Черный гусар. Война и Мир

Глава 1

Приказ командования по передислокации полка был выполнен в короткие сроки и уже в конце февраля 1877 г. гусары Смерти в полном составе находились в Одессе. Сам я в город прибыл на поезде еще раньше, решая различные административные вопросы и подготавливая казармы для размещения людей и лошадей.

Со мной находились подполковник Седов, личный адъютант поручик Фальк и неизменный Архип Снегирев, успевший получить старшего унтер-офицера.

Большая часть забот по передислокации полка легла на отличающегося прекрасными организационными способностями подполковника Костенко, а также командиров эскадронов. И хотя парочка нижних чинов загуляла и подралась в одном из кабаков во время остановки на вокзале в Москве, а еще один убежал, получив письмо от умирающей матери, со своими обязанностями офицеры справились блестяще.

В Одессе разговоры шли только о войне с Турцией, начало которой ждали чуть ли не каждый день. Еще в ноябре император объявил частичную мобилизацию и Военное Ведомство передвинуло к южным границам несколько бригад. Масло в конфликт подлил мой друг американец Януарий Мак-Гахан, который путешествовал по Балканам и написал серию статей о массовых убийствах турками православных болгар. По его подсчетам было сожжено почти шестьдесят деревень, пять монастырей, а общее число расстрелянных и пропавших без вести болгар достигло отметки в пятнадцать тысяч человек.

Статьи печатались в «Дейли Ньюс», после чего их перепечатали многие Европейские газеты, вызвав невероятный общественный резонанс. В России люди едва ли не силой требовали объявить Турцию войну и идти спасать «братушек». Желающих воевать насчитывалось несколько миллионов, причем это были не просто крикуны, а честные смелые люди, готовые прямо сейчас отправиться на фронт.

В Одессу с каждой неделей прибывало все больше и больше полков, суета стояла страшная. Её усугубляли различные добровольцы, в основном студенты, которые самостоятельно добирались до города в расчете, что их запишут в те или иные подразделения в качестве вольноопределяющихся. Ко мне они валили целыми толпами, отнимая время и игнорируя вывешенные на входе в полковой штаб объявления о том, что 5-й Александрийский полк в добровольцах не нуждается. Желающие внести свою лепту девушки, институтки и молодые женщины буквально помешались, поголовно записываясь в Сестры Милосердия. Молебны за свободу Болгарии безостановочно проходили во всех церквях и монастырях Одессы. Пожертвования на военные нужды текли со всех сторон от дворян, купцов, коммерсантов и даже разночинцев. Каждый давал, сколько мог.

Как водится, проблем подкинуло Главное Интендантское управление. Пытаясь слепить из него что-то нормальное, его еще в 1864 г. переделали, однако реформа оказалась половинчатой. Интенданты продолжали из рук вон плохо выполнять свои обязанности. Не хватало провианта, обмундирования, боеприпасов, а чиновничья волокита лишь набирала обороты. И все же я нашел время и посетил туберкулезную лечебницу, одно из первых наших с цесаревичем начинаний. Руководил её недавно назначенный профессор Издольский. Отрадно было увидеть, что дела у него идут хорошо, а лечебницу расширили до ста пятидесяти коек.

В связи с бешеной популярностью нашего полка, цесаревич Николай, как Шеф, принял решение собственноручно утверждать офицеров, желающих служить у меня. Выбор был велик, теперь сюда стремились попасть или перевестись огромное количество прекрасно зарекомендовавших себя кавалеристов. Первой ласточкой стал ротмистр граф Шувалов, друг Скобелева, с которым Михаил познакомил меня в Хиве.

Шувалов получил под командование второй эскадрон. Граф был богат, как Крёз и тратил много личных денег на нужды своего подразделения. А еще он был требователен, отличался храбростью и имел репутацию прекрасного стрелка. Его коньком было налаживание стрелковой подготовки в тех подразделениях, где он служил. Второй эскадрон и ранее неплохо проявлял себя, но впоследствии, через два месяца, стал образцовым. Они с Некрасовым даже устроили негласное соревнование, чьи гусары лучше. Мне такое было только на руку. Особенно импонировало то, что несмотря на связи на самом верху, Шувалов категорически отказывался от протекции и предпочитал всего добиваться сам. Он был младше меня всего на год, а числился в ротмистрах, хотя при желании мог бы уже щеголять полковничьими погонами.

Голова шла кругом от полковых забот и от того количества сведений, что мне приходилось собирать и переправлять дальше. Генерала Обручева назначили начальником штаба при Кавказской армии, но разведкой заниматься тот не перестал и требовал качественной достоверной информации. Разведчикам приходилось трудиться на славу. Агентов, даже «спящих» и давно забытых, вновь ставили в строй и требовали включаться в работу. Депеши, шифровки, агентурные сообщения, приказы и рапорты непрерывным потоком курсировали между Петербургом, Одессой, Балканскими провинциями и Стамбулом. Их приходилось анализировать, переписывать, подшивать, отправлять по инстанции, а людей на все не хватало. Служба наша считалась секретной, и мы не могли брать к себе непроверенных офицеров. В это время блестяще показали себя полковники Паренсов и Артамонов. Агенты первого с завидной частотой давали столь нужные Министерству сведения, а второй составил прекрасные общедоступные и секретные карты Турции.

Пришли новости с самого верха. В преддверии войны Военное Ведомство начало формировать две армии, Дунайскую и Кавказскую. Обоими командовали великие князья, младшие братья императора, Николай и Михаил соответственно. У Александра имелся и еще один брат, Константин, но после неудавшейся аферы с Аляской и последующего негласного осуждения дела у него пошли совсем плохо, он подвергся опале и полностью исчез из общественной жизни.

За четырнадцать суток после утомительного перехода из Средней Азии мы едва смогли немного отдохнуть и прийти в себя, как пришел новый приказ — нам надлежало передислоцироваться в Унгены, небольшой городок Бессарабской губернии, расположенный на реке Прут.

Сидя за заваленным бумагами столом, я ругал штаб армии, который вместо того, чтобы из Москвы сразу направить нас в Унгены, зачем-то на две недели перевел в Одессу. А ведь это время, нервы и в конце концов казенные деньги! Но тут дверь без стука открылась и внутрь шагнул Михаил Скобелев собственной персоной, в сапогах, распахнутой шинели и с саблей на поясе. Фуражку он успел снять и держал ее в руке. В первый миг я не поверил глазам. Генеральская форма была ему к лицу, в ней он выглядел блестяще, чувствовалось, что человек нашел призвание в жизни и находится на своем месте. Короткостриженый, с шикарными усами и бородой, он выглядел моложе своих лет.

— Миша! Как же здорово увидеть здесь родного человека! — он первым обнял меня, и мы расцеловались, радостные и довольные друг другом.

— Как ты здесь оказался?

— Прямо с поезда взял извозчика, узнал, где обосновался штаб гусар Смерти, и вот я у тебя, — было видно, что он хотел застать меня врасплох, сделать сюрприз, и после того, как своего добился, испытывал неподдельную радость.

— Ты, как всегда в своем репертуаре, стремителен и непредсказуем.

После взаимных расспросом о здоровье, о его семье и Полине, моей племяннице Татьяне и всем прочем, я приказал подать чай с лимоном.

— Каким ветром тебя занесло в Одессу? Куда тебя назначили? — наконец мы перешли к делам.

— А Бог его знает, сейчас я вроде как числюсь при Главной Квартире. Думаю, пока война не началась, меня отправят осмотреться на румынской границе, — его кипучая натура оказывала свое обычное действие. Даже мой адъютант поручик Фальк и тот забегал, словно боялся получить на орехи. — А ты здесь освоился? Готов твой полк к войне?

— Готов, готов, не сомневайся. Вот сейчас выпьем чая, и я посвящу тебя в местные перипетии. У нас тут такой бедлам, что и черт ногу сломит.

— Чай? Вздор, Миша! Сергей! — он повысил голос, вызывая своего адъютанта. Как генералу ему был положен не только он, но и штаб из офицеров и нижних чинов. Судя по шуму и оживлению, часть из них Скобелев привез с собой, и они по-военному запросто уже обживались у меня в приемной.

— Слушаю вас, Михаил Дмитриевич, — к нам заглянул статный высокий поручик.

— Тащи сюда коньяк, фрукты и курицу. И давай без лишних церемоний, мы у друзей.

— Сей секунд-с, ваше превосходительство, — адъютант исчез.

— Вижу, ты стал еще более кипучей натурой, словно прекрасно вышколенный гусарский конь, — резюмировал я с улыбкой. — Подобного стоило ожидать. Давай тогда выпьем за встречу.

Выпили за встречу, закурили сигары, потом выпили за славу русского оружия. Разговор наш тек неторопливо и обстоятельно. Мы делились личными соображениями по поводу того, как будет протекать война и какие неприятности она может нам преподнести.

— Что о предстоящей кампании думаешь? — неожиданно спросил Скобелев. Он встал и прошелся по кабинету, поскрипывая новыми сапогами.

А что я думал? Война эта оказалась вызвана рядом причин, где вместе сошлись внутренняя и внешняя политика. Если говорить о причинах внешних, то они связаны с желанием Великобритании стравить Россию и Порту, взаимно их ослабив и не дав особых плодов победы выигравшей стороне. На данный факт наложилось мощное освободительное движение, вспыхнувшее на Балканах. В 1875 г. началось восстание против турецкого ига в Боснии и Герцеговине, а в 1876 г. — в Сербии и Болгарии. Естественно, эти движения нашли мощнейшую поддержку в России, которая считалась защитником славян и всех православных. Петербург же увидел шанс поправить свое стесненное положение после поражения в Крымской войне, когда нам запретили иметь на Черном море флот, и вообще, заявить о себе, как о сильной и самодостаточной державе. Турки же хотели оставить все, как есть и не собирались отдавать Балканские земли.

В 1876 г. на конференции в Стамбуле собрались великие державы, которые пытались решить кризис дипломатическим путем. Порта категорически отвергла любые намеки на частичную автономию Сербии, Хорватии, Герцеговины и Болгарии, не говоря про их полную независимость. После такого грозные признаки, свидетельствующие о приближении войны, обрели окончательную силу.

Я искренне считал, что в войне нет ничего хорошего. Люди покидают Родину, погибают, страдают и льют слезы. И все ради чего? Ради нового флага? Ради выгоды того, кто стоит над схваткой и снимает все сливки?

Но иной раз война действительно нужна. В такие моменты она является необходимым злом. Как пример — Болгария, которая в настоящее время часть Турции. Что для них лучше? Ужасный конец или ужас без конца? Возможно, имеет смысл потерпеть год или полтора, но в итоге получить независимость.

При всем при том не следовало забывать о жизнях тех наших солдат и офицеров, которые оплатят своей кровью чужие мечты. Что мы, в смысле Россия, с этого можем получить?

Я прекрасно помнил, что несмотря на более чем убедительную победу в войне, Россия выиграла совсем мало. Болгария обрела независимость, но что это дало нам? Чувство гордости и маленький клочок земли? После победы на фронте за дело взялись дипломаты. Англия переиграла нас, Франция сделала вид, что ничего не происходит, Германия не поддержала, Австро-Венгрия отхватила себе Боснию и Герцеговину, Италия деликатно отвернулась, а Россия осталась практически ни с чем. Итоговое присоединение Карса, Батума и Южной Бессарабии крупным успехом считать никак не получалось.

Но в войне имелись и плюсы. К примеру, обкатывалось новое оружие, определялись иные тактики и стратегии в связи с развитием науки и промышленности. Война давала возможность проявить себя толковым офицерам, из которых потом вырастут непобедимые генералы, такие как Скобелев.

При Александре III Россия ни с кем не воевала. Казалось бы, прекрасно, лучше и быть не может. Все так, если бы и другие державы жили мирной жизнью. Но когда вокруг постоянно что-то происходит, а страны непрерывно воюют и учатся на своих ошибках, подобное не есть хорошо. Мой друг Куропаткин в настоящее время считается толковым, решительным и храбрым офицером. А в прошлой истории 25 лет мирной жизни превратили его к началу Русско-Японской войны в слабохарактерного нерешительного рохлю, который постоянно думал, кабы чего не вышло и боялся даже намека на риск.

Я неоднократно излагал цесаревичу все то, что помнил по прошлой жизни. Мы с ним много думали, как можно изменить ситуацию. И одной из мер, гарантирующих, что в будущем Россию не заставят остаться при своих, стал секретный договор с Австро-Венгрией. Его заключили дипломаты, отправившиеся в Вену после визита цесаревича Николая. Я тогда еще только собирался ехать в Ташкент.

По данному секретному договору Австро-Венгрия не станет вмешиваться в войну, и более того, в случае осложнений поддержит Россию. Взамен она получит Боснию и Герцеговину, а к нам отойдет Болгария, которая, как и Финляндия, обретет статус Великого Княжества.

Естественно, австрийцы до последнего не хотели подписывать договор. Слишком уж жирный кусок, по их мнению, захотели отхватить себе русские. Да, они мечтали о Боснии и Герцеговине, но при этом не хотели ничем не делиться с Россией. Благодаря Николаю, его настойчивости, полному доверию со стороны императора и неплохой работе дипломатов, предварительное соглашение все же подписали.

Да и с Германией удалось договориться. Бисмарк всеми силами пытался спровоцировать новую войну с Францией, так как итогами той, что закончилась в 1871 г. никто во Втором рейхе доволен не был. Но в таком деле немцам требовались влиятельные союзники. Россия обещала поддержать претензии Германии в обмен на Болгарию.

Теперь у нас появилась страховка. Понятное дело, подобное выглядело гладким лишь на бумаге, жизнь же могла преподнести кучу неприятных сюрпризов.

Николай испытывал двойственные чувства. Ему нравилось, что у России есть союзники, но совсем не вдохновляло, что Болгария просто поменяет хозяина. Он считал такое поведение «мелким и торгашеским, совсем не рыцарским». Но мой довод о том, что вначале стоит требовать как можно больше, чтобы затем во время торгов иметь возможность чем-то пожертвовать, принял.

О данных секретных соглашениях знало всего несколько человек. Как в их числе очутился и я, стало для меня загадкой. Точнее, знаком, что будущий император мне полностью доверяет. Но я пока не мог раскрыть данные сведения даже перед Скобелевым. Да и общие ответы на заданный вопрос его бы не удовлетворили. Поэтому я зашел с другой стороны.

— Считаю, что война — продолжение внешней политики военным путем. В настоящий момент мы не можем не воевать. Турцию мы победим, но главная наша задача — не дать себя обмануть и запутать, не отдать плоды победы в чужие руки.

— Толково, Миша, очень толково! — одобрил Скобелев. — Мысль, что война есть продолжение политики мне понравилась. Будь спокоен, я ее запомню и опубликую в газетах, пусть наши замшелые генералы тоже начнут соображать. А что цесаревич Николай?

Естественно, о нашей дружбе с Романовым в армии знали. Слухи разошлись широко, добавив мне недоброжелателей, откровенных врагов и различных льстецов, надеющихся урвать свою порцию наград.

— Не поверишь, но он мне не докладывает.

Генерал шумно расхохотался. Мы разговаривали больше часа, допили коньяк, после чего Скобелев отправился к командующему прояснять свою судьбу — когда и куда его назначат. Я же вернулся к насущным заботам.

16 марта первый эскадрон начал грузиться в вагоны. Предусматривалась поэтапная передислокация полка, каждый день по два эскадрона. Это стало очередным вызовом, офицеры ругались на штабных крыс и поддерживали мою злость по поводу совершенно ненужного «крюка» до Одессы. Но вышло так, как вышло, а нам оставалось лишь выполнять приказ.

Теперь организационные вопросы приходилось решать заново. Гусары Смерти насчитывали восемьсот пятьдесят сабель и свыше двух тысяч лошадей. Для перевозки всех нас требовалось минимум четырнадцать паровозов, два вагона для офицеров и полкового штаба, 28 для нижних чинов и 250 для лошадей. Эти вагоны успели прозвать «теплушками», они вмешали 40 человек или 8 коней.

Мы с Костенко и Седовым столкнулись с рядом сложностей, но их было бы куда больше, не являйся Шефом нашего полка сам цесаревич. А так мы шли по отдельному приказу и с нами считались.

Я проводил Некрасова и уехавшего с ним Костенко, отправил следом еще два эскадрона, а сам отправился с четвертым. Седову надлежало проследить за последними двумя.

Дорога до Унген заняла много времени. Поезда двигались медленно, один за другим, перевозя огромное количество людей, лошадей и оружия. Гремели сцепки, тут и там слышались звуки губных гармошек, вился дым трубок.

Естественно, на подобный грузопоток железная дорога не рассчитывалась. Иногда поезд плелся с черепашьей скоростью, но иной раз мог разогнаться и до сорока верст в час, что считалось прекрасным результатом.

Из запоминающихся станций следовало упомянуть Раздельную, Бендеры и Кишинев, где мы простояли три дня. Я мог бы безвылазно находиться в офицерском вагоне, пить или играть в карты, как делали отдельные полковники, но вместо этого по несколько раз обходил поезд, на станциях ругался с комендантами и едва ли не силой выбивал котловое довольствие там, где это было положено.

Пользуясь моментом, в Кишиневе офицеры сходили в ресторацию, варьете, прогулялись по парку и осмотрели магазины. Тем более, весна нам благоприятствовала. Частые дожди несли свежесть. Снег неделю как сошел, ночью еще подмораживало, но днем температура поднималась до десяти градусов.

В целом, город оказался грязным и типично провинциальным. До 1812 года эти земли находились под турками, так что культурное или экономическое развитие здесь практически отсутствовало. После очередной выигранной войны Молдавия отошла к России, образовав Бессарабскую губернию. Существовала забавная легенда, что столицей Кишинев стал в обход Бендеры благодаря крупной взятке, которую сделали армянские купцы.

Став столицей губернии, Кишинев начал расти. Не то чтобы быстро, но он хотя бы вышел из вековой стагнации. В городе построили ряд зданий, а Кафедральный собор, памятник Пушкину и трехэтажный вокзал могли бы украсить ту же Москву или Петербург.

Молдаване, румыны, евреи, армяне, цыгане, греки, русские и болгары еще не насмотрелись на солдат и потому прибытие каждого поезда сопровождалось огромными толпами, пересудами и свистом детворы. Дамы любили прогуливаться так, чтобы их видели офицеры. Цены на еду и развлечения взлетели в два раза, а на проституток — в три.

Нижним чинам запретили отходить от вагонов дальше ста саженей, во избежания двусмысленных ситуация и недоразумений. Еду они готовили в полевых кухнях. Лишь отдельные полки пока еще могли похвастаться кухнями Соколова, на таких посматривали с завистью. Мои же гусары Смерти вели себя степенно, наслаждаясь моментов и «блюдя линию». Даже первогодки и те уже успели набраться форсу, осознав, что попали в элитное подразделение, пусть пока и не гвардейское.

Командование Дунайской армии во главе с великим князем Николаем Николаевичем и его штабом так же разместилось в Кишиневе. Молебны за здравие, за победу, за больных или именины членов царской семьи проходили один за другим по нескольку раз на дню. Кругом мелькали генеральские эполеты. Гусары, драгуны, уланы и казаки, пехота и артиллеристы, санитары и сестры Милосердия, желающие записаться в ополчение студенты, шпионы, разведчики, провокаторы и корреспонденты газет — кого только не было в городе. Вокруг нас день и ночь вились мелкие торговцы, портные, лошадиные барышники, гадалки, проститутки, шулера и прочий сброд.

После остановки в Кишиневе нас ждали Унгены на Пруте, за которым начиналась Румыния. Первый, второй и третий эскадроны уже разбили там временный лагерь, а я прибыл туда ранним утром 1 апреля.

Костенко, Некрасов и Шувалов по примеру прочих полков поставили палатки прямо в поле, обустроив цейхгауз, коновязи, загоны, кузню и отхожие места. Одну из палаток приспособили под временную часовню, где отец Василий проводил различные православные таинства, включая соборование, причащение и отпущение грехов. В стороне дымили полевые кухни, показывая, что не только с духовной, но и с телесной пищей у гусар полный порядок. Лагерь выглядел хорошо, да и жить в нем можно было вполне сносно. Нижним чинам предстояло привести оружие, амуницию и лошадей в порядок, потом по очереди посетить местную баню и так сказать, акклиматизироваться.

Свободных номеров в местной дрянной гостинице не оказалось. Некрасов почему-то решил разместить меня не в лагере, а в городе, где ему удалось снять небольшой домик у какой-то старухи, напоминающей ведьму. Неказистая мазанка с низкими потолками и спертым до отвращения воздухом больше походила на собачью конуру, но иного свободного жилья здесь просто не существовало и приходилось довольствоваться тем, что есть.

Кое-как я помылся, побрился и надев выглаженную Снегирем форму отправился к генерал-лейтенанту Дризену, командующему всеми частями, расквартированными в местной дыре.

Глава 2

Генерал-лейтенант Дризен Александр Федорович вместе со своим штабом занял лучшее двухэтажное здание на главной улице. Раньше мы с ним не встречались.

Территорию вокруг дома, крыльцо и приемную занимали многочисленные офицеры и их адъютанты. Я насчитал пятерых генералов, а полковников и подполковников оказалось свыше двух десятков. Все курили и оживленно делились мнениями о ближайшем будущем. У временной коновязи ржали кони. Подъезжали и отъезжали коляски. Безостановочно бегали денщики, писари и слуги. Куда-то тащили дымящийся самовар.

— Здравствуйте, господа, — я обошел офицеров, обмениваясь рукопожатиями, приветствуя знакомых и представляясь тем, кого видел впервые.

