что называется, с места в карьер стал рассказывать, как они попались на драку, причём рассказывать взахлёб:

— А мы, это… идём поссать, значит, а коммуняки сидят развалясь, тёлок за сиськи держат, а Франц возьми им и фак покажи! Они все такие всполошились, ты чо, типо, гонишь, говно коричневое, а мы их на хер послали и пошли себе спокойно в туалет ссать, а они зассали за нами идти, а выходим — они уже ждут. А нас двое всего, а их десять, и у всех в руках кастеты. А Франц вынимает из-за пояса вот таке-енный кинжал и под нос главному у красно-фронтовцев: гляди, говорит, ещё шаг, и я тебя проткну, как ты тёлку свою членом протыкаешь, да только я не ты, я насквозь проткну! А тот покраснел весь, стал красным, как индюк. И…

— Они и так все красные! — хохотнул кто-то из слушавших его штурмовиков.

— Ну, я и говорю, раки они варёные, придурки краснокулачные. А у меня кастет в кармане вот с такими шипами, я его бац на руку и кричу: кому жизнь не дорога, тому теперь дорога сюда! А они бац на меня, а их десять, а нас двое, а тёлки смеются, а кругом оркестр играет, а у меня ещё кобура на поясе, но пустая. Оружие же нельзя, но кобуру-то можно. Они и зассали, расступились, мы прошли и давай снова пиво дуть. Срали и мазали мы на них!

— Ну, ты даёшь! А когда это было? Там же с обеих сторон по три десятка человек махалось.

— Так это в самом начале, мы же дальше пили, смотрим, наши подтягиваются, да патрули подошли, да и с их стороны тоже людей прибавилось. Они начали задирать наших. Слово за слово, хреном по столу, ну, и занялась кутерьма, а мы уже пьяные все в дупель, еле на ногах стоим, а тут опять кипиш, бросили тогда мы всё, подорвались со стульев, а я уже успел заплатить, и тут же в драку. Шольц впереди — и бац табуретом коммунисту по башке, тот в аут, табурет рассыпался, Шольц ножку оставил и давай работать ею, а у Франца нож уже полицейские отобрали до этого.

— Это когда? — вклинился кто-то в горячее повествование.

— Да коммунисты нажаловались, и они отобрали. Неважно это, слушайте, что дальше было. Вот мы добежали и давай драться, я табуретом отмахиваюсь, голову берегу, а они лезут дуром, кастетами машут, один как саданул меня по плечу, форму порвал, другой упал, в ногу зубами вцепился и давай рвать меня, сука. А я ему левой и по голове, голове. Бац, бац, тут меня кто-то снёс, я упал, табурет потерял, начали по мне топтаться, насилу вылез. А уже полицейские набежали, молотят всех подряд дубинками, все врассыпную, я тоже. Хух, насилу убежал. Дворами, дворами, квартала два петлял, потом в трамвай на подножку вскочил и уехал. Коммунист ещё один бежал, хотел тоже уехать на нём, так я в него плюнул на ходу, он пока стирал плевок, а трамвай уже тю-тю.

— А-ха-ха-ха! — начали смеяться над последней фразой. — Ну, ты, Август, даёшь!

— Что поделать, это не я такой, это жизнь наша такая! А наши жизни ещё понадобятся Германии. Мы, немцы, должны держаться друг друга и бороться с засильем коммунистов. Всё зло от коммунизма!

— О! А раньше ты почти и не разговаривал, больше молчал или работал кулаками.

— Что с людьми делает хороший удар по черепу! — засмеялись вокруг штурмовики.

— Смейтесь, смейтесь, а я только сильнее буду и умнее. Вы ещё узнаете, кто такой Август фон Меркель! Я добьюсь всего и добьюсь сам!

— Ладно, остынь. Молодец, что рубился наравне с остальными, тут тебе уважуха от всех.

Шириновского похлопали по плечам, одобрительно смеясь, и отстали. Он же про себя только усмехнулся. Да, разговоры разговорами, но пора бы уже завоёвывать авторитет и пробиваться в лидеры, а потом… потом уйти, но звание офицерское выслужить обязательно надо. В последующем пригодится. Короче, как у наперсточников всё делать: кручу-верчу, обмануть хочу. Тебе, себе, мне, опять мне, снова мне, может быть, мне и вновь только мне.

— Так, говорите, Шольца в полицию замели? — отвлёкся он от своих мыслей.

— Да, он там по запарке кому-то из «шупо» (охранной полиции) в морду зарядил, его повязали и увезли в участок. Не видать ему теперь карьеры в мэрии, идиоту, а ведь почти удалось от нас уйти. Но штурмовик — это призвание! Вот его и накрыло… с головой.

— А когда выпустят?

— Да хрен его знает, когда его выпустят. Посидит дней десять, поработает на общественных работах, а могут и впаять реальный срок. Тут нужно за него залог заплатить, иначе не выпустят, да и ходатайство сделать. Только кому он нужен? Вечно с ним всякие проблемы, пусть лучше сидит, может, поумнеет.

— Ага, — в голове у Шириновского резко возник несложный план.

Шириновский не то чтобы переживал за «друга», но политическое чутьё ему подсказывало, что этот Шольц сможет ему пригодиться в будущем. Пока неясно, каким образом, но обязательно пригодится. Сейчас, хочешь не хочешь, обрастать связями нужно. Заодно может получиться и денег срубить с его помощью. Шольц хоть и тупой, но если будет делать то, что придумает он, то и ладно. Всё равно надо с чего-то начинать.

— А что для этого нужно? — начал он пытать окружающих.

— Решил спасти друга?

— Да.

— Ну, побегать придётся. Сначала составить бумагу, в которой выразить готовность взять его на поруки, затем оформить её как официальную от СА, то есть поставить печать и угловой штамп, дальше подписать у должностных лиц, прикрепить характеристику, причём только положительную, подписать её у оберфюрера, иначе ничего не получится. Затем собрать подписи товарищей по партии. Долго и нудно, оно тебе надо?

— А почему нет? Геноссе нужно выручать!

— Ну, выручай, — и командир его взвода утратил интерес к разговору и отошёл к другим.

Пожав плечами, Шириновский начал суетиться в этом направлении и делал это в основном для того, чтобы набраться опыта и вообще узнать всю местную «кухню», оно полезно будет. Маричев мало что об этом знал и особо не вникал ни во что, он больше специализировался по дракам и войне и никогда не был канцелярской крысой, а вот Шириновский ею был всегда.

Пришлось, конечно, побегать, ну, да дел особых сегодня не имелось, от патруля он даже смог отмазаться, рассказывая, что работает на спасение товарища от лап шупо. Командир покрутил пальцем у виска и оставил его в покое.

Зайдя в канцелярию их штандарта, Шириновский загрузил всех присутствующих своей проблемой и смог выпросить бумагу и печатную машинку. Первый лист он вставил уже исписанный, чтобы потренироваться, второй был таким же, а вот третий он уже вставил чистый. Потёр ладошки, пощёлкал пальцами, которые невольно вспотели, и, словно пианист у рояля, навис над клавиатурой, на миг задумавшись.

Собирался мыслями он недолго, и вот его пальцы шустро застучали по клавишам, набивая текст:

«В управление полицай-президиума. Прошение о досрочном освобождении из временного заключения роттенфюрера Альберта Шольца».

Накидав нужный текст, вставил другой лист и на нём нашлёпал ходатайство о взятии на поруки членами штурмовой сотни, подумав, решил, что взвод слишком мелко и нужно делать прошение, как минимум, от имени сотни, то есть штурма.

Сказано — сделано. Строчки прошения лились из него, словно песня из-под пера талантливого поэта-песенника. Напечатав текст и полюбовавшись на него, вынул лист и вставил другой. На это раз предстояло напечатать положительную служебную характеристику. О Шольце он знал всё или почти всё и без труда сварганил хвалебную «портянку», после чего пошёл просить поставить на бумагах печать и попробовать их подписать.

Фрау Зиверт, что заведовала в канцелярии их штандарта этими вопросами, на его просьбу откровенно скривилась и ответила, состряпав недовольную мину на лице:

— Оставляйте, я зарегистрирую и поставлю штамп, а печать, да будет вам известно, герр обершарфюрер, ставится на подпись, а не просто так. Просто так я могу вам поставить её на лоб или руку, если нужно, а на неподписанный документ, ни я, ни кто-либо другой никогда её не поставит. Запомните это…

— Фройляйн… — начал было Шириновский, но фрау сразу же перебила его:

— Я не фройляйн, а фрау, потрудитесь обращаться ко мне согласно возрасту, а все ваши мужские штучки оставьте молодым дурочкам и старым недалёким женщинам. Ясно⁈

— Ясно, — кивнул Шириновский, — но мне нужно помочь своему другу и партайгеноссе.

— Ну, так помогайте, но только согласно действующим правилам, а не в обход их. У нас всё строго и всё учтено. Ясно?

— Ясно, фрау, как день всё ясно.

— Тогда оставьте меня, я занята.

Шириновский хотел было вспылить, но сдержался и, бормоча извинения, забрал бумаги. Зарегистрировать строгая фрау их всё же согласилась и сразу же отдала ему. Оставшееся время он бегал по штурмовикам и собирал подписи на ходатайстве. Никто не отказывал, и вскоре он собрал почти сотню подписей, правда, штурмовики были из разных сотен, но это не принципиально.

После обеда он с этими бумагами заявился к адъютанту оберфюрера.

— Я геноссе Шольцу помочь. Вот ходатайство о взятии его на поруки членами штурма, вот обращение в полицай-президиум от лица оберфюрера с ходатайством о его помиловании.

Адъютант, моложавый обертруппфюрер, смерил его взглядом водянистых холодных глаз:

— И что, вы думаете, оберфюрер захочет подписывать это ходатайство?

— Я не знаю, я прошу вас принять эти бумаги на подпись, я делаю, всё, что могу, для спасения моего товарища. А какое решение примет герр оберфюрер Штеннес, я не знаю, но надеюсь на его снисхождение.

В это время дверь кабинета Штеннеса открылась, и на пороге появился он сам. Адъютант тут же принял строевую стойку и даже прищёлкнул каблуками сапог. Шириновский не успел так же быстро принять подобострастное положение, а щёлкнуть каблуками ботинок и вовсе не смог, но, тем не менее, обратил на себя внимание оберфюрера.

— Кто такой?

— Обершарфюрер Август фон Меркель, пришёл подписать ходатайство об освобождении моего друга, роттенфюрера Альберта Шольца, из полицейского участка.

— Интересно, — взгляд Штеннеса буквально прострелил Шириновского, отчего он невольно ещё более выпрямился и даже, кажется, перестал дышать.

Этот взгляд буквально пронизывал насквозь, рассматривая человека словно в прицел ружья и видя в нём не одушевлённое существо, а какую-то добычу, которую можно и даже нужно уничтожить при определённых обстоятельствах. И слава Богу, что сейчас их не имелось.

— Ходатайство?

Шириновский, хотел было ответить, но язык под взглядом этого человека словно бы присох к гортани. Хотелось исчезнуть и больше не появляться тут, во избежание, так сказать, разного рода неприятных недоразумений.

— Да, он хочет освободить из полиции своего друга Альберта Шольца, которого забрали вчера после драки в пивном саду, — включился в разговор адъютант.

— Сам там был?

— Так точно! — сразу гаркнул в ответ Шириновский, сам того от себя не ожидая.

— М-м-м, а сам сбежал?

— Никак нет!

— Это Меркель, его неделю назад из больницы выписали после тяжёлой черепно-мозговой травмы. На первое мая ему череп проломили, — вновь пояснил адъютант.

— А, понятно, — Штеннес отвёл взгляд, и сразу же чувство, что его могут убить прямо сейчас, покинуло Шириновского.

— Выручить товарища — дело благородное. Давай ходатайство, подпишу. Мы сильны единством.

Адъютант тут же распластал на своём столе принесённые Шириновским бумаги, аккуратно макнул перьевую ручку в чернильницу и вручил Штеннесу. Тот схватил её сильными пальцами, примерился и, поставив витиеватую длинную подпись, отдал ручку и вышел из кабинета, бросив уже у двери:

— Меня вызвали в Мюнхен, вернусь послезавтра, за меня первый заместитель. Все вопросы решу тогда же. По пустякам не звонить.

— Яволь, герр Штеннес.

Дверь хлопнула, и всё затихло.

— Повезло тебе. Оберфюрер сегодня в хорошем расположении духа, да и вообще ценит тех, кто стоит горой за своих партайгеноссе. На, держи свои бумаги, только печать не забудь поставить и учти, что нужно ещё в участок купить что-нибудь, сигареты, например, они скажут, что именно, тогда и выпустят Шольца. А одной бумаги маловато будет. Усёк?

Упоминание о взятке не понравилось Шириновскому, и так денег нет, а ещё на этого тупого Шольца их тратить, но раз взялся за гуж, не говори, что не дюж, иначе и не стоило время и силы тратить.

— Усёк, сделаю.

— Да там немного, они не звери, так, чисто ради уважения.

— Ну, тогда ладно!

Забрав все бумаги, Шириновский тут же вышел из кабинета, стараясь успеть до конца рабочего дня попасть в канцелярию. Он почти успел, но строгая фрау лишь забрала у него бумаги, чтобы завтра с утра заверить их печатью начальника штаба их штандарта. Впрочем, в её глазах Шириновский прочитал сильное удивление, что настоящим бальзамом пролилось на его тщеславие.

Лиха беда начало! Прослыть пробивным парнем в этой специфической среде ему очень хотелось. Сегодня он обычный штурмовик, а завтра уже штабной работник, ну, а послезавтра… послезавтра будет ясно, когда он сможет закрепиться в штабных структурах. Мыслей у него на этот счёт было вагон и маленькая тележка, а планов громадьё! И как заработать денег, и как быстро продвинуться, и как жить припеваючи, и как спастись от неминуемой гибели, если вдруг она замаячит на горизонте его жизни. Ну, и про Родину надо не забывать… а то придут и напомнят.

От всего не убережёшься, но предвидеть многие возможности и уходы от опасностей, благодаря знанию примерного будущего, он, конечно же, мог. Тут, главное, постоянно держать руку на пульсе.

На следующий день при первой же возможности Шириновский побежал в канцелярию за прошением. Удивительно, но факт: начальник штаба тоже не стал чинить препятствий и без проблем поставил печать. Документы можно было забрать, что Шириновский и сделал, отправившись в составе своего патруля прямиком в полицейский участок. В этом участке, собственно, и находился Шольц, находясь в камере временно задержанных.

Войдя в участок, Шириновский предъявил дежурному свои документы и объяснил причину прихода.

— А, Шольц⁈ Это тебе надо подняться к нашему начальнику, он сейчас наверху. Но курить хочется, сил нет, не угостишь сигаретой?

— У меня нет, я не курю, но ради такого дела схожу и куплю. Для друга не жалко.

— Ну, тогда купи и сигар начальнику, он оценит.

— Понял!

Через минут двадцать, которые он потратил на то, чтобы дойти до ближайшего табачного магазина и купить сигарет, Шириновский вернулся обратно. Сигареты стоили тридцать пфеннигов за десять штук, их он купил тридцать штук, как раз почти на марку, и отдал дежурному. А вот сигары, наоборот, стоили целую марку за штуку. Пришлось бороться с жадностью, в итоге сила воли победила, и он решил купить сразу три штуки, чтобы уж наверняка умаслить начальство.

Конечно, покупка целой коробки за десять марок ударила бы в цель точнее, но Шольц не велика фигура, чтобы так тратиться, хватит и четырёх марок, чтобы вызволить его из глупого заточения.

— Давай свои бумаги, я отнесу, — забрав курево, сказал дежурный и через десять минут вернулся обратно, отдав сигары начальнику.

— Отпускают твоего друга, только штраф в пять марок и десять пфеннигов нужно уплатить, и он свободен.

Скривившись будто от зубной боли, Шириновский достал требуемую сумму и уплатил за своего «боевого» товарища. Забрав деньги, один из полицейских надзирателей, звякнув огромными ключами, открыл камеру и выпустил оттуда Шольца.

— Выходи!

Мрачно светя фингалом, из камеры вышел изрядно побитый Шольц, зло зыркнув на всех, он искренне обрадовался, увидев Шириновского. Крепко пожав друг другу руки, они вышли из полицейского участка.

— Спасибо геноссе, что вытянул меня из рук шупо!

— Это мой долг, как твоего товарища и собрата по партии. Да, признаться, это оказалось нелегко. И к тому же мне пришлось купить всем сигареты и оплатить штраф.

— Сколько я тебе должен, Август?

— Ты мне ничего не должен, а вернуть нужно десять марок, которые я потратил на вызволение тебя из участка.

— Понял, но я пока на мели, как смогу, так обязательно рассчитаюсь с тобой.

— Замётано. Но ты можешь мне помочь советом или делом.

— Хорошо, без проблем, говори и спрашивай, чем.

— Есть у меня пара идей, как нам вместе заработать денег и подняться над другими штурмовиками. Хотя ты, говорят, в мэрию собирался устроиться?

— Собирался, но теперь не знаю.

— Ну, ничего может ещё всё обойдётся. Я, кстати, слышал, у твоих родственников кафешка есть небольшая?

— Есть.

— Это хорошо. А у меня есть идея, как заработать на одном напитке, но нужен первоначальный капитал.

— У меня денег нет, сразу говорю.

— Насчёт этого у меня есть другая идея, но это потом, а сейчас поехали в штаб, надо доложить, что тебя выпустили из полиции.

— Поехали.

Глава 16

Думы резидента

Николай Григорьевич Самсонов сидел за картотекой советских агентов и перебирал карточки, пытаясь понять, всех ли агентов он выявил или кто-то прошёл мимо его внимания. Это оказалось не так и просто, картотека велась из рук вон плохо, да никто и не ставил задачу её вести, тем более в посольстве.

Часть сведений оказалась в Москве, часть здесь, а часть агентов и вовсе закреплялась за теми, кто завербовал их когда-то, а потом сгинул или не счёл нужным уведомить начальство по каким-то своим соображениям.

Каждый завербованный агент должен был выходить на связь самостоятельно и, желательно, регулярно. Делали это не все, существовали и двойные агенты, а то и откровенные предатели. Вычислить их оказалось сложно, если вообще возможно. Бардак в умах, плюс многие являлись в прошлом профессиональными революционерами, и для них служить сразу нескольким хозяевам было скорее нормой, чем предательством. Правило «хочешь жить, умей вертеться» тут работало на все сто пятьдесят процентов.

А ещё белая и полубелая эмиграция, сбежавшая из России. Вдобавок к ней приплыли бывшие революционэры на «философских» пароходах. Эти помогали делать революцию в России в надежде на лучшее, но не приняли коммунистическую идеологию. Ошиблись немного. Бывает… С теми тоже надо держать ухо востро. Могут и что-то ценное рассказать, а могут, наоборот, и дезу кинуть.

Проще всего оказалось с немцами, они работали на совесть и не страдали метаниями между своими желаниями и своими возможностями, да и идеология им не сильно мешала рассказывать о том, что творилось сейчас в Германии. А творилось в ней недоброе.

Вследствие наступавшего экономического кризиса, в Германии осложнилось положение рабочих, упали заработки, останавливались производства, появилось много безработных. Из-за этого вновь возникла социальная напряжённость, немецкий народ требовал мер, а не полумер, требовал лучшей жизни и уважения к своей стране, которого сейчас не имелось вовсе.

Президент Веймарской республики, престарелый маршал Гиндебург, бездействовал, пустив всё на самотёк, или делал вид, что пустил на самотёк. Ситуация могла обернуться каким угодно строем, и к власти мог прийти также кто угодно. Ну, не так чтобы уж совсем неизвестно откуда и неизвестно кто, но власть возьмёт тот, кто сможет завоевать сердца рабочих и буржуа своей идеей.

Германия всегда была сильна своим социал-демократическим движением, оно в ней практически и зародилось. Маркс, автор «Капитала», был немецким евреем, но проживал при этом почему-то в Англии. Энгельс, наполовину немец, наполовину голландец, усиленно ему в том помогал, проживая там же. Интересна фраза Энгельса о царской России: «Что же касается России, то её можно упомянуть лишь как владелицу громадного количества украденной собственности, которую ей придётся отдать назад в день расплаты».

Самсонов знал, о каком «дне расплаты» говорил Энгельс, но вслух об этом предпочитал не упоминать. Что сделалось, то сделалось, и он также приложил к этому немало сил, хоть и не рассчитывал, что всё пойдёт именно таким образом.

Интересно, что только в Англии не имелось никакого социал-демократического движения. Все партии в ней оказались профанацией, контролируемой тайной полицией. А вот Германия стала практически центром мировой социал-демократии, и даже кайзер тому не препятствовал в своё время. А может, помогал даже? Интересно, почему?

Социал-демократов, что сейчас находились у власти, население Германии не поддерживало и даже начало называть социал-фашистами. Но их позиции пока оставались очень сильны, но уже им на смену идут новые лица во главе с Гитлером, с идеей национал-социализма, выталкивая центристов и монархистов в меньшинство. Лишь только коммунисты могли противопоставить себя всем остальным и попытаться взять власть. Всё сейчас застыло в неустойчивом равновесии.

Вчера из Москвы пришла шифровка с новыми приоритетными задачами, главной из которой являлась помощь коммунистам, а также сбор самых разных сведений о лидерах НСДАП. Этим он сейчас и занимался. С коммунистами связи уже давно налажены, поэтому предполагалось направить все усилия на изучение национал-социалистического движения.

В это время в руки ему попалась очередная карточка, в которой значились номер 143 и литера А. В карточке упоминался некий эмигрант, в прошлом гражданин Российской империи и участник белого фрайкора. Сведений о нём в карточке практически не имелось, только дата вербовки и фамилия вербовщика, а также способ связи с агентом.

Вербовщик погиб год назад в Китае, а способ связи предполагал общение через тайник на одном из кладбищ Берлина. Не сказать, что агент имел какую-то ценность, но в задачи Самсонова входила прежде всего отладка всего разведывательного механизма, учёт и сбор информации, что по каким-то причинам не нашла своего адресата, а также учёт старых и поиск новых агентов.

Зная его щепетильность и последовательность во всех порученных ему заданиях, его и назначили на это место. Впрочем, Самсонов не питал никаких иллюзий насчёт себя, скорее всего, его сменят через год или два, но только от него зависело, пойдёт ли он после этого на повышение или останется на похожей должности, но уже в стране, чьё значение было гораздо ниже, чем значение Германии. Отложив эту карточку, он стал разбирать следующие.

Да, нужно будет отправить своего сотрудника посетить указанный тайник, и проверить, если там что-нибудь или нет. Возможно, с агентом что-то случилось, или он мог перестать сотрудничать. Надо бы связаться ним, но никаких вербовочных документов о нём найти не удалось, а жаль, даже возможность шантажа отпадала. Об агенте А\143 пока было известно только его имя и название фрайкора, в котором он служил, и на этом всё.

Ну, что же, одним меньше, одним больше. Может, он и появится, а может, и нет, в любом случае нужно больше работать. Как говорил Ленин, «учиться, учиться и ещё раз учиться!» Или он говорил «арбайтен, арбайтен унд нохмальс арбайтен»? В общем, не важно, что он говорил. Самсонов хмыкнул в такт своим мыслям. Ленина он видел, и не раз, ну, да ладно.

Кажется, этот Густав ушёл в штурмовики, но, видимо, ничего там не добился, ему даже не придумали позывной, так и остался агентом под номером 143. Мысли переключились на другое. Пытаясь разобраться с тем, что сейчас происходило в Германии, он каждый день изучал программы всех партий Германии, а также биографии их лидеров. Читал и подборки статей, что приносили ему его внештатные сотрудники.

Как-то раз, читая такую подборку, он подумал, не попытаться ли войти в контакт с одним из второстепенных вождей НСДАП, то бишь национал-социалистической немецкой рабочей партии, например, с Отто Штрассером? Хотя обо всём по порядку. Первая статья, которую он прочитал, была о штурмовиках, в которой подробно излагалась сама история их возникновения.

Началось всё в далёком 1921 году с военной организации «Оберланд», что образовалась в Силезии, а также с фрайкоровской бригады генерала Эрхарда, что продолжила существовать позднее в виде крайне правой монархической организации под названием «Консул».

Практически все её члены перешли в штурмовики, а первыми командирами штурмовых отрядов, собственно, и были офицеры «Консула». В конце концов, штурмовые отряды слились, а от «Консула» осталась только небольшая организация под именем «Союз викингов». Остальные перешли под руководство Рёма.

Рём же не торопился выпячивать штурмовые отряды, прикрывая их деятельность всеми возможными способами и открыто, чуть ли не с пеной у рта, называя их «колоннами расклейщиков афиш».

Но даже в прессе Рём стал перебраниваться с Гитлером, который заявил, что штурмовик не будет хорошим солдатом, если начальник не имеет права посадить его за решётку. Вместе с тем он прямо отмечал, что его интересует рост значения штурмовых отрядов внутри партии, а не вовне, но при первой возможности стал создавать «Ударный отряд Гитлера» переросший в отряды СС (Защитные отряды) в качестве альтернативы штурмовикам и подчиняющиеся не Рёму, а лично ему.

В другой статье активно муссировались значения слов «национальный» и «социальный» и утверждалось, что Гитлер изначально хотел назвать НСДАП социально-революционной партией Германии, но уступил мнению большинства, назвав национально-социалистической.

Тут же давалась интерпретация слова «социализм», который означал обобществление средств производства. Итак, «социалист — это тот, кто готов стоять за свой народ всеми фибрами души, кто не знает более высокого идеала, чем благо своего народа, для кого нет на свете ничего выше Германии, народа и страны, страны и народа».

В третьей статье уже был виден раскол в НСДАП, хотя изначально это не казалось очевидным. Лидером раскола стал Отто Штрассер, заявивший, что Гитлер отпал от социализма и продал его капиталистам и немецкой аристократии. Он и его сторонники выдвинули лозунг «Социалисты покидают НСДАП».

И это именно тот человек, что весной 1925 года, вступив в НСДАП вместе с Йозефом Геббельсом, придал северному нацизму откровенно левый, подчеркнуто пролетарский характер. А в октябре 1925 года Отто Штрассер пишет политическую программу северо-германского сектора НСДАП, выдержанную в крайне левых тонах. Ну, и так далее.

Начитавшись до колик в глазах, Самсонов встал, откинул все газетные вырезки и журналы и прошёлся по посольскому кабинету, мягко ступая по тонкому турецкому ковру. Остановился и глянул в окно, отдёрнув для этого белую занавеску.

За окном шумела берлинская улица, наполняя шумом и суетой всё окружающее пространство. Николай Григорьевич тяжело вздохнул и задёрнул занавеску обратно. Вновь прошёлся по кабинету, размышляя над прочитанным, налил себе остывшего уже давно чая, выпил и, больше не раздумывая, вновь сел за изучение следующих газетных вырезок и журнальных статей.

В руки ему сразу попала заметка Отто Штрассера, опубликованная буквально на днях. Она называлась «14 тезисов немецкой революции» и открыто претендовала на ревизию официальной программы НСДАП.

В ней, в частности, содержались тезисы о «природном праве на жизненное пространство для молодой немецкой нации», о необходимости ликвидации «всех организаций, имеющих подрывной характер или нарушающих спокойствие — политических, партийных и религиозных», о переходе от «индивидуалистической экономической системы капитализма к корпоративной экономической системе социализма» для оздоровления и поддержания «дарованного Богом объединения — нации», о необходимости борьбы против евреев, масонства и ультра-масонства, которые «уничтожают жизнь немецкой души», об утверждении ценности человеческого неравенства.

Самсонов не стал запоминать все эти четырнадцать тезисов, их может найти любой, кто умеет читать газеты, но первые строки, для лучшего уяснения, он прочитал сам себе вслух:

— В чем заключалось значение Великой войны? Немецкая Революция! Это мощная революция двадцатого века, первым этапом которой была «Мировая война», частями которой являются все «путчи», «восстания» и «битвы», в которой судьба испытывает и отвергает различные варианты для того, чтобы принять решение.