На меня сразу же обратили внимание. Больше всего любопытства вызывала моя черная форма. Здесь хватало различных кавалеристов и пехоты, но тяжелые кресты и Адамова голова были только у нас, так что я несколько выделялся на общем фоне. Генералы стояли отдельной группой и когда я подошел к ним и щелкнув каблуками, представился, обернулись, покивали, но ни о чем расспрашивать не стали, и я вернулся к полковникам.

— Дризен тебя сегодня не примет, уж занят больно, — сообщил мне командир 3-го драгунского Военного Ордена полка Лермонтов. — Сигарету?

— Меня он двое суток мариновал, — поделился полковник Шульгин из 69-го Рязанского пехотного. — Зато маркиза де Траверсе приказал чуть ли не под руки с вокзала прямо к нему везти.

— Протекция, однако, — заметил Голохвастов из 95-го Красноярского, посмотрев на меня со значением.

Про Траверсе я слышал, он командовал 1-м Сумским гусарским полком. Прикидывая, что надо бы с ним свести знакомство, ведь гусар всегда поймет гусара, я продолжал узнавать последние новости. Собравшиеся высказывались о том, когда конкретно объявят войну и как скоро сюда начнут прибывать члены императорской фамилии. Так же многих интересовал вопрос, как великий князь Николай Николаевич, которого прозвали НикНиком Старшим покажет себя на посту главнокомандующего. Здесь, среди боевых товарищей и коллег по службе, я чувствовал себя, как рыба в воде.

Генерала Дризена я увидел мельком, когда тот в сопровождении многочисленной свиты отправился инспектировать какой-то полк. Среднего роста, подтянутый, короткостриженым, с шикарными усами, он буквально излучал уверенность. Представиться ему мне не удалось. Так что беседовать пришлось с начальником штаба генералом Волочковым, толковым и спокойным офицером.

— Полковник Соколов? Прекрасно, мы вас еще вчера ожидали, — сказал он, пожимая мне руку. — Видите, у нас здесь как перед Вторым Пришествием, все на ушах. Так что давайте кратко и по существу, у меня каждый день расписан по минутам.

Волочкова я понимал. Перед началом войны именно на его плечи легла координация и учет всех прибывающих сюда полков, а также сотня прочих вопросов той или иной степени важности.

Доложив, как полагается о состоянии полка, его численности и боевой подготовке, я получил приказ ожидать скорого прибытия генерал-майора князя Кропоткина. Князя я знал, он командовал 2-й бригадой 5-й кавалерийской дивизии, куда помимо Александрийских гусар входил и 5-й Донской казачий полк, который так же должен был прибыть в Унгены. В армии князя прозвали Лукавым Ленивцем. Кропоткин являлся моим непосредственным начальником, выше которого стоял Таубе.

— Думаю, завтра генерал-лейтенант Дризен захочет осмотреть ваш полк, — предупредил меня Волочков. — А пока можете отдыхать. В семь вечера приходите на небольшую пирушку у купца Лунгу, его дом тут все знают. Будет музыка, карты и игра в фанты. Молодым офицерам там нравится.

Покончив с неотложными вопросами, я забрался в седло и в сопровождении Седова, Некрасова и Шувалова отправился осматривать окрестности, вполне уверенный, что с полком все хорошо, а Костенко благополучно решит любые возникшие вопросы.

Собственно, Унгены оказалось грязными и совершенно никчемным городком. Если бы два года назад сюда не протянули железнодорожную ветку и не организовали таможенный пост на границе с Румынией, место бы продолжало считаться дикой провинцией. Но вместе с поездами тут наметилась какая-никакая, а жизнь.

Наплыв военных казался невероятным. На вокзале гудели паровозы, и все новые и новые полки выгружались из вагонов. Тысячи солдатских палаток заняли все окрестные поля. Горели костры, а парные патрули во главе с унтер-офицерами поддерживали порядок.

— По здешним погонам можно запросто изучать анатомию русской армии, — пошутил Андрей Некрасов.

— Эту анатомию мы и так наизусть знаем, тоже мне, наука. Меня другое беспокоит… Говорят, что гусары грязи не боятся, — одетый буквально с иголочки в пошитую у знаменитого портного форму и благоухающий одеколоном «от Альфонсо Ралле» граф Шувалов с отвращением смотрел вниз, на то, что с натяжкой можно было назвать дорогой. — Прямо сейчас я готов поспорить с данным утверждением.

Кони вязли в растоптанной жиже по бабки. Тут и там стояли глубокие лужи. Мы съехали в сторону, уступив дорогу тяжеловозам, везущим артиллерийское орудие — новенькую 6-ти дюймовую сто девяносто пудовую пушку образца 1877 г.

— Хороша, зараза, — одобрил Седов, провожая ее взглядом.

Новостью, вызвавшей нешуточное любопытство, стало известие о том, что строители готовы не сегодня-завтра сдать в эксплуатацию новый мост через Прут. Раньше использовался временный мост, на понтонах, но вот теперь руки у местной власти дошли и до постоянного. Но не само сооружение привлекло мое внимание, а его архитектор, которым оказался француз Густав Эйфель. Кого-кого, а его я здесь точно не ожидал увидеть. Именно он и вызвал мой интерес. Честно сказать, я даже немного опешил от тех сюрпризов, которые продолжала подкидывать жизнь.

— Едем немедленно, надо познакомиться с французом, — решил я.

— Дворец собрался строить? — блеснул ровными зубами Шувалов.

— Зачем тебе инженер, Мишель? — поддакнул Андрей. — Какой с него толк?

— Ищите и обрящете, а толк будет, — заверил я ротмистров. — Вперед!

Эйфель нашелся около моста — стального, с деревянным настилом, невысокого и узкого, всего лишь с одной железнодорожной колеей. Инженер уверенно командовал рабочими, заканчивая приготовление к открытию своего сооружения. Его окружали свыше шести сотен зевак, солдат и офицеров — других развлечений здесь все равно не было.

Не покидая седел, мы продвинулись вперед, заставляя толпу разойтись в стороны. Подъехав к началу моста, не спеша и с достоинством, спешились. Седов остался в седле, смотря поверх голов безразличным взглядом.

— Господин Эйфель? — я приложил два пальца к кепи. — Полковник Соколов, командир гусар Смерти. Давайте знакомиться.

Эйфель оказался сорокапятилетним, порывистым и слегка возбужденным мужчиной, одетым в сюртук, брюки и заляпанные грязью сапоги. Руку он мне пожал осторожно, с удивлением осматривая меня и моих спутников.

— Очень приятно, очень, — сказал он, видимо до конца не понимая, чем вызван мой визит. По-русски Эйфель объяснялся так же отвратительно, как и я на французском и с рабочими взаимопонимание находил через переводчика. Эх, сюда бы Скобелева, который на языке Наполеона и Жанны д’Арк говорит, как на родном русском. Пришлось нам переходить на немецкий, так как оба его знали неплохо.

— А я о вас слышал, господин Эйфель, — признался я, с удовлетворением оглядывая француза и начиная прикидывать, как в будущем можно будет использовать его таланты.

— Да? И откуда же? — удивился тот.

— Кхм… — я замешкался, так как только сейчас понял, что до всемирной славы французу пока далеко. Свою знаменитую Эйфелеву башню он еще не построил, иначе бы о ней писали все газеты. Так чем он прославлен прямо сейчас? Что успел сделать, кроме моста через Прут, о котором раньше я даже не подозревал? Похоже я поторопился, назвав его знаменитым, слава ждет его впереди. — В сущности, уже не помню, откуда я о вас знаю. Наверное, говорил кто-то из товарищей и назвал вас весьма перспективным архитектором. Давайте-ка мы с вами как-нибудь пообедаем. Понимаю, что сейчас вы заняты, но, когда освободитесь, я к вашим услугам.

— Собственно, с удовольствием принимаю ваше предложение, господин полковник, — скрывая неуверенность Эйфель достал платок и высморкался. Француз явно раньше не общался с русскими гусарами и не был готов к тому, что все у нас происходит быстро, решительно, как на войне.

— Вот и славно. А я обязательно буду присутствовать на открытии вашего моста. Он чудо как хорош. Игрушка, а не мост!

Инженер аж покраснел от таких комплиментах и рассыпался в благодарностях.

Следующие дни если чем и запомнились, то лишь суетой. Переночевав один раз в доме ведьмы-молдаванки, я перебрался в палатку в общем лагере. Может там и холоднее, зато дышится куда легче.

Генерал Дризен провел смотр Александрийских гусар и остался доволен увиденным, он даже пригласил меня на общий офицерский завтрак, во время которого я в основном разговаривал с маркизом де Траверсе, полковником и командиром Сумских гусар. Мы с ним даже слегка повздорили, выясняя, чьи молодцы лучше, но потом выпили на брудершафт и расстались приятелями.

В городок один за другим продолжали прибывать новые подразделения. Узнав, что среди них находятся первые сотни 5-го Донского казачьего полка, я взял две бутылки коньяка и отправился знакомиться с его командиром.

Им оказался полковник Зазерский Андрей Николаевич, человек веселый и шумный, жизнь так и кипела в нем, он любил петь, пить, кутить, играть в бридж, бить морды штафиркам, махать саблей и завоевывать женские сердца. Все это у него получалось блестяще. Полк любил его, словно отца, и одновременно боялся, как черт ладана, так как нрав у него был крутой, рука тяжелая, взгляд суровый, а лицо обветренное, с внушительным шрамом на лбу. Мы с ним перешли на «ты», моментально став друзьями, он лишь на вид казался таким страшным.

— Вот побьем турку, выиграем войну и отправимся покорять Африку, Миша. Ты станешь вождем зулусов, я буду при тебе начальником штаба, девок себе выберем получше, ядреных таких, губастых и блестящих, как начищенный сапог, плантацию обустроим, телеграф проведем, крокодилов станем выращивать… Заживем, в общем, — мечтал он после того, как мы бодро осилили первую бутылку коньяка и успешно приканчивали вторую.

Еще через сутки прибыл генерал-майор князь Кропоткин — среднего роста, упитанный, круглолицый, седой, с хитрыми прищуренными глазками. В молодости он наверняка был строен, как и всякий кавалерист, но долгие годы сытой жизни взяли свое и сейчас генерал уже с большим трудом залезал в седло. Почти сразу он потребовал нас с Зазерским для доклада.

Судя по всему, Лукавый Ленивец плохо перенес дорогу, не выспался, выглядел раздраженным, а потому на нас, молодых, здоровых и веселых, обрушились громы и молнии. Генерал тут же приказал сопровождать его для осмотра наших полков.

— Суетится, князь, хочет с первых дней заявить о себе, перед начальством растопыриться, — успел шепнуть мне Зазерский.

— Ладно, пусть пыхтит, а мы посмотрим, — уголком рта ответил я. Меня генерал не испугал, да и Зазерского такой атакой можно было лишь рассмешить.

Первым делом генерал осматривал гусар Смерти. Безупречно ровный строй разбитых по эскадронам всадников, со знаменем и лесом неподвижно застывших пик произвел на него благоприятное впечатление. Первый и второй эскадроны заставили его впервые улыбнуться, да и остальные не подкачали. Особенно ему понравились полковые кухни. Узнав, что у донцов таких пока нет, он несколько опечалился.

— Обещаю вам, полковник Зазерский, что немедленно озабочусь данным вопросом, — высокопарно заверил он Андрея. — Приложу все силы, чтобы вверенная мне бригада блистала во всех возможных отношениях.

Пользуясь случаем, я представил генералу лучших наездников, стрелков и фехтовальщиков. Офицерам он пожал руки, а младших чинов одарил деньгами, хваля за службу.

Следом отправились к казакам. Там все так же оказалось в полном порядке. Зазерский умел не только пить, но и полком управлять, так что смотр прошел прекрасно. Кропоткин окончательно остыл, поблагодарил нас за службу и отправившись на доклад к Дизеру, выглядел довольным.

Еще через сутки в Унгены прибыл 5-й конноартиллерийский дивизион полковника Ломова, который так же подчинили Кропоткину. Знакомиться с ним мы отправились вместе с Зазерским. Боевое братание продолжилось и там.

Состоялось торжественное открытие моста через Прут. Мероприятие освещали корреспонденты нескольких газет, но на фоне приближающихся событий оно потеряло всю свою значимость.

Густав Эйфель сиял, как новенький, только что отчеканенный франк. И я его понимал, все же есть человеку чем гордиться. Мост, пусть и не такой монструозный, как Саратовский, все же знаковое событие. Я быстро познакомил Густава с Зазерским и Ломовым. Все вместе мы отправились на природу, так сказать, отмечать. Пили за дружбу России и Франции, архитектурные шедевры и женщин. Судя по всему, Густав чувствовал себя польщенным подобным вниманием.

На следующий день Россия объявила Турции войну. Генерал Дризен довел заранее подготовленный приказ до всех подразделений: «вступить в пределы Турции через дружественную Румынию».

Уже через час после получения приказа мы были готовы, свернув лагерь и заняв место в седлах.

Караул солдат с немалой помпой поднял шлагбаум и отдал честь. Под звуки полкового оркестра гусары Смерти первыми прошли по Цветочному, такое имя ему дали, мосту. Следом шли донцы Зазерского и конная артиллерия Ломова, за которыми потянулись и прочие бригады. Провожало нас все население Унген. Женщины махали платочками, мальчишки смотрели восторженными глазами, а старики кряхтели и вспоминали минувшие войны. Многочисленные спекулянты из евреев, русских и молдаван стояли в стороне, на пригорке. Я прям видел их озабоченность будущими барышами и гешефтами, в их головах беспрестанно щелкали счеты, прикидывая, как можно заработать на начавшейся войне.

Вместе со мной под полковым знаменем находился генерал-майор Кропоткин, начальник штаба и адъютанты, которые и помогли Ленивцу забраться в седло. От того, что по личной просьбе цесаревича Бессмертных гусар и всю нашу бригаду пустили в Румынию первыми, Ленивец щурился, словно объевшийся сметаны кот. Уж очень ему нравилась слава!

На конях по мосту можно было двигаться строем по двое, не больше. Лошади пугливо всхрапывали, поглядывая вниз, на свинцовые воды Прута. На западной стороне нас встречали сотрудники румынской таможни. Возглавлял их полицейский в чине майора, очень предупредительный и вежливый, щеголеватый, безупречно одетый, с английским пробором на голове

Румыния не считалась независимой страной, так как ее земли находились под суверенитетом Османской Порты. Турок данное положение полностью устраивало, а вот румыны мечтали о полной независимости, да только силенок у них на подобное не хватало. Так что на русскую армию они смотрели как на средство получить желаемое, ничем при этом не рискуя. С их точки зрения мы появились весьма вовремя. Они собирались принять участия в войне, и с радостью согласились пропустить через свою территорию русскую армию. Иного нам и не требовалось.

Первым городом на пути значились Яссы. Железная дорога вела и дальше, до Бухареста, но пропускная способность её оказалась очень низкой. Большая часть войск была вынуждена двигаться своим ходом, особенно это казалось кавалерии.

Генерал Кропоткин проехал с нами пару верст, а затем с важным видом приказал продолжать маршрут по утвержденному плану и развернулся назад, собираясь занять вагон в ближайшем поезде. Лукавый Ленивец добился главного — во главе войск одним из первых пересек границу и попал в газетные репортажи. Орденов за переход границы дружеской страны не полагалось, так что он посчитал свой долг выполненным и со спокойной совестью отказался от походных трудностей. Ну, оно и понятно, для генералов есть поезд, а нас ждет тракт.

К моему удивлению, Яссы оказались не очередным невзрачным селом, а полноценным городом, к тому же красивым и живописно расположенным. Несколько веков подряд он являлся столицей Молдавского княжества и за минувшее время здесь возвели множество прекрасных зданий. Только осматривать их времени у нас не было. Мы задержались в Яссах на ночь и двинулись дальше.

— Ты говоришь, что надо помочь братушкам, Эрнест? — я повернулся к Костенко во время очередного перехода, продолжая наш давний спор. — Согласен, дело богоугодное и правильное. Но вот что забавно… Целый год проведя в Стамбуле, я неоднократно путешествовал по Балканам, успел побывать в Белграде, Сараево и Софии. И тамошних крестьян изучил неплохо. Даже под турками сербы и болгары живут куда богаче русских. Считай у каждого в доме есть подвал, а в нем пять-шесть бочонков с белым и красным вином. Обязательно имеется и ракия[1]. На ближайшем поле у него нагуливает жирок дюжина овец, а во дворе бегает с полсотни птиц. Ты в наших деревнях часто такие пасторальные картины видел? Так что, когда наш русский Иван продает последнюю рубаху, чтобы помочь братушкам, мне становится грустно.

— Да-с, печальный каламбур… — Костенко на сей раз не стал спорить и задумчиво покрутил ус. — А почему так выходит, Михаил?

— Сложно сказать. Думаю, существенное значение оказывает климат. Долгое благодатное лето и более короткие, не такие суровые зимы не пустой звук, знаешь ли. Серб и болгарин трудятся меньше, а получают больший урожай, чем крестьянин в России. Все наши губернии северней Киева и Саратова дают жатву, несоразмерную вложенным в нее силам.

— Так что, не помогать Балканам? — Некрасова всегда интересовала практическая плоскость любого вопроса.

— Почему не помогать? Помогать надо, тем более, болгары действительно нуждаются в поддержке. Просто делать все надо с умом, и интересы своей страны не забывать. А то есть у нас такая черта… Продал все наш студент или разночинец, залез в долги, чтобы купить билет на дорогу и полетел на Балканы, добрался до Белграда, вступил в бой, потерял руки-ноги и вернулся домой никому не нужным калекой, а сербы ему и спасибо не сказали.

— Ага, сейчас ты говоришь о генерале Черняеве? — оживился Эрнест.

— Точно, о нём.

За последний год имя Михаила Григорьевича Черняева приобрело в России невиданную популярность. О нем говорили везде и по любому поводу. Генерал взял Чимкент и Ташкент и не особо прославился, но в 1876 г. Сербия воевала с Турцией за независимость, и Черняев предложил свою помощь князю Милану[2]. Русский генерал стал одним из командующих сербского войска, и все сразу же моментально изменилось. Черняева узнала вся Европа. Тысячи добровольцев из России устремились в Сербию, дабы помочь православным братьям. Агентура доставляла подробные сведения о тамошних событиях И о том, как небывалый национальный подъем постепенно становился все тише и тише, а сербы через несколько месяцев уже не так горели идеей собственной независимости и о том, как после ряда поражений сербская армия уже не могла продолжать сражаться. Генерал Черняев обвинял сербов в неспособности воевать и в полной некомпетентности их правительство. Князь Милан телеграфировал Александру II, умоляя спасти страну от полного разгрома. Но Россия не могла так просто влезть в тот жутко запутанный клубок интересов нескольких стран и все затихло.

— Да уж, не повезло генералу с сербами, подкачали православные, — констатировал Некрасов. — Ну, ничего, нынешняя война обязательно все наладит.

В таких разговорах мы коротали время, и путь казался короче.

После Ясс двинулись строго на юг, в Бырлады и Текучи. Румыния выглядела как типичная сельская страна, бедная и безграмотная. В каждой деревне, селе и городе нас встречало все местное население. Пройдя первые сто верст мы освоились и перестали обращать на них внимание. Нам строго приказали соблюдать дисциплину и следить за тем, чтобы нижние чины ни при каких обстоятельствах не обижали румын.

В дороге нас догнал Густав Эйфель, получивший полный расчет за свой мост. Во Францию он решил возвращаться долгим путем через Бухарест, Будапешт и Вену, напросившись часть маршрута проделать с нами. Я не возражал. С Францией мы не воевали, а Румыния считалась отдельной страной, так что француз волен делать, что пожелает.

— До сих пор не могу поверить, что разделяю путь с самими гусарами Смерти, любимым полком цесаревича Николая! — восторженно заявил инженер. Он в сотый раз оглядел мою форму, остановив взгляд на тяжелом мальтийском кресте и Адамовой голове. Было видно, что воинские знаки приводят его в полный восторг. В первый раз, когда мы только знакомились, он про нас не знал, но затем ему хватило ума и любознательности выяснить все нужные вопросы. Так что теперь он был, что называется «подкован». — Ваши подвиги в Азии, ваша форма… это же целый сюжет для романа!

— А что, про нас и во Франции знают? — лениво поинтересовался Некрасов и я перевел на немецкий.

— Шутите, господин ротмистр? Добрая треть парижан уверена, что лишь благодаря вам Россия смогла захватить Бухару и Хиву. Вот только проясните, что же значит Кара Улюм?

— Черная Смерть.

— О-о, — со значением протянул впечатлительный инженер. — Понимаю, это сильно, господа, очень сильно! У меня дома есть друг, Ги де Мопассан, начинающий писатель, правда, он пока стесняется и пишет в стол. Я ему непременно расскажу о вас, ему такие истории нравятся.

Француз человеком оказался хоть и себя на уме, но впечатлительным и романтичным. Я уже окончательно решил, что такими знакомствами судьба не разбрасывается. Свою Эйфелеву башню он еще даже в проекте не видел, а различные идеи буквально бурлили в него в мозгу. И это хорошо — когда война закончится, мы с цесаревичем найдем ему применение.

На одном из вечерних биваков Некрасов приготовил жженку. Опробовав ее и сильно захмелев, Густав растрогался и принялся чуть ли не в засос нас целовать. Осоловел он знатно, еле ворочал языком, но перед тем, как его бережно оттащили в палатку почивать, торжественно пригласил нас в гости, в свой дом, находящийся в Париже.

— Не умеют французы пить, — констатировал Некрасов, ловко выбивая пробку у очередной бутылки. — А ведь мы только начали.

— Данная стадия называется предварительными ласками, — с непередаваемым грузинским акцентом заявил поручик Джавахов.

— Да, слабый народ пошел, — согласился граф Шувалов, после того как на полянке стих оглушительный хохот. — Где те ворчливые усачи, что под Бородино дали прикурить нашим дедам?

— Были, да вышли. За Бессмертных гусар! — предложил Седов. Пили мы из серебряных, с арабской вязью, стопок, моего бухарского трофея, известного всему полку.

— В рай попасть мне вроде как не светит, но, если все же окажусь в тамошних пенатах, непременно подам рапорт на имя архангела Михаила, пусть меня определят в гусары, — заявил князь Белозерский, который, как и Шувалов, перевелся в мой полк по высочайшему позволению наследника. — Ведь и на Небеси есть армия!

Юлианов Юлий Юльевич, мы прозвали его Ютри, ударил по гитарным струнам и запел молодым сильным голосом о том, как повезло ему родиться гусаром. Рут аккомпанировал, постукивая саблей по бутылкам. Джавахов и Ян Озерский непонятно с чего вдруг принялись спорить, какая приправа лучше всего идет к баранине. Изюмов посрамил обоих, уверено заявив, что лучшая приправа к любому блюду — женщина. Фальк подкинул в костер охапку сушняка. Огонь вспыхнул и заревел, осветив десяток практически трезвых лиц, усатых, со шрамами и без, уверенных, что все нам по плечу. Среди нас попадались жестокие грубые люди, гуляки, картежники, вертопрахи, повесы и хвастуны, но все были своими, не единожды проверенными и надежными, как булатная сталь.

К ночи распогодилось. Легкий ветерок разогнал тучи, попутно принеся аромат свежих трав. Я лежал на медвежьей шкуре, положив седло под голову. Было хорошо и легко. Меня окружали верные гусары, а в небесах ярко сияли звезды. Щелкали горящие угольки, пахло жареным мясом и жизнь казалась прекрасной.

Глава 3

Весна благоухала. Запахи разнотравья, особенно если отъехать от пыльной дороги, казались чудо, как хороши.

Бухарест начал готовиться к проведению праздника в честь независимости Румынии, хотя до официального объявления было еще далеко. В столицу полкам заходить запретили, и мы обошли ее по окружности, направляясь к местечку под названием Калугарени. За нами следовала 4-я стрелковая бригада и недавно сформированная Кавказская казачья дивизия. Сопровождал нас полковник Бобриков и румынский комиссар по фамилии Николеску, приставленные к нам в качестве временных проводников. На плечи таких людей легла задача разместить прибывающие полки и бригады таким образом, чтобы они не перемешались и не запутались.

Подавляющая часть румынских офицеров носила золотые украшения, одевалась пышно, не по доходам, обожала хвастаться и пускать пыль в глаза. Бухарест они называли «маленьким Парижем», а Румынию считали важнейшим государством Европы, мнение которой всенепременно учитывают все прочие державы. При этом держались с ленивой наглостью, полагая, что делают нам одолжение, пропуская через свою страну. Я быстро устал от бесконечного хвастовства Николеску и од самому себе, мне просто хотелось утопить его в реке. Благо комиссар отстал от нас довольно быстро.

А вот с Густавом Эйфелем я прощался с сожалением, пожелав на прощание без трудностей добраться до Парижа. Друзьями мы не стали, но друг к другу относились хорошо. Инженер, который еще не получил всемирной славы, солидную работу получал не часто. Прямо сейчас француз не знал, чем себя занять. Густав с радостью ухватился за идею, что после войны работа для него найдется. В голове у меня крутилась идея воздвигнуть Эйфелеву башню в Саратове, но пока подобное казалось совершенной фантасмагорией.

— Мать честная, сколько же здесь скопцов! — искренне удивился Некрасов, когда мы в очередной раз повстречали представителей данной секты. Себя они величали Христовы воины Царя Небесного, по большей части были русскими и полностью контролировали извозчичье дело. На любой станции, на вокзалах, около питейный заведений и гостиниц всюду на козлах сидели скопцы.

— Для гусара такая философия не подходит. Гусар без столь важных частей и не гусар вовсе, — откликнулся я. Скопцы были ребятами вежливыми, честными и богобоязненными, но их веры я не понимал.

В Калугарени нас догнал Кропоткин, прибывший сюда на поезде. Как все мы давно выяснили, происходящий из числа так называемых «кабинетных» генералов, он не любил торопиться и трястись в седле, зато любил основательно откушать и выпить. Светлой головой был тот, кто впервые одарил его прозвищем Лукавый Ленивец.

— Господа, с этого дня мы подчиняемся генерал-лейтенанту Скобелеву. Вместе с ним пойдем в авангарде всей армии, — объявил он Зазерскому, Ломову и мне. — Что вы улыбаетесь, Соколов? Разве я сказал что-то смешное?

— Никак нет, наоборот, радуюсь, что мы будем первыми, — браво ответил я, старательно надувая щеки и выкатывая глаза. На самом деле, вышел очередной конфуз, которые постоянно случаются на войне. В беседах с цесаревичем Николаем я два или три раза упомянул, что на будущей войне желаю служить под началом Скобелева, если предоставится такая возможность, естественно. Николай мою просьбу запомнил и, судя по всему, передал соответствующий приказ по инстанции в отношении любимого полка. Но тут произошла, как говорится, оказия. Адъютант, секретарь или простой делопроизводитель либо не услышали его, либо не так поняли, потому что Скобелевых в армии двое, отец и сын, и оба генералы. И нас отправили в распоряжение генерал-лейтенанта Скобелева Дмитрия Ивановича, отца Михаила. Что бы отличать отца и сына, в войсках его прозвали Первым, а сына — Вторым. Вот мы к Первому и попали.

— Тогда прямо сейчас выдвигаемся, нас ждут.

Ранним утром, оставив подразделения в селе, вернулись в Бухарест. Дмитрию Ивановичу Скобелеву было под шестьдесят лет, он полысел, немного обрюзг, но вид имел боевой. После того, как Полина стала женой его сына, мы стали родственниками и с Дмитрием Ивановичем я виделся не раз. Ко мне он относился с заметной теплотой. С ним находился временный начальник штаба полковник Паренсов, чья агентура перед войной показала себя блестяще, да и сам он не сидел сложа руки, объездив Болгарию, Румынию, а во время одного из вояжей даже успел попасть в жандармский участок в Рущуке.

— Здорово, что вы так быстро добрались, господа, — Дмитрий Иванович пожал руки Кропоткину, потом мне, Зазерскому и Ломову. Минут тридцать Скобелев 1-й и Паренсов расспрашивал нас о дороге и о состоянии полка.

— Сейчас такая чехарда, что все перемешалось, — Паренсов разложил на столе трехверстную карту с различными пометками и стрелками. — Непонятно, что происходит на Дунае. Для качественного рейда сил не было, но теперь они появились.

— Возьмите два эскадрона и казачью сотню, Михаил Сергеевич и проведите рекогносцировку берега Дуная около Журжево*. Уверен, ваши молодцы справятся, так ведь, Федор Николаевич? — Скобелев обернулся к Кропоткину.

— Само собой, — важно кивнул тот. Я было подумал, что князь захочет отправиться с нами. Нет, не захотел, наверное, далеко ему показалось, да и дорога вся в грязи. Нашему генералу больше нравилось командовать из тыла, где безопасно, тепло и спокойно.

— Тогда с Богом, Михаил Сергеевич. Мы на вас рассчитываем! — закончил Скобелев.

Кропоткин остался со Скобелевым, а мы с Паренсовым вышли из кабинета и около двадцати минут потратили на то, чтобы более полно разобраться в ситуации. Оба мы были разведчики и нам нашлось, что обсудить. Полковник поделился некоторыми секретными сведениями, позволяющими представить себе положение дел. Он говорил короткими, рублеными фразами, четко и по существу. Особое внимание было уделено агенту под псевдонимом Аскет, которого мне следовало отыскать в Журжеве, получить от него свежие сведения, обеспечить деньгами, одеждой и переправить на турецкий берег Дуная, дав задание выяснить численность и состояния вражеского гарнизона в Рущуке[3].

Рущук и Силистрия стояли на правом, турецком, берегу Дуная. Шумла защищала один из перевалов через Балканы, а Варна находилась в удобной бухте на побережье Черного моря. Эти четыре крепости так и прозвали — Турецкий четырехугольник. Все они были прекрасно защищены и укомплектованы многочисленным гарнизоном с новейшей артиллерией. Высшее командование считало, что именно Четырехугольник представляет основную угрозу в восточной Болгарии. Его стратегическое значение трудно было переоценить, так что задание Аскету получить сведения по Рущуку являлось невероятно важным. Так же мне требовалось проработать с уходящим через реку агентом различные способы связи и страховки.

— Поторопись! Сейчас, пока турки вальяжны, у тебя есть шанс слегка прищемить им хвост, — посоветовал напоследок Паренсов. — Все в твоих руках, Михаил.

Зазерский передал под мое временное командование сотню во главе с есаулом Быхаловым, а я привлек к заданию эскадроны Некрасова и Шувалова, а также подполковника Седова. Всех вместе нас насчитывалось свыше трех сотен сабель, и в умелых руках это грозная сила. Взяв запасных лошадей и провианта на шесть дней, отряд выдвинулся. Костенко остался в лагере за старшего.

В Журжево[4] можно было попасть и по железной дороге, но сейчас сообщение перекрыли, поезда замерли в депо и на станциях. Пеший тракт оказался забит гражданскими — румынами, болгарами, сербами, венграми, евреями и цыганами. В основном люди двигались на север, торопясь уйти подальше от театра будущей войны. Иногда попадались и турки, эти спешили на юг и всячески старались не попасться нам на глаза.

С небес нескончаемым потоком лил дождь, унылый и неспешный. Размокли все — гусары, кони, дорога. Пахло сыростью и навозом. Скрипели телеги, слышались крики, возницы щелкали кнутами, недовольно мычали волы. Крестьяне гнали скот, птицу и везли свой незамысловатый скраб, тюки, сундуки и мешки со всякой всячиной. Бабы и детишки таращили глаза, многие крестились, видя наши серебряные черепа. Дорога превратилось в жидкое месиво и нам нередко не хотели уступать путь. Тогда действовать приходилось жестко — браться за ногайки или стрелять в воздух. Подобного хватало и люди сразу же разворачивали телеги в поле.

Гусары привыкли к таким действиям, в Средней Азии никто из нас особо не миндальничал, но вот казакам казалось, что мы малость перегибаем палку. Ничего, освоятся и поймут, что на войне нельзя быть слабым.

Скакали быстро, переменным аллюром, периодически спешиваясь и ведя лошадей шагом. В галоп не переходили, жалея четвероногих друзей. За первые три часа сделали двадцать три версты, что считалось весьма приличным результатом. Я скомандовал привал и пока нижние чины раскладывали костер и готовили кулеш, собрал вокруг себя четверых старших офицеров — Седова, Некрасова, Шувалова и есаула Быхалова.

— К вечеру необходимо добраться до Дуная, — сказал я, доставая из ташки[5] с вензелем «А II» карту. — Полковник Паренсов сообщил, что корпус Циммермана активно готовится форсировать Дунай вблизи Галаца[6]. Турки нервничают и пытаются за всем уследить. Естественно, они знают о том, что наша группировка сосредотачивается в окрестностях Бухареста, но наше появление у Журжево может стать для них сюрпризом, ведь они ждут нас не раньше завтрашнего дня. Наша скорость — залог успеха. Если мы их сегодня обрадуем, то сможем нагнать страха и малость отрезвить, да и пленный не помешает.

— Так я и думал, — закуривая, кивнул Шувалов. — Дельный план.

— Теперь понятно, почему мы так жилы рвем, — улыбнулся есаул Быхалов. — Только вот с гражданскими неудобно получилось.

— Брось, Степан, — отрезал Некрасов, полностью разделяющий мои методы. — Никто ведь не пострадал. Подумаешь, с дороги согнали. Экая невидаль.

— Верно… Вы ведь впервые на войне? — обратился я к есаулу, хотя ответ и так знал. С Дона полк вызвали на гарнизонную службу в 1874 г, они стояли под Калугой и если с чем сражались, то лишь со скукой. Зазерский, десяток офицеров и старослужащие из нижних чинов порох понюхать успели, но прочим такая возможность пока не предоставилась. Зазерский признавался, что хоть все они и мечтают о хорошей драке, но вот боевого опыта, особенно у молодых офицеров, у них маловато. Быхалов как раз и был из их числа.

— Так точно, — тот смутился и покраснел.

— А мы десять последних лет только и делаем, что бьемся, так что кое какие соображения имеются. О себе надо заявлять сразу же, с первых дней, заявлять решительно и смело. Нельзя быть жестоким без меры, но и смешные попытки вежливости люди расценивают как слабость. Будь собой, сражайся, словно каждый бой может стать последним и не забывай о чести! Так появляется репутация, а когда она есть, ряд вопросов отпадает сам по себе.

— Да я, собственно, не осуждаю, господин полковник.

— Вот и хорошо. Возвращаясь к заданию, нам было бы славно канонерку какую захватить, катер там или пароход. Паренсов упоминал, что в Журжево имеется пристань. Значит, стоит нацелиться именно туда.

— Лучше уж монитор взять, — совершенно серьезно предложил Седов. — Какой у турок самый известный?

— Сейфи, — задумчиво протянул Шувалов, но подобные пустые мечты относились к баловству, а не к реальному плану. Мониторами турки называли низкобортные броненосные корабли с мощным артиллерийским вооружением, действующих преимущественно на реках или вдоль побережья. Разведка докладывала, что таких мониторов у турок четыре, а еще имеется пять броненосных канонерок. Все они курсировали по Дунаю и были нам не по зубам.

— Если пароход будет, мы его не отпустим, — заверил Андрей, переводя разговор в практическую плоскость.

После часового отдыха двинулись дальше, пересев на свежих лошадей. Гусары мои могли выдержать и не такой темп, а вот коням пришлось хуже. За следующие три часа свыше двадцати скакунов охромели, потянули мышцы, теряя подковы или сбивая ноги.

В нынешнем походе у меня было четыре скакуна: две лошади, жеребец и мерин, все вороной масти. Имена их звучали как Ягоза, Юла, Алмаз и Варвар. Всех, кроме Ягозы, я купил на личные деньги и не сомневался, что в начавшейся войне они покажут себя с превосходной стороны. Лучшими лошадьми во всем полку могли похвастаться граф Шувалов и князь Белозерский, но и у рядовых гусар они были сытыми, здоровыми, молодыми и прекрасно вышколенными, с соответствующим интерьером. В отличие от многих других полковников, обязанности по закупке скакунов я контролировал лично и не допусках сомнительных сделок.

Но даже таким лошадям приходилось непросто, а хуже всех — донским казакам. Так-то считалось, что казак чуть ли не родился в седле, и может обогнать ветер, но опыт никуда не денешь и после второго часового привала казачьи кони начали сдавать. Пришлось оставить в одной из деревень отряд в двадцать шесть человек из самых слабых, передав им всех уставших лошадей — я не собирался выжимать животных досуха, в данных обстоятельствах подобного явно не требовалось.

— Прохладой повеяло, — глубоко вздохнув, сообщил Некрасов. Через некоторое время, когда мы поднялись на очередной холм, впереди показался величественный широко разлившийся Дунай и до полутысячи домов, обозначающих Журжево. Слева виднелась железная дорога и несколько паровозов с вагонами.

Солнце закатывалось за горизонт. Протянулись длинные тени, дождь прекратился, а от низин начал расползаться туман. В нашем распоряжении оставалось последние тридцать-сорок минут светового дня, когда мы могли хоть что-то сделать. Но главное — отряд успел!

Потные и злые, мы подстегнули уставших лошадей и понеслись вперед, разбрызгивая воду из луж. Весело заиграли трубачи. Люди испуганно шарахались по сторонам, когда эскадроны проскакали город насквозь и вырвались на пристань — небольшую, деревянную, со зданием одноэтажного речного вокзала в стороне.

— Уходят турки! — закричал Некрасов.

Выбивая щепу подковами, Юла подскакала к краю причала и только тут я осадил её, заставив вскинуться на задние ноги и едва не поскользнувшись. Она протестующе заржала, но команду выполнила идеально и замерла, тяжело поводя боками.

Помимо лодок и прочей мелочи, на реке находилось три гражданских парохода под турецкими флагами. Все же они нас заметили, а может и слухи сюда дошли, но два судна успели развести пары и отойти на полверсты, став недосягаемыми. Третий пароход замешкался, он только сейчас отвалил от причала. На его борту красовалась изящное название «Хилал», что значило полумесяц. Там носились моряки, сыпалась отборная ругань, а немногочисленные пассажиры, одетые в европейские и азиатские партикулярные платья, столпились на корме и смотрели в нашу сторону испуганными глазами.

— Стой! Назад! — закричал я по-турецки, доставая револьвер и выстреливая в воздух. До парохода было уже саженей сорок, может меньше, но в любом случае револьверы на такой дистанции не играли.

— Салам, неверный! Поцелуй моего ишака под хвост! — заорал в ответ капитан — тучный турок в шароварах, жилетке поверх рубахи и феске. Похоже, он чувствовал себя в полной безопасности.

— Стрелять буду! — еще раз предупредил я.

— Увидимся на том берегу, гяур, приходи в гости! — захохотал тот, окончательно уверившись что вырвался, и мы ничего ему сделать не сможем. Зря он так, гусар Смерти лучше не злить. Неужели турок настолько наивен, раз думает, что мы опустим руки, а ему все, как с гуся вода? Но ничего, это все от незнания и скудоумия. Бессмертных гусар давненько, с прошлой войны, не видали на берегах Дуная, вот и расслабились. Тем более, пятьдесят лет назад полк был совсем другим, наверняка не таким свирепым. Да и кто упомнит, что было так давно? Так что репутацию нам придется завоевывать, как говорится, с чистого листа. Впрочем, оно и к лучшему.

— Павел, успокой-ка этого пузана. Только по возможности не до смерти.

— Легко! — Шувалов перекинул ногу через луку, спрыгнул на пристань, достал из шикарной кожаной кобуры карабин и коротко свистнул, подавая команду и заставляя своего Могола замереть, как вкопанного. Спокойным уверенным движением граф положил ствол карабина на седло, расставил ноги и повел плечами, прилаживаясь к прикладу. Целился он секунды три, после чего прозвучал хлесткий уверенный выстрел и вниз по ветру поплыло облачко порохового дыма.

Взмахнув руками, капитан повалился на палубу. Гражданские закричали, кто-то в испуге присел, схватившись руками за голову. Одна из женщин упала в обморок, детишки заплакали.

— Гусары — ружья вон! Цельсь! — последовал мой новый приказ. Почти две сотни карабинов Бердана сразу же направились в сторону продолжающего дрейфовать парохода. Растерявшиеся казаки последовали общему примеру с задержкой, явно не готовые вести огонь. На меня они смотрели, приоткрыв рты и не веря, что мы можем быть настолько жестокими. Донцы ждали, что скажет Быхалов, а тот и сам растерялся. Наверное, расстрела мирного парохода есаул себе и в страшном сне представить не мог. Я же блефовал и прекрасно понимал, что по гражданским стрелять не смогу, не по женщинам и детям. Вот только оставшийся на ногах помощник капитана этого не знал и мой блеф имел прекрасные шансы на успех. Надсаживаясь и привстав в стременах, я закричал. — Заворачивай свою лохань к пристани! Не вынуждай меня превращать ваше корыто в решето! Быстрее!

Раздался еще один выстрел, Некрасов для усиления эффекта разрядил карабин в воздух. Результат получился неожиданным, но весьма впечатляющим. Трудно сохранить хладнокровие, когда на тебя смотрят двести ружей, а держат их такие головорезы, которыми детей можно пугать.

Один из матросов зачем-то побежал вдоль борта, а второй с испуганным воплем сиганул в воду. Женщины принялись кричать, умоляя не стрелять. Турки же прониклись и разом поверили. Я видел, как у помощника трясутся руки. Он принялся орать и размахивать кулаками, награждая матросов полновесными тумаками. Один из них судорожно закрутил рулевое колесо. К моим словам моряки отнеслись с полным доверием, и уже через три минуты, выдыхая клубы черного дыма и вспенив воду, «Хилал» ткнулся бортом в пристань.

Немного красуясь, я заставил Юлу пройтись по спущенным сходням и поднялся на борт, не покидая седла. Наступила абсолютная тишина, в которой лишь раздавался грохот копыт. Снизу, с деревянной палубы, на меня смотрела сотня побледневших лиц. Следом на борт забрались гусары, Некрасов и Шувалов. Оба выглядели настолько колоритно и грозно, что с них хоть картины пиши. Граф небрежно держал на плече карабин, ему бы стетсон, клетчатую рубаху и ковбойские сапожки, и можно отправлять покорять Дикий Запад. Я нисколько не сомневался, что мы бы и там шороху навели.

Раненый капитан ворочался и стонал, вокруг него расплылась лужа крови, но он был жив. Шувалов попал, куда целился — в плечо, и жизни турка как будто ничего не угрожало.

Помощник снял феску и низко поклонился. Его примеру последовали матросы и часть гражданских.

— Помилуй нас, эфенди! Шайтан попутал, не ведали, что творим, — турок упал на колени. — Только жизнь сохрани!