На обоих уровнях жизни — духовном, интеллектуальном — происходят мощные изменения, смешанные в отображении, раздробленные в форме и все же полные одного ритма, направленные к одной цели!

Этой целью является революция, революция консерватизма, с помощью которой Французская революция — триумф либерализма — будет сброшена, преодолена, отодвинута в сторону! Это революция души против революции ума, национализма против индивидуализма, социализма против капитализма, и если попытаться объяснить ее всеобъемлющий смысл схематически, мы получим следующее…

Дальше шли те самые четырнадцать пунктов, краткий смысл которых указан выше. Весьма любопытное чтиво, весьма. Чувствовалось, что для Штрассера это добром не кончится, и в лучшем случае его ждёт эмиграция, а в худшем — смерть*. (*Которая и постигла его старшего брата Грегора, убитого во время «Ночи длинных ножей».)

Вообще многое в голове просто не укладывалось. Каким образом в стране с определённым государственным строем появились штурмовые отряды, численность которых всё возрастала? А раздел территории Германии на региональные округа НСДАП, так называемые «гау», а потом ещё и назначение на них гауляйтеров, по сути, административных лидеров — и это при полной дееспособности государственных органов?

Получалась некая система в системе, гауляйтеры создавали административную систему страны, штурмовики претендовали как минимум на силы самообороны, ну, и партия, как идеологическая составляющая государства, замыкала сей порочный круг. Оставалось только нажать нужную кнопку, чтобы вся система заработала.

Но Самсонов понимал, почему Гитлер больше не пытается совершить путч: он хотел легитимности, чтобы взять власть не вопреки, а согласно воле большинства, только в этом он видел залог успеха, тогда как его противники хотели революцию.

Основная борьба шла за умы всех слоёв населения, но главное в управлении страной — это идея! Вот тут и шла по-настоящему идеологическая борьба, и кто в ней одержит победу, он сейчас предсказать не мог.

Голова «закипела», и Самсонов вновь встал, на этот раз решив сделать перерыв на обед. Поесть отправился в небольшой ресторан недалеко от посольства, в котором он жил. Сделав заказ, снова уткнулся в свежую газету. Принесли обед, который был превосходен, да и цена соответственной. Пока он ел, разные мысли не оставляли его, крутясь постоянно вокруг одной и то же задачи.

Вернувшись в посольство, он вновь сел в глубокое кожаное кресло и принялся изучать тонкие папки, в которых находились досье на всех лидеров НСДАП и не только их. На Эрнста Тельмана, в частности, тоже имелась соответствующая папочка.

Пробежав их глазами, Самсонов отложил в памяти несколько нелицеприятных характеристик, сделанных разными людьми. В частности, на известного журналиста Юлиуса Штрайхера, который откровенно любил порнографию, а также рассказывать всем о сексуальных извращениях евреев, что не мешало ему иметь множество любовниц и даже шантажировать их мужей, что само по себе являлось дичайшим фактом.

В череде его сексуальных фантазий была ещё одна, которой он пользовался, будучи гауляйтером Нюрнберга. Любимым его занятием в этой должности было хождение с хлыстом по городу. Дальнейшее использование данного хлыста, оставалось за кадром.

А ещё, один из главных идеологов национал-социализма Альфред Розенберг был, попросту говоря, язычником и выступал с нападками на церковь. Его книги оказались запрещены к прочтению католической церковью, вплоть до отлучения от неё.

Геббельс, будучи секретарём Грегора Штрассера, фактически предал его, перейдя на сторону Гитлера и развернув травлю обоих Штрассеров с помощью своей газеты «Дер Ангрифф», полностью скопированной с газеты Отто Штрассера «Арбайтсблатт».

Шла откровенная, но подковерная борьба между лидерами национал-социалистов. В ней пока одерживал победу Гитлер, но в любой момент всё могло резко измениться. Между тем центр требовал как можно больше информации. А откуда её взять? Всё только на этапе внедрения, это касалось и старых агентов, и новых, той же невесты друга Гитлера. Впрочем, пора бы уже попытаться встретиться с этим самым Отто Штрассером.

Конечно, это произойдёт не сразу и с помощью посредника, быть может, даже совсем случайно, хотя неслучайным случайностям и в их игре всегда будет место, но определённо стоит заняться Отто Штрассером вплотную… Вот только чем его заинтересовать и склонить на свою сторону? В досье за ним не значилось никакого компромата. Примерный семьянин, социалист и в то же время не атеист, ни в чём дурном Отто Штрассер замечен пока не был.

В деньгах он не нуждался, в помощи от СССР тем более. Единственно, что им могло двигать, так это то, что Штрассер мог передавать информацию по текущему состоянию дел в НСДАП чисто из духа противоречия и в надежде, что эта информация поможет СССР каким-то образом влиять на Гитлера и его окружение. И если даже не на него, то хотя бы на официальных лиц Веймарской республики. Да, это определённо могло его подвигнуть на сотрудничество с СССР.

Оставалось найти возможность непосредственного контакта с Штрассером и убедить его в необходимости сотрудничества. Эту задачу мог, по всей видимости, выполнить только он лично. Самсонов ещё несколько раз обдумал эту мысль и решил её изложить послу. Впрочем, в том, что посол согласится с его предложением, он не сомневался. Что же, надо пытаться… Игра определённо стоила свеч!

Глава 17

На митинг

Шольца Шириновский благополучно доставил до дому, а в штабе отчитался о возвращении бойца в строй. Никакой благодарности ни от кого получить не удалось, но его поступок оценили, хоть и не сразу.

Примерно неделю он ходил, как обычно, на службу, не переставая думать, где бы раздобыть денег и как бы слинять из этой организации, но его контракт истекал только в декабре. Конечно, он мог разорвать его и досрочно, но тогда бы не получил бы последней зарплаты и были бы проблемы с постановкой на биржу труда. Да и торопиться с этим пока не стоило, уйти проще, чем вернуться обратно, да и куда идти?

В тот день серьёзного разговора не получилось. Вернувшись к себе в комнату, Шириновский забегал, словно зверь в клетке, бормоча под нос невнятные слова:

— Так, что же делать, что делать? Нужно обязательно линять отсюда, иначе голову прошибут. Но как и куда? Или подождать ещё? Может, и вовсе уехать?

Сейчас он откровенно не знал, что лучше предпринять. Вроде бы он и шпион, а вроде и с крючка может соскочить, вроде бы и Родине помочь нужно попытаться, но сможет ли он вообще это сделать? Тут до прихода Гитлера к власти ещё ого-го сколько, а потом ещё почти целое десятилетие его правления. Может, безопаснее уехать на другой конец света? Что он вообще может сделать будучи обыкновенным штурмовиком?

Весь его политический опыт оказался в новых условиях почти бесполезен, всё приходилось начинать с самых низов и с нуля. Это изрядно бесило. Тихо ругаясь на турецком, он продолжал бегать по комнате, но приемлемых для него и Маричева вариантов не находилось. Да, со вторым голосом в его голове приходилось считаться, иначе частичная потеря контроля за телом, да и вообще…

А с другой стороны, сейчас ему такой шанс предоставляется повлиять на судьбу целого мира. Не отдельно взятой страны и даже не двух стран, а целого мира! И это может сделать он — Шириновский! Человек будущего, попавший в прошлое! С его послезнанием и опытом политической борьбы есть куда приложить свои силы, ох, как есть… А ещё его умение лавировать. Лавировать, лавировать и не вылавировать.

Ох, ох, ох, что же делать, как правильно-то поступить?

Разбуженный его метаниями, внезапно проснулся Маричев и сразу пошёл в атаку:

— Ты чего это удумал? Сбежать решил, еврей подлый!

— Еврей⁈ Да ещё и подлый⁈ — взвился в гневе Шириновский. — Ах, ты ж фашист проклятый, антисемит поганый!

— От антисемита слышу, на себя посмотри, кто ты сам сейчас такой. Сбежать он хочет. Я всеми силами страну свою спасти хочу, а он струсил, денег ему подавай больших, да комфорт, да власть. Да всего побольше, побольше…

— Я думаю. Не сбежать, а сделать лучше для нас обоих. Мы тут всё равно ничего не добьёмся. Я не трус, а ты вот когда в последний раз на связь с посольством или резидентом выходил? А?

— Давно. У нас уговор был, если есть что написать, то я оставляю послание в тайнике, если нет ничего, то выхожу на связь раз в три месяца, а то и в полгода. Последний раз выходил на связь в марте, оставил записку, что служу штурмовиком в младшем сержантском звании, на этом пока всё.

— Вот видишь, вот видишь! Сам струсил, ничего не делаешь, не рискуешь, наверх не лезешь, бездарь полный!

— Это я-то ничего не делаю⁈ — в свою очередь, взвился Маричев. — Я-то?

— Ты-то, ты-то, молодой Броз Тито! — съехидничал Шириновский. — Кто в драку лез в надежде на повышение и по голове получил? Ты! И что тебе от этого сделалось? Если бы не я, то ты бы давно уже сдох и тебя уже давно закопали или сожгли, как у вас, у немцев, принято, в крематории.

— Я не немец.

— А я не еврей, точнее, я не чистый еврей, и вообще, чистых евреев не бывает, все мы полукровки. Я, можно считать, русский, меня мать воспитала как русского человека.

— Угу, оно и видно…

— И ничего не видно, хватит. Я не знаю, что делать дальше, если ты знаешь, тогда слушаю твои предложения.

— У меня предложение только одно: до последней капли крови служить Родине, спасти народ и Россию.

— СССР уж тогда, а не Россию.

— Мне плевать на СССР, я хочу спасти Россию, а СССР сейчас и есть Россия… Я родился в России, я люблю Россию, я живу ради неё, а ты, продажная шкура, только и ищешь себе выгоду. Впрочем, а когда было с подобными тебе по-другому?

— Было, было, было! Я тоже люблю Россию, я тоже в ней родился, я говорю по-русски, я думаю по-русски, я живу по-русски! И вообще, где родился, там и пригодился, как говорится в русской пословице, так?

— Так, — согласился Маричев.

— Ага! Ладно, я понял, я остаюсь здесь бороться за власть и менять историю в нашу пользу, в пользу СССР и России, но предупреждаю, что это будет нелегко и мне придётся часто быть циничным подлецом, обманывать и искать денег, но не для себя, а для дела. Да и для себя тоже, иначе как я стану выглядеть в глазах тех, с кем буду на одной ноге?

— На войне любая подлость называется военной хитростью, а мы с тобой на войне, на самой жестокой и подлой войне, которые только были. В политике и на войне нет правил или догм, побеждает сильнейший и умнейший, а часто и подлейший. Делай что должно, а я буду тебе в том помогать всем, на что я ещё способен, но берегись, если ты вновь захочешь сбежать из боя.

— Это угроза?

— Предупреждение, Владимир… предупреждение. Я терпелив и сейчас, практически бессилен, но даже в этом состоянии смогу сделать так, что пропадем оба. Пусть я погибну, но и ты погибнешь тоже, Владимир Вольфович. Верь мне, я не обманываю… Мы, русские, никогда не обманываем, если уж наступает последний день, то он наступит для всех.

Шириновский хотел было возразить Маричеву и даже мысленно приоткрыл рот, но так и не смог ничего сказать в ответ, он чувствовал и понимал, что это не простая угроза, а констатация факта. Не будет русских — не будет России, а если не будет России, то не будет и всего остального мира.

— Ты же наполовину немец? — всё же нашёлся Шириновский.

— Такой же наполовину, как и ты, но русские немцы гораздо последовательнее, чем сами русские. Мы не отступим и не сдадимся, такая у нас карма.

— Карма, понимаешь. У меня тоже есть карма. Карма, быть тем, кем я есть…

— Ладно, устал я с тобою болтать, силы у меня уже не те. Зови, и я приду, — и Маричев исчез.

Шириновский ещё несколько минут бормотал про себя разные слова, бродя туда-сюда по комнате, пока окончательно не понял, что у него нет и не будет другого выхода. Постепенно он успокоился, и его мысли перескочили на произошедшие с ним события.

С Шольцем он всё сделал правильно, но результата ещё ждать очень долго, если он вообще будет, этот результат. Нужно срочно искать спонсора или местного олигарха. Или попытаться реализовать ту идею, которая ему пришла в голову. Точнее, сразу две.

Первая идея была оригинальна для этого времени и в то же время банальна. Он просто хотел создать и продавать новую газированную воду. Саму газировку давно придумали и называли её по-всякому: то сельтерской, то содовой, та же кока-кола уже имела хождение, и швейцарец Швепс уже сто лет как основал свою компанию.

Поэтому нужно придумать новый сироп или сразу десять новых сиропов, например: яблочный, вишнёвый, черносмородиновый. Да и хорош на этом, можно даже тыквенный придумать и морковный, полезный для детей и взрослых. Эту идею он и собирался предложить Шольцу, у которого были какие-то родственники, имеющие своё кафе. Дело-то нехитрое, но муторное и долгое.

Второе же дело можно было назвать просто банальным грабежом. Он как-то слышал, что среди штурмовиков ищут людей, готовых лезть во всякие тёмные делишки и получать за это хорошую мзду. Сам он не был готов, но почему бы не посодействовать подобному? Деньги не пахнут.

Ещё он никак не мог решиться на попытку восстановить связь с советским резидентом и через него с Москвой. Осторожность у него была в крови, а надеяться на большую помощь бессмысленно. Вряд ли ему дадут денег, а если и дадут, то чуть, зато и потребуют…

Об этом он думал уже не раз, и каждый раз откладывал на потом, да и времени пока прошло немного. Придётся всё же перенести контакт на будущее, когда он сможет чего-нибудь тут добиться или, наоборот, когда уже совсем будет в отчаянии. На том он всё и решил для себя.

Назавтра Шольца Шириновский не увидел (тот служил в другом взводе), но зато о его поступке знали уже многие. В этот день ничего особенного не случилось, обычные патрули по городу да обсуждение произошедшего накануне. Меж тем борьба коммунистов и штурмовиков обострялась, результатом чего являлись постоянные мелкие стычки.

Да и в самих рядах штурмовиков возникала некая напряжённость. Начинали сказываться противоречия между лидерами национал-социалистического движения из-за несовпадения взглядов на дальнейшую борьбу за власть.

Партийная верхушка во главе с Герингом и Гитлером начала вести шикарную жизнь, в отличие от рядовых штурмовиков, которым только уреза́ли зарплаты. Росло недовольство, что отрицательно сказывалось на дисциплине. И это в отношении тех людей, о которых было сказано, что они «новые формирования, служившие не государству, а идее, новой социорелигиозной доктрине спасения…»

Руководитель СА Франц Пфеффер фон Саломон (или Заломон) явно сдавал позиции и упускал контроль за своими подразделениями, а они ещё не сильно превосходили боевиков из Союза красных фронтовиков. Внутренние противоречия росли и благодаря появлению СС и их активному руководителю Генриху Гиммлеру.

Шириновский зашёл в курилку, здесь его и нашёл его старший начальник.

— Эй, Август! — окликнул его обертруппфюрер Маркус.

— Да!

— Ты на митинг идёшь?

— На какой митинг?

— На наш митинг. Выступать будет Грегор Штрассер, а после мы пойдём бить коммунистов. Будет весело, твой взвод должен идти весь, а ты и не знаешь.

— Ну, теперь знаю.

— Строиться! — тут же последовала команда, что касалась всех.

Шатающиеся по двору казармы, курящие в курилке или занимающиеся разными делами штурмовики сразу напряглись. Команду повторили, и все потянулись строиться на плац. Шириновский крикнул и своим трём калекам.

Дальше всё произошло весьма обыденно. Всем собраться, всем ничего не бояться, всем идти на митинг национал-социалистической рабочей партии для его охраны. Ну, все и пошли, как раз и Шольц появился. Пристроившись к нему сбоку, Шириновский начал нужный ему разговор про ситро и тому подобную хрень:

— Слышь, Альберт, а ты где потерялся?

— Где? П… получал от отца.

— Да ладно, ты же уже взрослый и войну прошёл, а всё от отца звиздюлей получаешь?

— За то и получил, что войну прошёл, а полиции попался. Позор семьи я, оказывается. Отец у меня заслуженный фельдфебель, он такого от меня не ожидал.

— Угу, теперь понятно, а я к тебе с идеей одной. Ты из штурмовиков ещё не собираешься выходить, или уже всё?

— Всё пока повисло в воздухе, Август. Сам понимаешь, привод в полицию плохо сказывается на репутации. Я получил в челюсть, пока очухался, уже шупо подскочили и повязали меня. Поздно сопротивляться. Но зато я одному коммунисту так врезал, что у того аж глаза под лоб закатились.

— Гм. Понятно, я так и думал. И что будешь делать дальше?

Шольц помедлил с ответом, старательно разглядывая камни мостовой:

— Деньги нужны, чтобы замять вопрос. До этого договорились на небольшую сумму, а сейчас придётся платить вдвое больше, если не втрое.

— Ага, а у меня есть небольшая идея, как раздобыть денег на это как раз.

— Ограбить кого-то из коммунистов?

— Нет.

— Избить людей Штрассера?

— Нет.

— Тогда ясно, но убивать я пока никого не готов.

Шириновский, честно говоря, не ожидал такой кровожадности от Шольца, хоть и подозревал, что тот готов на многое.

— Гм, Шольц, ты с чего это такой? Этого я и не думал предлагать, хотя слышал, что ищут среди нас готовых на убийство людей.

— Ну, и я слышал, поэтому и спросил сразу же. Так что ты хотел мне предложить?

— Ты как-то говорил, что у тебя кто-то из родственников торгует то ли пивом, то ли кафешку имеет?

— Сестра младшая замужем за владельцем небольшого кафе, но они продают не пиво, а всякое-разное, обеды и ужины.

— Ясно, да всё равно. Короче, ты слышал о газированном напитке кока-кола или швепс?

— Слышал что-то и газировку пил от Швепса.

— Ага, вот я и предлагаю сделать новую газировку. Это на самом деле легко, можно соду с уксусом смешать, и газ пойдёт в напиток. А напиток сделать просто: вишня или яблочный сок, сахар, углекислый газ, бутылка, закупорка, прилавок.

Тут, внезапно для себя, Шириновский вспомнил об истории создания «Фанты», где изначально был в составе не апельсиновый сок и не его искусственный аналог, а обыкновенный яблочный сок.

— Как тебе идея? Сок, сахар, вода, газирование и продажа детям и взрослым в кафе, как продаётся пиво, и налог на алкоголь платить не нужно! Денег можно заработать целый вагон и ещё на маленькую тележку хватит.

— Не знаю, не знаю, и вообще ты меня удивляешь, Август. Откуда тебе в голову это пришло, и с чего ты взял, что его будут пить?

— С того и взял, что слышал про подобное, и вообще у меня в голове всё перевернулось, и я сейчас многие идеи вижу, о которых и не знал никогда.

— Да, крепко тебе шандарахнули по башке.

— Ага, девятнадцать наших на первое мая убили и ещё пятьдесят ранили, могли и меня, тогда бы получилось все двадцать. Отделался только разбитой башкой, и вот теперь в ней появляются разные идеи.

— Это я знаю, Август. Ладно, я скажу сестре, а та скажет своему мужу. Может, и попытаются сделать что-нибудь подобное, если получится. А ты чего хочешь с того?

— Так процент с выручки.

— Процент? Процент ты получишь, если будешь им помогать, в чём я сомневаюсь. Это нужно сироп сначала сделать, потом всё соединить, разлить, упаковать и продать. Я скажу, но не надейся особенно, туфта всё это. Одно могу сказать, я тебе должен, и если что-то выгорит, ты получишь деньги, немного и не процент, но там будет ясно, сколько.

— Угу.

Сказать, что Шириновский был разочарован, значит не сказать ничего. А ведь когда-то он был весьма и весьма продвинут в методах зарабатывания денег, но, увы, не в такой банальщине. Масштабы не те, и его, может быть, даже гениальная идея почти сразу разбилась о суровую действительность отсутствия точки приложения. Ну, да, может, ещё не всё потеряно. Мало ли… Оставшись каждый, что называется, при своём, они зашагали дальше. Шли на очередной митинг, и каждый думал о своём.

Тем временем вся Германия бурлила политикой, и митинги постоянно устраивала та или иная партия. Митинги, шествия, пивные путчи, пивные заседания. Взаимные нападки в подконтрольной прессе. Бесконечные драки между идеологическими оппонентами. Причём дрались, иногда даже объединяясь с временными союзниками.

Не заключались союзы только между коммунистами и национал-социалистами. Особняком держались монархисты, не доверяя почти никому, но иногда помогая штурмовикам или, наоборот, сражаясь против них один на один.

Все остальные политические вариации имели место. У каждой партии была своя боевая дружина, у коммунистов порядка семидесяти семи тысяч по всей стране, у монархистов тысяч сто пятьдесят, а у штурмовиков в разные годы по-разному, но в данный момент не меньше семидесяти шести тысяч.

Сейчас они шли на свой митинг, грозивший собрать никак не меньше пары тысяч человек, если не гораздо больше. Возможно, в это же самое время в том же Берлине или в любом другом городе коммунисты собирали такие же многочисленные митинги, и это уже стало в порядке вещей.

Добравшись до какой-то площади с импровизированной трибуной на ней, штурмовики разошлись по её углам, взяв площадь под свою охрану. Сотни людей уже собрались, а со всех сторон подходили новые и новые. Трибуна ещё пустовала, но, как только штурмовые сотни стали оцеплять площадь, беря её под охрану, на трибуну начали подниматься партийные функционеры.

— Смотри! — толкнул Шириновского локтем Шольц. — Грегор Штрассер приехал. Я же тебе говорил, что он будет, и брат вон его тоже, младший. Грегор настоящий штурмовик, его несколько раз арестовывали, а в скольких драках он побывал, и не перечесть. Наш парень!

— Угу, — Шириновский не собирался разделять восторги Шольца по поводу Штрассера. Да у того и лицо не очень располагало к восторгам, а вот его младший брат Отто производил весьма благоприятное впечатление даже своим внешним видом. Сразу было видно, кто в семье голова, а кто руки, то бишь кулаки. Интересно с ними встретиться, но это уже как получится, пока же он просто ждал начала митинга.

Глава 18

Митинг

Народу всё прибывало и прибывало, пока, наконец, свободных мест на площади почти не осталось. Собственно, тогда и начался сам митинг. С первых слов оратора, резко заволновалась, как океан, толпа. Люди стали вертеть головами и внимательно смотреть на находящихся на трибуне.

Шириновский напрягся всем телом. Он вновь ощутил себя в своей стихии: море людей вокруг, волнуются, трепещут, ловя слова оратора, движутся в едином порыве, в единой мысли, а ты стоишь прямо перед ними, и в твоих жилах загорается огонь веры. Эту веру в себя и в свои слова ты передаёшь толпе. Она внимает тебе, вглядываясь в каждый твой жест, вслушиваясь в каждое твоё слово. Она вместе с тобой, она вокруг тебя, она за тебя!

Ты не чувствуешь холод, ты не чувствуешь жару, ты весь в упоении, в упоении толпой, ты в ней, а она в тебе, ты дышишь ею, а она дышит тобою. В единении сила, и это знают все. Только толпа чувствует и дышит, а ты даёшь ей жизнь и смысл и управляешь так, как ты хочешь. Это лучше, чем секс, это приятней, чем развлечения, это вкуснее, чем еда, — это ВЛАСТЬ! ВЛАСТЬ! Выше всего! И нет ничего слаще, чем ВЛАСТЬ! НИЧЕГО!!!

Шириновский «поплыл», вслушиваясь в голоса ораторов, и погрузившись в свои воспоминания. А митинг шёл своим чередом, не обращая внимания на одного из толпы. Вначале, как водится, выступил распорядитель митинга, тявкнув пару незамысловатых фраз, он дал слово одному из мелких партийных функционеров. Тот, для затравки, начал выкрикивать разные зажигательные и злободневные лозунги, заводя толпу.

Масса собравшихся на митинг людей молча внимала, иногда незначительно реагируя на нужные ей слова одобрительным гулом, даря нужные эмоции выступающим. Вначале слова падали в толпу, как камень в воду, тихий всплеск — и мелкие, быстро расходящиеся в разные стороны волны. Оратор сменялся оратором, как сменяются боксёры, уступая место на ринге всё большим тяжеловесам.

Предпоследний оратор уже кидал в толпу целые валуны слов, что давали обширный эмоциональный всплеск и начинали зажигать сердца многих людей огнём дикой веры. Людям нужны слова-дрова для огня их веры, а толпе нужны эмоции, которые, словно огонь одинокой и слабой спички, разжигали в сердцах и умах полыхающий ярким пламенем огонь вселенской уверенности в своей правде!

Будет вера, будет и пожар, и пусть в этом огне сгорит хоть весь мир, лишь бы почувствовать на краткий миг это чувство сопричастности к общему миру. К миру того, что вещает с трибуны очередной человеческий вождь. Если же он ещё и умеет говорить и говорит то, что думает по отдельности каждый, то тогда любая вера крепнет и расширяется, захватывая не только сердца людей, но и их умы. А это уже страшно!

И вот подошла очередь Грегора Штрассера. Высокий и крепкий, с округлыми чертами лица и сплюснутым носом профессионального боксёра, Штрассер уверенно обосновался на трибуне и, не пользуясь рупором, стал вещать в толпу громким, хорошо поставленным голосом:

— Партайгеноссен и фольксгеноссен! Я рад вновь увидеть и услышать Вас! Здесь собрались все те, кому не безразличны наши чаяния и стремления! Мы здесь стоим все вместе, как единая сила, как единая общность, как единый народ, единый немецкий народ! Как крепко сжатый кулак, образ которого используют коммунисты. Но у них нет нашей силы, и у них нет нашего древнего клича! Мы социалисты, мы немцы, мы арийцы! Мы сильны, мы едины, мы непоколебимы! Зиг унд Хайль! Зиг унд Хайль! Зиг унд Хайль!

— Зиг унд Ха-а-айль! — подхватила толпа, крикнув так же три раза в едином порыве. Каждый человек высоко вскидывал правую руку, отбрасывая её от груди выше головы.

— Мы, как лидеры северной части Национал-социалистической Рабочей партии Германии, предлагаем свою экономическую, политическую и культурную программу нашей партии. В экономике мы выступаем как против капитализма, так и против марксизма. Мы предлагаем построить гармоничную экономику, основой которой послужил бы своеобразный государственный феодализм. Государство должно стать единственным владельцем земли, которую оно будет сдавать в аренду отдельным гражданам. Все люди должны иметь право поступать со своей землёй как хотят, но сдавать землю в аренду и продавать её им нужно запретить!

По людской толпе пробежала волна возгласов, но скорее одобрительных, чем осуждающих. А Штрассер продолжал говорить дальше:

— Наш человек должен быть свободен, а свободен он может быть по-настоящему только тогда, когда будет экономически независим. Мы предлагаем национализировать предприятия тяжёлой индустрии и распределять крупные поместья в качестве государственного имущества. В области политики мы готовы отказаться от тоталитаризма в пользу федерализма. Парламент должен состоять не из представителей партий, а из представителей различных социальных групп. Германия должна быть децентрализована и разбита на кантоны по швейцарскому образцу. Пруссия, отделённая от Рейнланда, Гессена, Ганновера, Саксонии и Шлезвиг-Гольштейна, должна утратить свою гегемонию. Все вопросы управления кантоном и все должности — от губернатора до последнего портье — должны находиться в руках жителей кантона. Зиг унд Хайль!

— Идиот! — не сдержал эмоций Шириновский, услышав последнюю мысль. — Или предатель, — добавил почти сразу.

Шольц, стоявший рядом, покосился на него.

— Это кухарка будет назначать портье, что ли? А на мелкие государства зачем разбивать? Это что за идея? Новый национал-евро-регионализм?