— Что, теперь иначе заговорил? Одумался, шёлковым стал? Похвально, очень похвально. Ладно, живи пока. Спустить турецкий флаг! Пароход отогнать в безопасное место! Экипаж — под арест! — отрывисто приказал я. — Гражданские могут быть свободными, русская армия с мирными жителями не воюет. Женщин прошу к нашему скромному столу, немного коньяка вам явно не помешает.

Глава 4

«Делом» в русской армии называют любое действие на войне, которое по своему статусу не является сражением или битвой. Данным словом могли назвать разведывательный разъезд с захватом языка, перестрелку у безымянного родника или взятие деревни. Раздался хоть один выстрел — подобное уже можно смело именовать «делом».

«Делу у Журжево», как окрестили захват гусарами Смерти турецкого парохода, особого значения не придали. Прибывший на берег Дуная через полутора суток Скобелев 1-й лишь похвалил, да пожал руку, благодаря за судно, которое еще обязательно понадобится нам для переправы. Правда, несколько румынских репортеров успели написать о жестокости Бессмертных гусар, которые едва не изнасиловали, именно такую формулировку они использовали, экипаж гражданского парохода «Хилал».

Особого значения бумагомарателям мы не придавали, тем более, под давлением армейского командования почти сразу вышли статьи- опровержения о том, что никто, кроме капитана не пострадал.

И все же генерал-майор Кропоткин, как и еще пара человек, не преминули высказать критику за лишнюю жестокость по отношению к штатским. Князь вообще приказал «впредь подобных мер избегать», ссылаясь на жалобы в прессе, которые выдвинули гражданские лица с захваченного нами парохода. Дескать, с ними обошлись грубо и вообще, едва не убили.

Я отдал честь и пообещал князю, что так и сделаю, после чего со спокойной совестью выкинул эту миролюбивую чушь из головы. Ясно, что Кропоткин ревнует к чужим успехам и втайне завидует, что сам так действовать не может, ибо хоть и весит семь пудов, а кишка тонка. А прочие недоброжелатели пусть идут лесом.

Семеро суток Александрийские гусары стояли в окрестностях Журжево, наблюдая, как на берег Дуная прибывают пешие и кавалерийские полки. Время не прошло впустую, я встретился с агентом Аскетом, принял от него свежие донесения, после чего обеспечил деньгами, одеждой и в одну из ночей переправил на другой берег великой реки. Операцией лично руководил Рут, он сам сплавал с гребцами на ту сторону и благополучно вернувшись, сообщил, что все прошло хорошо.

Рут завербовал человека, я не стал ему уступать и так же нашел перспективного венгра, дав ему псевдоним Кумыс. Аскет отправился к Рущуку, человек Рута к Бяле, а Кумыс получил задание узнать все, что можно про Николаев, тамошние укрепления и гарнизон. И хотя в данных населенных пунктах давно работала агентура Паренсова, лишние люди нам не помешают.

Стоило отметить, что русская разведка подготовилась к войне серьезно. Офицеры закинули на вражескую территорию десятки агентов. Я вновь получил обязанности резидента, координируя связь и направляя общие усилия на интересующих главный штаб объекты. Через мои руки шли различные донесения, которые позволяли понять, какие турецкие таборы и в каком количестве противостоят нам на данном отрезке реки.

На седьмые сутки пришел приказ менять позицию, нас переводили вверх по течению, к деревне под названием Зимнево. Там уже находилась практически весь авангард Скобелева 1-го. Особенно меня обрадовало, что полковника Паренсова отозвали к Главнокомандующему, а новым начальником штаба у Дмитрия Ивановича стал его сын. Там же, в самом приличном здании Зимнево, ставшем временным штабом, я его и встретил.

— Михаил! — не скрывая радостной улыбки я обнял Скобелева.

— Миша! — он крепко сжал мне плечи и искренне рассмеялся. Я поприветствовал нескольких человек из его свиты, после чего мы отошли в сторону и разговорились.

— Не ожидал, что тебя назначат к Дмитрию Ивановичу. Сын под командованием отца, прямо каламбур какой-то.

— Я и сам не ожидал, но доволен — слов нет. И дело не в протекции, она мне не нужна, и за спинами я сидеть не намерен. Просто теперь появилась возможность развернуться со всей возможной силой. Кстати, со мной Куропаткин прибыл, он будет рад тебя видеть. Толковый офицер растет.

За следующий месяц Скобелев действительно развел бурную деятельность. В его ведении находился участок реки, длинною более ста верст, от Рущука до Николаева. Не было такого дня, чтобы он куда-то не скакал, чего-то не проверял или чего-то не делал. Кипучая натура заставляла его не спать по двое-трое суток, читая книги по военной стратегии или придумывая различные ухищрения. К примеру, он мог приказать за ночь вырыть редут и установить макеты пушек. С рассветом турки замечали неладное и начинали палить по редуту через реку. Там никого не было, но иной раз проходило по три-четыре часа, они расходовали значительное количество боеприпасов и собственных нервов, прежде чем успокаивались.

Как-то он приказал 2-му конно-казачьему Кубанскому полку двое суток вязать из виноградной лозы человеческие фигуры. На них надели старую амуницию, дали в руки палки и в одну из ночей расставили в самых живописных позах в вырытых окопах. Турки целый день вели по ним ожесточенный огонь.

В целом, я прекрасно понимал, что Скобелев действует правильно. Он не только заставлял турок стрелять впустую, но еще постоянно нервировал их, а такие перепады неизбежно сказывались на морали и духе неприятеля. И все же мы с ним успели немного поругаться, когда он пытался озадачить гусар Смерти различными глупостями, наподобие того, чтобы принимать участие в «ночных забавах» — как он сам их прозвал.

— Миша, нам некогда заниматься подобным, — возразил я ему наедине. Не будь мы друзьями и родственниками, такого поведения я себе позволить бы не мог. — Если хочешь развлекаться — Бога ради, развлекайся. А у нас и так забот хватает. Поиск фуража, обиход коней, ежедневные разъезды, тренировки, стрельбища, сабельный бой, сопровождение агентов, охрана берега… Что еще нам надо делать, чтобы ты остался довольным?

— Посадить бы тебя под арест за такое вольнодумство! — с чувством выругался он и в крайнем раздражение покинул палатку, где происходил наш спор.

Впрочем, к вечеру того же дня генерал остыл, смеялся и с большим удовольствием провел с нами несколько часов, разделив ужин и непременную жжёнку.

Ранним утром следующего дня он уже скакал куда-то в сопровождении своих неизменных горцев из Осетинского дивизиона. Михаил приблизил их к себе за храбрость, находчивость и верность, а также за то, что считали величайшей честью служить своему Отечеству. По лагерю они ходили, точно князья: важно, степенно, с чувством собственного достоинства. Что говорить, даже при встрече с прославленными гусарами Смерти осетины особенно не тушевались и глаз не опускали. С этими молодцами, которые, по сути, стали предшественниками Дикой дивизии, Скобелев появлялся то тут, то там, внося оживление, переполох, страх или восторг, в зависимости от обстоятельств.

В войсках его уже начинали боготворить и любить всем сердцем. Любить за то, что он часто присаживался к полковому котлу, шутил, ел с нижними чинами и понимал их тяготы с полуслова. К нему обращались с личными неурядицами и просьбами. Он давал деньги, советы и писал письма по всей России в те деревни, куда требовалось, требуя сделать то-то и то-то для семьи обратившегося к нему солдата. Он мог покинуть седло и пройти пару верст с пехотной ротой, шутя и узнавая горести солдат. Когда он скакал дальше, то позади оставлял сотню простых сердец, готовых отдать за него жизнь.

С собой Михаил привез дюжину белых породистых лошадей, за которыми ухаживал молодой киргиз Нурбай из Ташкента. В белой форме, на белом коне, Скобелев привлекал к себе внимание. Его начали называть «Белым генералом», хотя настоящая слава у него впереди.

Естественно, подобное многим не нравилось. Друзей у него было много, но врагов в десять раз больше. Михаил умел их заводить с какой-то невероятной легкостью. Они сами появлялись рядом с ним, как поганки после теплого дождика.

Старые генералы, такие как Зотов, передвигающийся повсюду в мягкой коляске Криденер, Крылов, Циммерман, заплесневелый бюрократ Непокойчицкий брюзжали, что Скобелеву просто везет по жизни, что судьба помогает ему «схватить победу за хвост», что он всплыл на поверхность в результате слабости противника и т. д. Эти «грибы» буквально приросли к своим теплым местам и еще не понимали, что их время закончилось, на сцену выходят новые лица.

Работой с корреспондентами заведовал Газенкампф, полковник Полевого штаба Действующей армии. Но люди, включая иностранцев, предпочитали сотрудничать не с ним, а со Скобелевым. Молодой генерал привлекал внимание, к нему тянулись люди. Множество корреспондентов различных газет, наподобие Максимова, Шаховского и Немировича-Данченко проводили рядом с ним целые недели. На Дунае вновь появился Януарий Мак-Гахан, наш общий друг и мы провели вместе несколько замечательных дней, вспоминая прошлое и рассуждая о будущем. Художник Верещагин рисовал картины и постоянно обедал со Скобелевым. Немного славы перепало и нам. Немирович-Данченко взял у меня пространственное интервью, в котором я рассуждал о том, как мы воевали в Средней Азии и что нас ожидает здесь, а Верещагин решил увековечить Бессмертных гусар в каком-то бою и уже сделал массу набросков, так сказать, с натуры. Да и фотографы часто просили нас позировать на фоне живописной местности.

А тем временем все больше и больше бригад подходило к берегам Дуная. Разговоры о времени и месте будущей переправы звучали каждый день. Иностранные специалисты, такие как английский полковник Гавелок и немецкий генерал Вердер, а также различные военные теоретики считали, что наши потери при переправе составят не менее двадцати-тридцати тысяч. Проверить данные выкладки могли лишь время. Пока же продолжалось томительное ожидание, которое затягивал природный фактор — уровень Дуная был на шестнадцать футов выше приемлемого для переправы. Все ждали, когда из-за жары вода начнет спадать. Благодаря природе армия получила определенную свободу и старалась весело проводить полученное время.

Мои гусары отличались похвальным гостеприимством и к нам постоянно заглядывали гости — донские, кубанские и уральские казаки, кавалеристы всех мастей, пехота и артиллерия. Эти инициативы я целиком поддерживал, так как видел, что подобное идет всем на пользу, поднимая боевой дух и сплачивая всех нас. Главное, чтобы не страдала дисциплина.

Особо приятным моментом стал день, когда на Дунай прибыл 11-й Изюмский гусарский полк с полковником Тельновым во главе. Они расположились за двадцать верст от нас, но когда я узнал о них, то сразу велел седлать Алмаза и собирать гостинцы. Утром гусары из четвертого эскадрона умудрились поймать двухпудового дунайского лосося и закоптили его на ольховых дровах. Местные называли лосось младицей. Щедро заплатив, я выкупил младицу у нижних чинов, велел взять ее с собой и запрыгнул в седло. Со мной отправились Костенко и Некрасов, которым так же не терпелось увидеться со старым другом.

— Сергей! Как же я рад тебя видеть! — я крепко обнял Тельнова, которого искренне уважал. Шутка ли, но именно под командованием этого некогда ротмистра я впервые понял, что же такое быть гусаром. Именно он стал мне наставником и учителем.

— Миша! — он захохотал, отстранился, заглянул в глаза, затем вновь обнял меня, после чего принялся обниматься с Костенко и Некрасовым. И пока мой адъютант командовал нижними чинами и те доставали из переметных сумок зерновой кофе, чуреки, халву, колбасу и вино, мы углубились в прошлое, вспоминая минувшие веселые деньки.

— За нашу славную встречу! За старых друзей! — произнес первый тост Тельнов, поднимая стопку. С Изюмским гусарами мы провели остаток дня и ночь до рассвета, запалив костер и поставив на огонь казан с пловом. Нашлись гитара и скрипка, веселым историям про барышень не было конца. Прозвучало свыше дюжины анекдотов про поручика Ржевского. Удивительно, как с моей подачи быстро и широко разошлось имя этого вымышленного персонажа. Что характерно, гусары им гордились, считая своим, плоть от плоти, товарищем, и уже сами придумывали про него различные каламбуры, двусмысленности и озорные проделки. Хотя, тут и придумывать нечего не надо, просто бери нашу жизнь, литературно ее обыгрывай и подавай, как реальный случай.

Огненные языки плясали, как живые. Потрескивали дрова, а в отдаление фыркали кони. Тысячи искорок взлетали, устремляясь к далеким звездам. У изюмцев служил ротмистр Эраст Квитницкий, общепризнанный умелец готовить жженку. Он приготовил такой напиток, который бы не грех подать и за императорский стол. Да и провизия, которую подвезли мы и которая нашлась у изюмцев, не особо уступала солидным столичным ресторанам. Особый ажиотаж вызвал двухпудовый копченый лосось. Его ели, да знай нахваливали, а боевое братство крепло прямо на глазах.

Обратно Бессмертные гусары отправились после завтрака, договорившись, что изюмцы приедут к нам в гости через день. Если так подумать, то и на войне имелись свои плюсы. Жить можно было и здесь, причем жить хорошо, с немалыми удобствами. Главное было не лениться и организовать свой быт по уму.

Новый день начался с того, что я разругался с военным интендантом, отказавшись принимать сырой овес. Из-за малой эффективности и неповоротливости Интендантского ведомства, вопрос поставки в армию давался на откуп различным контрагентам, за процент предлагающим свои услуги. Среди них особое место занимало «Товарищество Грегер, Горвиц и Коган». Оно драло серьезные проценты за свои услуги, и пыталось сэкономить и обмануть на всем — на гнилой солонине, плесневом хлебе, истлевшем сукне и прочем. Подобное добавляло юдофобских настроений, в армии контрагентов буквально ненавидели, перекидывая подобное отношение с капиталистов на простых евреев, но следовало отметить факт, что столь выгодное предложение «Товарищество» получило благодаря связям с генералом Непокойчицкий, который имел там солидную долю. И что-то подсказывало, что связи простирались вплоть до Царской Семьи. Получив солидную мзду, какой-нибудь великий князь сумел организовать и успешно прикрывать всю эту аферу.

Тем временем Главнокомандующий великий князь Николай Николаевич Старший вместе со штабом остановился в городке Плоешти, недалеко от Бухареста, откуда руководил действиями всей армии. Постоянно проводились смотры, молебны и литургии. Знакомые рассказывали, что жил главнокомандующий в походе просто, вместо фарфора, хрусталя и серебра использовали обычную металлическую посуду и стекло. Обеды состояли из четырех блюд, а пили красное вино или пиво.

В Бухаресте расположился 8-й корпус Радецкого. Генерал Столетов, которого я помнил по Красноводску занимался набором и обучением болгарского ополчения. Дела у него шли так себе — болгар записалось меньше пяти тысяч. Воевать они не хотели, предпочитая, чтобы свободу от турецкого ига им добыли русские штыки.

В Зимницах командовал Скобелев 1-й, а непосредственное планирование будущей переправы поручили Драгомирову. Секретность была на высоте, даже большая часть генералов не знала, где запланирована основная переправа. Назывались такие места, как Оряхов, Никополь, Рущук, Туртукай. Турки наверняка нервничали, пытаясь угадать, где им сосредотачивать силы.

24 мая император пересек на поезде русско-румынскую границу в Яссах и 26 мая уже был в Плоешти, а затем и в Бухаресте, где ему устроили торжественную встречу и общевойсковой смотр. С ним находился канцлер Горчаков, наследник Николай и его младшие братья — Александр, Владимир, Алексей и Сергей. Хорошо хоть, что на смотр нас решили не вызывать, хотя такие слухи, учитывая статус Бессмертных гусар, ходили.

Многочисленные генералы, послы, корреспонденты различных стран, военные представители десятка стран, православные монахи, делегации болгар и румын во главе с князем Карлом, сербская группа с князем Миланом досаждали императора день и ночь. В Плоештах, где император остановился, появился даже японский военный посланник подполковник Сего-Йамазо. Нам было только в радость, что такой бедлам обошелся без нас, хотя с японцем я бы с удовольствием поговорил о самураях и различных традициях страны Восходящего Солнца.

Постоянно участвуя в разъездах, мы неплохо разбирались в обстановке и могли видеть собственными глазами, как тут и там вырастают береговые батареи. Тем более, все офицеры щеголяли новенькими биноклями восьмикратного увеличения, выпущенными господином Цейсом. Цесаревич Николай закупил их на весь полк. Бинокли считались дорогой статусной вещицей, и не всем она была по карману, так как в розничной торговли продавалась по 58 рублей.

Наши орудия устраивали с турками ежедневные артиллерийские дуэли через Дунай и спустя неделю даже необстрелянные полки освоились и перестали обращать внимание на грохот. К тому же турки стреляли плохо, за все время у нас погиб лишь один гусар, да двое оказались ранеными.

Главные действия происходили на реке. Наши канонерки пытались потопить турецкие мониторы, одновременно с этим перекрывая проходы минными заграждениями. Фарватер закрыли у Гирсова, верховьях Мачинского рукава, у острова Мечки, у Фламунды и Зимницы, а также чуть выше Рущука. Минный катер лейтенанта Федора Дубасова сумел потопить монитор «Сейфи», чья грозная слава оказалась пустышкой. Десятки моряков за свои героические действия удостоились орденов и Георгиевских крестов, первых в эту войну.

7 июня командующий 14-м корпусом генерал-лейтенант Циммерман отдал приказ к ночному форсированию Дуная в его нижнем течении у города Галаца. Река там имела ширину в версту, но благодаря канонеркам, артиллерии, многочисленным пароходам, баржам, лодкам и неплохой организации, Рязанский и Ряжский полки успешно заняли турецкий берег. Командовал там генерал Жуков, проявивший себя блестяще. Продолжающаяся всю ночь перестрелка закончилась тем, что турки отошли, а Циммерман получил возможность беспрепятственно перекидывать войска.

Но обо всем этом гусары Смерти узнали чуть позже. Мы жили обычной походной жизнью и утро 6 июня не предвещало ничего необычного. Я выслушал доклады ротмистром и поручил подполковнику Костенко оформить полученные сведения ежедневной запиской, подаваемой в штаб Скобелева. Затем начался обход.

— Всем ли довольны, ребята? — спрашивал я, останавливаясь у палаток первого эскадрона.

— Так точно, всем довольны, вашблагородие! — дружно отвечали гусары. У полковых кухонь я отведал завтрак — пшенную кашу, хлеб с маслом и соленой рыбой, а также сладкий чай, все вкусное и свежее. По примеру Скобелева я два раза в неделю беседовал с нижними чинами, узнавая, нет ли у кого в чем нужды. Сегодня с просьбами никто не обратился. С чувством выполненного долга я вернулся к собственной палатке, у входа в которую Снегирев уже разгонял сапогом объёмный, на ведро, самовар.

Полковник в русской армии получал неплохо, но нес внушительные представительские расходы. Ему приходилось, что называется, соответствовать. У меня имелся солидный доход и поэтому трудностей не ощущалось. Более того, по мере сил я постоянно поддерживал нижних чинов. За удачные действия покупая им то ведро водки на эскадрон, то давай рубль или два за геройство. На мои завтраки и обеды приходили все офицеры и денег с них я за подобное не брал. Богатые товарищи, такие, как граф Шувалов могли и сами по себе позаботиться, но для большей части других, особенно корнетов и поручиков, такая помощь выглядела весьма существенной.

У палатки стоял стол, я сел на складной стул, закинул ногу на ногу, вытащил портсигар и закурил, прислушиваясь к разговору. От костерка пахло дымом. Легкий ветерок играл с волосами, а в небе светило солнышко. Денек обещал быть жарким, но пока что можно было сполна насладиться утренней свежестью.

— Как по мне, приезд Государя сильно связал руки Главнокомандующему, — рассуждал ротмистр Озерский. — Скажите на милость, как командовать, когда тебя непременно закидывают различными советами, которые на самом деле обязательны к исполнению?

— Заканчивай ты уже эти политесы разводить, Ян, — насмешливо фыркнул Некрасов, разливая по бокалам красное болгарское вино. — Что у тебя вечно голова забита всякой чушью? Какая нам разница, что происходит на Главной Квартире?

— Нет, господа, в этом есть определенный смысл, — возразил Костенко. — Нельзя же быть такими приземленными.

— Ну, Андрюша наш никогда не интересовался ничем иным, кроме коней, женщин и войны, — хохотнул Егоров. — Так ведь?

Офицеры дружно заржали, как жеребцы. Все знали, что Некрасов — надежный и сто раз проверенный друг, который категорически отказывался расширять свой кругозор. На самом деле, он даже в чем-то соответствовал массово растиражированному образу лихого, красивого и малость недалекого гусара.

Завтракали просто. Кроме вина на столе стояла мамалыга[7], грудинка, отварные куриные яйца, сыр, масло и гусиный паштет. Прискакавший из Зимницы вестовой привез письма. Те счастливчики, которые получили весточки из дома, тут же закончили завтрак и торопливо разошлись по палаткам.Удивительно, но как сильно на войне возрастает роль даже двух-трех строчек от родных и близких.

Я переписывался с родителями, Митькой и Полиной, Пашино, Скалоном и еще несколькими друзьями, не считая инженеров Волкова и Баранова. Сегодня посланий от них я не дождался, но зато вестовой вручил мне письмо от графини Софьи Шуваловой.

— Это что такое, Павел? — я помахал конвертом перед Шуваловым.

— А, так маман давно хотела тебе написать, еще с того дня, как я к вам перевелся. Ты ознакомься, а потом поговорим, если захочешь.

Вскрыв конверт, я углубился в чтение. Письмо оказалось выдержано в дружески-деловом стиле. Графиня благодарила меня за то, что ее сын нашел среди гусар Смерти верных друзей, а я стал для него наставником, которого тот искренне уважает. Шувалова радовалась, что у ее сына так все замечательно сложилась и выражала надежду, что если у меня будет время, то я отвечу на письмо. Впрочем, если я занят, то всё, что требуется передаст Павлуша. Заканчивалось оно тем, что графиня и ее дочь, которую так же звали Софья, желали мне здоровья и благополучной службы. В целом, подобные письма были достаточно распространены в русской армии. От родителей офицеров я получал их неоднократно, да и мама писала нечто подобное моим прежним командирам, Дике и Оффенбергу.

— Пойдем-ка, прогуляемся, Павлуша, — я встал и отвел графа в сторонку. — И что же все это значит, позволь узнать? Здесь чувствуется недосказанность. Ты что, мил человек, заговор устроил?

— Так и есть, — Шувалов и не думал смущаться. Короткостриженый, с усами и бородкой, он вел себя естественно и непринужденно. — Матушка действительна благодарна. Они прекрасно знают, что это еще с Хивы у меня появилась мечта стать гусаром Смерти. Вот я им и стал, попутно заразив семью своими мыслями. Матушка и Софья перечитали все, что только можно было по Азиатским походам и подвигам Бессмертных гусар. Они купили книжки Тургенева, твоего брата и собирают вырезки из газет, касающихся нашего полка.

— Доводи до конца, коль начал, — поторопил я.

— Изволь… Моя сестра Софья весьма заинтересовалась твоей персоной, хотя и никогда не признается в этом. Я был бы рад, начни вы переписку, — выпалил он с гусарской откровенностью. Хотя, секретов у нас меж собой особых нет, мы многое про друг друга знаем, и это касалось всех офицеров, а не только нас с Шуваловым. Это и было одно из проявлений знаменитого боевого братства, которое я всячески поддерживал и развивал.

— Красивое у нее имя…Что она за человек? — на самом деле, я не особенно и удивился. Говоря откровенно, Шувалов не стал первым и единственным человеком, который захотел познакомить меня с перспективной девушкой. Что говорить, если сам цесаревич Николай активно сватал за меня фрейлин своей матушки. Просто мне никто особо не нравился, хотя я все отчетливей понимал, что жениться пора.

— Софья — просто чудо, вся семья ее любит. Она красива, умна и воспитана. Её двадцать лет и матушка начала приглядывать ей жениха.

— Клан блистательных Шуваловых решил обратить внимание на рядового полковника!

— Брось, Михаил, ты прекрасно знаешь, что все совсем не так, ты отнюдь не рядовой полковник, — отсмеявшись, серьезно ответил граф. — Мы прекрасно знаем, кто за тобой стоит, но дело совсем в другом, ты — славный человек, и это главное.

— Хорошо, я отвечу твоей маменьки и чиркну пару строк сестре — что-нибудь про удивительные Дунайские воды, благодатные южные вечера и местную романтику. Есть у тебя фотография Софьи?

— Конечно, — я мог бы поклясться, что улыбка у Шувалова вышла кровожадной. Все указывало на то, что обложили меня качественно, со всех сторон.

На фотографии Софья мне понравилась. Девушка выглядела приятной, задумчивой и серьезной особой, хотя понятно, что позу и выражение лица она заранее продумала.

Через час я велел седлать лошадей. В сопровождении Седова, Некрасова, Шувалова, Озерского, Егорова, адъютанта Фалька и трех нижних чинов под командованием Снегиря я отправился к Скобелеву 1-му для ознакомления с ежедневным положением дел и получением новых приказов.

Скобелева я нашел сидящим над картой в небольшой комнате. Его сын отсутствовал, вновь отправившись на очередную рекогносцировку. Странно, но генерал принял меня наедине.

— Пришел секретный приказ, Михаил, — сказал он. — Ты должен взять эскадрон и завтра в десять утра быть в Александрии, встречая цесаревича Николая Александровича. Вот здесь, — и ткнул карандашом в карту.

— А почему такая секретность? — удивился я.

— Понятие не имею, — генерал развел руками. — Никто кроме меня об этом не знает, так что и ты не распространяйся.

— Слушаюсь. А как сами думаете, Дмитрий Иванович, в чем дело?

— А что тут гадать, в ставке Главнокомандующего что-то назревает. Скоро сам все узнаешь. Так что с Богом!

— Князь Кропоткин знает?

— Я ему скажу, что у тебя особое поручение.

— Мне ему докладывать не надо? — с генералом Кропоткиным у меня отношения не складывались, и я не хотел еще больше их портить.

— Нет, не надо, и волноваться об этом не стоит.

Александрия располагалась по дороге на Бухарест и считалась небольшим городком с населением менее пяти тысяч человек. От Зимнево до неё было меньше сорока верст. В тот же вечер я взял Седова, Некрасова с первым эскадроном и выдвинулся к Александрии.

Неспешно ехали часть ночи, затем встали на четырехчасовой привал, поели, вздремнули и выдвинулись дальше, достигнув пункта назначения к восьми утра. Расчет оказался верным, мы прибыли вовремя и не устали, у нас было время позавтракать, немного размяться и дождаться цесаревича. От нечего делать я предвкушал радость от нашей встречи и начал прикидывать, что же нам поручат.

Глава 5

— Ваша императорское высочество! — я вытянулся и щелкнул каблуками, увидев, что нежданно-негаданно предстал перед великим князем НикНиком Старшим.

Выдвигаясь в Александрию, я рассчитывал на дружескую встречу с цесаревичем. Появление его дяди, Главнокомандующего всей Дунайской армией, стало для меня полнейшей неожиданностью. Кроме цесаревича Николая, рядом с ним находились сын НикНик Младший, генералы Непокойчицкий и Левицкий, флигель-адъютант подполковник Штакельберг, полковники Струков и Битов, командующий двумя десятками донцов. Забавно, но в казачьей форме были не только сами казаки, но и Главком, цесаревич и все прочие, причем последние находились без орденов и знаков отличия, из чего сразу же становилось ясно, что затевается что-то интересное.

— Вольно, Соколов, — НикНик Старший говорил неторопливо, с легкой ленцой. Ранее видел я его неоднократно, пару раз достаточно близко, как на Рождество в Зимнем, но вот так разговаривали мы впервые. Внешне холодный, он мог быть очень отзывчивым, особенно к своим любимцам. Цесаревич в приватном разговоре охарактеризовал дядю как человека добрейшей души, благородных стремлений, но слабого характером. Паренсов как-то рассказывал, что НикНик за рост называет его «мой маленький», постоянно приглашает обедать и всяческие ценит. Вот только все знали, что такая благодать обычно продолжалась до первой серьезной промашки, за которой следовала опала. — Цесаревич Николай Александрович мне тебя рекомендовал, и я ему поверил. Мы затеяли небольшую тайную рекогносцировку Дуная. Ты с твоими удалыми гусарами должен нас сопровождать.

— Слушаюсь!

— От ваших гусар не должно исходить никаких намеков на то, кого вы охраняете. Ваши люди должны молчать и беспрекословно выполнять приказы, — внушительно добавил генерал Левицкий. — По любым вопросам обращайтесь только ко мне, вы не должны произносить имен членов Царской Семьи.

— Будет исполнено, — заверил я.

Сразу же тронулись, направляясь к Турну. Главнокомандующий и его свита разместились в двух просторных закрытых колясках, по четыре лошади в каждой. Я обратил внимание, что начальник штаба Дунайской армии Непокойчицкий странно молчалив и постоянно хмурится. Цесаревич демонстративно с ним не общался и вообще, делал вид, что того не существует.

В дороге Николай Романов под предлогом разговора о любимом полку сел в седло, вырвался со мной вперед и рассказал, что происходит.

НикНик Старший для всех продолжал оставаться в Плоешти и якобы по состоянию здоровья не покидал своих комнат. Сам же Главнокомандующий решился на данную поездку с единственной целью — определить время и место основной переправы через Дунай.

Еще до открытия кампании главный штаб обдумывал общую стратегию и выбрал Зимницу в качестве наиболее желательного места. Но зима выдалась снежной, весенние разливы долго не хотели сходить, низкие берега оказались затоплены и заставили отказаться от первоначального плану. Ну, или по крайней мере перенести даты. В широкий доступ просочились слухи, что в качестве места переправы выбран Никополь, туда даже успели перевести парочку бригад, а неприятель возвел там целых тринадцать батарей, хотя раньше их было всего две.

Подобное соответствовало донесениям агентов, которые сообщали, что турки уверены, что Дунай мы начнем переходить именно там. На самом деле все это было большой игрой с целью запутать противника.

И вот НикНик Старший выбрался в рекогносцировку… Двое суток он осматривал реку, причем турки не подозревали, кого именно наблюдают на противоположном берегу. По нам если и стреляли, то всего три раза, да и то, с большим разбросом.

Естественно, свои Главнокомандующего и цесаревича узнавали — они не имели возможность полностью скрыть свою личности, а в армии было полно тех, кто их хорошо знал. Но в целом задумка великого князя удалась. Он тайно произвел осмотр и окончательно убедился, что у Зимницы вода хоть и стоит недостаточно низко, но переправа здесь возможна.

Все это время первый эскадрон Бессмертных гусар обеспечивал безопасность высоких лиц. Забавно, но форма и общая известность выдвигали нас на передней план, в то время, донские казаки и те, кого мы сопровождали, словно оставались в тени.

Напоследок Главнокомандующий пожал мне руку и выразил полное удовлетворение нашими действиями. Мы вновь проводили его до Александрии, после которой он самостоятельно отправился в Плоешти.

— Вы не имели права не поставить меня в известность относительно полученных приказов, — неожиданно разбушевался князь Кропоткин, когда мы вернулись к месту дислокации полка. Покрасневший от гнева, разгоряченный, он в бешенстве махал рукой, словно там у него была зажата сабля. Хорошо хоть, что разнос он устроил мне наедине, без лишних ушей. — Вы с ума сошли! Командир бригады узнает от третьих лиц о том, что непосредственно подчиненный ему полковник ускакал неизвестно куда, не поставив никого в известность! Дожили! Что дальше будет?

— Позвольте заметить…

— Извольте молчать, когда я с вами разговариваю, — отрубил генерал. Пройдясь, он оттянул ворот мундира, который мешал ему дышать. На толстой шее Кропоткина набухла вена, и я невольно прикинул, не хватит ли его здесь удар. — Я и раньше имел все основания подозревать, насколько халатно вы относитесь к дисциплине, но нынешний инцидент перешел все границы! Итак, вам есть что сказать?

— Есть. Приказ мне отдал генерал-лейтенант Скобелев. Он же заверил, что сообщит вам о мое задании.

— Значит, по-вашему, виноват Дмитрий Иванович? В нем все дело? — Кропоткин надвинулся. Если он рассчитывал, что смутит меня и заставит покрыться холодным потом, то просчитался. И дело не в моей дружбе с цесаревичем, а в том, что подобные крикуны способны напугать исключительно трусливых людей. Как там в пословице: с овцой — молодца, а с молодцом и сам овца. Вот и князь Кропоткин, кабинетный генерал с пузом и неуемной жаждой славы, мог пугать разве что своих денщиков, адъютантов и холуев из числа фазанов. Он наверняка воображал, что устроил мне полноценный артиллерийский обстрел, я же воспринимал подобное как холостую стрельбу. Интересно, сможет ли он пойти дальше криков? Например, объявить взыскание или снять с полка — теоретически, такая власть у него имелась.

— Я ни на кого не перекладываю вины. Более того, твердо считаю, что никакой моей вины здесь нет, а причины вашего гнева остаются для меня тайной.

Услышав подобное, генерал вновь разошелся. Естественно, прямых оскорблений произнесено не было, но вот то, что я расшатываю устои и сотрясаю скрепы армейской дисциплины было озвучено ясно.

Говоря откровенно, в Царской России, как и в любой другой армии мира, хватало пустоголовых и туповатых генералов, которые умели грозно пучить глаза и орать так, что вороны в радиусе трех верст разлетались в испуге.

Например, генерал Лопатин, которого прозвали Молодчагой за то, что тот всех солдатиков называл молодцами, прославился тем, что едва не утопил в реке целый пехотный полк. Как-то раз Молодчага ехал на коляске и увидел, что пехота не может переправиться через один из притоков Дуная, небольшой, но относительно глубокий. «За мной молодцы! За мной, суворовские орлы!» приказал он и бесстрашно шагнул в воду. Генерал, с его-то гренадерским ростом, кое-как, но речку форсировал. А вот пехотным офицерам и солдатам пришлось куда тяжелее. Особенно «кирилкам», так называли низких и слабосильных солдатиков. Там, где генералу вода доходила до подбородка, их накрывало с головкой. Многие нахлебались воды и едва не утонули, но полк все же выполнил приказ. Довольный Молодчага сменил форму и укатил на своей коляске, считая себя истинным полководцем, который по-суворовски одолел преграду, а вот пехоте пришлось куда тяжелее. Им не нашлось во что переодеться, так как обоз отстал, а обсушиться получилось только на марше, так что добрая сотня заболевших кашлем и воспалением легких солдат заставила с сомнением относиться к подобный подвигам. Тем более, без всякой на то нужды. В общем, Молодчагу они потом долго костерили.

Вот и князь Кропоткин был примерно таким же доблестным генералом. Как я узнал чуть позже, причина для недовольства у него все же имелась. В запарке, заваленный десятком неотложных дел, Скобелев 1-й сообщил Кропоткину о моем задании с задержкой после того, как князь самолично заглянул в наш временный лагерь и не увидев меня, поднял крик. Скобелев, которого за тучность и осторожность прозвали «Пашой», действительно мог иной раз забыть что-то важное. Забывал он, а расплачивались другие. Так что подставил меня Дмитрий Иванович, тут двух мнений быть не могло.

Формально Кропоткин прав, но по существу его эмоции вызвал тот факт, что ему не удалось лично отправиться к Главнокомандующему и наследнику, дабы изыскать возможность оказать им услугу, которую они бы отметили.

Инцидент оказался исчерпан, когда Кропоткин выдохся и с видом оскорбленного в лучших чувствах сибарита повел рукой, позволяя удалиться. Он так и не решился отстранить меня от командования полком, и я его прекрасно понимал — отвечать-то придется перед цесаревичем. А тот вряд ли одобрит подобное.

— Честь имею! — напоследок добавил я, покидая комнату и успел увидеть, как князь вновь побагровел от злости.

— Что теперь, Михаил? — небрежно поинтересовался Некрасов. Он с Шуваловым сопровождали меня на разнос к генералу и слышали большую часть криков. Как и штаб Кропоткина, к слову, причем на лицах нескольких офицеров я увидел тщательно скрываемые довольные улыбки. — Опала? Ссылка в Сибирь? Понижение до рядового?

— Только не вздумай стреляться, — совершенно серьезно добавил Шувалов. Друзья говорили громко и уверенно, дабы поддержать меня, заодно показав, что гусар Смерти подобными галопами из седла не выбьешь. — Ибо вздор и суета сует.

Напоказ звеня шпорами и воинственно подкручивая усы, мы покинули ставку генерала Кропоткина и отправились в родные пенаты.

— Посоветовал бы не терять присутствие духа, но ты его и так не теряешь, — рассмеялся узнавший о случившемся Михаил Скобелев. — Мне подобное прекрасно знакомо. Не все могут стерпеть рядом с собой тридцатидвухлетнего генерала. Вот и тебя достали отзвуки будущей славы. Кому же такое понравится? А с отцом я поговорю, лихо он про тебя забыл. Только об одном прошу — зла на него не держи.

— Да я и не держу, — практически не кривя душой признался я.

Вечером того же дня пришел приказ о том, что через сутки начинается переправа через Дунай в Зимницах. Однако сам НикНик Старший и Император демонстративно находились позади Фламунды, на Грашавском кургане, куда военные инженеры протянули линию телеграфа. Турки твердо верили, что реку форсировать мы будем либо там, либо у Никополя, где и сосредоточили основные силы.

Ночь прошла спокойно. Решив позавтракать, мы разместились на складных стульях около палаток. От костра тянуло легким дымком, а в стороне деловито свистел закипающий самовар. Завтрак проходил весело, как и всегда. Офицеры полка были одной большой семьей. Все знали, что такое дисциплина и субординация, но в мирные минуты мы были простыми товарищами.

— К вам гонец, вашвысокоблагородие, — доложил Снегирев, когда мы пили чай с бутербродами. — От полковника Зазерского.

— Веди его сюда, — приказал я. — Господа, стул и приборы гостю.

Гонец оказался молоденьким хорунжим по фамилии Месяцев.

— Здравия желаю, господин полковник! — вытянулся он передо мной и протянул запечатанный конверт. — Доставил для вас депешу от полковника Зазерского.

— Вольно, господин хорунжий. Присаживайтесь, выпейте с нами сливянки.

Пока Месяцев завтракал с гусарами, я быстро пробежал послание полковника. В нем говорилось, что этой ночью они захватили подозрительного человека, одетого, как турок, но выдающего себя за болгарина. Говорить тот отказывался, сказал только, что прозвище его — Пуля, и что он хочет видеть полковника Соколова из гусар Смерти. В конце Зазерский шутливо интересовался, что с ним делать, повесить как шпиона или повременить?

Пулю я знал, это был один из наших агентов, причем надежный. Завербовал его Паренсов, но связь тот держал через меня. Две недели назад его перекинули через Дунай и вот он вернулся. Надо полагать, не с пустыми руками, так что новость выглядела очень важной.

— Полковник пишет, что вы поймали какого-то болгарина. Поясните, хорунжий, что об этом знаете.

— Утром его наш разъезд в камышах схватил. Казаки издалека увидели человека в турецкой одежде на берегу, ну и пальнули от греха. Он ранен, но жить будет. Очень подозрительный субъект, пока под стражей находится.

— Так… — я оглядел офицеров. — Новости важные. Пока есть время, я сам съезжу к донцам. До них двенадцать верст, так что обернусь быстро. Андрей, бери полуэскадрон. Эрнест, на тебе полк.

До донцов добрались быстро. Встречал меня Зазерский лично. Обменявшись рукопожатиями и узнав, последние новости, я сразу попросил отвезти меня к пойманному болгарину.

5-й Донской полк стоял выше по течению Дуная и в его обязанности входила охрана берега напротив Никополя. Неудивительно, что именно им попался агент. А казаки молодцы, исправно службу несут, жаль только, что своего ранили.

— Так что, он действительно болгарин? — поинтересовался Зазерский, когда, звеня шпорами, мы проследовали вдоль лагеря.

— Да, болгарин и наш друг. Вероятно, принес важные вести, — признался я, понижая голос. Конечно, не дело раскрывать агентов, но минимум информации Андрею выдать я обязан, иначе он просто обидится. В этом плане с секретностью дела в Русской армии обстояли из рук вон плохо. Привыкнув доверять друг другу, офицеры воспринимали чуть ли не как оскорбление, если от них что-то намеренно скрывали. В таких вопросах многие вели себя как дети, не способные различить дружбу и секретную службу.

— Понимаю, разведчик и болгарский патриот, — кивнул Зазерский.

Голый по пояс Пуля нашелся в палатке, со связанными за спиной руками, под охраной трех казаков.

— Развязать! — первым делом приказал Зазерский, и обращаясь к болгарину, добавил. — Я не извиняюсь за то, что вас ранили. Мы на войне и приняли вас за турка, но теперь будем рады оказать любое гостеприимство.

— Понимаю, — Пуле, которого на самом деле звали Мирко Воинов, помогли подняться и сняли путы. Он потер руки и выжидательно посмотрел на меня. Болгарин был в синих шароварах и опорках, а грудь ему перевязали покрасневшей от крови тканью. Рядом с ним на земле лежал расшитый жилет, который назывался елек и просторная рубаха с кушаком. Судя по всему, это были его вещи, которые сняли, когда обыскивали и оказывали медицинскую помощь. Учитывая одежду и то, что Мирко был чернявым и горбоносым, с узенькой бородкой, неудивительно, что его приняли за турка.

— Андрей Николаевич, распорядись подать еды и вина, — к полковнику при посторонних я обратился по имени отчеству, поддерживая авторитет. — Дадите нам возможность поговорить конфиденциально?

— Конечно, сейчас все устроим.

Казаки из нижних чинов мигом притащили два стула и разложив на полу бурку, поставили на нее миски с курицей, салом, хлебом, луком и огурцами, а также бутылку вина. Все остальные ушли. Охрана по приказу полковника отошла на тридцать шагов и приглядывала, чтобы нам никто не помешал.

— Как себя чувствуешь, Мирко? — поинтересовался я, пожимая болгарину руку. — Очень рад тебя видеть.

— Рана серьезная, господин полковник, дышать тяжело, но жить буду. Кто ж знал, что казаки стрелять начнут? — мы говорили с ним на русском, который агент знал вполне сносно.

— Война, брат, ничего не попишешь. Казаки в своем праве, но я рад, что все обошлось. Ты кушай, кушай.

Закурив, я молча наблюдал, как Воинов разломил хлеб и впился зубами в душистую мякоть, а следом воздал должное отварной куриной ножке. Агент насыщался быстро, запивая еду вином.

— Думаю, все же доктор тебе нужен, — констатировал я, отмечал бледность Воинова и испарину на лбу. — Ничего, потерпи, скоро к нему отправишься.

— Спасибо, главное, что не убили меня и говорить могу.