Мозг Шириновского лихорадочно заработал, вытаскивая из закоулков своей памяти такие факты, о которых мало кто знал, а он знал. Да, знал он много, но не всегда мог о том говорить в открытую или даже упоминать. Просто могли не понять или понять неправильно, а он политик, а не бомж, чтобы нести бред сумасшедшего. Он слышал о том, что кто-то когда-то предложил нечто подобное.

«Как же его звали, как же его звали? — лихорадочно рылся он в своей памяти. — Этот фрукт, называл себя Сен Лу, то бишь Святой Волк, был он французским фашистом, и мало того, что карателем, а не солдатом, так ещё и участвовал в спецоперациях против русских партизан в 1942 году», — внезапно вспомнил он весьма отвратную информацию об этом «путешественнике» и писателе.

Довольно мерзкий тип, и звали его, звали его… звали его. О, вспомнил! И звали его — Марк Ожье, и служил этот мудень в легионе французских добровольцев против большевизма (Legion des volontaires francais contre le bolchevisme; сокращенно LVF или ЛФД), который воевал на Восточном фронте в 1941–1944 годах. Сука!

Пока Штрассер излагал дальше пункты своей программы, Шириновский вдруг чётко вспомнил всё с этим связанное. Вот этот самый Ожье и был самый первым пропагандистом этого самого регионализма, его ещё тайно поддерживало государство, а как иначе объяснить то, что этого Ожье объявили в международный розыск, а он преспокойно жил в это время в Париже, да ещё имел наглость издавать свои книжки под творческим псевдонимом. Фантастика, право слово!

Естественно, поддерживала его инкогнито Франция. Ну, и основным выгодоприобретателем этого самого еврорегионализма* была она же. А как иначе⁈ Общий смысл регионализма — это всех разбить на кусочки и организовать путём выборного органа из депутатов от каждого региона, но управлять ими будет некая общность над общей общностью. Как у Оруэлла: есть равные, а есть ещё равнее…

(*Регионализм — процесс повышения роли региона как внутри государства, так и за его пределами. Европейский регионализм — политика западноевропейских государств, основанная на принципах «атлантического» федерализма, предусматривающего освобождение гражданского общества из-под опеки государства. Сущность европейского регионализма заключается в поэтапном переходе от наднациональных объединений к Европе регионов.)

— Ха, так вот откуда ноги-то растут⁈ — снова вслух сказал Шириновский. — Всё как обычно, мы распилим на кусочки всех и руководить будем с помощью совета Европы, а советом будут руководить из Франции, формально уже как бы и не существующей. Хорошая придумка, хорошая… Вот только кто спонсор этой идеи, неужели Франция или быть может Англия?

Вокруг косились на него, но особо не обращали внимания, мало что там себе бормочет под нос тупой штурмовик. Шольц тоже пропустил его слова мимо ушей, больше внимая оратору, а тот продолжал вещать дальше:

— Наша программа предполагает уничтожение прусского милитаризма. Мы создадим маленькую профессиональную армию или территориальное ополчение по швейцарскому образцу. Что касается внешней политики, то мы требуем равенства между нациями и прекращения всё продолжающегося унижения Германии. У нас нет территориальных претензий, но мы должны провести честные референдумы на спорных территориях. Европейская федерация, основанная на тех же принципах, что и федеральная Германия, должна провести всеобщее разоружение и объединить страны в монолитный союз, в котором каждая страна сохранит свою администрацию, обычаи и религию. Уничтожение таможенных преград должно привести к возникновению единого европейского рынка. И тогда мы все станем равны! Это и будет настоящий социализм!

Грегор Штрассер замолчал и обвёл всех внимательным взором, толпа внимала, ожидая продолжения. Не все были согласны с ним, не все, но очень многие.

— Мы должны достигнуть гармонии. Мы должны достигнуть гармонии между человеком и Богом, между народом и религией. Мы не должны обожествлять технику! Гармония — это единство в многообразии и враг стандартизации.

«Что за бред он несёт⁈ — думал Шириновский. — Какая гармония⁈ Куда я попал⁈»

— На митинг национал-социалистов, — тут же отозвался Маричев, — но это митинг не последователей Гитлера, а его оппонентов внутри партии. Они более левые, чем он сам, но ещё не коммунисты и не социал-демократы.

— Так НСДАП же фашисты? Ну, или национал-фашисты, — возмутился Шириновский, отвечая Маричеву.

— Да я и сам с трудом понимаю, кто из них кто. Гитлер стремится к левым, но поступает как правый лидер, у него тоталитаризм главная идея, а у этих регионализм напополам с социализмом. Оба социалисты, и оба ими не являются, если уж смотреть правде в глаза. Точнее, Штрассер, может, и является, а вот Гитлер и его команда точно нет. В общем, ты теперь за главного, тебе и разбираться. У Штрассера есть свои люди в НСДАП, и их ещё довольно много, но они утрачивают свои позиции, и чем дальше, тем сильнее. И то, что я прочитал у тебя в памяти, уже прямо указывает на то, что они обязательно проиграют, а значит, надо держаться от них подальше.

— И что, прямо вот так повернуться и уйти с митинга?

— Зачем? Стой да слушай, а Васька слушает да ест, можно попробовать стать в их ряды, они и с деньгами помогут, и продвижение дадут по карьерной лестнице, но невысоко, потом нужно будет бежать без оглядки, но в целом что-то можно поиметь.

— Понятно…

Пока Штрассер говорил, потом сменился другим оратором, Шириновский думал, делая вид, что наблюдает за порядком. Ему сильно хотелось выделиться, аж руки чесались, и не только руки. Нужен шанс, шанс прорваться. Сейчас самое время, чтобы вылезти на противоречиях, а потом, метнуться в другую сторону или вообще на время исчезнуть из поля зрения тех же эсэсовцев, это сложно, но можно. Всё в этом мире сложно, но если делать всё с умом и осторожно, то опять же можно…

Митинг же постепенно подходил к концу. Основные ораторы уже высказались, и теперь из разгорячённой всякими речами толпы звучали вопросы к руководству северной фракции НСДАП. Шириновский слушал ответы, потом начал подбираться поближе к трибуне, расталкивая локтями фольксгенносен.

— Партайгеноссен! Может быть, кто-то хочет выступить от себя лично и поддержать нашу позицию? — обратился в это время Грегор Штрассер к людям, стоявшим возле трибуны. — Мы всегда готовы выслушать мнение людей из нашей среды. Есть желающие?

— Есть, есть! — закричал кто-то из толпы совсем неподалёку. Штрассер глянул туда и увидел довольно крепкого штурмовика, что энергично пробивался в сторону трибуны.

— Ну, если вам есть что сказать, прошу на сцену, мы предоставим вам слово.

— Так пробиться ещё нужно! — закричал тот в ответ.

— Партайгеноссен! Пропустите, пожалуйста!

Толпа стала раздаваться в стороны, пропуская сквозь себя наглого штурмовика в незначительном звании. Тот воспользовался этой оказией и стал активнее продвигаться вперёд, пока не оказался у трибуны. Кто-то из помощников Штрассера подал ему руку, и, ухватившись за неё, Шириновский вскочил на ораторскую площадку.

— Кто вы?

— Обершарфюрер фон Меркель!

— Вам есть что сказать?

— Да!

— Готовы!

— Да.

— Хорошо, только советую говорить громче, вы же видите, сколько собралось сейчас людей вокруг?

— Да, понял.

Грегор Штрассер улыбнулся, не переставая пристально рассматривать Шириновского, потом кивнул и, подойдя к трибуне, прокричал:

— Партайгеноссен! Слово предоставляется одному из вас. Не лидеру или партийному функционеру, а одному из вас, тому, кто сейчас вместе со своими товарищами стоит и охраняет митинг. Прошу!

Шириновский кивнул и, сделав два шага, взошёл на трибуну. От волнения у него мгновенно пересохло во рту. Ладони стали влажными, их хотелось спрятать, и он положил руки на узкую площадку кафедры. Сама кафедра представляла собой переносную деревянную конструкцию, сейчас стоявшую на площадке квадратной сцены, наскоро сколоченной из еловых досок.

Волнение, которого он уже давно не испытывал, продолжало держать его горло в нервном спазме, и это несмотря на его поистине огромный опыт публичных выступлений.

Но сейчас он просто не знал, что говорить. Электорат-то совсем другой. Он знал, что говорить можно и нужно в России, а вот что говорить в Германии периода Веймарской республики, только догадывался. Особенно имея в виду его статус и ту форму, которая сейчас надета на нём!

Полный раздрай и желание сказать правду обо всём, что он думает, боролись в нём с застарелой, как камень, циничностью прожжённого политика и интригана. А может, только благодаря этой самой циничности, он и мог ещё что-то попытаться придумать востребованного и актуального для данной публики.

Ему нужно сказать такое, что смогло бы зацепить немцев и выделить его из общей массы штурмовиков, дав возможность сделать в ближайшем будущем небольшую карьеру. Сложно, но можно. Шириновский, собрался с мыслями, глубоко вздохнул и… заговорил.

В это время, Грегор Штрассер отступил назад к своему младшему брату Отто:

— Что ты думаешь про этого штурмовика?

— Что я думаю? — младший брат кинул взгляд на Грегора. — Обычный штурмовик. Я его не знаю, вряд ли он подослан. Видно, что новичок и не думает ни о чём, кроме того чтобы ляпнуть во всеуслышание какую-нибудь глупость и слезть с кафедры, как народный трибун, обрётший внезапную популярность. Давай послушаем его, но будь начеку, мало ли какую чепуху он вдруг станет нести. Это нужно пресекать сразу, иначе потом беды с ним не оберёшься. Будет очень глупо подставиться таким вот образом.

— Я тебя понял, брат, не первый раз. Послушаем, что он скажет.

Шириновский выдохнул и начал речь:

— Фольксгеноссен и партайгеноссен! Меня зовут Август фон Меркель, я обычный штурмовик, такой же рядовой член партии, как и все вы, и сегодня пришёл вместе со своими товарищами для того, чтобы охранять этот митинг! Я счастлив, что сейчас стою перед вами, а вы слушаете меня. Я простой рабочий, как и многие из вас, я воевал и сейчас выполняю свой долг перед немецким народом, защищая его от происков коммунистов. Первого мая этого года я участвовал в разгоне их демонстрации, где мне проломили голову ударом железного кастета и чуть не убили. Многие мои товарищи пострадали в тот день, а девятнадцать из них погибли в ходе отражения коммунистической агрессии. Я мог быть двадцатым, но я выжил и снова служу немецкому народу. Да здравствует Германия! Да здравствует сильный и могучий немецкий народ! Зиг унд Хайль!

Толпа, настороженное слушавшая его, тут же откликнулась, повторив древний общегерманский клич, но скорее по привычке, чем по наитию. Не сказать, что им прям понравилась речь Шириновского, но в то же время ничего противоречащего общему смыслу митинга он не произнес.

— М-да, — шепнул Отто Штрассер Грегору. — Что-то в этом штурмовике есть. Слабо, но есть, послушаем, что он запоёт дальше, этот простой рабочий по имени фон Меркель.

Шириновский перевёл дух, первая часть его короткого выступления, он считал, подошла к концу, но требовалась и вторая, и, желательно, третья. Здесь, правда, уже было намного сложнее, потому как следовало что-то сказать по делу. А он не имел особого желания лить воду на мельницу Штрассеров, так же как и на их антиподов Гитлера с Геббельсом. И вновь он начал с обращения ко всем присутствующим:

— Соратники! Я сегодня слушал вместе с вами наших ораторов, и вот что я для себя уяснил. Мы живём сейчас в непростом времени, мы подвергнуты рабским и унизительным контрибуциям, мы практически не имеем армии, нам не дают развиваться, превратив чуть ли не в рабов. И мы должны, наконец, разорвать все цепи. Нас боятся и поэтому и держат в узде, всячески ограничивая нашу мощь, разлагая армию и не давая стать сильнее. А мы можем. МЫ– МОЖЕМ! Нам предлагают разбить страну на маленькие кусочки, вернувшись на триста лет назад, и говорят, что так будут делать все. Я верю, что это возможно и в то же время весьма трудно. Может быть, это действительно нам нужно и принесёт пользу, но я лично хочу, чтобы Германия собралась воедино и возглавила всю Европу. Мы должны быть лучшими в Европе! Мы должны быть самыми сильными! Мы должны повести за собой их всех и поставить на место и лягушатников, и островитян. Мы арийцы, мы лучшие. Зиг унд Хайль!

Толпа, уже более внимательно слушавшая его, тут же слитно откликнулась.

— М-да, — Отто Штрассер глянул на выступающего штурмовика, — а он не так уж и прост. Пора бы его речь и закончить.

— Он уже закончил, — кивнул Грегор и пошёл к выступающему.

— Когда мы едины — мы непобедимы! — выставив вперёд руку с торчащим указательным пальцем, орал Шириновский. — Мы сделаем их всех! Зиг унд Хайль!

— Спасибо! — сказал подошедший сзади Грегор Штрассер. — Вы хорошо сказали, но времени для вас больше нет.

Шириновский оглянулся, кивнул и, не говоря ни слова, тут же вышел из-за трибуны и без задержки спрыгнул со сцены. Свою минуту славы он уже получил, а дольше находиться на сцене, право, не стоило. Тут уж лучше подстраховаться, чем наоборот. Он и так исчерпал весь лимит своей минуты славы.

Штрассер не стал его останавливать, а только проводил взглядом его спину, когда тот быстро шёл на свое место сквозь уступающую ему дорогу толпу. Пожав мысленно плечами, он встал за кафедру:

— Ну, что же, один из вас высказал своё мнение, и, признаться, довольно интересное, а теперь я предлагаю приступить к завершающей части нашего митинга, после чего мы пройдём маршем по главным улицам этого района Берлина.

Шириновский вернулся на своё место, внутренне ликуя, ему всё же удалось сделать то, что он хотел. Пусть всё получилось не так хорошо, как он планировал и грезил, но лучше уж так, чем вообще никак. Его наверняка заметили, теперь оставалось только ждать, и ждать очень терпеливо.

Шольц с искренним удивлением хлопнул его по плечу:

— Ну, ты даёшь, Август! Раньше-то был молчун молчуном. А сейчас как двинул речь, так у меня аж глаза на лоб полезли от удивления.

— Поумнел я, вот и результат!

— Когда это ты успел поумнеть? В больнице, что ли?

— Да, пообщался с больными, но умными, и вот начал задумываться, как сделать нашу жизнь лучше и веселее. Ведь и вправду стало жить лучше и веселее…

— Ну-ну. Ладно, сейчас митинг закончится, и дальше мы свободны. Только пройдём маршем по улицам, и всё, по домам.

— Свободны? Так мы вроде должны были после него идти бить коммунистов?

— Планы изменились, пока ты вещал с трибуны. Сегодня отбой, завтра или послезавтра пойдём бить морды. Хотя, коммунисты могут на нас напасть, когда мы будем идти по улицам.

— Ну, это ещё лучше, а то у меня и так сплошной мордобой каждый день.

— Вот видишь, и тебе стало, наконец, везти. То ли ещё будет! Уверен, твою речь услышали и не забудут тебя. Хороших ораторов мало, и они всегда нужны. Морды бить дело нехитрое, тут любой сойдёт, а говорить с людьми не каждый умеет. Это все понимают.

— Дай-то Бог!

— Ты ж вроде атеистом был?

— Так это я к слову сказал.

— Понятно. Ладно, скоро расходимся. Пива с тобой выпьем, я угощаю?

— Нет, я домой.

— Ну, как знаешь.

Тем временем митинг закончился, и возглавляемая Штрассерами толпа пошла в сторону одной из главных улиц, быстро превращаясь в живой людской поток и затопляя собою всю улицу. Штурмовики пошли вместе с нею, охраняя от посягательств боевиков коммунистов и стальных касок. Марш довольно скоро закончился, и их распустили по домам.

Глава 19

Август, он же Густав

Остаток недели после митинга прошёл без каких-либо значимых событий. Морды коммунистам били другие, что несказанно радовало Шириновского. День шёл за днём без особых изменений. За всеми этими событиями уже наступил июнь, отлетая вслед за маем.

Через несколько дней Шириновского вызвал к себе командир его сотни обертруппфюрер Маркус (Шириновского изрядно бесили эти идиотские звания, которые на русском звучат так, что язык можно сломать, а ухо они режут, как звук раздираемого неловкими пальцами пенопласта, б-р-р, но что поделать).

— Меркель, зачем ты вылез на митинге Штрассера?

Шириновский ожидал, что его кто-нибудь вызовет с подобным вопросом, но не ожидал, что это сделает его командир сотни. С ответом он тянуть не стал:

— А что?

Обертруппфюрер аж поперхнулся:

— Это что ещё за ответ вопросом? У евреев научился?

Теперь уже поперхнулся Шириновский:

— Нет, просто захотелось сказать своё мнение.

— И как?

— Не знаю, но со сцены не скинули и потом не побили.

— Понятно, уже хорошо. Так ты раньше вообще ведь на митинги не лез и больше отмалчивался, чем говорил, а тут, смотрю, тебя будто подменили?

— Так после больницы всё начало меняться.

— Гм, Glück im Unglück haben (не было бы счастья, да несчастье помогло)?

— Получается, что так.

— Угу, я и смотрю, ты и осторожен стал не в меру, и приключений не ищешь на свою пятую точку, да ещё и поумнел, вплоть до того что разборчивые речи стал на митингах говорить… И ведь повезло, что дали тебе слово, а ты ещё и целую речь сказать смог. Удивительно! Честно говоря, не ожидал от тебя этого, Меркель, не ожидал. И Шольца с твоей помощью из полиции вызволили. Вроде как совсем не просто это сделать, а ты даже умудрился всё за один день обтяпать и у оберфюрера подписать.

— Шольц мне друг, я не мог иначе.

— То славно. Есть мнение, что тебе нужно пройти обучение ораторскому мастерству. Нам такие люди нужны, но и из штурмовиков тебя пока отпускать никто не собирается, у тебя и контракт есть к тому же до конца года.

— Контракт можно прервать по обоюдному согласию или по невыплате денежного содержания, а оберфюрер сказал, что зарплату будут задерживать, а то и вовсе не выплачивать. Мне ещё и страховку не выплатили, если вообще выплатят.

— Ты не торопись, всё постепенно наладится. Это временные трудности, просто наверху конфликт назрел. Наши вожди между собой власть делят, вот и зажимают деньги. Разберутся, станут снова платить прилежно. Твой поступок по вызволению Шольца, рекомендации после твоего ранения и общий стаж нахождения в наших рядах позволяют мне подать прошение о присвоении тебе очередного звания. Что думаешь?

— Я буду только рад.

— Понятно. Я уже подал ходатайство, и из канцелярии пришёл положительный ответ. Начальство согласно присвоить тебе звание труппфюрера. Если всё пройдёт хорошо, через неделю ты сможешь получить новые лычки и серебряную полосу на воротник, и не в последнюю очередь потому, что научился говорить правильные речи. Может быть, переведём тебя на штабную работу, тут и звание поможет, да и вообще.

— Отлично! Конечно, я согласен.

— Ну и хорошо. Остальное можно будет обсудить и потом. Ступай работать и голову береги, она тебе ещё пригодится.

— Буду, — буркнул Шириновский и, внутренне кипя одновременно от радости и от возмущения, вышел из мелкого кабинета, в котором располагался их командир сотни. Тоже мне умник выискался, расписывает, какие немыслимые блага выделил да помог несказанно.

Ха! Да таких, как он, во всей России больше и не было! Он, только он один мог говорить правду, не стесняясь никого, и в лицо говорил, а тот, кто с ним был не согласен, мог и по морде лица получить, из бутылки… Ну, или из стакана… соком.

Конечно, Шириновский ожидал такого предложения, по крайней мере, надеялся на него. Но, оказывается, ему постоянно приходится чего-то ждать, то здесь подожди, то тут подожди и при этом голову береги. Одно другому противоречит. В драки не лезь, но кулаками работай, ты нам будешь нужен, но потом… А то ещё какие-нибудь мутные предложения поступят, о которых ему Шольц поведал, да Шириновский и сам об этом знал, но их он принимать не будет. Если вдруг организовать скажут, тогда да, а если напрямую кастетом или ножом, то не его это профиль — мокрухой политической заниматься, пусть другие ножи вострят, его удел — слово.

Одно понятно, что связями здесь нужно обрастать прям однозначно. Глядишь, и помогут в чём, если он вдруг залетит туда, куда не надо. Всё равно, раз уж решил окончательно для себя, что будет разведчиком, значит останется здесь до конца, своего или гитлеровской Германии.

Одно его обнадёжило, что платить им всё же будут, может, и действительно всё это временные трудности. Помнится, что, когда вернётся Рём, ряды штурмовиков в разы увеличатся, а как они могут увеличиться, если им деньги не платить? Так не бывает. Значит, деньги будут. Если же будет зарплата, то можно снять квартиру, а с новым званием и штабной работой можно и на постоянку её снимать. А там, глядишь, и дополнительный заработок появится.

Рабочее общежитие его уже задолбало, ехать до него вроде недалеко от базы штурмовиков, но общая обстановка откровенно удручала, да к тому же постоянные нападки и смешки прокоммунистически настроенных жителей соседних комнат изрядно его напрягали. Они больше не лезли к нему с дракой, но оставить на плите готовящейся ужин без присмотра было чревато. Могли и плюнуть, могли даже и нассать. О времена, о нравы! Впрочем, он и сам мог бы с удовольствием сделать с их обедом ровно то же самое, но остерегался. Если поймают с поличным, то будут бить всем коридором, а он один.

Тихо матерясь, Шириновский почти каждый вечер замыкался в комнате, в гости никого не звал, вёл себя прилично и даже, можно сказать, чересчур прилично. К тому же мало-помалу его организм приходил в норму и требовал внимания к противоположному полу. Хотелось бы уже кого-нибудь пощупать, и не только.

В другом крыле жили незамужние девушки, в основном работницы разных производств, однако, глядя на их измученные работой лица и нескладные фигуры, он пока не торопился вступать с ними в длительные интимные отношения, гораздо проще было пойти в публичный дом и там насладиться продажной любовью.

Но и здесь его осторожность советовала повременить и не лезть из огня да в полымя. Презервативы уже в это время известны, причём их оказалось достаточно много всяких-разных в продаже. В частности, сделанных из тонкой кожи имелось в разы больше, чем новомодных резиновых, но лучше уж найти девицу по нраву и вкусить с ней настоящей любви, вспомнив молодость. Вообще-то, пора бы уже иметь невесту и постоянную партнёршу, а то могут и обвинить в чём-нибудь нехорошем. Тут с этим строго…

Ещё нужно побриться и подстричься. Почему-то среди штурмовиков было не принято отпускать бороду, усы куда ни шло, но бороду никто не носил. А у него она уже изрядно отросла. Вновь найдя опасную бритву, он покрутил её в руках, примерился и бросил. Подошёл к зеркалу, глянул на себя, поморщился. Причёска оставляла желать лучшего: половина черепа покрыта шрамами от скоб, волосы растут неровными клочками, где-то больше, где-то едва закрывая кожу. Хреново, короче, только кепка его и спасает. С таким видом ни одна уважающая себя шлюха ему и не даст. Гм, хоть это и сюр.

На следующий день, когда их отпустили со службы, Шириновский сразу направился в парикмахерскую. Время ещё было не позднее, а парикмахерских в Берлине оказалось навалом. Зайдя в ту, что находилась недалеко от базы, он сразу же прошёл в кресло, пустовавшее в ожидании клиентов. Увидев его, из подсобки выскочил парикмахер:

— Что прикажете, брить, стричь или и то и другое?

— И то и другое, — кивнул Шириновский, — и сколько за всё?

— Одна марка и двадцать пфеннигов.

— Давайте, только не сильно коротко.

— Сей момент! — сказал юркий и хлипкий парикмахер, больше похожий на итальянца, чем на немца, и тут же включился в работу. Начал с бритья. Взбив пену в стаканчике, стал аккуратно и быстро наносить её на кожу лица Шириновского, непрерывно при этом болтая.

— Ну, как идут дела у господ штурмовиков?

— Нормально, — буркнул Шириновский.

— Да-да, я вижу, но коммунисты всё равно ещё сильнее. Вы знаете, я глубоко симпатизирую вам и вашей идее, но считаю, что коммунисты всё равно возьмут вверх. Их поддерживают рабочие многих фабрик и заводов, а на флоте до сих пор сильны прокоммунистические настроения.

— Чего там от флота осталось…

— Согласен, осталось совсем немного, но, тем не менее, он ещё есть, а значит, есть и матросы.

— Ну, есть и есть.

Шириновскому неохота было болтать, да и неудобно. Как только пена покрыла всё его лицо, он и вовсе лишился возможности что-нибудь говорить в ответ, только мычал или молчал. Это не смутило парикмахера, и, ловко орудуя бритвой, снимая пену вместе с волосами, он разглагольствовал, видя свободные уши:

— Интернационал, конечно же, сила, но и национал-социалисты тоже имеют вес. Вас поддерживают, и тайно, и явно, круги из числа аристократии и промышленных магнатов, ходят слухи, что и финансовый капитал приложил руку к пополнению кассы вашей партии, и даже некоторые еврейские банкиры.

Шириновский хмыкнул.

— О, вы мне не верите⁈ Ну да, откуда парикмахер может что-то знать, да и вы, судя по вашим знакам различия, не вращаетесь в высших сферах, но даже мы, простые люди, умеем думать и анализировать. Здесь нет ничего сложного. Вы видели, на каких машинах разъезжают партийные вожди вашей партии? Нет? Но наверняка слышали.

— Слышал, на хороших и дорогих.

— Не то слово! — снимая остатки пены чистым полотенцем, воскликнул парикмахер. — Не то слово! Позвольте, я вас сбрызну одеколоном?

— Да.

— Вот так, сейчас приступим к стрижке, я знаю стандарт и сделаю ещё лучше, длина волос позволяет, и у вас получится отличная агрессивная причёска. Ваши друзья все обзавидуются, а вы скажете, что стриглись в парикмахерской у Иоганна, и они валом пойдут все ко мне.

— Скажу, — кивнул Шириновский.

— Ну, так вот, — берясь за филировочные ножницы, сказал Йоганн, — всё же видно невооружённым глазом. Деньги не могут взяться ниоткуда, и не по волшебству они появляются у тех, у кого появляются. Скажу вам по большому секрету, что и коммунистов снабжают золотом не только советские евреи, но и евреи французские. Да-да, а вы как думали? Думали, что им помогает Интернационал?

— Гм, да.

— Ну, вы, в какой-то степени, несомненно, правы, но Интернационал — это организация, которая помогает всем и в то же время никому. Они везде и в то же время нигде, а деньги-то нужны настоящие. Французам выгодно, чтобы Германия стала коммунистической, ведь тогда поменяется строй и мы не сможем потребовать у них сатисфакции. А они нам задолжали, и задолжали очень много своим бессовестным поведением и унизительными пунктами договора. Подумать только, они оккупировали Рурскую область, наслали на нас свои туземные войска, чтобы их вонючие солдаты-негры насиловали наших белокурых дев. Мы помним die schwarze schande («черный позор»). Это такая тонкая месть со стороны французов, лягушатники все мерзкие твари, которым в радость любое издевательство над нами. Они не забыли своё поражение в 1871 году и наш триумф, не забыли.

— Но и мы его не забыли, — вмешался в его речь Шириновский.

— О, да, и мы тоже не забыли и, даст Бог, ещё им напомним об этом. Обязательно напомним.

— Да, это факт, — вспомнив предстоящие события, согласился с ним Шириновский.

— Вот именно, вот именно, господин штурмовик. Мы должны отомстить лягушатникам, и чем сильнее отомстим, тем это будет лучше для нас. Они должны бояться и трепетать только при одном упоминании Германии. Вот так, и никак иначе!

— Согласен.

— Конечно, вы со мною согласны! Ведь мы оба так думаем! Вас поддерживают многие жители Берлина именно за вашу принципиальную позицию. Мы, люди умственного и творческого труда, не хотим превратиться в нечто отсталое и от всех зависимое. Мы гордимся Германией и хотим гордиться ею и дальше. А вам разбили голову?

— Да, — глянув на появившейся из-под волос свежий шрам, сказал Шириновский, — не повезло.

— Боевые шрамы украшают мужчину, я сейчас сделаю так, чтобы шрам видно не было. Момент!

— Гм, а у вас хорошо получилось.

— Не хотите ли сделать усы, как у Адольфа Гитлера?

Шириновский, рассматривая себя в зеркало, чуть не поперхнулся. Мало того, что подобного рода усы не шли к его лицу, так ещё и само упоминание Гитлера вызывало у него чувство отторжения и даже гадливости.

— Нет, я не ношу усы, так что можете мне их полностью сбрить.

— Сей момент!

Вдруг неожиданная мысль пришла в голову Шириновскому. Какого хрена он вообще ищет всякие рецепты газировок, когда можно банально придумать безопасную бритву! Эврика! Но тут его взгляд упал на парикмахерский столик, в самом углу которого он увидел некую коробочку, и в ней лежало что-то отдалённо похожее на безопасную бритву.

— А это что? — ткнул он пальцем, показывая на коробочку.

— Где? А, это! Это новомодная американская безопасная бритва от фирмы «Schick» (по фамилии изобретателя Джейкоба Шика). «Инжектор» называется. Я иногда её рекламирую, чтобы мои клиенты почувствовали разницу между моим умением брить и тем, что позволяет делать эта бритва, но и приработок небольшой от неё мне есть, конечно. Желаете купить?

— Надо посмотреть. А сколько сие чудо стоит?

— О, для вас, как для моего нового и, надеюсь, постоянного клиента, всего две марки, но сразу предупреждаю вас, она дорогая и поможет вам всего лишь на месяц, может быть, даже на целых два, но никак не больше. Тогда как старая, добрая Золинген прослужит вам десятилетия, а уж лучший парикмахер в этой части Берлина Йоганн, это я, и вовсе готов быть на страже чистоты вашего лица лет пятьдесят!

— Ну, это уже лишнее, но я, пожалуй, всё же у вас её куплю. Я не всегда могу прийти к вам, уважаемый Йоганн, побриться, да и в дороге она незаменима. Меньше используемой воды, мыльной пены и мучительных соскрёбываний.

— Полностью с вами согласен, тогда с вас три марки и двадцать пфеннигов.

Шириновский крякнул с досады, но парикмахер постриг его очень хорошо, да и бритва нужна, поэтому он всё же расстался со своими деньгами.

— Благодарю! За дополнительную покупку я ещё раз освежу ваше лицо настоящим французским одеколоном. Я беру его у лавочника Вюрста, что живёт на Петерштрассе, 12. Мне кажется, он изрядно его разбавляет, тем не менее запах остаётся, что нам и требуется.

Схватив пульверизатор, он в два нажатия опрыснул лицо Шириновского, заставив того зажмуриться, и, быстро смахнув полотенцем остатки волос с мундира штурмовика, пригласил на выход:

— Всегда рад вас ждать. Я работаю почти каждый день без выходных с десяти до шестнадцати часов, с небольшими перерывами на отдых и праздники. Всегда рад вас видеть.

— Спасибо, — проведя рукой по коротко остриженным волосам, ответил Шириновский и вышел удовлетворённый своей новой внешностью.

Улица встретила его обычным шумом, и, оглядевшись по сторонам, он неспешно пошёл домой. После бритья и стрижки чувствовалось какое-то… можно сказать, что он чувствовал себя заново родившимся. Голова вновь стала лёгкой, а на душе хорошо. С таким настроением стоит браться за новое дело, и ему явно повезет в том. В ближайшее время он планировал найти тайник на старом кладбище и заложить в него послание. Идя не спеша в свою комнатёнку, он как раз и раздумывал об этом.

Само послание он неоднократно обкатывал в голове. Пока лезла одна чепуха. Да и не умел он их составлять. Шифр, совсем незамысловатый, он помнил, вот только что писать?

Придуманный короткий текст Шириновский уже раз пятьдесят забраковывал. Основная мысль была просить денег и уведомить, что без них карьеры не построить, ибо нужно и взятки давать, и вести соответствующую жизнь. Но дадут ли?

Пока он раздумывал, подключился Маричев:

— Проси сотню марок и пиши, что уже стал обершарфюрером и следующее звание не за горами, ну и что будут переводить на штабную работу, а там всего можно больше узнать.

— Нет, я напишу, что мне нужна тысяча марок для дачи взятки, чтобы попасть в канцелярию берлинского штандарта простым писарем. Ну и дальше деньги понадобятся, чтобы продвигаться.

— Не дадут тебе тысячу марок! Ты что, офонарел⁈

— Не дадут и не дадут. Попросишь сто, сто и дадут, а то и вовсе только пятьдесят. А если попросить тысячу, есть надежда, что дадут пятьсот. А пятьсот марок — это хорошие деньги. Первоначальный капитал.

— Капитал для чего?

— Для марксизма, блин. Для чего ещё?

— Шутить изволите?

— Изволю. Я же сказал, что капитал есть необходимая для начала нового дела сумма. Сначала нужно деньги найти, потом их удачно вложить и после стричь дивиденды. Одна идея у меня уже есть, но нужны деньги и другая страна для её реализации.

— Сбежать хочешь?

— Нет, заработать. Я же сказал, что нужны деньги, причём большие деньги. А где лучше заработать большие деньги? Конечно же, в другой стране, и я даже знаю в какой, но к этому предстоит нелёгкий путь, с промежуточными этапами. Не буду же я грабить народ в Германии, мне в ней ещё жить и карьеру делать, а грабить надо чужих.

— Не понимаю я. Кого грабить? Ты же сказал, что зарабатывать будешь?

— И не надо понимать, потом объясню. Короче, пишем записку, что нам нужно тысячу марок для продвижения по шпионской службе и что у нас сейчас всё хорошо, но раньше было плохо из-за всяких неудач. Буквально жизнь висела на волоске.

— Не надо патетики. Послание должно быть коротким, как выстрел, и ёмким, как шифрованная радиопередача.

— Ясно. Тогда так: «Лежал в больнице. Получил повышение. Нужна тысяча марок для работы в штабе. Юстас».

— При чём тут Юстас?

— Это шутка. А как меня зовут у резидента? Под каким прозвищем или именем я у него зарегистрирован?

— Не знаю, скорее всего, просто по имени.

— Август?

— Нет, не Август. Густав. Так было удобнее и мне, и им.

— Ага, ну тем лучше. «Лежал в больнице. Получил повышение. Нужна тысяча марок для организации карьеры. Густав».

— Лаконично.

— Да. Как ты и просил.

— Ладно, тогда давай зашифровывать.

Для этой цели у них имелся томик Гёте. Процесс много времени не занял, и вот уже накарябанная печатными буквами записка легла на стол. Теперь требовалось посетить кладбище, чтобы без помех спрятать её. Вот только время выбрать нужно правильное, чтобы не привлекать к себе внимания.

Лучше всего ночью, хуже всего днём. Но шастать ночью по кладбищам не хотелось, поневоле можно было привлечь внимание случайным образом, а вот утром почему бы и не заскочить, почтить, так сказать, память чужих умерших предков. И народу почти нет, и время раннее, да и светло уже. Придётся, правда, ехать туда перед службой и вставать пораньше. Ну да ничего такого страшного, гм.

Встав рано утром, Шириновский быстро оделся и вышел из дома ни свет ни заря, торопясь добраться вовремя до кладбища. Время близилось к семи, когда он подъехал к одному из мест последнего прибежища мёртвых. Огороженное высокой железной оградой старое кладбище выглядывало из-за редких деревьев замшелыми могильными плитами и каменными крестами с годами жизни тех, кто уже давно оказался на том свете.

Здесь тихо шелестела листва на редких деревьях нагоняя умиротворение и мысли о скоротечности жизни. Птицы, прячась в кронах что-то напевали и не обращали внимания ни на живых, ни на тем более мёртвых.

Спокойно войдя в открытую ночным сторожем калитку, Шириновский прошёл по главной аллее, свернул на третьем перекрёстке и, дойдя до одного из склепов, остановился. На кладбище никого не оказалось, лишь по-прежнему пели птицы, прячась в кронах деревьев, да шумел листьями ветер.

Подойдя к одному из столбов, что являлся опорой изгороди, он взялся за каменное навершие и, слегка сдвинув его в сторону, увидел небольшую внутреннюю выемку. Она оказалась пуста. Глубина и ширина тайника как раз позволяла оставить в нём контейнер с запиской или небольшую шкатулку, в которую могли уместиться не только клочки бумаги, но и денежные купюры.

Сунув металлический цилиндр с запиской внутрь, Шириновский задвинул обратно навершие до щелчка и оглянулся вокруг. За ту минуту, пока он возился с укладкой, ничего не изменилось. Так же щебетали в вышине птицы, перекликаясь друг с другом, и так же шелестел листвой проказник ветер. Вздохнув, Шириновский быстро пошёл на выход. Больше ему тут делать нечего.

Теперь оставалось только ждать. Возможно, ответ будет в течение месяца, а скорее всего, даже намного позже. В любом случае, ему оставалось только ожидать и надеяться, что деньги обязательно будут. С этими мыслями он и покинул кладбище, сразу направившись на остановку трамвая, и вскоре уже ехал на свою службу, что сулила ему всё что угодно. Жизнь продолжалась, его новая жизнь продолжалась, и он сделает всё, чтобы она длилась как можно дольше.

Глава 20

Перипетии внутренней политики

Начальник ОГПУ СССР Вячеслав Рудольфович Менжинский сидел в своём кабинете и внимательно читал сводку, представленную Иностранным отделом ОГПУ. В ней оказалось много чего интересного, и он несколько раз внимательнейшим образом её просмотрел. Прочитав её полностью, он отложил сводку в сторону и, взяв из портсигара очередную папиросу, подошёл к окну.

Тихо чиркнула зажигалка, и маленький трепетный огонёк подпалил кончик папиросы. Менжинский раскурил её и втянул в себя едкий табачный дым.

В последние годы он резко располнел и стал страдать бессонницей, то ли грехи тяжкие давали о себе знать, то ли нервное перенапряжение, но спал он не больше пяти часов в сутки, даже если у него на то и было время. Глядя на шумную улицу за окном, он думал, правильно ли поступает сейчас, когда внутри ЦК партии обострилась борьба? Сомнения терзали его душу, но недолго.

Спросить совета ему было не у кого, наоборот, это все остальные нуждались в его совете и часто лебезили перед ним, справедливо опасаясь за свои шкуры. А ему было на это в высшей степени наплевать. Главное — защитить советское государство и предотвратить возвращение царских времён, иначе все его усилия пошли бы насмарку, и его любимая Польша вновь потеряет независимость, чего допустить нельзя. Этого хотел Феликс, этого же хочет и он.

Сделав ещё одну затяжку, он бросил окурок в пепельницу и, подойдя к столу, взял трубку внутреннего телефона:

— Станислав, Трилиссер пришёл?

— Да.

— Тогда проси, я жду.

Примерно через минуту дверь открылась, и в кабинет бодрой походкой зашёл начальник Иностранного отдела.

— Ну что, Михаил Абрамович, как идут у нас дела по всем фронтам?

— Идут хорошо. Работаем в поте лица.

— То, что вы работаете, — это радует, — внезапно разозлился он, — но надобно не почивать на лаврах успеха, а со всей пролетарской ненавистью выкорчевать подлые остатки белогвардейщины. Ещё не все выявлены и уничтожены, многие удачно скрываются, подделав документы, а то и двурушничают, работая и на нас, и на своих заокеанских хозяев.

— Да-да, но мы удачно завершили множество операций, главной из которой является операция «Трест»*. (*Операция «Трест» — контрразведывательная операция ВЧК-ГПУ-ОГПУ, проходившая в 1921—1927 годах. В её ходе была создана фальшивая организация антибольшевистского подполья «Монархическое объединение Центральной России» (МОЦР), чтобы помочь советским спецслужбам выявить настоящих монархистов и антибольшевиков.) А также ряд других операций, Вячеслав Рудольфович.

— Я знаю и умалять усилия в проведении операций «Трест» и «Синдикат» по поимке Савинкова и уничтожения его подполья тоже не намерен. Но нам предстоит сделать ещё очень много. Как идёт операция по обезглавливанию РОВС?

— На завершающем этапе. Всё подготовлено, нам активно помогают Скоблин со своей женой Плевицкой.

— Хорошо, — изрядно располневший Менжинский потянулся к дорогой зажигалке, высек огонь и, прикурив папиросу, жадно затянулся вонючим дымом. Папиросы были дрянные, а зажигалка оставалась ещё от прошлых времён.

— Кто будет непосредственно руководить захватом Кутепова?

— Серебряковский. Исполнители Турыжников и Эсме-Рачковский.

— Ясно. Только учтите, что вся операция находится под контролем товарища Сталина, его нельзя подвести! Мы должны покончить с РОВС, и покончить навсегда! Это наипервейшая задача, и вы, Михаил Абрамович, отвечаете за её успешное проведение своей собственной головой.

— Не подведём, Вячеслав Рудольфович.

Менжинский молча выпустил в сторону дым и вновь затянулся папиросой, практически докурив её в два вдоха.

— Что же, я верю. Операция «Д-7» с участием легендированной нами так называемой «Военной организации» в Ленинграде успешно завершена. А как дела с операцией «С-4» с участием такой же легендированной «Внутренней русской национальной организации»? Успех или неудача?

— Всё идёт согласно плану, Вячеслав Рудольфович. Кроме этой операции, мы ещё начали операцию «Заморское» с участием аналогично легендированной антисоветской организации под названием «Северо-Кавказская военная организация». И последней в череде созданных по приказу партии операций будет операция «Академия» и «Весна». В ее ходе мы планируем вывести на чистую воду бывших царских офицеров и генералов.

— Об этом я знаю, эти дела ведут не только ваши люди, но и сотрудники других отделов ОГПУ. С белогвардейцами вопрос будет окончательно закрыт. Мы сделаем так, что даже немцы не смогут использовать РОВС против нас, справедливо или несправедливо подозревая его членов в работе на СССР. Работа в этом направлении уже идёт и будет идти и дальше, мы не дадим им не единого шанса вернуться сюда в новом качестве. Но оставим этих «бывших» людей. Что сейчас происходит в Берлине?

— Два месяца назад отправил туда нового резидента, Николая Григорьевича Самсонова.

— Хорошо. И как, есть результаты?

— Есть, он уже разобрал всю картотеку наших агентов. Многое оказалось утеряно, кто-то погиб, кто-то банально исчез или сбежал, но в целом картина довольно положительная. База расширяется, мы можем рассчитывать на приток новой информации.

— Так что там сейчас происходит?

— Идёт борьба между национал-фашистами и социал-фашистами. Гитлер проиграл выборы 1928 года, его партия завоевала всего лишь двенадцать депутатских мест и получила чуть больше двух процентов голосов избирателей, их членство в рейхстаге на сегодняшний момент минимально. Но, судя по всему, он собирается взять реванш.

— И кто в рейхстаге сейчас в большинстве?

— Социал-демократы на первом, националисты на втором месте, затем идут католики-центристы и коммунисты. Национал-социалисты на седьмом месте.

— Значит, Германия ещё для нас не потеряна?

— Нет.

— Каковы тогда шансы у национал-социалистов вырваться вперёд? Ведь уже через год новые парламентские выборы.

— Полагаю, шансы у них минимальны. Вряд ли они смогут подняться выше четвёртого места. Наши товарищи во главе с Эрнстом Тельманом уверенно идут к власти, и, думается, в тридцатом году они смогут занять в рейхстаге если не второе, то уж третье место точно.

— Вы держите руку на пульсе, Михаил Абрамович, всё может измениться в одночасье. Политическая жизнь в Германии непредсказуема, а Самсонов человек ещё новый. Пока разберётся, пока войдёт в курс дела и расскажет нам, тут уже и 1930 год наступит, и новые парламентские выборы.

— Ну, по их итогу, Вячеслав Рудольфович, мы и узнаем об основных тенденциях в немецком обществе.

— Узнаем, конечно, и в связи с этим будем корректировать фокус наших стремлений и задач. Пока я ничего угрожающего для нас не вижу от Германии.

— Я вас понял, дам все необходимые указания Самсонову.

— Пусть внимательно следит за белоэмигрантами, они могут войти в альянс с какой-нибудь партией и попросить её помощи для нападения на нас. Особенно меня тревожит фон Папен.

— Да, Вячеслав Рудольфович, фон Папен в кулуарных разговорах упоминал о том, что нужно вернуть частную собственность и уничтожить коммунистическое правительство, и с этой целью вновь поменять строй.

— И что же он хочет? Возродить монархию?

— Нет, с монархией покончено, скорее, у него в планах создание в России парламентской республики, абсолютно лояльной к Германии и имеющей по отношению к ней, возможно, даже вассальное подчинение. Ведь наше государство весьма обширно и самодостаточно, у нас есть возможность выращивать зерно на продажу, а также мы обладаем всеми необходимыми ресурсами, которых нет в Германии. Им нужен наш донбасский уголь, уральская руда, бакинская нефть, русский лён, и хлопок из Туркестана.

— Да, это неоспоримо. Что же, я так и думал. Любую интересную информацию о Германии сообщайте мне немедленно, — Менжинский достал из портсигара очередную папиросу и, постучав ею о его крышку, раскурил.

Щёлкнула зажигалка, выпустив столбик слабого пламени. Заалел кончик папиросы, и Менжинский с наслаждением втянул в себя пахучий неприятный дым.

— Нам предстоит ещё много работы, Михаил Абрамович, очень много. Мы разрушили Российскую империю и на её обломках создадим совсем другое государство, абсолютно другое. Но наши враги не дремлют и хотят всё вернуть назад, и у них может получиться. Мы ещё слишком слабы, а внутри страны до сих пор имеются классовые враги. Партия решила бороться с ними жесточайшим образом. В следующем году мы нанесём главный удар по кулакам и лишим белоэмигрантов их классовой базы. Поэтому все свои усилия мы направим на уничтожение верхушки РОВСа и его полную дискредитацию. Ну а потом уже займёмся всей этой национал-фашистской шелухой. Это главное сейчас. И не забывайте про экономический и научно-технический шпионаж, это не менее важно. Нам негде взять высококлассных инженеров, часть из них погибла во время Гражданской войны, половина сбежала, а те, кто остался, работают не так, как нам нужно.

— Я вас понял, Вячеслав Рудольфович.

— Тогда я вас больше не задерживаю и прошу вас держать меня постоянно в курсе всех событий.

— По-другому и быть не может.

Менжинский слабо кивнул, и Трилиссер вышел из кабинета. На следующий день в посольство Германии ушла очередная шифровка: «Требую усилить меры по выявлению антисоветских эмигрантских организаций. Увеличить количество агентов, внедрённых в политические круги Германии. Найти выход в окружение Франца фон Папена и докладывать обо всех настроениях в его среде. Продолжить изучение национал-социалистического движения. Трилиссер».

Самсонов, получив и расшифровав депешу, пошёл с ней к послу Крестинскому.

— Николай Николаевич, получил шифровку с новыми задачами. Требуют сосредоточиться на борьбе с антисоветскими эмигрантскими организациями.

— Ну что же, я получил аналогичную, и вы, и я работаем в этом направлении с самого начала и будем работать и дальше.

— Да, однако следующая задача касается изучения национал-социалистического движения, но как-то поверхностно, не ставя его нашим врагом, между тем, анализируя риторику Гитлера и других деятелей национал-фашизма, я вижу непосредственную угрозу для СССР.

— И что вас удивляет в этом?

— Дело в том, что у них в планах создание молодёжных организаций, целью которых является воспитание немецкого национализма. Сейчас существуют достаточно безобидные молодёжные организации вроде «Перелётных птиц», или «Молодёжь свободной Германии». Но Гитлер и его окружение хотят их либо разогнать и создать новые, либо полностью реформировать в угоду своим политическим интересам, а это уже опасно.

Вы слышали, что в 1922 году в Мюнхене член НСДАП Адольф Ленк по собственной инициативе создал «Jugendbund der NSDAP» (Молодежный союз НСДАП) — первую официальную молодежную организацию партии. Молодежный союз подразделялся на две части: одна для подростков 14–16 лет — Jungmannschaften (новобранцы, юнаки); вторая для молодежи 16–18 лет — Jungsturm Adolf Hitler.

После временного запрета быласоздана в 1923 году в Берлине Schilljugend, как правоконсервативная молодежная организация и названа по имени прусского офицера начала XIX века Фердинанда фон Шилля, героя войн против Наполеона.

Курт Грубер (будущий рейхсфюрер Гитлерюгенда), а тогда руководитель одной из территориальных организаций Молодежного союза НСДАП, сумел объединить под себя и Шилльюгенд, и «Орлы и соколы» (последняя как раз и примыкала до этого к «Перелетным птицам») и создал Großdeutsche Jugendbewegung (Великогерманское молодежное движение). Оно и было признано официальной молодежной организацией НСДАП*. Не пройдёт и десяти лет, как юноши из этих организаций захотят изменить мир.

— Они уже сейчас хотят реванша, но для нас это сейчас не главное. Главное, как вам и указали в секретной депеше, — это уничтожить любые попытки реванша не фашистов, а белоэмигрантов. Уничтожим их — разберёмся и со всеми остальными проблемами. По крайней мере, они не будут подзуживать правительство Германии против нас, кто бы здесь ни пришёл к власти. Конечно, нам выгоднее, чтобы к власти пришли коммунисты или остались социал-демократы, но, по большому счёту, я не вижу никого, кто бы мог им сейчас составить конкуренцию. Национал-социалисты ещё слишком слабы, поэтому и стоит задача их изучать, а не противодействовать.

— Ну а когда они станут сильны?

— Тогда мы и будем с ними работать или, если быть точнее, работать против них, а пока, как мы уже с вами говорили, надо помогать Тельману и его Союзу красных фронтовиков и бороться с РОВСом, остальное всё приложится.

— Я вас понял.

— Как у вас продвигаются дела в остальном?

— Уже лучше. Работаем без выходных и праздников!

— Не жалеете вы себя, Николай Григорьевич, а нам с вами предстоит сделать ещё очень много дел. Как дела с агентами?

— Просят денег.

— Так дайте им!

— Много просят. На днях откликнулся один из законсервированных агентов, которого я считал уже потерянным, и запросил ни много ни мало — тысячу марок. Признаться, я несколько ошарашен такими запросами. Подобного масштаба суммы проходят только через вас, и поэтому я счёл нужным посоветоваться.

— И чем он мотивирует свой чрезмерный запрос? Ведь, я так понял, агент не имел до этого никакой ценности?

— Да, это простой штурмовик, завербованный одним из моих предшественников, точнее, завербованный его агентом. О нём не известно ничего, кроме имени и того, что он воевал в прибалтийском фрайкоре. Никаких ставок на него не делалось, разве только на то, что он сможет сделать карьеру в СА.

— Я так понял, что он как раз на это и просит денег?

— Да, пишет, что есть возможность перейти в штаб и там делать карьеру.

— Гм, тысяча марок — это слишком много. Видимо, его положение совсем низкое, или он банально вымогает деньги на мнимые перспективы.

— Я склоняюсь ко второму.

— Возможно. В то же время, раз просит, значит они ему нужны и существует вероятность, что это будет нам выгодно. Вероятность маленькая, но всё же в нашей работе не стоит упускать даже самую малую возможность внедриться в стан врага. Я предлагаю вам не отказывать ему полностью, а передать, скажем, десять марок и узнать, куда именно он хочет перейти и на какую должность. Без этой информации нет никакого смысла одаривать его такими большими деньгами. Мы не обязаны раздавать деньги только за то, что с нами стали сотрудничать. Он должен доказать, что является ценным агентом, а не обычным эмигрантским попрошайкой, тем более вы не знаете о нём ничего!

— Понял. Думаю, без личной встречи с ним не обойтись.

— Да, это наиболее приемлемый вариант, чем больше мы будем знать о нём, тем больше возможностей его держать на крючке, и тем лучше мы сможем распорядиться деньгами с целью помочь ему, если это действительно так, продвинуться по карьерной лестнице. В этом наши интересы будут совпадать.

— Согласен, я так и поступлю. Спасибо вам, Николай Николаевич, за помощь.

— Всегда пожалуйста. Я, со своей стороны, также всегда готов вам помочь и словом, и делом. Особенно если это касается денежных вопросов.

— Спасибо! Пойду тогда работать, прошу меня извинить за чрезмерную назойливость!

— Ну что вы, что вы, Николай Григорьевич, какая назойливость, это наша с вами работа.

Пожав руку послу, Самсонов вышел из его служебного кабинета, отправившись к себе работать. Шифрованную записку он составил очень лаконичную и весьма однозначную:

«Доложите, на какую должность вы планируете встать, где именно и перечень информации, к которой вы будете допущены».

К записке прилагалось пять марок серебряной монетой с изображением дуба. Больше Самсонов, не посчитал нужным давать, да и сама монета несла двусмысленный намёк. На следующий день подручный Самсонова положил записку и монету в тайник.

* * *

В это время Шириновского раздирали азарт и томительное ожидание возможной прибыли. Он не сомневался, что тысячу марок ему не дадут или дадут, но не тысячу, а гораздо меньше. Но он всё же искренне надеялся, что наглость ему вернётся деньгами. А между тем обертруппфюрер Маркус не соврал, и ему действительно присвоили звание труппфюрера. Но перед этим он вновь попал в очередную драку, и всё опять из-за Шольца. Правда, последствия от неё оказались для него в высшей степени кардинальными.

В этот раз они шли усиленным патрулём, только теперь уже в составе двух взводов. Коммунисты организовали свой очередной митинг, и их большой отряд направили для того, чтобы помешать красным провести его.

— Всем быть внимательными! — орал Маркус. — Не дадим этим выпердышам союза Спартака вновь одержать верх. Пусть вспомнят 1919 год и как мы их к стенке ставили, сволочей! Густав Носке взял тогда на себя ответственность за действия своих людей и не жалел никого, беру и я. Вперёд, мои друзья, вперёд, и да покажем этим предателям, чем пахнет наша дубинка!

— Резиной она пахнет, — недовольно пробормотал Шириновский, а Шольц, что шёл рядом с ним, усмехнулся и сказал: — Ты чего там себе под нос бормочешь, Август?

— Ничего, надоело уже драться.

— Такая у нас с тобой работа.

— Менять надо работу, надоело с дубинкой бегать по подворотням. Помнишь, позавчера шли моё и твоё отделение и нарвались на засаду, хорошо хоть быстро отбились. Коммунисты неопытные оказались, одному нос с ходу разбили, другой споткнулся и упал, остальные не смогли сразу задавить нас и после разбежались.

— Помню, как не помню, ты ещё сзади стоял и всем руководил, когда другие дрались.

— Я же и так прибитый, мне беречь себя надо, и что, разве я плохо руководил? Всего лишь пара синяков да ухо подранное, и всё у наших.

— Ну, так-то ты прав, спорить не буду, — признал Шольц, — вовремя ты их просёк.

— Чутьё у меня, гм, политическое, я этих коммунистов сердцем чую.

— Сердцем чуешь⁈

— Да, ненавижу коммуняк.

— А… гм, я тоже, но пока не чую.

— Ты «Собачье сердце» не читал.

— Собачье сердце?

— Ты что болтаешь, идиот! — тут же всполошился Маричев. — Идио-о-от!

— А, гм, это сказку мне рассказывала такую бабка, ингерманландскую, я только и помню, что там собака нюх потеряла и всё равно кошек находила, только с помощью своего сердца, — стал лихорадочно выдумывать Шириновский, мысленно матерясь сразу на трёх языках.

— А! Понял. Я сказки тоже любил слушать, мне бабка книжки читала братьев Гримм, помню, мне про деньги нравились, а самая любимая была про золотого осла, ещё «Золотая птица», «О рыбаке и его жене», там он камбалу поймал, а она оказалась, заколдованным принцем и… в общем, любил я тоже сказки.