— Хорошо. Ты как реку переплыл? На лодке?

— Да, — болгарин качнул головой. — Все лодки турки изъяли, но небольшую лохань мне найти удалось. Только устал я сильно, выгребая против волны и ветра, а когда добрался до нашего берега, от казаков спрятаться не успел.

— Что же за новости ты принес, Мирко?

— Важные, господин полковник. Сведения о гарнизоне Никополя.

— Рассказывай.

Агент вздохнул, сосредотачиваясь.

— Гарнизоном командует Хасан-паша. Человек он властный, свирепый, и любовь подчиненных не завоевал. Под его рукой находится еще один генерал, Юсуп-паша и около двухсот офицеров, причем больше половина их полуграмотные алайли[8]. Гарнизон крепости насчитывает десять тысяч человек. Среди них есть низам, редиф и мустахфиз[9]. Кавалерии нет, лишь артиллерия и пехота, многие таборы вооружены винтовками Мартини[10]. Турки построили шесть редутов и семнадцать батарей. У них сто десять орудий, полевых и крепостных. Дайте бумагу, нарисую план, я хорошо все запомнил.

Позвав одного из казаков, я попросил, чтобы тот принес писчие принадлежности и что-нибудь, на что можно положить бумагу. Пока он выполнял поручение, я продолжил расспросы Пули, стараясь не показать волнение.

Сведения, что принес агент были невероятно важны! И чем дольше он говорил, тем отчетливей я в этом убеждался. А уж когда принесли бумагу, и Пуля нарисовал схематический план Никополя с редутами и батареями, с примерными пометками, где и какие орудия стоят, я был готов его расцеловать.

— Благодарю за службу, Мирко. И не обижайся, но деньги возьми. Триста рублей тебе за службу, — сумма была большая, но и сведения соответствующие. Тем более, платил я не из своего кармана, а из специально выделенного как раз для таких моментов разведывательного фонда.

— Нет, не возьму, — болгарин покачал головой и насупился. — Вы же знаете, я не за деньги головой рискую, я за свою родную Болгарию, за ее свободу. Хочу, чтобы дети мои и внуки жили свободными людьми, а не турецкими холуями.

— А где они у тебя? Здоровы ли?

— В Плевне. Два дня назад получил весточку — все у них хорошо.

— Тогда тем более возьми, — я чуть ли не силой заставил агента принять заслуженное вознаграждение. — Времена нас всех жду тяжелые, расходом может быть много, так что деньги пойдут на дело. Бери, бери, Мирко, это честные деньги, ты жизнью рискуешь.

Следом, заняв на время палатку Зазерского, я развел кипучую деятельность. Первым делом договорился, что Мирко отвезут в ближайшее отделение Красного креста в Вийсоаре, где его осмотрят доктора и окажут всю необходимую помощь. С самим болгарином я договорился, что после того, как его подлечат, он найдет меня или Паренсова и мы обязательно изыщем безопасный способ вновь перекинуть его через реку.

Затем я сел за написание писем. Первое адресовывалось полковнику Паренсову, отвечающему за всю разведку Дунайской армии и докладывающему непосредственно Главкому и цесаревичу Николаю. К письму я приложил нарисованную Пулей схему и пояснительную записку. Второе послание предназначалось наследнику, в нем я изложил свои личные соображения по поводу происходящего. Печати под рукой не было, поэтому я просто несколько раз расписался на швах заклеенных конвертов и вызвал корнета Джавахова.

— Это письмо полковнику Паренсову, а это, непременно лично, наследнику Николаю Александровичу. Выезжай немедленно, для охраны возьмешь три десятка гусар. Все ясно, Вапхо? — на всякий случай поинтересовался я.

— Так точно! Дело пустяковое, Михаил Сергеевич, не волнуйтесь, все исполню в лучшем виде, неприятеля здесь нет, — вытянулся бравый грузин. Не знаю, как покажут себя в бою осетины Скобелева, но не думаю, что Джавахов хоть в чем-то им уступает. Тем более, он гусар Смерти!

Мирко Воинов уехал на телеге в Вийсоару, а корнет Джавахов ускакал в Фламунду, где находился НикНик Старший, его штаб и полковник Паренсов. Я не сомневался, что корнет со своим заданием справится блестяще.

Мы же с Некрасовом пообедали с Зазерским и его офицерами, после чего отправились обратно в полк. Намечались интересные перспективы, и я надеялся, что цесаревич сможет сделать так, что Бессмертные гусары окажутся в нужном месте в нужное время.

Глава 6

— Отвратительная оптика! — граф Шувалов убрал бинокль в кожаный футляр и с досадой пристукнул перчатками по бедру. — Ни черта ни видно!

— А что ты хотел, кругом же первобытный мрак, — рассмеялся Андрей Некрасов.

Дюжина офицеров Александрийских гусар расположилась в прямой видимости переправы и сейчас наблюдала, как 14-я пехотная дивизия генерала Драгомирова форсирует Дунай. В помощь им выделили 4-ю стрелковую бригаду, две сотни пластунов и две горные батареи.

Стояла глухая ночь, ветер нагнал туч. Две темные полоски на воде обозначали острова Чингинев и Адда. Противоположный берег Дуная терялся во мраке. Шувалов сотни раз наблюдал его днем и знал, что тот представляет собой нагромождение невысоких, но отвесных обрывов, изрытых ручьями и эрозией. Согласно данным разведки, у турок в районе Систово находилась одна пехотная бригада Ахмеда Хамди паши, весьма сильно разбросанная вдоль берега и состоящая из шести таборов пехоты и то ли семи, то ли восьми орудий. Они-то и представляли главную угрозу.

Русские с тревогой наблюдали, как бы в разрывах не показалась луна. Подобное грозило нешуточными неприятностями, так как призрачный свет высветил бы скользящие по воде лодки и понтоны. Но пока все было хорошо, турки еще не проснулись и тревоги не подняли.

Накануне утром в местечке Бею Драгомиров собрал генералов и полковников, разъясняя план предстоящего мероприятия. Естественно, Шувалова и Некрасова туда не позвали, но вернувшийся Соколов рассказал все необходимые детали.

Операцию подготовили на славу. На лодках строжайше предписывалось соблюдать полнейшую тишину и первыми огня не открывать, ожидая возможных действий неприятеля. Помощь раненым оказывать, но не суетиться, так как любое неловкое движение могло опрокинуть понтон. Даже курить категорически запретили, дабы турки не заметили огонька папирос и не начали стрелять. А курить, между тем, хотелось.

— Как же меня злят подобные задержки, — признался Некрасов. Офицеры укрылись среди деревьев и изнывали от бездействия. Их полк находился позади, за топкими низменностями, на относительно сухой земле. — Сидишь, ждешь, ничего сделать не можешь и не знаешь, чем себя занять.

— И не говори, муторное время, — поддержал Седов. — Что-то Соколова долго нет. Хоть бы уже вернулся, новости сообщил.

— Небось, опять с князем повздорили, — предположил Шувалов. Все в полку знали, что их командир не нашел общего языка с командующим бригадой генералом Кропоткиным.

— Ленивец мечтает о славе и ревнует к успехам Мишеля, — заметил Некрасов.

— Не будем о генерале, господа, — решительно пресек их шутливый тон Седов. — Тихо!

В молчании офицеры наблюдали, как к воде поротно подходили тысячи солдатских силуэтов. Облаченные для маскировки в черные зимние мундиры, они казались огромной и единой массой, похожей на древнее чудовище. Несмотря на приказ сохранять тишину, тут и там слышался кашель, приглушенная ругань, позвякивания, слишком громкие команды.

Первые понтоны оттолкнулись от берега. Поначалу они находились под прикрытием островов Чингинев и Адда, но затем им предстояло выйти на открытую воду и держать курс на ручей Текир-дере на турецком берегу. Ориентиром для них служила частично разрушенная мельница в устье ручья.

— Ну вы и спрятались, — с коротким смешком заметил подошедший Соколов. В темноте был виден лишь его силуэт, да фигуры сопровождающих офицеров. — Без вестового ни в жизнь бы вас не нашел. Какие новости?

— Никаких, — за всех ответил Седов. — Это мы у тебя хотели спросить о новостях.

— Переправа началась по плану Драгомирова, — Соколов некоторое время рассматривал темную реку, на которой мало что можно было разглядеть. — Рихтер лично распоряжается посадкой. В первый рейс под командой Иолшина и Родионова пошли одиннадцать рот Волынского полка, рота пластунов, пешие казаки и горная батарея. Всего, значит, больше двух тысяч человек.

— Ну, помогай им Бог! — сняв кепи, перекрестился Седов. Несколько человек повторили жест.

— А мы что? — спросил Некрасов.

— Нам приказано ждать, Андрей. Во втором рейсе отправится Минский полк. Кропоткин предложил на эту роль нас, но Драгомиров отклонил подобное предложение.

— А ты? — поинтересовался Шувалов. В командире и друге ему нравилась удивительная черта — тот каким-то невероятным образом умел сочетать в себе безусловную храбрость и холодный ум, который иногда мог выглядеть как осторожность. Граф уже примерно знал, что услышит в ответ.

— Сказал, что готов сражаться, но не позволю перетопить полк на реке, как слепых котят. Наша сила в маневре и скорости, а Ленивец ради собственной славы хочет бросить гусар через реку на обрывистый берег. Все наши козыри будут биты, в таких местах пехота должна сначала дорожку проложить. В общем, мы пойдем в четвертой волне, согласно распоряжению Драгомирова.

— А с Кропоткиным, выходит, поругались, — усмехнулся Шувалов.

— Немного. Впрочем, все вздор. Давайте пить чай, я велел самовар разогреть, сейчас принесут.

— Вот это дело, — обрадовался Ян Озерский.

Чай пили в темноте, на ощупь передавая чашки и бутылки с вином. Перекусили колбасой и кукурузными лепешками.

Ветер посвежел, подняв нешуточную волну. Стало чуть светлее, бледный призрак луны проступал сквозь тучи. Турецкий берег казался в ночном тумане застывшей темной полоской. Приближающиеся к нему лодки и понтоны одна за другой пропадали в густой тени.

Неожиданный одиночный выстрел заставил многих вздрогнуть, так неожиданно он прозвучал в ночной тишине, и так далеко разнесся по воде. С небольшой задержкой на звук откликнулись новые выстрелы. Было видно, как на турецком берегу вспыхивают огненные точки. С каждой секундой их становилось все больше и больше. Ниже по течению ярко вспыхнул тревожный факел, послышались сигнальные рожки и барабаны. Поднялась общая тревога. С северного берега почти сразу же заработали русские орудия, прикрывая переправу и сосредоточив огонь по заранее отстреленным позициям.

— Пошла, значит, потеха, — констатировал Седов.

— Эх, жаль, что наших так рано обнаружили, — ругнулся Костенко. — Честно сказать, я рассчитывал, что и второй рейс мы успеем провести.

— Так, я к командующему. Эрнест, остаешься здесь, продолжай наблюдение. Алексей, отправляйся в полк, проверь гусар. Павел, ты со мной, навестим Драгомирова.

Облаченный в шинель и фуражку Драгомиров находился в окружении двух Скобелевых, Вельяминова, Рихтера, Дризена, маркиза де Траверсе, Кропоткина и еще нескольких человек. Несмотря на возбуждение, которое буквально разлилось в воздухе, генерал и его штаб действовали спокойно и хладнокровно.

— Отправляюсь командовать второй волной, — улучшив момент, сообщил Соколову младший Скобелев. — Так что бывай, Миша, увидимся на том берегу.

Соколов едва успел пожелать ему удачи, а порывистый Скобелев скорым шагом уже отправился к воде. Прибывающие обратно понтоны требовали незамедлительного подкрепления. Люди грузились на них непрерывной волной.

Звуки ружейной стрельбы, доносившиеся через реку, казались мелкой непрерывной дробью. Воду периодически вспарывали фонтаны от артиллерийских разрывов. Следом за Соколовым Шувалов приблизился к берегу. Встав в стороне, чтобы не мешать пехоте, гусары принялись наблюдать за деловитой суетой, с которой вторая волна загружалась на плавсредства. Вот от берега отвалил первый понтон со Скобелевым, второй, третий…

На облачном горизонте смутно высветился первый проблеск приближающейся зари. Даже столь небольшого изменения освещенности хватило, чтобы на воде черными точками обозначились лодки. Турки их заметили и почти сразу над рекой вспыхнула молния и разорвалась первая граната — теперь они били прицельно, а не наудачу. К обстрелу присоединялись все новые и новые орудия. Судя по частоте канонады, орудий у турок оказалось все же семь, а не восемь. Русские на воде начали нести потери, Шувалов поднял бинокль и сумел различить, как тут и там поднимаются водяные столбы, а фигурки падают в воду.

— Усильте огонь батарей, надо как можно скорее подавить орудия турок, — отрывисто приказал Драгомиров и адъютант, придерживая на голове фуражку, убежал.

Рассвет разгорался быстро. Шувалов видел, как удачный выстрел заставил один из понтонов буквально разлететься на части. Люди, кони и орудия посыпались в воду, чем вызвал негодующий гневный крик тысячи глоток, собравшихся с этой стороны.

Дело на южном берегу приобретало все больший масштаб. Шувалов прекрасно представлял, насколько там сейчас жарко. Он бы многое отдал, что вместе со своим полком находиться в гуще боя. И хотя Соколов был прав, на обрывах гусарам пришлось бы туго, граф мечтал проверить свой эскадрон в настоящем деле. Не зря же последние месяцы он столько времени уделял стрелковой подготовке. Ротмистру не терпелось выяснить, насколько хороши его молодцы и как они будут смотреться на фоне первого эскадрона Некрасова.

Теперь, когда немного рассвело, бинокль доказал свою полезность и позволил увидеть, как русская пехота закрепилась на южном берегу и принялась неумолимо теснить неприятеля. Тот держался на двух объектах — у водяной мельницы и у какого-то длинного сарая на одном из холмов. Пока шла перестрелка, башибузуки сражались неплохо, но дрогнули, когда понтоны второго рейса начали прибывать к берегу, высаживаться и сходу бросаться в штыковую атаку. Сотни маленьких фигурок, похожих на муравьев, поднимались по дороге и карабкались по крутым обрывам, используя лестницы и веревки. Граф прекрасно представлял, как энергично и смело может действовать его друг Скобелев, не давая врагу не единого шанса и лишая того возможности перевести дух и перестроиться.

— Доброе утро, господа, — увлеченный захватывающим зрением, Шувалов не заметил, как к ним подошел полковник Зазерский в окружении своих донцов. Завязался неторопливый разговор, главной темой в котором звучал вопрос — когда же настанет их время переправы.

С третьей волной генерал Драгомиров отправился сам, оставив командовать Вельяминова. Из-за волн и ветра, потерь и различных досадных сложностей, поступил приказ переправляться не всем вместе, а отдельными лодками, по мере их прибытия.

Река покрылась сотней беспорядочно двигающихся понтонов, скользивших в обоих направлениях. Орудия грохотали непрерывно, но через некоторое время огонь турецкой батареи начал смолкать, пока не затих окончательно. Драгомиров и третья волна добились главного, теперь турки не имели возможности стрелять по реке. Вернувшиеся раненые сообщали, что русские цепи смогли закрепиться на вершинах обрывов, заставив неприятеля отойти. Враг потерял мельницу и сарай, в котором укрывался, откатившись саженей на триста от берега. На месте высадки образовался относительно безопасный плацдарм, а по дороге можно было подняться наверх, выйдя на равнину. Турки вроде как накапливали силы на дороге в Тырновво, пока еще не готовые признать свое поражение.

Из Зимницкой протоки показались две струйки дыма, это приближались заранее спрятанные пароходы с прицепленными к ним баржами. Александрийским гусарам поступил приказ грузиться.

— Быстрее, господа, быстрее! — командовал генерал Кропоткин. В этот момент Ленивец, освещенный рассветом и дальними оружейными отсветами, выглядел неплохо. По крайней мере, для кабинетного генерала.

Неторопливо, но и не тратя лишние минуты, гусары принялись по сходням заводить коней на пароход и баржи. Возбужденные кони ржали и фыркали, один из них вырвался и прыгнул в воду. Вахмистр ударил провинившегося гусара в ухо, призывая более внимательно следить за доверенным ему скакуном и на этом эпизод был исчерпан, так как искупавшаяся в прохладной воде лошадь успокоилась и после того, как ее вывели на землю, беспрепятственно позволила завести себя на борт.

Шувалов посчитал хорошим знаком, что повезет их «Хилал», тот самый турецкий пароход, который они сами же и захватили. Пароход мог вместить не слишком много гусар, но он тянул за собой целую нитку барж, словно утка своих утят, на которых достаточно удобно разместились нижние чины.

Генерал-лейтенант Вельяминов заканчивал последний инструктаж. Кропоткин и Соколов слушали и кивали, после чего отдали честь и бегом присоединились к подчиненным. Почти сразу «Хилал» вспенил воду и начал отходить от берега. Оставшиеся на берегу провожали их последними советами и пожеланиями успеха.

Понтоны подпрыгивали на волнах, как поплавки, кони ржали, но дисциплина оставалась на хорошем уровне. Кинув последний взгляд на второй пароход, Шувалов обратил все внимание на переправу.

Над головой свистели русские снаряды. Пароход надрывался и нещадно дымил трубами, борясь с волной и течением. Курс он держал ровно на ручей Текир-дере, где можно было высадиться и пользуясь дорогой, подняться наверх, начав полноценное развертывание.

Огонь на воде практически прекратился. Турки если и постреливали, то редко и бессистемно. Лопасти парохода молотили воду, южный берег постепенно приближался. Офицеры по приказу Соколова продолжали наблюдения в бинокли, в лучшие стрелки расположились вдоль бортов, готовые открыть огонь.

— Неприятель слева, на дальнем холме, — закричал Шувалов, первый заметивший опасность. На одной из возвышенностей ниже по течению появились пестро одетый турецкий табор, сходу открывший стрельбу. Их пули свистели над головой, рикошетили от воды и находили себе цель, впиваясь в мясо. Заржала одна лошадь, другая, беззвучно повалился гусар, выругался Костенко, которого поразили в ногу. С барж упало несколько человек, а еще одна лошадь, по всей видимости, необстрелянная, вырвалась и заржав, прыгнула в воду.

— Все стрелки на левый борт! Огонь! — выкрикнул Соколов. Матерые, прошедшие огонь, воду и медные трубы гусары откликнулись моментально. Известный всему полку Георгиевский кавалер Снегирев Архип первым открыл беглый огонь. Карабин Бердана казался продолжением его рук, так ловко он с ним управлялся. Шувалов про себя выругался, что его опередили, после чего для устойчивости положил дуло карабина на борт, прицелился и через секунду выстрелил.

Левый борт парохода окутался пороховым дымом. Гусары вели себя спокойно, словно находились на стрельбище. Несмотря на качку и движение, их огонь оказался куда эффективней, он словно метлой прошелся по холму. Фигурки в мундирах и белых чалмах падали на землю, многим из них уже не суждено было подняться.

Обладающий прекрасным зрением Шувалов заприметил турецкого офицера в богатом мундире и красной феске с кисточкой. Первый выстрел вышел неудачным, как и второй, но вот третий попал как надо, офицер завалился на спину, взмахнув руками. Шувалов перевел дыхание и позволил себе оглянуться. Соколов находился у капитанской рубки. Оружия командир не доставал, ограничившись общим руководством. Рядом с ним за бортом прятался генерал Кропоткин — ошеломленный и потерявший изрядную долю своего обычного апломба. Похоже, князь немного не так представлял себе реальный бой.

Невольно усмехнувшись, Шувалов дернул углом рта. С его точки зрения это и не бой был, а так, разминка. Подавив огонь неприятеля, гусары благополучно продолжили переправу и достигли турецкого берега.

— Командуйте, Михаил Сергеевич, — судя по всему, Кропоткин растерялся окончательно, но все еще пытался сохранить остатки авторитета.

— Где генерал Скобелев? — очутившись на берегу, Соколов первым делом перехватил какого-то офицера Минского полка.

— На высотах, — ответил тот.

Пока гусары высаживались и приводили коней в порядок, диспозиция прояснилась. Скобелев и Драгомиров с радостью приняли прибывших на помощь гусар и тут же поставили перед ними боевую задачу — подняться по дороге вдоль ручья на высоты, подготовиться и атакой выбить неприятеля с позиций на дороге в Тырново. И времени для подобного маневра им дали достаточно.

К тому моменту турки отошли от берега уже на версту и вроде как пытались укрепиться. Положение их выглядело шатким, сил у них было мало, готовностью стоять до смерти они также похвастаться не могли, так что один удар во фланг мог заставить их побежать. Этим Драгомиров и решил воспользоваться.

— Опрокиньте неприятеля, полковник, — генерал пожал руку Соколову. Они уже успели изучить карту и определить маршрут удара. Кропоткин остался рядом с Драгомировым, демонстративно показывая свою смелость, энергично отдавая приказы и суетясь. Шувалов совсем не удивился, сообразив, что на коня осторожный Ленивец залезать совсем не хочет. — Больше от вас ничего не требуется.

— Сделаем, Михаил Иванович, — пообещал Соколов. Он легко запрыгнул в седло, привстал в стременах и выхватил саблю. — Гусары Смерти, поэскадронно, за мной! Вперед, молодцы!