Шольц помолчал, и переменил тему разговора.

— Сейчас, Август, я бы на твоём месте не сильно переживал, ты уже на хорошем счёту, и ходят слухи, что тебя хотят забрать в штаб.

— Может быть, но пока ничего не ясно, и я иду вместе с тобой, а не сижу в штабе.

— Но мысленно ты наверняка уже в штабе!

— А ты мысленно уже в мэрии!

— Согласен, мы все мысленно там, где нас нет, а пока идём бить морды коммунистам.

— Идём, надеюсь, они испугаются одного только нашего вида и разбегутся в ужасе.

— Я бы не надеялся на это, у них тоже будет охрана из красных фронтовиков, а те бывалые парни и отлично умеют драться, не хуже нас с тобой. Хотя ты уже драться и не сильно хочешь.

— Ну, ты бы получил по голове да провалялся в больнице при смерти и тоже бы не захотел вновь и вновь лезть в драки. Я тебе по секрету скажу, что пережил там клиническую смерть.

— И что, ты видел Бога⁈

— Нет, — Шириновский скривился, вспомнив ненавистную рожу своего бывшего политического оппонента. — Никого я там не увидел. Пусто там, только белый свет, а потом я очнулся и увидел старую фрау, что вытирала с моего лица пот.

— Ну хоть о тебе заботились, а вот Гумберт вчера рассказывал, что там вообще на всех наплевать, ему сделали шину, и теперь он боится, что кость срастётся неправильно и ему будут заново ломать руку, представляешь?

Шириновский представил, и его всего передёрнуло.

— Да уж, но ему, наверное, морфия дадут, чтобы боль заглушить?

— Может, и дадут, да толку? Губерту от этого не больно радостно будет, он не сможет служить, как все, и за силовые акции доплату не будет получать. Нам и так обещают зарплату только в июле, а сегодня уже двадцатое число. Если они дадут позже двадцатого в следующем месяце, то нам вообще придётся жить без зарплаты два месяца.

— Угу, — Шириновский мысленно подсчитал, сколько у него осталось денег. Оставалось, благодаря его экономии, ещё прилично, и он сможет протянуть и этот, и следующий месяц, а вот дальше неизвестно, как бы побираться не пришлось… А ещё надо бы наведаться в тайник, вдруг ему там тысячу марок подкинули⁈ Но чем больше он об этом думал, тем меньше в это верил. Хрен они что дадут! Не те времена, и не те нравы.

— Короче, хреново всё, а мы свои головы подставляем под кулаки коммунистов почём зря, интересно, а им платят?

— Конечно, платят, и не меньше, чем нам. Кто бы тогда пошёл драться за них? Одной идеей сыт не будешь. Слышал присказку: любовь приходит и уходит, а кушать хочется всегда?

— Слышал. Ладно, давай уже настраиваться.

— А что там настраиваться? Голову береги, и всё.

Шириновский промолчал, и они пошли дальше вслед за остальными.

(*второй съезд партии переименовал его в Hitlerjugend, Bund deutscher Arbeiterjugend (Гитлерюгенд, Союз немецкой рабочей молодежи. Вплоть до 1932 года Гитлерюгенд подчинялся СА. По достижении 18 лет член Гитлерюгенда должен был либо вступить в НСДАП, либо (с 1927 г.) стать штурмовиком).

Глава 21

Битва за площадь

Через несколько минут отряд штурмовиков, вооружённый дубинками, кастетами и револьверами (только у командира отряда и командиров взводов), прибыл на место. Митинг начинался на небольшой площади недалеко от одного из крупных заводов в пригороде Берлина.

Весь отряд подвезли на трёх грузовиках, но, чтобы не спугнуть коммунистов, высадили заранее, метров за пятьсот, и вот перед их глазами открылась площадь с бурлящей на ней толпой прокоммунистически настроенных людей.

В основном тут собрались рабочие, но не только, много стояло и женщин, и даже крестьян из близлежащих фольварков, что располагались за пригородом Берлина. Да много кого было, вплоть до студентов и представителей творческой интеллигенции.

Толпа, как и на их собственном митинге, шумела и плевалась словами, только теперь с точностью до наоборот: если штурмовики поносили коммунистов, то коммунисты делали ровно то же самое, но уже в адрес нацистов.

Митинг уже начался, и по периметру митингующей толпы людей стояли старые знакомцы в серых мундирах с эмблемами на рукаве в виде поднятой и сжатой в кулак руки. Они сразу заметили штурмовиков и стали перекликаться между собой, оповещая друг друга.

Не прошло и пары минут, как со всех концов площади начали стекаться боевики Рот Фронта, на ходу приводя в готовность своё оборонительное оружие. У обеих группировок цель была ясна: одним нужно было сорвать митинг, другим — его защитить, кто кого победит, тот и сильнее. И неважно, что это не принесёт никаких дивидендов в будущем, важно показать, кто сейчас сможет ударить жёстче и эффективнее, за кем сила.

Всё это здорово напоминало Шириновскому девяностые годы в России, когда организованные банды, появившиеся буквально ниоткуда, терроризировали население, навязывая свои принципы и целеустановки большинству. Точно так же, как и здесь, банды воевали друг с другом силами своих боевиков и наёмных убийц за раздел сфер влияния.

Но там были экономические мотивы, тогда делили деньги, а здесь делили власть. А, как известно, в борьбе за власть все средства хороши, и никто не будет считать потери. И если за деньги убивали редко, предпочитая их вымогать или тупо отбирать, то в борьбе за власть не щадили никогда и никого. И это легко объяснить.

Всё дело в том, что сами по себе банды состоят из трусливых людей, готовых продать друг друга за копейки. Да, они жестоки, часто безумны, но до определённого предела, и иногда даже упрямы. А другое дело люди, которые идут умирать за идею или за свою веру в неё. Эти бесстрашны и готовы идти до конца, подчас отдавая свои жизни ни за что ни про что и не получая за это ничего, кроме пресловутых двух метров под землёй, и тем не менее желающие бороться и идти до конца. Таких всегда и во все времена было достаточно с обеих сторон.

Шириновский, стоя в толпе своих единомышленников поневоле, держался из последних моральных сил, стараясь не показывать, как ему страшно. Была бы его воля, он бежал бы отсюда без оглядки, но приказ есть приказ, да и бежать уже поздно.

Ещё на базе он попытался «отмазаться» от сомнительной чести быть в числе первых в драке, но упреждающая ухмылка обертруппфюрера Маркуса ясно дала ему понять, что, если он откажется, то не видать ему ни продвижения, ни штабной должности. Пришлось идти и заранее продумывать, каким образом избежать очередных черепно-мозговых травм, да и любых других тоже.

В конце концов, какая ему будет разница от того, стукнут ли его по голове дубинкой или ударят ножом в живот? Последствия и того, и другого будут весьма печальны для него. Так что сейчас он стоял, сцепив зубы, и дрожал мелкой дрожью.

— Ты чего дрожишь? — спросил его Шольц. — От страха, что ли?

— Нет, не от страха, а от предвкушения того, как я буду бить по этим пустым головам дубинкой. Я просто уже хапнул адреналина и теперь готов бежать вперёд и молотить всех подряд.

— А, ну до этого недолго осталось ждать. Вон, смотри, они уже собираются, вот сейчас пойдёт потеха! Ты, главное, к себе близко никого не подпускай, знай маши дубинкой направо и налево. Бей по рукам и шее, по голове не стоит, а то потом всё равно полиция приедет и будет разбираться, кто кого, зачем и почему. Они же тоже люди подневольные и заметут всех, кто непосредственно участвовал в убийстве. Одно дело побить, ну максимум сломать кому-нибудь руку или рёбра, а другое дело отправить на встречу с апостолом Павлом. Это уже будет совсем другой расклад, за это тюрьма.

— Да, однозначно тюрьма, я знаю.

— Ну тогда давай настраиваться на битву. В этом деле самое главное сохранить холодную голову.

— Всё, хорош меня учить, я больше тебя дрался, только менее удачно.

— Ну вот потому я тебя и учу, — не отставал Шольц, — слушай меня, я плохого не посоветую.

— Угу, посмотрим.

— Посмотрим.

Они стали рядом друг с другом, зажав во вспотевших руках дубинки. Напротив них собирались такие же немцы или почти немцы, так как по европейским лицам трудно было понять, есть ли среди них, скажем, евреи или поляки. Одним словом, идеи разные, а страна одна на всех.

В это время наступило время переговоров и вперёд выступил обертруппфюрер Маркус.

— Кто у вас за старшего? — обратился он к коммунистам.

Те переглянулись, и из их группы вышел вперёд небольшого роста человек в рабочей кепке, но в одежде, которую скорее носят совсем не рабочие.

— Я! Что вам надо? Уходите, мы вас не звали!

Многообещающие физиономии боевиков Рот Фронта тут же стали ухмыляться, поддерживая своего старшего. А за спиной человека в кепке оратор кричал в рупор, вещая про мировой капитализм и порабощение рабочих жестокими эксплуататорами.

— Мы пришли, чтобы прекратить ваш митинг, так как он незаконный.

— С какого это перепугу он незаконный?

— Мы решили, что он незаконный.

— Кто это вы, национал-фашисты?

— Мы национал-социалисты, а не фашисты, вы не по адресу. Предупреждаю сразу, если вы не завершите свой митинг через пять минут, мы примем меры к его разгону.

— Вы не полиция, чтобы так заявлять! Если вы попробуете нас разогнать, мы окажем вам противодействие, и ещё неизвестно, чем всё это закончится для вас.

— Противодействие? Что ж, давно мы с вами не цеплялись кулаками, а языками и подавно.

Шириновский стоял неподалёку от Маркуса и всё слышал. Он невольно оглянулся вокруг, оценивая силы штурмовиков. Всего их оказалось сто восемь человек, главным у них являлся Маркус. С той стороны боевиков было больше, но ненамного.

— А давайте я речь скажу на их митинге?

— Ты? — Маркус с удивлением обернулся на Шириновского. Не менее недоумённый взгляд на него бросил и человек в кепке.

— Ну, если они не побоятся пускать нас на свой митинг, я им разворошу весь муравейник своей речью.

— Да они тебя и близко не подпустят, а если ты сможешь что-то сказать, мигом скинут с трибуны вверх тормашками.

— Обязательно скинем, — подтвердил и человек в кепке.

— Ага! Уже испугались, красные муравьи. А я ведь ещё ничего не сказал!

Человек в кепке фыркнул, Маркус улыбнулся, а Шириновский уже входил в запал:

— Вы, коммунисты, всё равно проиграете. Пройдёт буквально четыре года, и вас всех раскатают по стенке тонким слоем, а кого и отсентябрят. Вы же любите вспоминать Великую французскую революцию, вот и вспомните сентябрь 1792 года.

— Сейчас мы сами тебя отсентябрим, сволочь фашисткая! Ты кто такой вообще⁈

— О, пошли угрозы! Какие вы после этого коммунисты, вы интернационалисты и социалисты? Да вы шваль подзаборная! Никакого плюрализма мнений. Подонки, вот вы кто! Обыкновенные подонки! Мразь, предатели, узурпаторы, скоты! Однозначно! — выставив на человека в кепке палец, вдруг заорал Шириновский, чем немало удивил всех присутствующих.

— А ну заткнись, сука!

— Я тебя сейчас сам заткну! — взмахнул Шириновский дубинкой и пошёл на человека в кепке. — Что с ними разговаривать, бей их!

— Стой! — крикнул Маркус, но скорее по инерции, ведь он сюда и сам пришёл не разговоры разговаривать, а драться. Просто сейчас необходимо было соблюсти хотя бы минимальные негласные правила приличия. Но было уже поздно, да и всё, что он хотел сказать, он уже сказал, остальное просто затягивание времени.

— В строй, ребята, идём единым фронтом. Бей их!

Коммунисты, сообразив, что всё уже началось, отбежали назад и тоже стали смыкать ряды. Позади них шумел митинг, правда, оцепление стояло далеко от него, и охрана надеялась справиться сама.

— Вперёд, вперёд! — размахивая дубинкой, закричал Шириновский и в первых рядах бросился на коммунистов, раздавая дубинкой удары направо и налево. И первым же из них снёс кепку со старшего от коммунистов. Тот, на удивление, оказался лысым и, схватившись за голову, бросился спасаться бегством. Удар пришёлся по касательной, так что череп у него не треснул, но ссадина на голове будет знатной. Будет отмечен, как Мишка Меченый.

Коммунисты сначала смешались, но быстро очухались, сомкнули ряды и бросились в драку. В воздух взмыл рёв осатаневших от злобы и ярости людей. Боевики с обеих сторон, схватившись за подручные материалы, начали мутузить друг друга. Схлестнувшись в рукопашную, они молотили друг друга кастетами, дубинками и кулаками. Ещё немного, и дело дойдёт до поножовщины, и уж тогда держись!

— Мочи! Бей! Круши! Не отступать! Зиг унд Хайль! За Германию! Рот Фронт! Интернационал! Сталин! Ста-а-алин! Фюрер! Мочи! Ломай! Круши!

Люди сшиблись, образовалась куча мала. Трещали черепа, ломались, как спички, рёбра, вылетали зубы, брызгала кровь из рассеченных бровей и порванных ртов. Кто-то падал, кто-то, наоборот, влезал на спины других и бил уже оттуда. Люди сносили друг друга с ног, швырялись чем попало, катались по земле и пинались.

Никто не собирался отступать, и каждый дрался так, будто бы видел перед собой смертельного врага, не зная о нём ничего, кроме искажённого в ярости лица. Никто никого не жалел и использовал самые подлые удары по яйцам и под дых. Особо удачливые повергали в нокаут своего противника, а неудачники уже давно валялись под ногами, корчась от боли и ощущая на себе десятки ног, что топтались по ним как по обыкновенной земле. Человеческая «грязь» стонала, рычала и кричала, временами царапалась и кусалась, ломала пальцы и выдавливала глаза врагу, и всё с одной только целью — победить!

Схватка оказалась такой яростной, что митинг стал сам собой затухать, да и как вообще можно спокойно вещать, когда хоть и далеко сзади, но идёт самая настоящая битва. Потихоньку митингующие стали оглядываться в ту сторону, а потом некоторые из них один за другим пошли на помощь. Драка продолжалась и грозила перейти в нечто большее.

Шириновский выскочил почти в самом начале битвы. Долго в ней зависать он не собирался, да и вообще всё получилось спонтанно. Ему кровь из носу нужно было показать себя и храбрым, и жестоким, и умным. Всё у него получилось, и получилось буквально. Отирая кровь из носа, он отскочил далеко в сторону, усиленно размазывая её ладонью по лицу. Оценив ситуацию, решил подбежать к одному из командиров взводов, что стоял позади всех в готовности вовремя сообщить, всё, что увидел, начальству и вызвать помощь.

— Надо срочно докладывать на базу, что нам нужна поддержка, сейчас тут будет крутой замес, и мы не успеем сбежать или победить, если не будет помощи. Смотри, нас меньше, но мы всё равно сильнее и сможем разогнать митинг, но только с дополнительными силами, иначе силёнок не хватит.

Обертруппфюрер кинул взгляд на битву, кивнул и убежал. Бежать ему оказалось недалеко, всего лишь до телефонной будки. В ней он набрал нужный номер и чётко, хоть и немного сбивчиво, доложил обстановку.

На том конце провода поняли, потому как ожидали нечто подобное. И дальше всё завертелось. Объявленная команда «сбор» призвала ещё людей на пару машин, и вот уже найденные первые попавшиеся легковушки на высокой скорости мчатся на помощь. Также оповестили патрули, что ходили в этом районе, и вызвали всех, до кого смогли дозвониться или оповестить иным образом.

В это время митингующие пришли на помощь своим коммунистам, наплевав уже на сам митинг, и включились в драку. Штурмовики сдали назад, но умение драться и понимание, что сбежать значит сделать всё ещё хуже, помогли им продержаться какое-то время. Это их и спасло, так как со всех сторон к месту схватки стали подтягиваться вызванные на подмогу их соратники и давать отпор.

Драка ещё больше разрослась. Уже послышались полицейские свистки, что только подлило масла в огонь. Но и это оказалось не самой плохой новостью, вдруг, откуда ни возьмись появился отряд националистов из «стальных касок» и ничтоже сумняшеся кинулся лупить и штурмовиков, и коммунистов.

Схватка переросла в эпическую битву всех против всех. Теперь уже боевики трёх партий мутузили друг друга, невзирая на лица, должности и заслуги перед своей партией и народом!

Митинг на этом, собственно, и закончился. Те, кто не желал участвовать в драке, стали разбегаться в разные стороны, только засверкали разноцветные пятна подошв. Кто поинтеллигентней, ушёл сразу скорым шагом, те, кто оказался поглупее, побежали позже, но уже со всех ног. А всем зрителям и любопытным стало страшно.

Ничего понять в этом месиве окровавленных людей было невозможно. Более того, уже через десять минут вообще понять, кто есть кто, стало проблематично. Противников различали только лишь по цвету форменной одежды: серый у боевиков Рот Фронта, коричневый у НСДАП и старая пехотная форма с чёрно-белыми нарукавными повязками у «стальных шлемов».

Ввязавшись в драку, «стальные шлемы» получили преимущество за счёт свежести своих сил и количества ещё не побитых бойцов, но сам факт подлого нападения, хоть и не сразу, но дал возможность понимания возникшей ситуации коммунистам и штурмовикам. Обе стороны сделали соответствующие выводы и стали драться в основном против «касок».

Непрерывный подход мелких резервов, как со стороны коммунистов, так и со стороны штурмовиков, только усугублял общую ситуацию. С трёх сторон в драке уже участвовало порядка пятисот человек, не считая тех, кто уже не мог в ней участвовать по уважительным причинам.

Всё чаще и громче зазвучали тревогой полицейские свистки, и к площади стали прибывать кареты скорой помощи. В кабинетах полицай-президиума зазвенели тревожной трелью звонки, оповещая своих владельцев о нештатной ситуации. Дальше пошла обратная связь.

Густав Бёсс (Gustav Böß), обер-бургомистр Берлина, услышав о массовой драке, чуть ли не подскочил с кресла и сразу стал названивать министру внутренних дел Веймарской республики Карлу Зеверингу.

Трубку долго не брали, пока всё же не сорвали, и в телефоне послышался довольно грубый голос министра, чем-то явно раздражённого:

— Алё!

— Это Бёсс!

— Слушаю тебя, Густав! Что ты хочешь от меня узнать?

— Массовая драка на площади Бальтенплац. Дерутся коммунисты с национал-социалистами, и драка грозит перерасти в побоище.

— Я знаю, и скажу больше, Густав, там дерутся уже не только они, но их заклятые друзья из «стальных шлемов». Ты представляешь, какая сейчас там заваруха?

— Представляю, но что же делать?

— Я уже поднял всю полицию Берлина на уши, а также связался с расквартированными в столице частями рейхсвера. Придётся принимать жёсткие меры и разгонять всю эту кодлу. Я поражён! Ладно бы в драке участвовали только коммунисты с нацистами, но зачем туда полезли «шлемы», ума не приложу. Предстоит наисерьезнейший разговор с их лидером Францом Зельдте. Это уже не лезет ни в какие ворота. Там настоящее побоище, по телефону докладывают, что кровь льётся рекой.

— Есть убитые? — понизив тон, спросил обер-бургомистр.

— Не знаю, нам сначала надо прекратить эту драку, а потом уже разбираться с ранеными и убитыми, надеюсь, что нет, но накал страстей такой, что как бы мы этот день не объявили днём траура по жертвам политической болтовни Адольфа Гитлера и Эрнста Тельмана, Густав. Придурки, как они достали! Они раздирают страну в клочья ради своих политических амбиций, и это тогда, когда нам тяжелее всего!

— Я знаю, Карл, но что мне делать?

— Поднимай всех медиков, готовь муниципальные больницы к приёму большого потока раненых. Останови общественный транспорт в этом районе, пусть твои подчинённые совместно с полицией и рейхсвером перегородят все улицы и займутся оказанием помощи пострадавшим. Не медли, а действуй!

В трубке послышались отрывистые гудки, обер-бургомистр вздохнул, положил трубку телефона и начал принимать меры, собирая на экстренное совещание и обзванивая глав всех подчинённых ему департаментов.

В это время командир гау «Берлин» округа «Ост» оберфюрер Вальтер Штеннес тоже положил телефонную трубку. Ему только что доложили о той катавасии, что приключилась на Бальтенплац (Балтийская площадь).

Сама по себе информация его не сильно удивила, удивил масштаб, как быстро всё разрослось до поистине эпического противостояния. Хотя, казалось бы, обычная драка… Первую помощь людьми уже оказали, и все свободные силы, по приказу дежурного офицера, оказались брошены на поддержку отряда Маркуса.

Рядовое событие переросло в большую драку, появились люди Зельдте, преследуя какие-то свои интересы, и всё пошло наперекосяк. Стоило приложить все силы, чтобы всё не закончилось совсем уж плохо. Драка уже превзошла все мыслимые и немыслимые пределы, затмив собой первомайские события. Но уже мало что можно изменить, да и сил свободных не осталось вовсе.

Те штурмовые отряды, что несли патрульную службу по городу, банально не успеют к месту событий, да и полиция стянула все силы на площадь или вот-вот стянет. Придётся докладывать фон Заломону о случившемся, не жалея правды. Нехотя сняв трубку, Штеннес набрал домашний номер своего главного начальника и стал ждать, когда тот ответит.

— Алё!

— Герр Заломон (прям как Завулон), у нас небольшие проблемы, наши штурмовики разнесли митинг коммунистов на Балтийской площади, но в дело вмешались «стальные шлемы», и сейчас там идёт битва всех против всех. Полиция уже давно в курсе, обер-бургомистр Берлина тоже, министр внутренних дел обратился к частям рейхсвера. Об этом мне сообщили мои друзья. Мы приложим все силы, чтобы выпутаться из возникшей неприятной ситуации, но большего сделать я не смогу. Вы должны быть готовы к любому развитию событий.

— Гм, я только что об этом узнал, и ты мне сейчас всё изложил более чем подробно, Вальтер. Что ж, наши парни молодцы, чем всё это закончится, не знаю, но получат неприятностей как коммунисты, так и мы, и эти дебильные «шлемы» тоже, так что не переживай, ответственность за драку мы разделим в равных пропорциях, но почему так случилось?

— Не могу сказать, я собираюсь выехать на место и разобраться со всем лично. Машина уже ждёт.

— Я понял, поезжай. По приезде доложишь обо всём в подробностях. Я как раз сам собираюсь после доклада Гитлеру добраться до твоего штаба, чтобы лично выслушать тебя о том, что там реально произошло и каковы причины нападения монархистов на нас. И не забудь привести к себе парочку штурмовиков, которые непосредственно участвовали в драке!

— Понял, есть! Выезжаю, — Вальтер Штеннес аккуратно положил на рычаги телефонную трубку. Взяв со стола кепку штурмовика, он нахлобучил её на голову, посмотрелся в зеркало и решительно открыл дверь.

Эрнст фон Заломон тоже положил трубку и, поморщившись, отошёл к окну, чтобы обдумать только что полученную информацию. Видимо, Зельдте начал двойную игру, вписавшись за коммунистов или, наоборот, дав понять, что не вступит в коалицию ни с кем. Естественно, он это сделал не просто так, а по приказу, ну да ладно, пусть у Гитлера о том болит голова, а также у его кураторов, что снабжают деньгами НСДАП. Отойдя от окна, набрал глава СА знакомый номер. Трубку никто не взял, тогда он набрал другой номер, подождал, но и Геринга на месте не оказалось.

Плюнув, Заломон стал одеваться и вызванивать всех подряд, нашёлся только Геббельс. Рассказав ему о возникших проблемах, руководитель СА с досадой бросил трубку и, одевшись, вышел из кабинета, бормоча себе под нос одну-единственную фразу: «Всё только начинается, господа, всё только начинается…»

Глава 22

Балтен плац

Шириновский хоть и стоял позади всех, изредка выкрикивая с места, но всё равно иногда порывался вперёд, чтобы стукнуть зазевавшегося коммуниста по башке.

— Я мстю, и мстя моя страшна! — кричал он во всё горло и с размаху бил.

Не то чтобы у него была ненависть к немецким коммунистам, просто его подзуживал внутри Маричев, который не считал немцев за своих, особенно после того как узнал из памяти Шириновского, что они сделали с русскими.

Его мысле-эмоции говорили о том, что бить надо всех немцев, невзирая на личности и партийное положение, всё равно они почти все потом станут нацистами, так чего же их жалеть тогда? Резонная мысль самого Шириновского, что не стоит всех грести под одну гребёнку и многих коммунистов потом расстреляли и заморили в концлагерях, не нашла особого сочувствия у Маричева.

Кто там когда и кем стал, не известно, и проверять это не будешь. Лидеры коммунистов однозначно пострадали, а рядовые члены КПГ и боевики Рот Фронта вполне могли стать солдатами и офицерами Вермахта, а то и кем-то похуже. Так что лучше бить по морде, а не по партбилету!

Шириновский в глубине души был с ним согласен и поэтому, когда было безопасно, лупил что есть силы тех, кого было удобнее бить. Хоть это не всегда удавалось, а один раз и вовсе промахнулся и сам пропустил ответный выпад.

Удар дубинкой по бедру отбросил его назад, ноги подкосились, и, покатившись кубарем, он и не заметил, как в дело вмешалась третья сила в лице пресловутой фронтовой организации «Стальной шлем».

Это уже был откровенный сюр, все три местных ЧВК «Sturmabteilung», «Stahlhelm, Bund der Frontsoldaten» и «Roter Frontkämpferbund» состояли из бывших фронтовиков, что было указано даже в их названиях, кроме собственно СА, но и там они составляли критическое большинство, особенно после 1930 года.

Внезапно набежавшие «стальные шлемы» напали на схватившихся друг с другом в битве и стали месить всех без разбора. Шириновский подскочил с земли, но его тут же снова сбили, и он опять покатился кубарем по земле. Рядом валились другие, кто получил удар сзади, и вскоре вообще всё перемешалось. Стараясь, чтобы на него не наступали, особенно на голову, он ползком стал пробираться в сторону от волны нового нападения, пока случайно не наткнулся на Шольца, который лежал и стонал.

— Шольц, ты жив⁈

— Жив, сука, жив, но как же больно, сука-а-а! Коммуняки, макаки поганые, красножопые уродцы, мочить я вас буду, у-у-у.

— Эй, Шольц, ты чего, хорош, где болит?

— Везде, *ять, болит, везде, по яйцам, сука, дали и палец на руке сломали, бляди!

Шириновский взглянул на руку Шольца, и тут кто-то с размаху наступил ему на голову, споткнулся и грохнулся на землю.

— *ять! Полезли отсюда быстрее.

Шириновскому на Шольца, в принципе, было наплевать, но хоть один друг поневоле у него должен же быть? Да и вообще, надо же что-то делать, а он один. Подхватившись с земли, он схватил за руку Шольца и потянул его в сторону, уводя из общей схватки, тот, не в силах выпрямиться в полный рост, помогал ногами, отталкиваясь от земли словно пьяный.

Оттянув его чуть в сторону, Шириновский оглянулся вокруг, и вовремя! К нему как раз мчался стальнокасочник, размахивая выкрашенной в белые полосы чёрной дубинкой, почти такой же, как у него. Мчался он явно по их душу. Но Шириновский не умел драться, драться умел Маричев, а он так, виртуозный жонглёр словами.

Однако вбитые, в прямом смысле слова, в тело навыки не пропьёшь и в карты не проиграешь. Взяв наперевес дубинку, Шириновский сделал выпад и тут же шагнул назад и в сторону, ответный удар прошёлся мимо, а сила инерции увлекла монархиста вперёд, оставалось лишь подтолкнуть его ударом по спине, что Шириновский и сделал. Получив дубинкой по хребту, тот споткнулся и полетел на землю. Дальше добивать его Шириновский не стал, а похромал на выход с площади, но выйти оказалось не так и просто.

Всё пространство перед выходом вокруг было заполнено дравшимися людьми, а выходы с площади стремительно перекрывались полицией, она ловила и вязала всех, кто пытался убежать.

Что делать? И куда бежать? Эти два вопроса недолго занимали голову Шириновского, отмахнувшись от очередного дурака, он рысью, хоть и прихрамывая, побежал обратно к Шольцу.

Шольц сидел на земле там, где его и оставил Шириновский, вокруг него также лежали и сидели изрядно побитые люди, частью коммунисты, частью штурмовики. Пустив кровь себе и другим, они уже больше не имели сил драться и хотели лишь одного — чтобы это всё поскорее закончилось.

Драка же достигла своего апогея, и тут вдруг раздались револьверные выстрелы, кто конкретно стрелял и в кого, осталось до конца неясным, но уже уставшая от драки толпа мгновенно охладела к ней, началась паника. Пользуясь моментом, большинство из тех, кто ещё стоял на ногах, рванули на выход, сбивая с ног тех, кто не мог передвигаться с такой же скоростью.

Шириновский долго не раздумывал, а, обхватив Шольца за плечи, поднял его и вместе с ним поскакал по направлению к выходу, где сгрудилась наибольшая толпа, желавшая отсюда сбежать. Нет, он не собирался геройствовать, скорее это был отвлекающий манёвр, ведь Шольца можно будет бросить в любой момент и сбежать, а преследователи отвлекутся на него, или, если рассматривать другую ситуацию: он выносит раненого товарища, и по-любому это будет импонировать полицейским. Так оно практически и получилось.

Они дохромали до выхода и вклинились в толпу людей, что спешили на выход, а пока шли, Шириновский увидел, как упал и не поднялся их начальник Маркус. Помогать ему сейчас не было возможности, и он бодро потащил Шольца на выход, где толпа уже прорывала охранение. Полицейские перехватывали почти всех, немногие смогли сбежать, схватили и Шириновского, но Вольфыч и тут выкрутился.

— Там, там лежит тяжелораненый, ему нужно срочно оказать помощь, он истекает кровью. Ещё пять минут — и он труп, он наш командир, надо спасти его, — сбивчиво стал объяснять Шириновский полицейскому.

— Где? — полицейский кивнул санитарам, и они, подхватив Шольца, поволокли его в грузовик.

— Там, пойдёмте, покажу, я помогу.

Полицейский, который оказался каким-то офицером, позвал двух рядовых и приказал им идти вместе с Шириновским.

Шириновский махнул рукой и похромал обратно, полицейские за ним. К этому времени поток пытающихся сбежать почти иссяк, и на поле боя остались только побитые. Начальника Шириновский нашёл довольно легко, тот лежал навзничь, но, кажется, ещё живой.

Подскочив к нему, стал обследовать. Обертруппфюрер Маркус действительно оказался живой, только сильно побитый, и ему явно сломали рёбра и руку.

— Нужны носилки, давайте его поднимем и положим поудобнее, позовите санитаров, санитаров!

Вызванные санитары переложили Маркуса на носилки и унесли, а Шириновский стал помогать обихаживать других. Полицейские сначала ходили вместе с ним, а потом и вовсе от него отстали.

Активно подтаскивая раненых к машинам, Шириновский, выждав удобный момент, заскочил в одну из них и уехал, а перед больницей просто «потерялся». Торопливо идя домой, он старался не попасться на глаза полицейским, для чего, в конце концов, пришлось нанять такси.

Таксист, хмурый и пожилой мужчина с длинными, загнутыми вверх усами, глянул на всего в крови Шириновского:

— Деньги есть?

— Есть.

— Куда?

— В частную клинику.

— Подороже или подешевле?

— Подешевле.

— Так я и знал, садись. Поездка будет стоить две марки, а оказание медпомощи марки три, не больше.

— Поехали.

— Знатная драка была?

— Хорошая, все получили то, что и хотели.

— Оно и видно, когда же всё это успокоится?

— Когда власть возьмут либо коммунисты, либо национал-социалисты. Ждите 1933 года, тогда всё и решится.

— Гм, ну, вам виднее, а нам бы стабильность да денег побольше.

Шириновский шмыгнул разбитым носом, сразу почувствовав во рту привкус крови, захотелось её сплюнуть, но в машине этого не сделать, пришлось глотать, отчего стало ещё поганей.

— Скоро приедем, — заметив его состояние, отозвался водитель. — Много побили людей?

— Я не считал, — хмуро ответил Шириновский. — Митинг большой был, мы с коммунистами дрались, а тут ещё «стальные шлемы» ни с того ни с сего решили вмешаться. Если бы не они, всё бы закончилось малой кровью.

— Тогда понятно.

Водитель замолчал и больше не разговаривал, управляя машиной. Через несколько минут он остановился у входа в частную клинику и, забрав деньги, уехал. А Шириновский пошёл лечиться. Его приняли, осмотрели, промыли раны и перевязали.

В принципе, ран как таковых у него не обнаружилось, всё больше кровоточащие ссадины да обширные гематомы. Хорошо, что ещё переломов не получил, тогда было бы вообще худо. Доктор, пожилой господин с орлиным носом и тёмно-коричневыми всё понимающими глазами, сказал:

— Я вам выпишу направление в больницу, там вас смогут принять завтра, когда всё успокоится, но особых повреждений ваш организм не получил, так что можете не переживать, всё пройдёт без следа в течение двух недель.

— Спасибо, доктор, сколько с меня?

— Три марки, мы сделали всё необходимое, но по минимуму. По вам видно, что денег у вас немного, а наша цель оказать вам помощь, а не ввергнуть в нищету.

— Спасибо! Как ваша фамилия, доктор? Быть может, я вам смогу когда-нибудь помочь?

— Вряд ли, а фамилия моя Трахтенберг.

— Гм, я запомню.

— Как вам будет угодно. Вот, возьмите направление и можете быть свободны.

— Спасибо!

Добираться до дома пришлось долго и уже пешком, по дороге зашёл в аптеку, купив выписанные еврейским доктором лекарства. Из-за окровавленной формы его сторонились и обходили стороной. Добравшись до общежития, Шириновский скинул с себя порванную и выпачканную грязью и кровью форму.

В дверь неожиданно постучали. Распахнув её, Шириновский увидел стоящего на пороге мелкого Фрица, с которым как-то дрался здесь, на кухне.

— Это тебе, гад, за наших! — и мелкий, но твёрдый кулак сходу ударил его прямо в нос.

Брызнула кровь, и Шириновский упал. Когда очнулся, пресловутого Фрица и след простыл. Уж насколько Шириновский не хотел лишних приключений, но тут прямо озверел.

— Щас я покажу тебе, подонок, — за наших!

Схватив кухонный нож, он, шатаясь, побрёл по коридору, ища обидчика, но тщетно. В его комнате жили другие люди, а сам рабочий уже сбежал.

— Вот же гнида! Мало вас фашисты мочили, мало! — и тут же одёрнул себя самого в испуге. Это что же получается, он вдруг стал против коммунистов? Но его подло ударили в нос!

На этот вопрос ответил уже Маричев:

— А как ты хотел? Раз влез в волчью шкуру, то будь добр отвечать за неё. Думается, таких ситуаций ещё будет немало, но ты же разведчик! Вот и думай или избегай подобного, а то добром не кончится. А штурмовики и им сочувствующие так поступают сплошь и рядом, здесь нет правил и все равны, а идеи и вовсе не при чём. Партия не спрашивает у тебя, подлый ты или справедливый, она требует, чтобы ты отдал ради борьбы все свои силы, а не терзал себя моральными сомнениями.

Решив не спорить, Шириновский подошёл к умывальнику и стал смывать с лица кровь. Намочив кусок тряпки, приложил к носу, стараясь унять кровь. Да, всё смешалось в доме Облонских, но жить-то дальше как-то надо, придётся привыкать и держать удар. Кровь вскоре остановилась, и Шириновский осмотрел себя вновь.

Форма грязная и порванная, назавтра придётся идти в чём-то другом. В шкафу запасной формы не оказалось, только зимняя, зато висели гражданские брюки и рубахи. Их и придётся одевать, благо они вполне приличные на вид. Шириновский лёг на кровать и бездумно уставился в серый потолок.

Мысли потекли вяло и неторопливо, да и о чём думать? Тело ныло и стонало всеми болевыми рецепторами, и не хотелось ничего, только лежать и лежать. Никуда не бежать, ничего никому не доказывать, не пытаться прыгнуть выше головы или заниматься спасением кого-либо от чего-либо. Не хотелось ровным счётом НИЧЕГО! Спасать СССР или кого-то конкретно и вовсе не было никакого желания, хотелось просто забиться в угол и там выть и стонать.

Да толку-то от этого? Никто его не услышит, и никому он здесь не нужен, тот поезд, на котором он так счастливо прокатился в голубом вагоне, остался в прошлом, точнее, не в просто в прошлом, а в его другой жизни. Вся его политическая карьера закончилась в другом мире и времени, и сейчас он медленно и на ощупь пытается обрести почву под ногами. А с другой стороны, зачем это ему? Вот зачем?

Он же не хочет стать нацистом? Нет! Тогда, может, всё же сдёрнуть отсюда в тёплые страны, вон Рём сейчас, кажется, в Колумбии или Бразилии, что ли? А может, в Боливии, и ничего, поди, доволен жизнью, радуется, что уехал из Берлина. Живёт там, наверное, с мулатками или вообще с негритянками, чёрными, как уголь и радуется! Уж выбор женщин там большой. Белые в тех местах в почёте, и любой негритянке за счастье с ним жить, пусть даже в качестве любовницы. Да, мечты, мечты.

Полученные ушибы и ссадины снова заныли, с такой работой никаких девушек не захочется, организм просто не успевает восстанавливаться и постоянно перенаправляет все силы от функции размножения к функции восстановления. В чём-то это решает одну проблему, тут же усугубляя другую. Шириновский устало прикрыл глаза и незаметно для себя уснул.

С утра он не смог сразу встать, потому как тело за ночь ещё больше разболелось, и каждая клеточка его тела, казалось, кричала от боли и желания не болеть. Кряхтя и сопя, как старый дед, что по факту так и было, Шириновский смог встать и, медленно бредя по комнате, стал готовиться идти на службу.

Идти туда он, естественно, не хотел, но сегодня наверняка будет перекличка, и начальство будет искать, кто жив, кто ранен, кто попал в больницу, а кто и в полицейский участок. А его не найдут ни в одном из этих мест, поэтому идти надо обязательно. Да и обстановку нужно разведать, а то как бы хуже не было. Так, кряхтя и матерясь, он стал постепенно собираться. Попил чаю с сахаром, оделся в гражданскую одежду, натянул на ноги старые растоптанные туфли и, захлопнув дверь на замок, отправился в казарму штурмовиков.

Наступил уже июль, а зарплату им ещё не выдали даже за июнь, деньги заканчивались, и у него оставалось уже меньше ста марок. Он смог пройти меньше трёхсот метров, когда плюнул и нанял такси. Всё болело и идти оказалось очень тяжело, что лучше уж потратиться, но избавить себя от мук пешего передвижения. Легковая машина быстро довезла его до казармы, и он, опять кряхтя и постанывая, с трудом вылез из неё и, хромая, пошёл к воротам.

У ворот стояли два эсэсовца, что удивило и даже напугало Шириновского. До этого времени никто из них тут не появлялся. Да и вообще их пока было очень мало, а тут целых двое, и рожи у них неприятные и жестокие.

— Ваши документы?

Порывшись в кармане, он выудил нужные бумаги и вручил их эсэсовцам. Они долго их листали, сверяли фото с его лицом, изрядно побитым вчера, и, в конце концов, пропустили, но задали ещё целую кучу разных вопросов:

— Почему не в форме?

— Она вся в крови и порвана, а запасной у меня нет, потому как она тоже вся порвана.

— Понятно. Где вы вчера были?

— На Балтенплац.

— Каким образом оттуда выбрались?

— Пешком.

— Гм, а почему не оказались в больнице, в полиции или сразу у своих?

— Потому что так получилось, я помогал товарищам и смог скрыться, и вообще, кто вы такие, чтобы меня допрашивать?

— Наступит время, когда только мы и будем допрашивать. Можете идти.

— Верю! — буркнул в ответ Шириновский, мрачно усмехнувшись, и зашёл внутрь.

Едва только войдя на территорию базы, он сразу же был перехвачен дежурным шарфюрером.

— Меркель⁈

— Да.

— Пошли со мной. Мы собираем всех, кто был вчера и смог спастись.

Таких, как Шириновский, оказалось немного, и всех собирали и отводили сразу к Вальтеру Штенессу для разговора. Что же, весьма логично. Войдя в кабинет к адъютанту, сопровождающий его шарфюрер сказал:

— Вот, привёл фон Меркеля, он, оказывается, смог сам добраться домой.

Адъютант пристально взглянул на Шириновского и, видимо, узнал:

— Секунду!

Встав, он громко постучал в дверь Штеннеса и тут же заглянул в неё, закрыв за собою дверь.

— Герр оберфюрер, привели фон Меркеля.

— Это тот, что просил за своего товарища?

— Да, он был вчера в самой гуще схватки и, если верить тем людям, что уже рассказали о событиях на площади, оказался чуть ли не самым главным зачинщиком драки. А ещё обертруппфюрер Маркус успел рассказать, что именно Меркель выносил его с площади.

— Я вспомнил, пусть заходит.

Адъютант вышел.

— Оберфюрер ждёт вас. Можете заходить.

— Спасибо! — и Шириновский решительно взялся за ручку двери, распахнув её, правда, слишком сильно. От резкого движения ощутимо кольнуло в рёбрах, и невольно поморщившись, он вошёл в кабинет, закрыв за собою дверь.

Его гримасу заметил Штеннес и широко улыбнулся, внимательно осматривая Шириновского. Лицо обершарфюрера сейчас блистало тремя цветами: обычным белым, жёлтым и сине-фиолетовым. В общем-то, на роже фон барона всё прекрасно читалось, где он вчера был и что делал. Да и свидетельства уже опрошенных очевидцев тому подтверждение.

— Присаживайтесь, барон, вам тяжело стоять после вчерашнего, ведь вы не пиво же пили?

Шириновский кивнул и, отодвинув стул от стола, сел в самом его конце.

— Да, я просто дрался.

— Вы были вчера на Бальтенплац?

— Да, в составе отряда обертруппфюрера Маркуса.

— Значит, непосредственно участвовали во всех событиях?

— Да.

— Расскажите мне всё в самом подробном виде.

— Хорошо, — и Шириновский стал рассказывать, а рассказывать он умел, под конец даже стал размахивать руками и тыкать пальцем, но не в Штенесса, а в сторону, клеймя позором предательства «стальные шлемы».

— Эти предатели ещё ударили нам в спину, ладно бы это были коммуняки, от коммуняк всего можно ожидать. С ними как раз всё ясно, но эти же… подонки!!! Подонок на подонке! Сволочи! Мрази чёрно-белые, скоты, убийцы, подонки!

— Повторяетесь, — тихо констатировал Штеннес.

— Не хватает слов, герр оберфюрер. У меня просто нет слов, чтобы описать всё то блядство, что произошло вчера на Бальтенплац.

— У меня тоже, но вы своей экспрессией дадите фору не одному профессиональному артисту. Браво! Вам нужно выступать на митингах! Из вас, и я в этом нисколько не сомневаюсь, получится прекрасный оратор.

— Благодарю Вас, но я пока не у дел и продолжаю непосредственно участвовать в каждом мордобое.

— Ну, это мы поправим. Обертруппфюрер Маркус уже приносил мне рапорт на вас, я его подписал, но вы совершили ещё один смелый поступок, и я прекрасно вижу, что вам изрядно досталось. Вы обращались в больницу?

— Да. Вчера пришлось ехать в частную клинику, боялся, что в больнице меня повяжет полиция и придётся ночь провести за решёткой.

— Напрасно боялись, за решётку наших раненых не сажают, но больницы вчера оказались переполнены, так что вы всё же поступили абсолютно правильно. Вследствие последних событий у нас большие потери, но, как ни странно, никто не погиб, есть почти три десятка тяжелораненых, но погибших пока нет. В связи с большими потерями мы отправляем всех пострадавших штурмовиков на отдых и восстановление по домам. Вам я даю на восстановление неделю, тем более вы только что оправились от сотрясения мозга, и вот ещё что… — тут Штенесс встал и, подойдя к сейфу, дёрнул его за ручку.

Сейф открылся, и Штенесс, запустив руку в его недра, выудил оттуда тонкую пачку купюр.

— К сожалению, большой суммы я пожертвовать не могу, но, зная, как нуждаются рядовые штурмовики и то, что зарплату давно не выдавали, я даю вам эти деньги на продукты и лекарства. Возьмите, они вам пригодятся. В конце концов, «настоящий человек начинается с барона».

— Гм, а «баварец — это переходная ступень между австрийцем и человеком». Спасибо! — Шириновский встал и принял деньги. Не пересчитывая, он спрятал их в карман и вновь уселся на стул.

Штенесс рассмеялся:

— Спасибо вам за подробный рассказ о прошедших событиях, и вы можете идти, только сперва зайдите в канцелярию и отдайте им вот эту записку.

Штенесс взял стандартный листок бумаги, обмакнул перьевую ручку в чернильницу и аккуратным почерком написал записку, чуть позже вручив её Шириновскому.

— Вот, отдадите записку и можете быть свободны. Я вижу, у вас даже формы не осталось?

— Да.

— Зайдите на склад, вам выдадут новую. Всё, не смею вас больше задерживать, — и Штенесс добродушно улыбнулся, как другу.

Шириновский встал, чтобы пожать ему руку, и вышел из кабинета очень довольный. Рука тянулась к карману, чтобы вынуть деньги и тут же их пересчитать, но еврейская любовь к деньгам боролась у него со здравым смыслом, не хотелось показаться мелочным и жадным.

Пересчитать деньги он смог, только когда отнёс записку в штабную канцелярию, где получил бумагу о том, что ему предоставлены дни для лечения. Выйдя оттуда, он по пути на склад их и пересчитал.

Оказалось, что Штеннес наградил его двумястами марок. Не сказать, чтобы это была огромная сумма, но, тем не менее, весьма существенная. Деньги ему сейчас были нужны как никогда. Окрылённый крупной премией, он забрёл на склад, но кладовщика на месте не оказалось, и он смог только договориться с его помощником о том, что придёт завтра за формой и заберёт её, с тем и ушёл.

Глава 23

Штеннес и другие

Проводив Меркеля, Вальтер Штеннес закурил сигарету, вновь перетряхивая в своей памяти события прошедших суток. Они оказались очень сложными. Непростой разговор с фон Заломоном, а потом и с самим Гитлером требовал заново переосмыслить свои цели. Да и те робкие мечты о новом государстве, что часто посещали его в разное время, требовали нового осмысления.

Он держал сторону Грегора Штрассера, а не Гитлера, и поэтому поневоле задумывался, что же им делать дальше. Время шло, противоречия усугублялись, но адекватного выхода из создавшейся ситуации он по-прежнему не видел.

На совете с обоими братьями Штрассерами решили, что нужно выждать ещё год, чтобы по результатам выборов в Рейхстаг понять цели и задачи, которые ставят перед собою сам Гитлер и его ближайшее окружение. Время у них есть, и основная борьба ещё впереди.

Сейчас, когда он и фон Заломон командуют штурмовиками СА, они в состоянии влиять на внутреннюю политику Гитлера, но как только он сделает попытку от них избавиться, нужно принимать экстренные меры. А пока следует вербовать и привлекать на свою сторону наиболее умных и сильных людей, вот как, например, этот барон, что сейчас вышел из его кабинета.

Вроде бы раньше ничем особым себя не проявил, а сейчас прям все события в его штурме ходят чередой за ним. Товарища выручил, на митинге выступил, и выступил довольно неплохо, хоть и покритиковал Штрассеров. А сейчас и в драку ввязался в роли зачинщика, перехлестнув даже Маркуса, и смог из неё выбраться относительно целым. Таких людей надо поощрять.

Очередное звание он уже своим приказом ему присвоил, но нужно сделать больше для него и дать возможность взойти на следующую ступеньку карьерной лестницы. Жаль, что званий как таковых у них немного, есть низовые, и есть уже командные, в низовых практически отличий и нет. В общем, надо посмотреть, куда его пристроить и чему обучить.

Чувствуется, что определённый толк из барона будет. Ну да это он решит через неделю, а пока надо подумать ещё об очень многом. И почему Зельдте приказал своим боевикам из «стальных шлемов» ударить им в спину? Не иначе, опять какие-то тайные договорённости, вот только с кем?

* * *

Владимир Вольфович Шириновский, он же Николай Иванович Маричев, он же Август фон Меркель, он же Густав, сидел в пивной с Альбертом Шольцем и дул пиво. Вдвоём они представляли собой весьма колоритных персонажей. Оба побитые, оба злые, и оба жаждущие всяческих действий на своё благо.

— Так ты говоришь, что смог вырваться из лап полиции?

— А я из них и не вырывался, я просто начал помогать им искать наших раненых, носить их и загружать в грузовики. Тебя вон тоже нашёл и вывел, ну и Маркуса заодно.

— Спасибо, брат! Ты меня уже второй раз выручаешь.

— Ну, так получается.

— А я смотрю, тебе тоже сильно досталось, хотя ты вроде и не лез в самое пекло?

— Я-то не лез, да только оно само ко мне пришло. Видел, что потом случилось? Меня чуть не убили эти идиоты из «касок».

— Согласен, меня тоже. Что это за подстава такая?

— Я не знаю, похоже, месть, или захотели воспользоваться и ослабить сразу и нас, и коммунистов, те тоже едва ноги унесли. А у «СШ» потери небольшие, им это выгодно.

— Конечно, выгодно, хотя я считал их союзниками.

— Так вот и я так думал.

Шириновский приложился к кружке пива и сделал большой глоток. Всё же хорошее в Германии пиво, и это несмотря на общий кризис. Немцы — это немцы и не позволяют себе ухудшать качество, им проще его вообще не делать, чем делать такое, которое пить никто не будет.

Прошло уже пять дней, как их отпустили домой зализывать раны, за это время они действительно чуть улучшили своё самочувствие, а их синяки изменили цвет с багрового на фиолетово-синий, переходящий в грязную желтизну. За эти пять дней Шириновский нашёл себе новое жильё по газетному объявлению.

Выбора большого не имелось, так как он хотел платить не больше десяти марок в месяц, но всё же пришлось заплатить двенадцать, уж больно комнатка ему понравилась: и место удобное, и больница недалеко, чтобы, если что, бежать недалеко до службы. А то, чувствуется, с такой жизнью ему это ещё не раз потребуется, пока он её не изменит в лучшую сторону, и он снова отхлебнул пива.

— И что думаешь делать дальше, Альберт?

— А что тут думать, буду уходить из штурмовиков. Меня тоже уже задолбали эти драки. Нет, — тут Шольц сделал пивную паузу, приложившись к кружке, — нет, я, конечно, люблю подраться, но больно уж много стало драк, и последствия после них тяжёлые. Буду в мэрию уходить, но там платят мало.

— Знаешь, что я тебе скажу, Шольц, тебе нужно идти в Охранные отряды Гитлера. Видел их?

— Видел, и что? Их мало, и у них требования высокие, да к тому же дисциплина железная, а я не люблю дисциплину, мне больше по нраву вольница штурмовиков.

— Согласен, но у них есть перспектива.

— Какая у них перспектива? Нас, штурмовиков, и то ни в грош не ставят, а эти личная гвардия Гитлера, и всё. Сегодня Гитлер — фюрер, а завтра — мудак, никому не известный.

— Гм, ну тут ты не прав, когда мне пробили голову, то я…

Шольц залпом выпил пива и крикнул официанту, чтобы принёс ещё две кружки чёрного баварского.

— Август, хватит нести бред. Ты ещё скажи, что это тебе святой Бонифаций на ухо шепнул, когда ты валялся в больнице при смерти!

— Гм, ладно. Короче, я тебе советую идти в СС, Гитлер рано или поздно, но обязательно придёт к власти, и тогда он поднимет свою личную гвардию на недосягаемую высоту, а штурмовики канут в Лету! Попомни мои слова, Альберт, и в этом я уверен полностью. Я вижу, и я чувствую, что они станут властью, а СС превратится в тайную полицию похлеще НКВД в СССР. А если ты перейдёшь к ним сейчас, то быстро продвинешься по карьерной лестнице, и у тебя будет весомое преимущество перед другими. Ты станешь властью, а у меня появится друг в тайной полиции.

— А почему ты сам не хочешь перейти к ним?

— Потому что нельзя все яйца складывать в одну корзину, понял? И вообще, не люблю я тайную полицию, я хочу работать в системе пропаганды или, на крайней случай, в министерстве иностранных дел, такие у меня планы.

— М-м-м, ну ты даёшь! Планы у тебя, как у Бисмарка!

— Гм, я бы сказал, наполеоновские.

— На хер этого мелкого итальяшку, Бисмарк — вот величина! Круче его был только старый Фриц.

— Ну да, ну да. Ладно, оставим всех этих деятелей, но я тебе настоятельно советую пойти в СС и сделать там карьеру, пока не поздно. Они станут намного сильнее СА, намного. Поверь, я сейчас даю тебе не просто совет, а настоящую путёвку в мир власти, дальше всё будет зависеть от тебя, и я не ошибаюсь, поверь.

— Ладно, я подумаю.

— Подумай. Скорее всего, у тебя так просто и не получится, но если ты заручишься поддержкой кого-то из эсэсовцев и получишь пару рекомендаций, то, быть может, тебе и удастся.

Шольц наклонил круглую, коротко остриженную голову, всю в шишках от гематом, и задумался. Потом отлип от кружки и вздохнул:

— Я посоветуюсь с отцом и дядей.

— Твоё дело.

На этом разговор их прервался, и, допив пиво, они разошлись по домам. Шириновскому нравилось его новое жильё. Небольшая комнатка была хоть и мала, но уютна. Окно выходило на одну из центральных улиц, а все удобства приходились на три комнаты с разными арендаторами, но все жильцы редко бывали дома. Утром и вечером туалет не занимали подолгу, а чего ещё тогда ожидать лучшего?

Неделя пролетела быстро, и с утра он отправился на службу, но перед этим завернул снова на знакомое кладбище, где располагался тайник. На кладбище оказалось сумрачно, начал накрапывать мелкий дождик, небо заволокло серыми облаками, и сам мир стал весьма неприветлив. Здесь это чувствовалось намного острее, чем на берлинских улицах.

Шириновский, ака Меркель, засуетился, не желая попадать под дождь, и быстрее зашагал к заветной могилке. Рядом с ней царила пустота, никого поблизости не наблюдалось. Быстро сдвинув навершие, Меркель сунул руку в дыру и с замиранием сердца стал в ней шарить. Буквально сразу пальцы ухватили бумажку и, судя по ощущению, крупную монету.

«Неужели золотая⁈» — мелькнула шальная мысль у Шириновского.

Вынув руку, он разжал ладонь и увидел крупную серебряную монету достоинством в пять марок и с изображением развесистого дуба. Задвинув обратно навершие, он пошёл на выход с большим разочарованием в душе. Ещё бы! Думал, золотом одарили, а нашёл всего лишь клочок бумаги и монету в пять марок и всё на этом! Больше в тайнике ничего не оказалось.

Записку он спрятал в карман, а монету долго разглядывал, пока шёл к остановке общественного транспорта. Монета была юбилейная, 1927 года чекана. Сама по себе она ценность большую не представляла и чеканилась из низкопробного серебра, но, видимо, несла какой-то сакральный смысл, что наверняка будет указан в записке. Впрочем, Шириновский догадывался, что он в ней прочитает.

На базе штурма всё выглядело прежним, только народу изрядно поубавилось, зато едва он встал в строй, как им всем объявили, что после обеда будут давать деньги за два месяца. Так оно и получилось.