Трубы запели. Их звук заставил сердце Шувалова забиться в восторге. Первый раз он познакомился с Бессмертными гусарами под Хивой и уже тогда был буквально очарован полком. Скобелев звал его к себе, но он понял, что будет до конца дней сожалеть о том, что не стал гусаром Смерти. Использовав все возможные связи семьи, он таки выхлопотал разрешение перевестись к ним и с тех пор считал себя самым счастливым человеком на свете. Полк оказался даже лучше, чем он представлял. Причем лучшим был в тех моментах, которыми и сам Шувалов восхищался — в бою, дисциплине и конечно, в отношении личной чести. Черная форма их и знаки различия не могли вызывать ничего иного, кроме как восхищение. Это был не показной столичный полк, который умел лишь сверкать выправкой да полученными на учениях наградами, а настоящий, боевой, с соответствующими офицерами, которые в этой жизни не склонялись ни перед кем, кроме Бога, Императора и своего полковника. Соколова любили, уважали и боялись одновременно. Граф и сам не знал, как усатые головорезы могли совмещать в своих сердцах столь противоречивые чувства. Не мог понять ровно до того момента, как и сам не проникся соответствующими мыслями и чувствами.

Воля Соколова словно стальной уздой подстегнула эскадроны. Он управлял полком уверенно и дерзко, людям нравилось ему подчиняться, они чувствовали, какая сила скрыта в этом человеке.

Эскадроны поднимались по заваленной телами дороге и расходились в стороны, пользуясь складками местности и защитой, даваемой деревьями.

— Братцы, выбейте из супостата всю дурь! Покажите им, почем фунт лиха! Сомните их, а мы поможем! — доносились многочисленные советы со стороны пехоты.

Полк выбрался на равнину и построился. Вновь запели трубы, подавая сигнал к атаке. Соколов взмахнул саблей, показывая направление движение и эскадроны тронулись. Сначала медленно, шагом, затем все быстрее и быстрее, наращивая скорость. Полк поскакал вперед, а потом начал загибать влево по внушительной окружности. Дерн летел из-под копыт, земля задрожала, звонко играли трубы и полоскалось на ветру полковое знамя.

И вновь, в который уже раз, произошло необъяснимое — ставшие одним целом люди и кони превратились в монолит, спаянный общей целью и единым мозгом. Они стали одним организмом, каждый чувствовал плечо товарища и знал, что, когда и в какой последовательности ему делать.

Эскадроны неслись вперед. Несколько раз гусары брались за сабли и пики, но это был не полноценный неприятель, а лишь отдельные кучки беспорядочно разбегающихся башибузуков. А затем, не сбавляя галопа, они обогнули небольшую рощицу и выскочили в поле.

Утреннее солнце било им прямо в спину. Под копытами находилась дорога и поле, а впереди их цель — несколько турецких таборов. Гусары вылетели прямо на них.

— Кара Улюм! Кара Улюм! — разнеслись испуганные крики. — О аллах, прибежище веры, спаси нас!

Трубы буквально взвыли, давая приказ перейти на рысь и устремиться вперед. Казалось, земля готова разколоться, когда целый кавалерийский полк устремился вперед. Лучи солнца отражались от тысячи вскинутых к небесам сабель и пик. Шувалов знал, как кавалерийская лава выглядит со стороны тех, на кого она летит. Страх и ужас, вот что она внушала, и каждый, кто видел ее приближение, невольно задумывался о том, что вот она, смерть, что его бросили и все пропало.

— Победа или смерть! — прокатилось над полем. Звук с каждой секундой набирал все большую силу.

Стоило отметить, что не все турки побежали. Часть из них успела перезарядить оружие и выстрелить. Пули свистели над головами или находили свою цель. Несколько человек упало, но это уже не имело никакого значения. Восторг охватил гусар, они видели такую близкую цель и уже чувствовали, что нет на земле такой силы, которая способна их остановить.

Эскадроны разошлись в стороны, давая друг другу простор и растягиваясь во фронт на пятьсот саженей. С грохотом и восторженным криком восьми сотен луженых глоток полк врубился в турецкие позиции. Словно морской вал он накатился на неприятеля и прошелся по нему, не оставлял после себя и намека на сопротивление.

Стреляли карабины и револьверы. Мелькали сабли и пики, кони грызли удила и рвались вперед. Не всем повезло, некоторые наездники увлеклись и налетели на тюки или телеги, запутались и упали, но подавляющая масса кавалерии просто прорвалась вперед, раздавая бешеные удары направо и налево, и не оставляя после себя живых.

— Ура! Ура! — далекая русская пехота подхватила их крик и устремилась вперед.

Шувалов толком и не ощутил сопротивления башибузуков. Вот они скачут к ним, вот они на позиции и раздают удары, а вот уже вырвались в поле. Горнист, следуя приказу полковника, трубит сигналы: первый эскадрон уходит по дороге на запад, второй — на восток, прочие рассыпаются и добивают последние очаги сопротивления.

Шувалов повел эскадрон налево, согласно приказу. Его гусары гнали впереди себя небольшой отряд черкесов, который таял с каждой секундой. Граф осадил недовольно заржавшего Могола и огляделся. Гусары Смерти прошлись по дороге и полю, словно коса. Сотни неподвижных тел ясно показывали, где именно их застала смерть. Фески, тюрбаны, ружья, ранцы, конские трупы и телеги со скарбом пятнали землю разноцветными лоскутами. Отдельные фигурки в синей турецкой форме разбегались во все стороны, что-то крича и размахивая руками. Деморализованные и потрясенные, они думали лишь о спасении собственной жизни. А от реки под звуки барабанов бежали русские пехотные цепи, торопясь поддержать и помочь, хотя бой уже закончился, больше сражаться было не с кем.

Глава 7

После успешного форсирования Дуная прошло пять суток. За блестяще спланированную и осуществленную операцию Драгомирову вручили орден Георгия 3-й степени, Михаил Скобелев получил Станислава 1-го с мечами, Дризен — Владимира 2-го, а меня за «дело у дороги на Тырново» торжественно наградили золотой саблей «За храбрость». На остальных офицеров и нижних чинов так же пролился дождь царской милости, часть которого досталась гусарам Смерти, так как переправа стала весьма знаковой и масштабной операцией начавшейся войны. Английские, французские и австрийские военные теоретики предполагали, что при переправе мы потеряем 25–30 тысяч человек. Согласно же официальной реляции Радецкого во время операции погибло 30 офицеров и 790 нижних чинов. Подобные числа можно было считать грандиозным успехом. Плохо оказалось то, что Костенко ранили в ногу, да двенадцать гусар расплатились жизнями за наш успех в поле.

Все это время на южный берег Дуная продолжали перебрасываться новые бригады и дивизии. Когда главнокомандующий посчитал их количество приемлемым, поступил приказ разделить армию на три отряда: Передовой, который возглавил Гурко, Рущукский генерала Радецкого и Западный отряд цесаревича.

Гурко должен был двигаться на юг, захватить древнюю столицу Болгарии город Тырново и взять под контроль перевалы на Балканах. Радецкому поручалось форсировать реку Янтру на востоке, овладеть Белой и осадить сильную крепость Рущук. Цесаревич же двигался на запад, к Никополю и Плевне. Все выглядело ясно, понятно и логично, умная голова составляла план компании.

Для обсуждения деталей командование Западного отряда собралось в одном из домов Систово. В небольшой комнате находилось почти двадцать человек во главе с командиром отряда цесаревичем Николаем, облаченным в пехотный мундир, с саблей на боку. Наследника престола почти везде сопровождал его младший брат и верный помощник Александр, которому в новой истории уже не суждено стать очередным императором, ибо у наследника свой сын растет. Также здесь присутствовал еще один младший брат Николая и Александра — штабс-капитан Сергей Романов, исполняющие обязанности адъютанта.

Романовых в армии было много, на мой взгляд, даже с перебором. Кроме Императора и его сыновей, НикНика Старшего и НикНика Младшего имелся Владимир Александрович, который командовал 12-м корпусом Рущукского отряд. Алексей Александрович управлял всей морской флотилией на Дунае, а еще один брат царя Михаил являлся главнокомандующим Кавказской армией. Вдобавок в армии присутствовали два светлейших князя Романовских, один из которых, Евгений, недолгое время командовал гусарами Смерти. Романовы занимали множество важнейших постов, часть из которых могла бы отойти более компетентным людям. Правда, в отличии от политиков и их родственников из моего времени они отличались определенной отвагой и за чужими спинами не прятались, что уже говорило о многом.

— Наша задача, господа, выдвинуться в сторону Никополя, захватить данную крепость, после чего направить все усилия для взятия Плевны и остановки армии Осман-паши на реке Вит, — негромко, но внушительно сказал генерал-майор Шнитников, начальник штаба 9-го армейского корпуса, являющегося основой Западного отряда.

— Для взятия Никополя и дальнейшего успешного продвижения у нас имеются все необходимые силы, — добавил новый командир 9-го корпуса, генерал-лейтенант Столыпин, отец известного мне по прошлой истории будущего премьер-министра. — Прошу взглянуть на карту.

Генералы Шильдер-Шульднер, Вельяминов, Кнорринг, Богацевич, Похитонов, Белокопытов, Брандт, Гильхен, Лашкарев, Дандевиль, Ратеев и Ольдекоп уважительно выстроились вокруг наследника, Столыпина и начальника штаба Шнитникова, знакомясь с планом компании. Генеральские звезды и лампасы буквально заполнили помещение. Полковников здесь было всего четверо — я сам, командир 2-й бригады Сводной Кавказской дивизии Григорий Чернозубов и Петр Паренсов, офицер Генерального Штаба по особым поручениям, в чью задачу входила координация действий разведчиков и агентов на территории Болгарии. Со дня на день ждали генерала Фельдмана, который возглавит всю разведку, все же подобное дело требует более основательного внимания, полковника здесь явно недостаточно. Паренсов являлся моим непосредственным начальником по линии разведки, именно через его руки и его голову шел колоссальный объём информации. Он, Столыпин и Шнитников являлись мозгом Западного отряда и потому занимали почетное место рядом с цесаревичем. Нам же с Чернозубом места у стола не нашлось, и мы скромно стояли у окна, прислушиваясь и ожидая приказов. Вместе с нами находился и четвертый полковник — Скалон Василий Данилович, командир Саперного лейб-гвардии батальона и родственник Георгия, моего друга со времен Старой Школы. Саперы являлись единственными представителями прославленного Гвардейского корпуса на территории Турции и прибыли они из России по личной инициативе наследника.

За последние дни Николай Романов в очередной раз показал себя человеком энергичным и напористым. Именно по его инициативе был смещен мой непосредственный начальник князь Кропоткин, прежний командующий 9-го корпуса барон Криденер и начальник штаба Дунайской армии Непокойчицкий. Все трое были уже в летах, являясь сонными и нерасторопными представителями ушедшей эпохи. Им вручили ордена и отправили на пенсию. Непокойчицкому вообще повезло. Он имел весомую долю в еврейской торговой компании '«Грегер, Горвиц и Коган», которые до недавнего момента занимались вопросами снабжения армии. Взяточничество, коррупция, нечистоплотность, злоупотребление и откровенное казнокрадство считались там вполне заурядным делом, а суммы, которые страна потеряла благодаря этим посредникам и прикрывающих их лицам, исчислялась миллионами. Так что на мой взгляд, Непокойчицкого следовало судить, а не орденом награждать. Правда, Николай заверил, что после войны вернется к данному вопросу и тогда ряд лиц ждут не совсем приятные сюрпризы. Пока же цесаревич уделял большое внимание Главному интендантскому управлению. В результате его деятельности главного интенданта армии действительного статского советника Аренса отправили на пенсию, а само управление подверглось существенным изменениям. Новым же начальником штаба Дунайской армии стал Левицкий, отличающийся педантичностью, мелочностью, эгоизмом и угодливостью перед начальством. Такие черты характера не сыскали ему всеобщей любви в армии, но на столь высокий пост Казимира Васильевича назначили по той причине, что кроме названных качеств он так же обладал изумительной трудоспособностью, феноменальной памятью и фундаментальными данными по истории военного искусства. У меня к Левицкому сложилось двоякое отношение, но он был не самой плохой кандидатурой на данный пост.

— Никополь с наскока не взять, здесь потребуется планомерная осада, — заметил шестидесятилетний Шильдер-Шульднер, который благодаря возрасту и выслуге пользовался общим уважением. Мне Юрий Иванович нравился, ведь дело не в годах, а в энергии и желании быть полезным своей стране. У него подобное присутствовало. — Сложный рельеф местности, Дунай и мощные турецкие редуты существенно осложнят нам задачу.

— Главнокомандующий поставил нам задачу, и мы ее выполним, — внушительно ответил цесаревич Николай. — Так что нам требуется обсудить конкретные шаги. Николай Дмитриевич!

— Собственно, план подготовлен. В авангарде выдвинутся Бессмертные гусары, 5-й Донской полк и 5-й конноартиллерийский дивизион, — сразу же взял слово Шнитников.

— Прошу поручить командование авангардом мне, ваше императорское высочество! — вытянулся генерал-майор Лашкарев. — Я усилю авангард своей 9-й дивизией, мы турок до самой Софии погоним!

— Ты мне здесь нужен, Лашкарев, — дипломатично ответил Наследник. — Авангард возглавит Соколов.

— Слушаюсь! — я щелкнул каблуками.

Генералы, как один, повернулись в мою сторону. То, что цесаревич любит свой полк и всячески его продвигает, знали все, да и меня считали его фаворитом. Подобное отношение породило множество завистников, откровенных врагов и льстецов.

— Молодой полковник и три полка под его командованием… Не рановато ли? — недовольно протянул генерал-лейтенант Вельяминов, внушительный, с окладистой бородой и шикарными усами. Генерал человеком был смелым, решительным, но меня недолюбливал, считая «зеленым любимцем славы», как он выразился в одной из бесед. На такие слова смысла обижаться не было, многие старики ревностно относятся к успехам молодых, которые теснят и приходят им на смену. К тому же я не «катенька»[11], чтобы всем нравится.

— Полковник Соколов не раз и не два доказал свою смелость и находчивость. Кавалерия проведет быструю рекогносцировку и откинет встреченных башибузуков. Такая задача как раз для него, — по незаметному знаку цесаревича ответил Столыпин. Я стоял с совершено бесстрастным лицом, словно меня данный разговор не касается. — Тем более, его поддержит генерал барон Кнорринг со своей пехотной бригадой.

— С радостью, Аркадий Дмитриевич, — заверил Кнорринг, хотя по его лицу было видно, что особой радости тот не испытывает. Оно и понятно, я так же не нравился генералу и его совсем не радовало находиться на вторых ролях.

Генералы еще некоторое время гипнотизировали меня взглядами, а затем вернулись к обсуждению общего плана. Проработав маршрут движения и обговорив с недовольным Кноррингом детали взаимодействия наших подразделений, я вновь отошел к окну.

— Поздравляю, Михаил, — незаметно пожал мне руку Чернозуб. Он улыбнулся и опровергая фамилию, показал, что зубы у него нормальные, белые. — Цесаревич дает тебе прекрасный шанс выдвинуться.

— Похоже на то, — ответил я. Николай уверенно продвигал меня вперед, хорошо хоть, прислушивался к моему мнению и действовал не слишком напористо. Все свои награды и чины я заслужил вполне честно, по делу. Вот он и давал мне очередную возможность показать себя. Это понимали все — я сам, цесаревич, Чернозуб и собравшиеся генералы. Но последние не только понимали, но и завидовали.

Совет закончился через два часа, все принялись расходиться. Мне нравилось, что вопросы решаются быстро, четко, без ненужной бюрократии, причем задачи прорабатывались глубоко и тщательно. Естественно, я не мог сказать, как детально происходила Русско-Турецкая война в известной мне истории, но среди ряда фактов помнил, что со взятием Плевны что-то пошло не так. Армия там встала надолго. Цесаревич знал об этом и потому был полон решимости подобного не допустить. Собственно, именно для этого он добился для себя чести командовать Западным отрядом.

Ночь прошла в хлопотах. Втроем с Зазерским и Ломовым, попивая кофе, мы продумали план наших предстоящих действий, отдали все необходимые приказы и в 4 утра, с первыми лучами солнца, под пение полковых труб, покинули окрестности Систово.

По прямой расстояние до Никополя было тридцать пять верст, но дорога следовала изгибам Дуная, обходила различные препятствия и заболоченные места, и потому нам предстояло пройти куда больше.

С запада отряд Цесаревича прикрывал 18-й пехотный Вологодский полк, с командиром которого, полковником Соловьевым, мы неплохо ладили. Побеседовав с ним порядка пяти минут и уяснив дислокацию, которая за минувшие сутки не успела поменяться, я отдал приказ. Донцы Зазерского отправились вперед, за ними потянулись эскадроны Некрасова и Шувалова. Через пять минут мы уже двигались по местности, где ранее были лишь наши разъезды.

Погода стояла сухая, жаркая. Окрестности, зеленеющие поспевающим урожаем, представляли собой довольно красивую равнину с оврагами и небольшими холмами. В складках местности нередко скрывались болгарские деревни, появляющиеся всегда совершенно неожиданно, так как часто стояли в незаметных лощинах.

Верст пятнадцать двигались спокойно, встречая на дороге мирное население. Впереди находился полк Зазерского, который рвался в бой и которого я не стал оставлять в тылу. Было видно, как казаки мечтают проявить себя. Они и проявили.

Миновали Ореш и Деково. Первое столкновение случилось на подходах к деревне Бяла-Воды. Там находилось полсотни башибузук, часть которых донцы зарубили, часть бежала, а двоих легко раненых взяли в плен. Я лично допрашивал их в присутствии Зазерского. Получив обещания, что Кара Улюм головы им не отрежут (почему они так считали, я уточнять не стал), турки разговорились и охотно сообщили что до Никополя серьезных сил мы не встретим, лишь отдельные таборы.

— Завидую твоему турецкому, Михаил, — признался Зазерский, когда башибузукам связали руки и увели.

— Так учи язык, кто мешает? — я отдал приказы направить во все стороны разведкоманды и встать на привал.

— Муторно, да и долго, — признался полковник.

— Ну и зря так думаешь, язык всегда полезен будет.

В Былых-Водах пробыли около двух часов, дождавшись прискакавшего адъютанта генерала Кнорринга, который сообщил, что пехота движется следом, а передовой 17-й Архангелогородский полк добрался до Деково.

Через пять верст находились Лозицы, еще одна деревушка, но там неприятеля не оказалось, заслышав о нашем приближении турки сразу же ретировались. А вот местные жители, хотя их и было мало, выстроились вдоль дороги, провожая нас тревожными взглядами. И не надо было быть опытным физиономистом, чтобы понять обуреваемые их чувства. Страх за то, что мы можем отступить боролся с надеждой, что теперь именно турки навсегда покинут их земли.

После Лозицы узкая разбитая дорога пошла между двух лесистых холмов. От деревьев тянуло прохладой, но за нас всерьез взялись слепни и оводы. Меня, да и прочих офицеров беспокоила вероятность попасть в засаду, находясь в столь неудобном для кавалерии месте. Часть казаков спешилась и широко разошлась в разные стороны, оберегая нас от возможного нападения.

На месте турок я бы такой шанс не упустил. Но они думали иначе, сопротивляться не хотели или не могли, а потому до Любеново мы добрались спокойно. После него холмы справа постепенно сошли на нет, открывая достаточно простора для маневра, и я немного успокоился.

Небольшое сопротивление ждало нас дальше, в Выбеле. Здесь стоял целый турецкий табор, порядка семисот человек пехоты. Они успели перегородить дорогу, соорудили редут и обезопасили себя с фланга рогатинами.

Было видно, что турки боятся нас до одурения. Доносились их крики, которые по идее должны были нас запугать, но произвели совершенно противоположный эффект — всем захотелось побыстрее показать себя.

— Атакуем? — поинтересовался Зазерский.

— Позже. Сначала дадим размяться молодцам Ломова. Надо и им пар выпустить.

— Верно, пусть прочистят свои пукалки, — хохотнул Зазерский. — К слову, я слышал, что когда артиллерист чихает, то откатывается назад на пару аршин.

Конноартиллерийский дивизион полковника Ломова, двигающийся в арьергарде, начал подходить через двадцать минут. В его составе находились две батареи, вооруженные новейшими 87-мм конными, с укороченными стволами, пушками. Максимальная дальность стрельбы такого орудия уменьшалась, но зато оно и весила всего 360 кг.

Туркам хватило шести выстрелов прямой наводкой, после чего они дружно побежали. В дело сразу же вступили гусары и донцы. Битвой это избиение язык назвать не поворачивался. Неприятеля гнали до самых окрестностей Никополя, и те немногочисленные выжившие, что успели укрыться под защитой стен, могли считать себя счастливчиками.

Особо значимых трофеев мы не получили, но два ружья и три ятагана старинной работы я в свою личную коллекцию взял. Вообще, с моей подачи цесаревич Николай уже сейчас озаботился сохранением материалов по начавшейся войне, для чего создал специальную группу, которая собирала все то, что оставалось на полях сражений, различные документы, архивные записи, фотографии, личные вещи офицеров и солдат, а также прочие свидетельства происходящего.

Никополь расположился на холмистой местности. С севера его прикрывал Дунай, с запада скалистый берег реки Осма[12], а на востоке крутая долина Эрмель. Проживало здесь около пятнадцати тысяч человек, а тремя крупнейшими кварталами считался турецкий, болгарский и еврейский.

Мы остановились прямо на дороге, примерно в пяти верстах от массивных каменных ворот крепости, построенных еще в Средневековье. Над ними гордо реял красный турецкий флаг с белым полумесяцем и звездой. Издалека он казался маленькой яркой точкой.