Деньги выдавали два эсэсовца. Взяв ведомость в руки, один из них называл фамилию и сумму, которая причитается штурмовику, а другой отсчитывал деньги.

— Фон Меркель?

— Я!

— Подойдите. Вам причитается за два месяца, м-м-м, сто двадцать пять плюс сто тридцать, итого двести пятьдесят пять марок. Вот, распишитесь здесь и здесь.

Шириновский-Меркель расписался и, забрав деньги, отошёл назад в строй, весь переполненный радостью от полученной суммы. Остальные присутствующие здесь штурмовики также выходили из строя и получали причитающиеся им денежные суммы. Раздав деньги, эсэсовцы ушли, а штурмовики занялись каждый своим делом или бездельем.

Всех, кто участвовал в битве на Бальтенплац, пока не трогали, даже в патрули не посылали. Таким образом им давали время ещё отдохнуть, да и поднявшаяся вокруг драки на Бальтенплац газетная шумиха требовала, чтобы штурмовиков видели на улицах Берлина как можно реже некоторое время.

Если бы не вмешательство «Стальных шлемов», то последствия для НСДАП могли оказаться намного хуже, ведь это они напали на коммунистов, а не наоборот, но… получилось так, как получилось. Теперь следовало выждать какое-то время, что руководство СА и делало. А в остальном всё Шириновского радовало, особенно полученные деньги.

С учётом ранее полученной от оберфюрера премии, у Шириновского, накопилась довольно изрядная сумма. Можно уже что-то планировать на будущее. Жильё он снял, карьера намечалась, теперь дело за невестой и приложением скопленных сил и средств, а вот с этим пока были проблемы.

Вернувшись домой, Шириновский достал томик Гёте и стал расшифровывать послание. Ну и после долгих трудов получил: «Доложите, на какую должность вы планируете встать, где именно, и перечень информации, к которой вы будете допущены».

Вот же козлы! Ишь чего удумали, доложи да расскажи, а он и сам не знает, куда его определят. Пока только одни обещания, и всё! Сегодня тоже ничего не сказали ни о новом звании, ни о работе в штабе, вообще ничего, благо деньги дали. Что тут скажешь?

Взяв монету в руки, фон Меркель сел за стол, чтобы получше рассмотреть её. Осмотр ничего не дал, монета как монета, никаких дополнительных орнаментов от тайнописи на ней не проявилось ни под воздействием огня, ни при тщательном осмотре. Взяв химический карандаш, Шириновский помусолил поверхность монеты, но бесполезно.

Кажется, это просто прозрачный намёк на то, что его ценность, как агента, равна хоть и не нулю, но почти около того, и стоит он, как агент, не больше пяти марок.

— Ну что же, ладно тогда. Ладно, ладно, угу, гм, суки, я вам покажу ещё, кто такой Шириновский, но вы меня как Меркеля узнаете, но узнаете хорошо, я вам покажу, я вам докажу, я вам укажу! Всем! Всем! Всем!

Шириновский вскочил и стал метаться по комнате, как тигр в клетке, громко бормоча и то и дело вскидывая руку с торчащим пальцем, тыкая им в гипотетического противника:

— Сволочи! Подонки! Не верят они в меня, ага. Я вам докажу, всем докажу!

Набегавшись и утомившись, Шириновский успокоился. Нервное возбуждение, охватившее его, постепенно испарилось, и Шириновский смог уже спокойно принять мнение своего начальства, что таким образом указало его место. Впрочем, тщеславие здесь плохой помощник, нужно выкарабкиваться самому за счёт мозгов и послезнания. Да, а что касается вопросов в записке, то…

Впрочем, по должности и месту службы он мог ещё что-то выдумать, а вот перечень сведений, к которым он будет допущен, для него пока была тайна великая… В общем-то, стоило всё оставить пока так, как есть, а когда уже станет известна его должность, тогда и думать, собственно.

Успокоившись, Шириновский вышел из дома и зашёл в небольшое, находящееся в полуподвале кафе и решил отметить зарплату по советской привычке. Ну как отметить? Просто поесть вкусно и спокойно, да ещё в приятной обстановке. А может, и познакомиться с кем… Кафе оказалось полупустое. Присев за один из столиков, Шириновский оглянулся вокруг. Крепкие, из старого кирпича, стены были задрапированы всякими рогами и копытами мордами животных, добытых на охоте. Надо сказать, что охотничий колорит оказался очень неплохим и подходил данному заведению.

Заказав себе всяких вкусняшек и неизменного пива, Шириновский стал шарить по другим столам, в надежде привести в комнату подругу, лёгкую на секс. Увы, взгляд постоянно цеплялся либо за мужчин, либо за женщин, что сидели за столиком не одни. Вздохнув, он принялся за еду и пиво и, особо не засиживаясь, вскоре покинул кафе.

Следующие два дня прошли спокойно, штурмовиков становилось всё больше, люди обменивались между собою разными слухами и пытались спрогнозировать своё будущее. Пока получалось очень плохо. Да и сам он стал немного сомневаться, что всё пойдёт по тому же сценарию, как и в его мире. Если он попал в прошлое, это совсем не значит, что всё в нём сбудется с гарантией в сто процентов, скорее всего, отклонения неизбежны, и, возможно, он в силах многое изменить, ну, чисто теоретически.

На третий день его всё же вызвали для разговора о его будущем. Небольшого роста человек с большой головой и тонкими руками с пальцами, как у пианиста, представился доктором Зигмунтом Фрейштаузе.

— Барон Август фон Меркель⁈ Здравствуйте. Проходите, присаживайтесь, пожалуйста. О! Я вижу на вашем лице следы борьбы за торжество нашей идеи⁈

— Гм. Ну, в каком-то смысле так оно и есть, герр доктор.

— Ну что же, сразу видно преданного члена нашей партии, вы же в ней состоите?

— Да, с 1928 года.

— О, у вас уже есть хороший стаж! Небольшой, но тем не менее. Значит, вы наш человек, и с вами можно говорить в открытую! К тому же вы ещё и барон. Пусть из Эстляндии, но всё же вы чистокровный немец.

Шириновский насторожился. Он постепенно вживался в роль Августа фон Меркеля, но всё ещё не до конца, и ощущал себя только лишь Шириновским, а это сильно мешало в данный момент.

— Да, это так, но вы, герр доктор, захо́дите уж слишком издалека.

— У меня работа такая, я помощник доктора Геббельса по работе с молодёжными организациями и особым поручениям. В данном случае нам нужен журналист, умеющий писать опасные репортажи из самой гущи схватки за власть. Я читал ваши рекомендации, кем вы себя видите дальше?

— Гм, я хотел бы ещё некоторое время послужить в СА, а потом заняться чем-то более спокойным.

— Понимаю, а в СС не хотите?

— Нет, не думаю, что там будет проще, чем в СА, пожалуй, даже сложнее.

— Согласен, тут вы, скорее всего, правы.

— Я хотел бы заняться дипломатической работой или хотя бы начать оратором на митингах.

— Да, я слышал о том, как вы выступали, да и знаю, как начался, собственно, конфликт на Балтийской площади. Признаться, это оказалось для меня весьма познавательным и интересным. Вы действовали по наитию или продуманно?

— По наитию.

— Ясно, я так и подумал, у вас есть определённые способности, но их надо развивать. Мы можем вас направить на курсы ораторского искусства или на журналистскую практику, но там придётся начинать с самых низов. Обучение для вас будет бесплатным, но вы лишитесь всяческих добавок к зарплате штурмовика. Если же будете работать журналистом, там будет сдельная оплата труда, но всё равно меньше, чем штурмовиком.

— Гм, вы знаете, пока меня здесь всё устраивает, а не могу ли я посещать курсы ораторского искусства в свободное от службы время?

— Можете, но вам будет тяжело.

— Ничего, у меня есть желание и нет денег.

— Понимаю, понимаю. Что же, я думаю, всё устроится для вас. Мы можем также согласовать с вашим начальством и ваши короткие репортажи в качестве журналиста НСДАП. Всё в ваших руках. Что касается вашего желания работать в дипломатическом корпусе, не позволите ли мне узнать, какое вы имеете образование?

Шириновский хотел было ляпнуть, что Московский университет, но успел одуматься.

— Я окончил Рижскую государственную гимназию, кроме того, первый курс Рижского политехнического института, коммерческое отделение. Знаю русский и французский, а также немного английский. А работать журналистом я согласен.

— Замечательно, удивлён, что вы знаете столько языков. Может быть, вам перейти в СС, там такие люди требуются, и вы можете рассчитывать на карьерный успех?

— Нет, это не моё, но у меня есть друг, Альберт Шольц, вот он как раз и подойдёт для СС. Очень многообещающий штурмовик, тем более он всё порывается уйти в мэрию кем-то, но это не его, а вот быть в Охранных отрядах Гитлера — самое лучшее, что с ним может быть.

— То есть вы ходатайствуете за своего друга?

— Да.

— А это вы не его ли вытащили из полицейского участка?

— Его.

— Хорошо, я вас понял. На вас есть несколько предложений и планов, так что придётся немного подождать, чтобы руководство определилось, как лучше вас использовать. Это недолго, я тоже составил своё мнение и доложу его заинтересованным лицам.

— Буду только рад.

— Тогда всего хорошего.

— Спасибо, герр доктор, надеюсь, что вновь увижу вас.

Фрейштаузе улыбнулся, молча пожал руку Шириновскому-Меркелю и проводил его до дверей кабинета.

Глава 24

Сборы

Николай Григорьевич Самсонов отошёл от окна в полной задумчивости и тревоге. Как он и предполагал, неизвестный агент, что так нагло просил денег, появился, забрал записку и пятимарочную монету, но ответа пока не прислал. Видимо, ему нечего было сказать, или он раздумывал, как обтяпать дело в свою пользу.

Ничего страшного, придёт время, он выйдет на связь или, наоборот, исчезнет навсегда из их поля зрения. Сейчас не до него. Другие агенты активно поставляли сведения из окружения Гитлера, обстановка медленно накалялась как внутри партии Гитлера, так и между партиями вообще.

Недавнее побоище на Бальтенплац было весьма показательным. Меньше года осталось до очередных парламентских выборов в Рейхстаг, и каждая партия стремилась набрать очки, доказав, что именно на её стороне сила. Что же, всё объяснимо, а кроме этого, начали активно поступать сведенья, что некоторые националистические партии субсидируются как со стороны Англии, так и со стороны США.

Интересно, что силы Франции никак и нигде себя не проявляли, хотя это совсем не в интересах Женераль Сюрте. Они явно тоже участвует в игре, но через кого и каким образом, оставалось загадкой. Скорее всего, и этому были вменяемые объяснения, они поддерживали правящую партию из числа социал-демократов.

Игра только начиналась, и начиналась она по-крупному. Германия, униженная и растоптанная, низведённая в положение полуколонии и выплачивающая огромные репарации, жаждала сбросить с себя иго проигравшей державы. Не для того погибли миллионы немецких солдат, чтобы их дети молчаливо сносили поношения и позор.

И это понимали все сверхдержавы первого мира, понимали и принимали меры либо пытались использовать в своих интересах. Понимали это и Самсонов с Менжинским, и сам товарищ Сталин! Понимали и пытались вести свою игру, но СССР сам нуждался в помощи, а немецкие специалисты и строили, и помогали, и учились, и торговали. Да и до чисто идеологических разногласий ещё было очень далеко. Всё до поры до времени, конечно, до поры до времени…

Как выяснилось, фон Папен блефовал, но блефовал очень жёстко, призывая в новый крестовый поход против России, то бишь против СССР. Его поддерживала часть немецкой элиты, но поддерживала больше на словах, чем на деле. Бывшие державы Антанты эту его инициативу встретили в штыки и не собирались оказывать никакой помощи, хотя на словах все возмущались коммунистическим режимом, а на деле просто игнорировали попытки его сменить.

Это, несомненно, радовало Самсонова, о чём он уведомлял и своё начальство. Какие цели преследовали этим бывшие державы Антанты, он не знал. Мир вступал в очередной водоворот глобальной войны с целью нового передела, и активным игроком в нём становились США. Они хотели стать над схваткой, хотели мирового господства не мытьём, так катаньем и стремились к этому практически любой ценой, что сказывалось и на общем мироустройстве послевоенной Европы.

Самсонов сел за стол и, сцепив ладони, опустил на них голову, переключившись на другую мысль. Что же, обстановка сложная, но решаемая, нужно приложить много сил, чтобы помочь взять власть коммунистической партии Германии, и тогда возникнет тандем Германия-СССР, тандем, который может перекроить всю карту мира!

* * *

Вальтер Штеннес, Грегор и Отто Штрассеры и ещё несколько человек, близких к северному крылу НСДАП, сидели в пивном ресторане, в одном из отделенных от других комнат небольшом зале. Обычно здесь проходили студенческие ферейны, на которых присутствовали студенты с большим достатком, но сейчас заседали партийные боссы НСДАП.

Разговаривали они уже очень долго, попутно решая важные и не очень вопросы. Начали, как водится, с денежных вопросов, а закончили общеполитическими.

— Ну что, Вальтер, докладывай, как обстоит дело в гау Берлина⁈ — задал вопрос Грегор Штрассер.

— А что докладывать? Вы и сами всё уже знаете. Мы постепенно теряем позиции, медленно, конечно, но неуклонно. И чем дальше, тем это виднее и ощутимее.

— И что ты предлагаешь?

— Нужно активизировать нашу деятельность и попробовать перехватить инициативу у группы, что поддерживает Гитлера. С помощью пропаганды мы должны навязать свою волю большинству в партии. Мы придерживаемся левых идей, ближайшее окружение Гитлера, наоборот, стремится создать тоталитарное государство, но с торжеством условно правых идей. Я считаю, что этого допустить ни в коем случае нельзя. Если это случится, тогда неизбежно противостояние Германии с СССР. Коммунизм с национал-фашизмом не уживутся в одном мире, и это очевидно уже очень многим, да и Гитлер не скрывает своей ненависти к коммунистам, поэтому нельзя допустить, чтобы его идеи победили внутри нашей партии. Они антиподы, и это может привести ко второй войне, а война — это то, что меньше всего нужно обессиленной поражением Германии.

— Ты всё утрируешь, Вальтер, — ответил уже Отто Штрассер, — и утрируешь сильно. Противостояние возможно, но не думаю, что всё будет настолько плохо. В конце концов, у нас с Советами весьма тесная кооперация, мы им помогаем и инженерами, и квалифицированными рабочими, да и немало будущих немецких офицеров учатся у них. К тому же, Геббельс, что стоял когда-то вместе с нами, раньше считал себя социалистом. Он прославлял рабочих, чувствовал себя заодно с ними и испытывал презрение к «буржуазии», к которой он причислял не только капиталистов, но и мещан. В коммунистах ему импонировали революционный порыв и ненависть к буржуазии. Социал-демократы и либералы были общим врагом. В коммунизме он не принимал его интернациональную направленность, тогда как сам выступал за «национальный социализм». «Я — национал-большевик», — говорил он о себе. Однако став гауляйтером в Берлине, объявил коммунистов своими заклятыми врагами, и всё же, он не сможет так быстро переобуться в воздухе.

— То так, но это сегодня, а что будет завтра? Гитлер ненавидит марксизм и коммунистов.

— Пока это лишь слова, Вальтер. Ты же знаешь, плох тот политик, что выполняет всё то, что наговорил во время своей избирательной компании. Ему нужна власть, и власть законным путём, нам же предстоит задуматься о революции, только с её помощью мы можем прийти к власти. Мы построили нашу программу на четырёх столпах: национализме, социализме, оборонительных возможностях и авторитарной структуре — и если мы сможем договориться с Гитлером, то победим.

— Он не будет нас слушать.

— Будет, пока будет, просто надо активизировать наши усилия на этом направлении и набирать новых людей в свои ряды, сплачивать их и заставлять работать на нас. Источники финансирования у нас свои, и мы можем позволить себе выплачивать премии нужным людям.

— Хорошо, я подумаю.

— Да, кстати, что там решили с этим человеком с митинга? — вмешался в разговор Грегор Штрассер.

— Это каким?

— Ну, этим, что у нас на митинге выступил, а потом участвовал в первых рядах в событиях на Бальтенплац.

— А, это к Вальтеру, я ему поручение давал разобраться.

— Вальтер, что скажешь?

— Это вы о фон Меркеле? Да, он получил от меня двести марок и, весьма довольный, ушёл зализывать свои раны. Довольно перспективный человек, но появился один нюанс — его вызывал к себе на беседу человек Геббельса.

— И каков результат?

— Судя по всему, его отправят на курсы ораторского искусства, и на этом всё, хотя возможно, что предложений он получил несколько, но то ли не согласился, то ли его забраковали. Не знаю точно, я тоже ходатайствовал об отправлении его на курсы, может быть, именно поэтому человек Геббельса и приезжал для разговора с ним.

— Делай его лейтенантом, как только отправят на курсы или сразу после них, и проверяй в деле, но постепенно. Подкинь ещё денег, хотя его зарплата, как офицера, уже возрастёт намного. Определи в штаб на ключевую должность, не сразу, конечно, но к весне 1930 года он уже должен стоять на нужной нам должности.

— Хорошо, сделаю, если его не перехватят люди Гитлера или ещё кого.

— Если и перехватят, не велика потеря, но всё же стоит бороться за каждого неординарного в нашей среде человека.

— Учтём. И я хотел бы узнать, что мыслят другие партии.

— Это предмет для другого разговора, они знают о наших противоречиях и, в свою очередь, начинают торг с Гитлером, показывая, что ему с ними придётся считаться и договариваться или даже принимать в коалицию, потому как штурмовики СА численно слабее «Стальных шлемов». Да и многие из штурмовиков одновременно состоят и в «Стальных шлемах», и все об этом знают. И ещё, должен сказать, что никто Гитлера до сих пор не воспринимает всерьёз. Если нас вынудят, то мы выйдем из неё, тем самым ослабив и отомстим ему.

— Не согласен, всё может быть совсем наоборот.

— Может… у нас мало людей в их рядах, и они там не занимают ключевых позиций. Этот вопрос мы выясним позднее.

— Ну, хорошо. Тогда предлагаю обсудить ещё один вопрос, который меня волнует, как немца, что мы будем делать с…

Разговор переключился на более спокойные темы и ушёл далеко в сторону от изначальных. Беседа продолжалась ещё некоторое время под неторопливую беседу с распитием дорогих сортов пива, пока, обсудив все насущные вопросы, партийные боссы не покинули это место, разъехавшись по своим делам.

* * *

Новое событие настигло Шириновского, как это часто случается, абсолютно внезапно. Ещё вчера он являлся труппфюрером, а сегодня он уже обертруппфюрер, и ему твёрдо пообещали, что после окончания курсов, он может рассчитывать на офицерское, о чём торжественно объявили перед строем, выдали направление на курсы и зачитали представление о выдвижении его на получение специального офицерского звания.

Человек Геббельса больше не появлялся, а направление ему вручил лично Вальтер Штеннес, уже после построения пригласив в свой кабинет.

— Фон Меркель, я о вас помню. Очередное звание вам я присвоил. Вы будете посещать курсы ораторского мастерства в Мюнхене, и после них вправе рассчитывать, как на специальное офицерское звание, так и на значительное повышение по службе, или вообще можете уйти из штурмовиков на другую должность, например, в пропагандистский отдел. Всё в ваших руках. Чтобы вы полностью уверились в моём благосклонном к вам отношении, и в случае отличной учёбы, через два месяца обучения, я буду ходатайствовать о присвоении вам звания гаупттруппфюрера. Ну, а после окончания курсов вы можете рассчитывать на звание штурмфюрера. Вы ведь закончили войну в звании лейтенанта?

— Да.

— Ну, тогда у вас будет очередной шанс взобраться по карьерной лестнице. Сейчас в нашем рейхсвере, чтобы получить очередное звание, надо из кожи вон вылезти, так что дерзайте!

— О, я очень рад, очень, но со мной разговаривал доктор Зигмунт Фрейштаузе, и он обещал мне ровно то же самое, только ещё и возможность поработать журналистом.

— Гм, я знаю, что он с вами разговаривал. С его стороны пока ничего не последовало, а направление на курсы даёт вам Грегор Штрассер, и он же поручил мне оплатить вам проживание и питание. Вам же предстоит ехать в другой город, снимать там гостиницу и так далее. Много денег мы вам выделить не сможем, но сотню марок в месяц вы получите. Учиться будете три месяца, вам будет идти зарплата штурмовика, но в два раза меньше, то есть около семидесяти марок, которые вы сможете получать в Коричневом доме по денежному аттестату, его вам предоставит наша канцелярия. Плюс пособие от нас с Грегором Штрассером, итого выйдет даже больше, чем вы бы получали, по-прежнему служа на месте. Сплошная выгода, ну и в случае успешного окончания курсов, вам будет полагаться небольшая, но приятная премия.

— Благодарю вас, герр оберфюрер, очень тронут вашим отношением ко мне и с удовольствием приму от вас и направление, и деньги.

Штеннес улыбнулся и, встав, вынул из сейфа триста марок.

— Возьмите и распишитесь, что получили их от меня.

Шириновский взял в руки небольшую ведомость, пробежал её глазами и, вздохнув, подписал. Всё же Штрассеры весьма ушлые и просто так денег не дают, но и другого выхода для себя он пока не видел. Скорее всего, с этим Фрейштаузе договорились по обоюдному согласию и теперь отправляют его на курсы, или, быть может, тот по каким-то причинам не стал форсировать события.

Ну, время покажет, никто и ничего, собственно, из них и не теряет. А ему без разницы от кого деньги получать, да и предать любую сторону легко, особенно зная заранее, в чьих руках окажется победа. Чем больше он здесь будет мельтешить и путать карты обеим сторонам, тем лучше для СССР. Взяв перьевую ручку, Шириновский размашисто расписался, отдав обратно ведомость.

— Когда ехать?

— В субботу вы можете уже брать билет и отправляться, чтобы с понедельника приступить к учёбе. Предупреждаю, легко там не будет, хоть это всего лишь курсы, но курсы серьёзные, не справитесь, поедете обратно, со всеми вытекающими для вас неприятностями. Как говорится, wer etwas erlangen will, muß die Mühe nicht scheuen! [хочешь добиться, нужно потрудиться]

— Я справлюсь!

— Надеюсь на это. А по возвращении мы с вами поговорим, хотя вас могут забрать уже прямо после окончания курсов. Поступают на них многие, но не многие их заканчивают, а закончивших довольно быстро разбирают, как только они становятся более-менее профессионалами. У вас будет там и практика, и вы сможете лично поучаствовать в различных митингах и тому подобных действиях. Так что дерзайте и помните, кто вас наставил на путь истинный и помог в трудное для вас время…

— Я не забуду.

— Ну что же, вы можете идти. Надеюсь вновь вас увидеть и желаю карьерных успехов.

— Благодарю вас, герр Штеннес.

Шириновский встал и, пожав руку оберфюреру, ушёл в канцелярию забирать нужные ему бумаги. Сегодня был четверг, и на сборы у него оставалось три дня. Да и чего ему собираться! Тут только форму новую получить да документы все собрать, а купить билет на поезд и всё остальное — это пустяки.

А ещё нужно посетить тайник и оставить в нём записку, и на этот раз он, скорее всего, деньги выбьет, но когда он их ещё сможет забрать — неизвестно. В любом случае, он получил возможность влезть во власть, а значит нужно уведомлять об этом начальство. Придя домой уже поздно вечером, он стал сочинять новую записку резиденту. После долгих размышлений и шифровки, получилось буквально следующее:

«Есть возможность отправки на трёхмесячные курсы ораторов в Мюнхен, с последующей работой в гау Берлин. Нужны деньги для подарков и взяток, есть возможность устроиться журналистом в одну из газет. Густав».

На следующий день с утра записка была положена на штатное место в тайник, и Шириновский удалился в штаб их штурма. В этот день он там пробыл недолго, а на следующий поехал на железнодорожный вокзал покупать себе билет. Оставалось решить, что делать с квартирой, ведь он на целых три месяца уедет в другой город на курсы, и поэтому платить за наём не имело никакого смысла.

Тщательно всё обдумав, решил, что нечего швыряться деньгами и стоит съехать навсегда, а по возможности уже снять новую комнату, да и вообще не стоит сейчас ничего загадывать.

Рано утром воскресенья Шириновский, ака Август фон Меркель, уже стоял на полупустом перроне, ожидая прибытия поезда Берлин-Мюнхен. На вокзале царила повседневная сутолока, уменьшенная в связи с ранним временем и редкостью в этот час приходящих и уходящих поездов.

Утренний воздух, несмотря на густой чёрный дым от паровозов, ещё казался свежим. Небольшой ветерок развеивал чёрные клочья по сторонам, не давая им опуститься на провожающих и отъезжающих. Видимо, сегодня так сложилась роза ветров, что дым не мешал никому из пассажиров.

Развернувшись лицом к вокзалу, Шириновский стал внимательно осматривать других людей, обращая особое внимание на молоденьких девушек и женщин. Да, в этом теле только они привлекали его взор, и взор весьма требовательный, ну а как иначе? Надо выбирать что получше, если такая возможность может представиться.

Но в это утро попадались только дамы бальзаковского и послебальзаковского возраста, да и те закутанные по самое не могу, хотя в чём-то это было даже плюсом. Вспомнилась Москва, где женщины одевались как по моде, так и без моды, да и вообще были гораздо красивее местных немок, ну так ему показалось на первый взгляд.

В это время к перрону стал подходить огромный паровоз, который не спеша тащил за собой сцепку из десятка пассажирских вагонов. Пыхнув белым паром, он дал короткий гудок и остановился, ожидая загрузки. Фон Меркель купил билет в общий вагон, потому что билет в него оказался намного дешевле, а деньги нужно беречь, ещё неизвестно, где удастся остановиться на ночлег и сколько тратить на проживание и еду. Впрочем, одну гостиницу ему посоветовали. А ещё и деньги наверняка будут брать на всякие канцелярские мелочи, это же курсы, им бы только денег содрать.

На перрон вышел кондуктор и, проверив у него билет, пригласил в вагон. Шириновский-Меркель кивнул и, подхватив большой, изрядно потёртый кожаный чемодан, шагнул в вагон. Что же, его карьера разведчика начинается уже по-настоящему…

Постскриптум: Ну, что же первая книга завершена, и она же будет единственной. Основной пул читателей её либо проигнорировал, либо она не заинтересовала их, а жаль. Так же в связи с этим, книга не смогла пробиться на главную страницу АТ. Ну, что же, не имею права никого осуждать — покупать или не покупать — это личное дело каждого. Возможно, что книга оказалась слишком сложной или время подобрано неинтересное, или я не смог написать так, чтобы заинтересовать. Всё это неважно уже, раз книга не востребована. Для тех, кто её купил, я добавлю ещё одну главу, что должна была стать началом второй книги, которую нет смысла писать. Хотел в ней указать реальные причины «Ночи длинных ножей» и кто и почему финансировал НСДАП, но видно не судьба. Писать ради себя мне нет смысла, я понял и ладно, а читателям, оказалось неинтересно. Ну да ладно))

Глава 25

Бонусная глава. Мюнхен

Мощный немецкий локомотив, дав резкий гудок, стал притормаживать. Мелкой дрожью затряслись вагоны, застучали буфера вагонов, лязгая друг об друга, смягчая удар. Дремлющие пассажиры стали выглядывать в окна, наблюдая, как череда проносящихся мимо окон зданий, постепенно стала сменяться пристанционными пристройками.

Вот впереди показалось большое здание вокзала, медленно наползая на приближающиеся к его перрону вагоны. Паровоз издал ещё один резкий и пронзительный гудок, и стал быстро замедляться. Вновь громко лязгнули буфера и поезд стал останавливаться.

Локомотив, выпустив обильные излишки белого, как снег и плотного, как вата пара остановился. В последний раз громыхнули вагоны, лязгнули буксы и поезд остановился. Экспресс «Берлин-Мюнхен» пришёл практически минута в минуту согласно расписанию, а первый вагон застыл точно напротив начала перрона.

Вагон был общим, людей в нём ехало много, самые нетерпеливые уже собрались заранее, и только излишняя немецкая педантичность и любовь к порядку мешала им толпиться в проходах и в тамбуре, чтобы сразу же покинуть вагон. Вместо этого, они, держа всё своё добро в руках, нетерпеливо ёрзали на своих сидениях в ожидании объявления о прибытии на станцию.

— Мюнхен! — громко прокричал кондуктор и пошёл открывать дверь вагона. Пассажиры, что уже давно ждали этой команды, начали вставать со своих мест и шустро идти на выход, стараясь не толкаться и не забегать вперёд друг друга.

Шириновский неохотно приоткрыл глаза, по старческой привычке он задремал в пути и теперь медленно выходил из сладкой дремоты. Потянувшись, он оперся рукою о сиденье, чтобы привстать, под руки попала газета, которую он читал, пока не погрузился в дремоту. Называлась она — «Völkischer Beobachter» («Народный обозреватель») и являлась печатным органом НСДАП с 1920 г.

Так себе газета, с набором антисемитских статей, размышлений об акулах империализма и обсуждения унизительного положения Германии в свете Версальского мира. Читать в ней особо было нечего и Шириновский её и не читал, а просто просматривал, этих газет рядом с ним лежала целая куча, и все разные.

Так он проводил время в пути, пытаясь, как говорили в советские времена проводить с сами собой политинформацию. Имелась у него и газета «Vorwärts» (Вперёд), что являлась информационным рупором партии власти Веймарской республики. Лежали в общей стопке и газеты, что издавались под патронажем других партий.

В этой же стопке находилась и газета немецких коммунистов «Die Rote Fahne» («Красное знамя») основанная немецкими коммунистами К. Либкнехтом и Р. Люксембург 9 ноября 1918 года. В общем, ему было чем заняться во время пути. Ехал он чуть больше пяти часов и успел в дороге и начитаться новостей, и устав от них, вздремнуть.

А ещё он решил для себя, что пора бы ему уже избавляться от своей политической «маски», ей пора кануть в небытие и кануть практически навсегда. Хватит эпатажности, она нужна только на митингах и то, весьма дозированно. Пора уже становиться, тем, кем он и был в действительности, а именно: — холодным и расчётливым политиком, а не политическим клоуном, к чему его вынуждали определённые обстоятельства, и в связи с чем он и был допущен на политический Олимп…

Народ потянулся в тамбур, быстро выходя на платформу и так же быстро «теряясь» в разных направлениях. Встал и Шириновский, слегка потягиваясь оттого, что ноги затекли. Не торопясь (а куда спешить?) он пошёл на выход из вагона.

Мюнхен встретил Шириновского мелким противным дождём. Перрон уже пестрел мелкими лужицами, что весело расплёскивали воду под ногами прохожих. Красивый древний город, название которого расшифровывается с древнегерманского, как «у монахов», сейчас оказался накрыт плотной пеленой обильно моросящего дождя.

В одном он оказался неподготовлен, потому как не имел с собою плаща. Лишь только старый зонт помог ему преодолеть мелкую завесу дождя и пройти в здание вокзала не промокшим.

Огромное здание мюнхенского вокзала, и другие величественные готические здания, мимо которых он проходил после, посерели от водяной пыли и выглядели очень мрачно и угрюмо. Казалось, что сама природа была не рада тому, что зачиналось в этом городе.

Настроение подстроилось под погоду и стало таким же сумрачным, как и она. Мюнхен, что называется — «моросил». Мысли Шириновского, пока он шёл по городу текли неторопливо и размеренно и думал он о Мюнхене.

Столица Баварии, как бы намекала, что не всё с ней хорошо и она знавала и лучшие времена. Действительно, за всю историю, случалось с ней всякое: и хорошее, и плохое, но плохого, наверное, всё же больше и тем не менее, город рос и расширялся.

А в последнее время Мюнхен и вовсе пережил знаковые события, побывав и в качестве столицы Баварской советской республики, и став столицей так называемого «пивного путча». Сейчас же имея у себя штаб-квартиру НСДАП по адресу Шеллингштрассе, 50 (так называемый «Коричневый дом» по адресу Бриеннер-штрассе, 45 был приобретён только в апреле 1930 года), и вовсе грозил стать родиной национал-социализма…

Впрочем, Шириновскому — фон Меркелю на то было глубоко наплевать и вообще, с каждым днём он всё больше отходил от своей старой сущности, становясь тем, кем назывался по фамилии и по происхождению.

На вокзале он купил местную свежую газету, чтобы просмотреть объявления о сдаче жилья. Всё же три месяца, это довольно долго, чтобы жить в гостинице. Да, но пару дней в ней всё равно придётся прожить, иначе просто не успеть найти себе пригодного жилья.

С железнодорожного вокзала он отправился на трамвае в небольшую и дешёвую гостиницу. Её, он присмотрел ещё в Берлине, наводя справки среди товарищей, где можно остановиться на недорогой ночлег. Гостиница оказалась самой посредственной, но зато недорогой. Выйдя на остановке, Шириновский прошёл сотню метров и остановился напротив искомой гостиницы.

Старое, убитое временем здание в самом конце одной из главных улиц Мюнхена не привлекало ни своим внешним видом, ни качеством своих номеров, но бережливый сын юриста, и не собирался шиковать. Конечно, он привык к комфорту, но прожив в общаге последние два месяца несколько пообывкся, утратил свой гонор и выработанную годами служения государству надменность. Да, тело молодое, но и проблем выше крыши.

Он вновь задумался о своей жизни, заново её переживая уже во второй раз. Его маска скандалиста и шута, уже начала постепенно с него слезать, как гуттаперчевая кожа с эстрадного клоуна больших и малых театров. Здесь и сейчас ему больше не требовалось клоуничать. Прошлая его жизнь, осталась там, за гранью жизни и смерти, здесь этим себе на жизнь не заработаешь и её не спасёшь.

Здесь не будешь, сидя в бане рассказывать о проблемах немецкого народа или кричать с высоких трибун о засилье мигрантов, и при этом ничего не делать и голосовать за их завоз, тут так не прокатит и за всё спросят… Всё это Шириновский прекрасно понимал, тут он вспомнил, что слово эмигрант, в отличие от мигранта — это название людей сбежавших от Великой французской революции в другие страны. А кем по сути являлся он?

Да определённый имидж он себе тогда заработал с его помощью оттягивая на себя всех недовольных. Его эксцентричными выкрики, пользовались успехом на телевиденье, где, забалтывая насущные проблемы, он превращал их тем самым в фарс. Вся его политическая деятельность — это фарс длиною в жизнь. А сейчас он совсем в другой ипостаси, тут не забалуешь и мозги не покомпостируешь, не тот коленкор. Вздохнув, Шириновский вошёл в здание гостиницы.

Внутри гостиница имела такой же неприглядный вид, что и снаружи. Небольшая стойка, за которой сидел пожилой мужчина, была настолько потрёпанная жизнью и годами, что это было заметно даже издалека.

— Здравствуйте. Я хотел бы снять у вас номер, есть свободные?

— Есть, двухместный, трёхместный, четырёхместный.

— Гм, а одноместные есть?

— Есть, но они дороже. Полторы марки в сутки.

— Хорошо, тогда на два дня пожалуйста.

Забрав ключи от номера, Шириновский поднялся на второй этаж, где он и располагался. Обстановка в нём оказалась стандартной, стол, стул, кровать, туалет, душ и умывальник в коридоре. Сама комнатка крохотная, но зато с окном на улицу.

Оставив вещи в номере, поехал разыскивать штаб-квартиру НСДАП. По случаю выходного дня она не работала, лишь только на входе стоял скучающий одинокий эсэсовец, да внутри видимо находился ещё кто-то из охраны. Поняв, как быстро до неё добраться на общественном транспорте Шириновский поехал обратно.

Хотелось есть, причём очень сильно хотелось. Не выдержав мук голода, он спустился в небольшой ресторан при гостинице, где, заняв свободный столик, начал изучать местное меню. Ресторан оказался точно таким же, как и гостиница, старым и облезлым. Видимо дела у хозяев шли совсем плохо, что, впрочем, никак не сказалось на качестве еды. Тушёное с ранними овощами рагу оказалось выше всяких похвал, а бокал светлого баварского был под стать рагу.

Набросившись аки волк на еду, Меркель-Шириновский на время отвлёкся от окружающей обстановки. Всё же на сытый желудок веселее, чем на пустой спать ложиться, да и вообще, поесть охота. Здание штаб-квартиры НСДАП особо не поразило его воображение, видимо, они ещё не переехали в тот знаменитый особняк, что вплоть до 1945 года и являлся центральной штаб-квартирой нацистской партии. Ну да и наплевать ему глубоко на это. Интересно, что будет на курсах? Ответ на этот вопрос он узнает, не далее, как завтра.

Пока он поглощал пищу, в зал зашли две дамы, судя по их виду, довольно лёгкого поведения. Одна из них, оглядевшись, сразу направилась к нему. И нагло уставившись, попыталась сесть на соседний стул. Шириновский глянул, и увиденное ему не понравилось. Дамы оказались под стать заведению, и никакого желания к себе, кроме послать их куда подальше не вызывали.

— Фрау, у вас есть ко мне вопросы?

— Я не фрау, я фройляйн! Не хотите ли поразвлечься? Я сегодня абсолютно свободна, а в вашем номере большая кровать.

— Нет, я устал с дороги, у меня нет лишних денег, чтобы угостить вас ужином и мне ужасно хочется спать одному. К тому же, кровать весьма узкая и не позволит в ней разместиться нам двоим.

— Ну, что вы, любой мужчина, даже самый уставший, но сытый, не откажется провести время с девушкой в одной кровати. Не надо жадничать, это будет стоить весьма недорого, а я очень умелая и господин не пожалеет потраченных на меня денег.

— Господин беден и очень устал, и по этой причине прошу меня оставить в покое!

Дама, встала и презрительно оглядев его со всех сторон, презрительно бросила: — ещё один нищий пи…с.

Шириновский поперхнулся и чуть было не швырнул в наглую проститутку стакан, но вовремя сдержался. Фрау быстро отошла к подруге, что-то негромко сказала. Та тут же рассмеялась и сделав оскорбительный жест рукой, вышла вместе с ней.

— Вот, сучки! — всё настроение тут же ушло. Шириновскому хотелось вскочить и высказать всё, что он думает о них. Старые привычки всё же брали над его логикой вверх, но он сдержался во второй раз. Доев, подозвал официанта и расплатившись, ушёл в свою комнату, больше его никто не беспокоил. А с утра, он отправился в штаб НСДАП.

Главный штаб

Утром Шириновский долго смотрел на себя в зеркало и тихо проговаривал про себя: — я Август Отто фон Меркель, я Август Отто фон Меркель, — и так несколько раз. Прошлая жизнь тянула его обратно, мешая превратится в того, кем он был сейчас. Словно старая кожа, она с неохотой, рванными изломанными кусками слезала с его души и ума.

Все эти месяцы, он ткал своим умом и сознанием новую маску, ту, с которой теперь предстояло жить и работать. Каждый человек с самого рождения плетёт невесомые нити этой маски. С годами она становится плотнее и изощрённее, пока полностью не ляжет на лицо, изменив его подчас до неузнаваемости.

И только в глубокой старости, она даёт трещину. Лопаясь, расползаясь на части, она начинает покидать лицо, обнажая истинную человеческую сущность, ту, что он получил с рождения и выработал в процессе жизни. Бывает так, что всем известный добряк, на самом деле оказывается циником и последней сволочью, а нелюдимый и на словах жестокий человек, на деле оказывается добродушным и мягкотелым. В жизни случается всякое, ведь жизнь прожить — не море переплыть… Лишь только дети и старики могут не заботиться о масках, лишь они.

Всем людям во взрослой жизни приходится создавать и одевать маски, а некоторым и по нескольку раз подряд. И самым, наверное, одиозным из них и был Владимир Вольфович Шириновский.

Сейчас он застыл, смотрясь в себя в небольшое овальной форме зеркало, что висело в гостиничной комнатёнке. Смотрел и не узнавал себя, смотрел и пытался разглядеть в себе то, что он видел семь десятков лет, но нет, ничего общего, абсолютно ничего.

Его передёрнуло от осознания этого, к голове резко прилила кровь, подогнанная отчаяньем и противоречивыми эмоциями. Сознание поплыло, ему резко поплохело, отчего сам того не осознавая, он шагнул назад к кровати и запнувшись, буквально рухнул на неё. В голове закружились безумным хороводом разные видения, накатила новая волна дурноты. Он попытался встать, и не смог. Желудок резко скрутило, к горлу подступила тошнота и его вывернуло в пароксизме рвоты.

Перед глазами поплыли разноцветные мушки, сквозь которых ничего не было видно, лоб покрылся испариной, и взамен тошноты, резко подступила слабость. Кажется, он побледнел и у него скачком упало давление.

«Шестьдесят на сорок!» — мелькнула в голове мысль и тут же испарилась. Дальше, он просто лежал ни о чём не думая и, кажется, вообще потерял себя. Его самовнушение перед зеркалом дало совсем неожиданные плоды, тот Шириновский уходил не прощаясь, и его сознание смешивалось с сознанием Маричева, оставаясь главной несущей.

Нет, он по-прежнему оставался самим собою, но уже в новом качестве, в том, в котором это требовалось здесь и сейчас. Почему так получилось, он не знал, видимо сила самовнушения оказалась критически важной, а может страх за свою жизнь и будущее, усилили его восприятие, так неожиданно ударившее ему в голову.

Он без сил откинулся на подушку, стремясь перебороть вселенскую слабость, а в это время его мозг и сознание продолжали работу над его психоэмоциональным перерождением. Когда он смог встать, он уже ощущал себя Августом Отто фон Меркелем в той мере, в какой это было максимально возможно, оставаясь при этом всё тем же Шириновским, но только глубоко в душе. Сейчас он был Шириновским, таким, каким был Максим Исаев то бишь Макс Отто фон Штирлиц.

* * *

Я, снова смотрел на себя в зеркало, почёсывая отросшую щетину. И с чего вдруг мне стало плохо? Вроде бы смотрел и вживался сам в себя, примеряя окончательно чужую шкурку, и на тебе… Хоп, хей, ла-ла-лей, бац и в обморок. Захотелось невольно закряхтеть, посетовав на себя, всё же прожитые годы давали о себе знать, а уж груз той информации, что ложился за эти годы, тянул прямо в Ад. Я слишком много знал, и как не прятался от ковида, ничего не помогло.

И ведь берёгся, никого из чужих к себе не подпускал, пропивал всяческие лекарства и витамины, но всё равно не помогло. Я вздохнул и в который раз посмотрел на себя в зеркало, из него глянуло чужое, а теперь моё лицо. Так, а сколько времени прошло?

Рука невольно потянулась в карман брюк, в котором лежали дешёвенькие часы-луковица. Щёлкнула металлическая крышка, обнажая пожелтевший от времени циферблат старых часов. Часы показывали без четверти девять. Однако времени минут двадцать прошло, а то и больше. Придётся опаздывать, хоть это и не по-немецки.

Хотя чего переживать, ведь точного времени прибытия ему никто не сказал, значит, и проблема не стоит и выеденного яйца. Мысли о яйце тут же пробудили аппетит. Встав с утра, я засобирался не успев позавтракать. Да и где тут завтракать, опять что ли в ресторан спускаться? Но, там дорого, а купить чего пожевать на утро, я не додумался, как-то вылетело из головы. Вот она гримаса жизни, тело молодое, а мозги старые и старческая забывчивость осталась, хотя, казалось бы, так не должно случиться, но случилось.

Я снова тяжело вздохнул, придётся идти на голодный желудок и голодать вплоть до обеда, а может там покормят? Вряд ли, всё только начиналось и денег у НСДАП на всех не хватало. Лучшее — вождям, а всем остальным, как придётся. Да уж и хватит, наверное, мысли свои мусолить да перетирать их в голове, пора бы уже и выдвигаться в нужную сторону.

Однозначно! — я вновь хмыкнул, вспомнив свои каламбуры, что так навязли у всех в головах, ассоциируясь с моим именем, но ничего, я ещё всем покажу кузькину мать, тряхну сединой да перхотью. В общем, мало никому не покажется, а то раскис тут понимаешь, словно Ельцин у колеса самолёта в США. Да, угораздило же с ним общаться в своё время по делу и без дела, но Борис уважал его и помогал, место шута даже предостовил у «царского» то трона. Царь Борис же! Гм. Да и ладно, не встретился с ним на том свете, а на этом, и вовсе без вариантов.

Я ещё раз глянул на самого себя в зеркало и одёрнул так ладно сидевшую на мне коричневую форму. Вот же угораздило, и всё этот Немтсов, всё ждал кого-то в преддверии Ада с Раем, пока не дождался его и вот на тебе, пожалуйста. Не иначе — это обыкновенная подстава от чудика нижегородского, и сам дурак, и других такими же считал. Ан нет, я не такой.

Гм, да уж хватит ненужных воспоминаний, они только мешают, нужно сосредоточиться на себе, теперь он не Владимир, а Август. Хотя имя дурацкое какое-то, тут он слышал всякие древнегерманские имена, что даже для немцев звучат архаично и непривычно, всякие Абеларды да Олберики, мода на них пошла нынче.

Так, короче, Август он, Оттович, как Штирлиц прям, да ещё и фон барон, а Штирлиц им не был, кстати. Меркель тоже дурацкая фамилия, как и его дружок Шольц. И вот интересно, не предок ли он нынешнего канцлера, тот тоже, помнится нацистом был? Ладно, не узнаешь о том, будем творить историю, как есть.

Последнюю мысль он уже додумывал буквально на ходу. Захлопнув дверь, спустился вниз и отдал ключ от номера портье. Лохматый и нечёсаный старик, вяло глянул на ключ, но вскочив со своего места, всё же схватил его и повесил на гвоздик вбитый в большую доску, что хранила на себе все ключи от комнат.

От старика остро пахнуло дешёвым мылом, а из холла какой-то плесенью. Странно, постояльцы здесь есть, а уборка плохая. Что, трудно бороться с плесенью, деньги же платят? Впрочем, какое его дело, пора уже идти. Решив для себя столь нелепый вопрос, я вышел из гостиницы сразу очутившись под яркими лучами солнца.

Вчерашнего, нудно моросящего дождя словно и не бывало. Мостовая практически высохла, только кое-где ярко блестели незначительные лужицы, да лежал принесённый водой и ветром мусор, но мало. Посветив, солнце тут же спряталось за небольшой тучкой, а затем, вновь вынырнуло из-за неё и так несколько раз, но я уже не обращал на это внимание.

Дорога шла к остановке трамвая, к которой шли многие люди, а не только я один. По улице проезжали автомобили и толпы велосипедистов, кому посчастливилось иметь этот личный транспорт. В городе весьма удобная штука для поездок на работу, но не для меня. У меня колени больные и голова пробитая. Гм, голова точно пробитая, а вот колени то уже другие, молодые почти, так что вру я, наговариваю на себя.

А вот и остановка, плотно набитая людьми, одетыми в самую разнообразную одежду. Вскоре подошёл трамвай, и затиснувшись в него, я поехал в штаб-квартиру НСДАП. Выскочив на нужной остановке, пошёл пешком. Вот и здание штаб-квартиры. На этот раз на входе дежурил не один, а целых два эсэсовца.

— Кто вы и к кому? — остановили меня двумя вопросами, а серые, словно поддёрнутые снегом глаза, буквально впились в лицо.

— Обертруппфюрер Август фон Меркель, отправлен на обучение в школу ораторского искусства, обязан явиться сюда для дальнейшей отправки по месту назначения.

— Документы и предписание.

— Возьмите.

Пару минут ожидания, пока документы бегло не просмотрели.

— Проходите, вам на второй этаж в крайний кабинет направо, там он один, вы увидите.

— Хорошо.

Забрав документы, прошёл в холл. Неожиданно, но в нём оказалось много людей, все сплошь одетые в коричневую форму, лишь только несколько щеголяли в чёрной форме эсэсовцев, но не в привычном для русских и закреплённом фильмами антураже, а намного проще. Небольшое вкрапление одетых в гражданку людей, только подчёркивали это обстоятельство. Хотя чему удивляться, это всё же штаб-квартира и сосредоточие национал-социалистической партии Германии.

Указанный кабинет довольно быстро нашёлся, но в него стояла небольшая очередь, что прошла за десять минут. Стукнув для приличия в дверь, я вошёл в кабинет.

Внутри оказалось просторно и довольно неплохо. Аккуратные, почти новые столы, тяжёлые, плотные шторы на высоких окнах и деловые, одетые в форму штурмовиков мужчины.

Видимо самый главный из них вскинул голову и стал задавать стандартный набор вопросов: кто, что, зачем и почему. Получив ответы на них, кивнул какому-то задохлику в очках в форме штурмовика и в звании штурмфюрера. Тот долго изучал отданные ему документы, сверял их с какими-то записями, потом, куда-то звонил и спрашивал разные разности, пока, наконец, не удостоверился, что всё вроде бы соответствует и никакого обмана от волшебника Сулеймана нет.

— Партайгенносе Меркель. Ваши документы приняты, сейчас мы вам выпишем направление и внесём в списки кандидатов. Вам предстоит посетить вот этот адрес, где и будут проходить собственно занятия. По прибытии туда, вам всё объяснят подробно и в деталях. А сейчас подождите, я всё оформлю и отдам вам.

— Хорошо.

Через минут пять-семь томительного ожидания, все бумаги были оформлены и вручены мне.

— Адрес вам понятен?

— Да, разберусь, если что.

— Его найти легко, я вам распишу, как добраться, — и штурмовик партийной канцелярии стал быстро писать карандашом на клочке бумаги, повторяя написанное вслух.

Внимательно вслушавшись и получив указание в руки, я развернулся и ушёл, провожаемый любопытными взглядами. И чего пялятся, будто и не видели никогда и никого в моём статусе. Гм. Вспомнились молодые годы, когда приходилось лезть наверх, его тогда заметили, и направили в нужную сторону, а дальше я сам, всё сам…

Выйдя из здания, я направился вновь на остановку. В Мюнхене, как и по всей Германии ходили только поезда да трамваи, кто имел возможность, тот ездил на автомобилях или велосипедах, остальные пешком или на трамвае. Иногда встречались конные экипажи, но редко. Так что особого выбора добраться до нужного адреса и не было. Либо пешком, либо на трамвае, ну или на воздушном шаре (сарказм).

Добираться пришлось долго, само здание, где должны были проходить занятия и лекции, располагалось в одном из корпусов местного университета, причём самого дальнего. Поэтому, пришлось ещё идти пешком и довольно долго, а часто и через дворы многоквартирных доходных домов.

В одном из дворов играли дети, причём, играли они в игры своего времени. Их громкие крики привлекли к себе внимание, и я остановился. Когда-то и я, почти также скакал в своём дворе в одном из домов в Алма-Ате, раньше называвшемся городом Верным.

Также мы играли во всё подряд, но в основном в «войнушку», где стреляли друг в друга из игрушечных или самодельных пистолетов и автоматов. Немцами мало кто хотел быть, становились по очереди. Эти дети играли в полицейских и штурмовиков, те, что побогаче, как оказалось, — играли полицейских, те, что понаглее и победнее — штурмовиков. Совсем бедных отправляли к окошку безработных, где они изображали из себя очередь за пособиями.

Дети толкались, а сидящий у стены «клерк» — долговязый и худой пацан, деловито рвал на клочки газеты и выдавал «безработным» «пособия». Те, что-то взволнованно лопотали. Заинтересовавшись, я подошёл поближе.

— Молчать! — вдруг заорал раздатчик бумажек и вновь начал всем раздавать по клочку газетной бумаги. — Тебе одна марка и двадцать пфеннигов… Тебе одна марка. Больше не получишь.

— У меня четверо детей, — сказал один из мальчиков, стоявших в очереди безработных. — У меня двенадцать внуков, — продолжал он, — и тридцать правнуков.

Безработные засмеялись, но раздатчик опять заорал: — А мне какое дело! Иди на трудовую повинность! Улицы чистить! — и он толкнул мальчика в грудь.

— Что же мне, задаром работать? — рассердился тот.

Раздатчик его толкнул не «понарошку», а взаправду. И все перестали смеяться.

— Вы бунтовать⁈ — раскричался раздатчик. — Молчать! А то полицию позову… Следующий!

— Что происходит дети? Не надо драться! — решил я вмешаться в их игру.

Дети насупились, исподлобья посмотрев на меня. Вид формы штурмовика их заинтересовал, но не более того, скорее даже удивил, хоть они и играли в них, но вмешательство взрослого, не входило в детские планы и не желая прослыть ябедой или кем-нибудь ещё, все молчали. Постояв и чувствуя себя несколько по-идиотски, я отошёл в сторону.

— Успеете ещё подраться и повоевать, мне вон уже коммунисты голову проломили. Ладно, не деритесь, а мне уже пора.

Дети, а вслед за ними и подростки начали подтягиваться ближе. Игравшие за штурмовиков зашли за спину, а другие, наоборот нагло смотрели в лицо. Невдалеке сидели уж совсем взрослые и один из них, внезапно крикнул: — Шёл бы ты дядя, а то полицейского позовём!

— Чего?

— Да пошёл ты! — крикнул другой.

— Сейчас поймаю и по хребту дубинкой протяну!

— А попробуй, попробуй!

— Солдат ребёнка не обидит, живи! — сплюнул я.

Разговаривать и препираться смысла не имело, пришлось уйти. Да и вообще, оно мне надо? Лезть в детские разборки вообще нельзя, но от детей словно передалась какая-то глупая обида. Действительно, в старости ближе к детям становишься.

Вслед полетели какие-то выкрики, но их не имело смысла слушать, и так всё понятно. Общество разделилось и разделилось сильно. Наступило межвременье, когда чаша весов будущего Германии повисла где-то ровно посередине и неизвестно сейчас для всех, чем закончится. Для всех, кроме него самого, и ведь он может что-то изменить, может.

И ведь реально стать сейчас всем! Какой соблазн… Убить Гитлера, и история изменится, убить Геббельса и история изменится, да мало ли кого можно устранить ради жизни на земле. Получится ли, ведь будет всего лишь одна попытка, а он один? Написать письмо Сталину или руководству ОГПУ, что надо предотвратить войну путём убийства Гитлера?

Гм, и что они ответят? А не будет ли Рём ещё хуже или вообще, всё так перемешается, что неизвестно чем закончится? В таком случае есть вариант, что после убийства одного из гитлеровской когорты, больше он ни на что повлиять не сможет и будет вынужден бежать, и на этом его влияние на мировую ситуацию, собственно, и подойдёт к концу. И что там будет дальше уже от него зависеть не будет, никак. Ну, что же, поживём, увидим…

Nota bene

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту через VPN. Можете воспользоваться Censor Tracker или Антизапретом.

У нас есть Telegram-бот, о котором подробнее можно узнать на сайте в Ответах.

* * *

Если вам понравилась книга, наградите автора лайком и донатом:

В гостях у Рема или разведчик из будущего

Content

В гостях у Рёма или разведчик из будущего

Глава 1 Пролог

Глава 2 Выбор

Глава 3 Блутмай

Глава 4 Подселенец

Глава 5 Компромисс

Глава 6 Много хочешь, мало получишь

Глава 7 Трилиссер и другие

Глава 8 Выписка

Глава 9 Драка

Глава 10 Штаб штурмовиков

Глава 11 Gausturm (Гауштурм)

Глава 12 Истоки

Глава 13 Пивной сад

Глава 14 Драка в пивной

Глава 15 Шольц

Глава 16 Думы резидента

Глава 17 На митинг

Глава 18 Митинг

Глава 19 Август, он же Густав

Глава 20 Перипетии внутренней политики

Глава 21 Битва за площадь

Глава 22 Балтен плац

Глава 23 Штеннес и другие

Глава 24 Сборы

Глава 25 Бонусная глава. Мюнхен

Nota bene