Подходить ближе было опасно. Я достал бинокль и принялся исследовать стены, за которыми возвышались багровые черепичные крыши и узкие фитили минаретов. Перед ними находились редуты, укрепленные фашинами и бревнами. Виднелись стволы пушек.

Две казачьих сотни и гусарский эскадрон обогнули город и выдвинулись по дороге, идущей вдоль Дуная дальше на запад. Остальные заняли округу и принялись ожидать подхода бригады генерала Кнорринга.

— Разреши пострелять по редутам, Михаил, — попросил подскакавший Ломов. — Уж очень моим молодцам не терпится угостить башибузуков русскими гостинцами.

— Так у тебя же полевые орудия, а не осадные, толку мало будет, — возразил я.

— А мы так, для поднятия боевого духа и чтоб турок не дремал.

— Тогда действуй, — разрешил я.

Продолжая держать в уме, что враги могут решиться на вылазку, Ломов рассредоточил орудия максимально далеко и взялся за дело. Конные артиллеристы стреляли весело, с огоньком, чему неприятель явно не обрадовался. Правда, до города конные пушки не доставали, а эффект стрельбы по укреплениям оказался слабым, но тут скорее работал психологический фактор.

Турки от нашей наглости опешили. Наверное, им казалось, что эта такая военная хитрость, раз три конных полка решились с ними потягаться. Через несколько минут они опомнились и тогда заговорили вражеские орудия. А еще через полчаса прискакал взволнованный Кнорринг в сопровождении десятка офицеров. Как выяснилось, генерал услышал звуки канонады, решил, что мы вступили в самый настоящий бой и решил нас осадить.

— Да что у вас здесь творится? — с ходу закричал он, размахивая руками от волнения.

— Стреляют, Александр Владимирович, — я пожал плечами. — Как говорится, на войне как на войне. А целью войны является мир, вот мы его всеми силами и приближаем.

Генерал грозно уставился на меня, резко взмахнул рукой и приказав следовать за собой, отвел в сторону. Хорошо хоть, что у старика хватило ума не распекать меня при подчиненных, но зато наедине он высказал мне все, что думает о столь «безответственном и опасном поведении».

— Чем вы думали, столь безрассудно атакуя турок? — разошелся он. Лицо его покраснело, а усы вздыбились, как у кота во время мартовских баталий. Стоящие в отдалении товарищи старательно отводили глаза и делали вид, что ничего не слышат. — А если бы вас окружили и разбили?

— Думал мозгом, ваше превосходительство, и особо не рисковал, — спокойно парировал я, без особых эмоций слушая его пламенную речь. При этом было ясно, как день, что генерал распекает меня не за конкретные действия, а за то доверие и покровительство, что мне оказывает цесаревич. Уж очень ревновал барон к чужим успехам, особенно, когда они его стороной обходили. А мне везло на таких генералов, сначала Кропоткин, теперь Кнорринг, прям мистика какая-то.

– Мозгом⁉ Значит, вы позволяете себе дерзить старшему по званию? — мне показалось, что прямо здесь барона хватит кондрашка, так как он засипел и принялся судорожно расстегивать воротник мундира.

— Никак нет!

— Отныне я категорически запрещаю вам делать хоть что-то без согласования со мной. Вам ясно?

— Так точно, — вновь ответил я и щелкнув каблуками, приложил два пальца к кепи.

Для воспитательного воздействия оскорбленный в лучших чувствах Кнорринг еще раз смерил меня грозным взглядом, после чего вернулся к офицерам и внушительно оглядев их, громогласно заявил, что с этой минуты принимает командование. Так началась осада Никополя.

Глава 8

К Никополю мы подошли вечером 21 июня. Девять суток крепость находилась в осаде. 18 пехотных батальонов, 34 эскадрона и почти 100 орудий в составе Западного отряда обложили турок со всех сторон, начав планомерный обстрел и готовясь к генеральному штурму. С северного берега Дуная нам помогала румынская артиллерия. Общее руководство осуществлял цесаревич, но конкретные детали продумывали Столыпин и Шнитников. Мы с Кноррингом старались лишний раз не встречаться друг с другом. Впоследствии я узнал, что он написал на меня рапорт, в котором указал на мои рискованные действия, которые могли привести к катастрофе всего Западного отряда. Естественно, цесаревич оставил жалобу без внимания, более того, одобрил мои решения, от чего вражда Кнорринга к моей скромной персоне усилилась еще больше.

Зазерский и Ломов вышли из моего подчинения, я вновь командовал лишь одним родным полком. Все эти дни мы преимущественно обеспечивали безопасность армии, страхуя отряд с запада, контролируя дорогу и выдвигаясь до самой Мечки, от которой до Плевны было меньше двадцати верст. Гусары крепости штурмовать не обучены, нам там не место, так что нас использовали по прямому назначению — разведка, обеспечение безопасности армии, рейды, захваты языков и прочие прелести нашей лихой службы.У нас случилось восемь мелких стычек, трое гусар погибли, пятеро оказались ранено, а уничтожили мы больше сотни башибузук и черкесов. Несмотря на вроде бы пустячные схватки, потрудились гусары Смерти на славу, сильно устали и в зачатье пресекли все возможные попытки неприятеля снять осаду Никополя. За эти сутки я провел много часов в седле, проскакал черти знает сколько верст, а подо мной даже успели убить жеребца Алмаза.

Жара в эти дни стояла страшная, палящее солнце словно поставило себе задачу проверить нас на выносливость. От палящего зноя одинаково изнывали, что люди, что кони, хотя нам после Туркестана все же было чуть легче, чем прочим. При любой возможности мы залезали в Дунай. Нижние чины купали лошадей и те совсем не хотели выходить на берег. Перестрелка с турками шла обычно утром или вечером, днем обе стороны отдыхали и старались не проявлять лишней активности.

Я начал активную переписку с Софьей Шуваловой, в общих чертах рассказывая ей о нашем скромном быте. Мы оба осторожно прощупывали друг друга, делали массу намеков, двусмысленностей и легких шуток. Подобную игру предложила девушка, и мне она неожиданно понравилась. В последнем письме графиня сообщила, что серьезно увлеклась фотографией. Я пообещал отправить ей несколько болгарских и турецких национальных костюмов для будущих снимков в домашних условиях. Так же мне удалось договориться с военным фотографом Бибиковым, который стал регулярно снабжать меня интересными фотокарточками, часть из которых я отсылал Софье.

29 июня в 4 часа утра начался очередной обстрел Никополя. Он продолжался свыше трех часов, после чего в дело вступила пехота и выбила неприятеля с нескольких редутов, окружавших крепость. Несмотря на то, что действовать приходилось при 35 градусной жаре, пехота показала себя блестяще. Турки потеряли свыше тысячи человек.

Утром 30 июня бомбардировка продолжилась, но неприятель не стал дожидаться ее окончания и непременного нового штурма, выкинув белый флаг. Хасан-паша в сопровождении офицеров самолично вышел из крепости и вручил ключи от города цесаревичу. Над воротами подняли знамя 121-го Пензенского полка, который накануне был в первых рядах атакующих и прекрасно себя показал.

Всего сдалось почти семь тысяч турок. Также было захвачено большое количество боеприпасов и провианта, а в гавани нам достались два боевых корабля. Русские потери составили около 1200 человек. Временным комендантом Никополя назначили генерала Столыпина.

Наследник Николай пожелал въехать в Никополь во главе своего полка, и в нашей же традиционной амуниции с серебряными черепами и мальтийскими крестами. Несмотря на жару, мы решили немного попотеть в черно-белой форме, хотя у нас имелась и облегченная, летняя.

Гремел полковой оркестр, играющий «Боже, Царя храни». Надо было видеть с каким восторгом встречают нас болгары. Тысячи жителей стискивали нас со всех сторон, кидая под копыта цветы и чуть ли не силой пихая в руки оплетенные бутыли с вином и корзины с едой. «Братушки», «добре дошли», «да живей Царь Александр» доносилось со всех сторон. Женщины крестили нас, а матери поднимали над головами своих детей.

Цесаревич встретил почетную делегацию городских старшин, которые заверили его в своей полнейшей преданности. В его распоряжение предоставили одно из лучших зданий, внушительный двухэтажный особняк, где он мог отдохнуть и переодеться. Сразу же прошел торжественный молебен. И пока на главной площади ставили длинные столы и готовились к общему пиру, цесаревич собрал офицеров. Столыпин зачитал поздравительные телеграммы Государя и главнокомандующего, после которых наследник принялся вручать награды. Многим собравшимся достались ордена, отличившегося командира Пензенского полка Дмитриева повысили до полковника, а мне неожиданно пожаловали генерал-майора.

Цесаревич лично пожал мне руку и поблагодарил на службу во славу Царя и России на виду у сотни офицеров.

— Служу Отечеству! — только и оставалось мне ответить. Несколько генералов, особенно Вельяминов и Кнорринг скривились, как от кислого. Да и часть прочих офицеров особой радости от моего возвышения не испытывала.

Я и сам находился в легкой прострации. Мне даже показалось, что теперь все цели достигнут и двигаться дальше просто некуда. О чем еще мечтать и куда стремиться? А затем я встряхнулся и понял, что настоящая жизнь только начинается, да и глобальные цели никуда не делись. Я лишь стал на шаг к ним ближе.

Уже через час состоялся общий ужин, на котором офицеры отмечали не только взятие Никополя, но и полученные награды. Десятки сослуживцев подходили и радовались моим успехам, родные однополчане чуть ли не на руках качали, но мне было ясно, что в этот день я приобрел очередную порцию завистников и врагов.

Что ж, их позиция выглядела понятной. Мне только тридцать один год, а уже такой высокий чин. Даже Скобелев и Абрамов получили генерала в 32 года. Из тех, о ком я помнил, лишь Паскевич стал генералом в 28 лет. В общем, часть завидовала, а часть негодовала. Сам же я чувствовал смущение, хотя смущаться особо не привык. Второй раз после шахматной партии в Берлине и полученного за неё ордена, я посчитал награду незаслуженной. Мне такое не нравилось.

Если цесаревич рассчитывал на мою благодарность, то он ошибся. Оставшись с ним тет-а-тет после торжественного ужина, я прямо в лицо высказал ему, что за такое генерала давать неправильно и что он поставил меня в неловкое положение. На удивление, Николай и не подумал обижаться.

— Так и знал, что вскипишь, — с улыбкой заметил Романов. — Я даже пари с Александром заключил, поставив на то, что ты поведешь себя именно так, хотя брат считал, что Михаил Соколов будет безмерно счастлив и рассыпется в благодарностях. Что ж, он проиграл.

— Сомневаюсь, что генеральское звание может быть предметом спора, так нельзя, — смело возразил я.

— Верно, так нельзя, но генерала ты вполне заслужил. Тебя же едва не убили четыре дня назад, да и по совокупности своих заслуг ты многих переплюнул. Так что чин твой по праву.

— Каких еще заслуг? — я все еще кипел. Конечно, я знал, какие у меня достижения, но мне было интересно, как их оценивает будущий император.

— Шутишь, Михаил? Или на комплимент набиваешься? Кто позвал Цейса и наладил производство оптики? Кто всеми силами продвигал строительство Сибирской железной дороги и Саратовского моста? А твои полевые кухни, счет которым уже пошел на тысячи? Кто в конце концов так много времени уделяет разведке? Кстати, сведения именно твоего агента позволили так быстро и относительно легко захватить Никополь.

На счет кухонь Николай верно подметил, треть полков Дунайской армии уже укомплектовали ими. Никто не знал, успеем ли мы закончить кампанию до зимы. Все указывало, что шансы такие есть, но если что-то пойдет не так, то нас ждут холода, а значит, через три месяца вопрос горячего питания личного состава приобретет важнейшее значение. Так что этот процесс я контролировал, а Волков набрал неплохой темп, стабильно изготавливая по три кухни в сутки.

— Агент не мой, а полковника Паренсова. Не забудь и его тогда отметить, — все же проворчал я.

— Не забуду. А тебе, господин генерал-майор, советую перестать дуться и сомневаться. Лучше готовься, главнокомандующий лично хочет тебя обрадовать. Скобелев получил генерала в тридцать два года, но ты его опередил, вот дяде и любопытно еще раз на тебя посмотреть. Кстати, от вас обоих ждут соответствующих свершений, так что извольте соответствовать.

Николай не сказал, но я догадался о еще одном соображении, которое он учитывал, дав мне генерала. На войне погибают, это аксиома. Погибают не только рядовые, но и офицеры, в том числе и полковники. Но с генералами неприятные казусы происходят все же не так часто, хотя Скобелев, с его желанием всегда находится на передовой, со мной бы поспорил. Так что цесаревич пытается хотя бы частично вывести меня из-под возможного удара. Вот и еще одно подтверждение его дружбы и того, что меня ценят. А для людей подобное важно. Важно видеть и знать, что тебя любят и всячески это показывают.

— Хорошо, будь по-твоему, начну соответствовать, — наконец я улыбнулся, окончательно успокаиваясь. С точки зрения современников я не имел никакого права так фамильярно разговаривать с цесаревичем. Своим поведением я нарушал кучу гласных и негласных правил, но нас связывали особые отношения и наедине я спокойно пренебрегал соответствующими протоколами. Да и Николай относился к подобному вполне нормально, тем более, при посторонних я вел себя безукоризненно.

Двое суток армия оставался в крепости, приводя себя в порядок и залечивая раны. Не откладывая дело в долгий ящик, мы устроили замечательную пирушку, отмечая новые чины и награды. Новым командиром гусар Смерти стал Алексей Седов, получивший полковника, да и остальным нашлось, чему радоваться.

В Никополе приличной ресторации не нашлось, так что гуляли на берегу Дуная, развернувшись во всю широту гусарской души. Тем более, Некрасов отыскал цыган с медведями и гитарами, а Вепхо Джавахов и Александр Дворцов геройски реквизировали пароход и сплавали на северный берег Дуная, откуда привезли веселых симпатичных румынок.

Вино лилось рекой, цыгане пели и подносили бокалы то одному то другому, раз за разом играя «К нам приехал, к нам приехал…», меняя имена и отчества в зависимости от конкретного офицера. Денщики жарили на огне мясо, запекали рыбу и картошку. Жгучие румынки задорно смеялись и кидали из-под вееров многозначительные таинственные взгляды. Я уделил внимание черноокой смуглой чаровнице по имени Агата, которая уверяла всех, что является баронессой из венгерского рода Силаги. Я с этим не спорил, тем более, всем доподлинно известно, что ночью каждая женщина является прежде всего женщиной, и не важно при этом, баронесса она, графиня или простая прачка. Главное, чтобы красивая была.

Ближе к вечеру запалили костры и языки огня устремились к стремительно чернеющим небесам. Как и всегда, была стрельба на спор, лихая джигитовка, игра в фанты, жженка, анекдоты о поручике Ржевском, шутки о дамах и лошадях, а также небылицы о славных деньках. Поручик Ютри сыграл на гитаре несколько романсов.

Под утро, когда восток окрасился в нежно-розовые цвета, гусары и их временные подруги начали стягиваться в общий лагерь, вылезая из телег, ближайших стогов сена, палаток и прочих мест, где можно было уединиться и с пользой провести два-три часа. Все выглядели помятыми, слегка опухшими, но все равно бравыми. Выпив и перекусив, хотя большинству кусок в горло не лез, мы несколько пришли в себя и проводив дам на пароход, отправились в Никополь, дабы вновь нести свою многотрудную и опасную службу.

Встреча с НикНиком Старшим откладывалось, так как меня назначили командиром только что сформированной Особой бригады Западного отряда. Естественно, в нее вошли Бессмертные гусары, 5-й Донской полк Зазерского, конные артиллеристы Ломова и конно-ракетный казачий дивизион. О последнем я слышал впервые, о чем и не преминул сообщить Столыпину.

— А все же я уверен, что вы их знаете, особенно подполковника Гаховича, — рассмеялся генерал. — Его подразделение догоняет нас, оно уже форсировало Дунай. Под вашу руку дивизион поступил по личному приказу Николая Александровича!

Имя Гаховича было мне прекрасно знакомо, с этим энтузиастом ракетного дела мы еще в Средней Азии познакомились. Все помнили, как его ракеты напугали Хивинского хана. В последний год мы с ним потеряли друг друга из виду, я лишь знал, что его прикомандировали на Николаевский завод, но теперь судьба вновь свела нас.

Я принялся с нетерпением ожидать нашей встречи, занимаясь различными делами. Первым делом вызвал Зазерского и отправил его вперед, по дороге на Плевну. Согласно данным разведки, там стояли черкесы, вот ему и поручалось их прощупать и по возможности заставить отступить.

Затем я вызвал Снегирева и отправил его в город на поиски лучшего портного. Как и всегда, Архип с заданием справился блестяще и уже через два часа я разговаривал со старым портным по имени Исаак Нидел. За свои услуги он брал хорошие деньги, но мастером оказался удивительным. Сняв с меня необходимые мерки, он заверил, что генеральская форма будет готова через сутки.

Пока же я продолжал ходить с полковничьими погонами, занимаясь делами бригады. Так как Седов стал новым командиром Бессмертных гусар, его прежнее место освободилось, и оно досталось Некрасову Андрею. Я самолично написал рекомендацию на повышение друга. Забавно, но известие о том, что у нас появилась вакансия, сразу же вызвало поток воодушевленных офицеров. Часть из них были мне знакомы, а часть я видел впервые. Седов по договоренности всех их отправлял ко мне. И все они хотели перевестись в гусары — такую популярность обрел мой полк.

Но не одному из них счастье не улыбнулось, у меня на примете имелся совсем другой человек. Вернее, целых два, учитывая, что генералу позволена свита и он может набирать людей в свой штаб. Вызвав писаря, я продиктовал несколько телеграмм, а затем принялся писать близким людям.

Портной Исаак не обманул, я получил новую черно-белую форму гусар Смерти с генеральскими погонами, великолепно на мне сидевшую. Она превзошла мои ожидания и в первый раз одел ее я с немалой гордостью. Осмотревшись в напольное зеркало, я остался собой жутко довольным. Да и цесаревич как раз провел небольшой смотр, на котором я смог показать, как гусары умеют носить форму.

После смотра в Никополь прибыл Гахович, опередивший свое подразделение. Сопровождал его лишь ординарец да пара казаков. Он представился Столыпину, после чего я сразу же увел его к себе. Владимир был старше меня на два года и на мои погоны поглядывал с немалым любопытством. А вот то, что в его глазах я не обнаружил намека на зависть, еще раз подтвердило, с каким независимым и талантливым человеком свела меня судьба.

— До меня довели, что я поступаю в ваше распоряжение, Михаил Сергеевич, — сохраняя официальный тон сказал Гахович. — Какие будут указания?

— Давайте с вами для начала обойдемся без лишних формальностей, Владимир Игнатьевич. Мы с вами давно друг друга знаем. Я вас уважаю, надеюсь, это взаимно.

— Так и есть, — быстро вставил собеседник.

— Прекрасно. Тогда нам с вами многое предстоит обсудить. Архип, чай и закуску. Думаю, вы проголодались с дороги, а у меня как раз есть чем подзаправиться.

Чая мы пили горячий, с лимоном и сахаром, как я и любил. Пока гость подкреплялся ветчиной, сыром и свежим хлебом, мы успели поговорить на общие темы, о семьях, дороге и здоровье. Выполнив минимум необходимых формальностей, я перешел к делу.

— А теперь рассказывайте, с чем пожаловали, Владимир Игнатьевич. Что за конно-ракетный казачий дивизион? Неужели довели свои ракеты до ума?

— Так точно, довел. Не поверите, Михаил Сергеевич, но задача трудной оказалась. Хоть убей, а не желали ракеты лететь куда надо, разброс был просто чудовищный, помните ведь Хиву?

— Помню. И помню, как вы ругались на расчеты команд, костерили ветер и прочие сопутствующие факторы, — я рассмеялся.

— Так и было. Так что после войны я по личному приказу цесаревича отправился на Николаевский завод и принялся доводить ракеты до ума. Работы оказалось непочатый край. Стабилизаторы, корпус, состав пороха, прицел, штифты и рамки для изменения угла наклона, материалы, в конце концов. Впрочем, вам такие детали наверняка не слишком интересны.

— Напротив, все, что связано с ракетами мне чрезвычайно любопытно.

— А, ну да, точно, вы же в Хиве мне об этом говорили. Тогда могу сказать, что с заданием цесаревича я справился и теперь командую единственным в России и мире, пока еще экспериментальным ракетным дивизионом в составе двух батарей.

С Гаховичем мы беседовали больше двух часов. Рассказ подполковника порядком-таки меня вдохновил. После Средней Азии его прикомандировали к оружейному заводу, где он спокойно и неспеша занимался ракетами. Да так преуспел, что умудрился получить престижную Михайловскую премию, высшую артиллерийскую награду за подобные изобретения. А наследник молчал все это время! Знал обо всем, но молчал, вот хитрец! Но сюрприз он мне сделал приятный, стоило признать.

— Рассказывайте о своих ракетах, — поторопил я. — Мне не терпится узнать все детали, да и в деле я бы на них посмотрел.

— Завтра мой дивизион доберется до Никополя, тогда сами все увидите, Михаил Сергеевич. Пока же не удержусь и похвастаюсь… Лафеты и сами орудия получились на загляденье, прямо конфетка, — Гахович говорил с таким возбуждением, словно он юный мечтательный гимназист, которого только что лишила девственницы молодая супруга плешивого генерала. А еще в его голосе слышалась отчетливая гордость и я его отлично понимал, человек добился выдающихся результатов. — Пока же сообщу вам сухие цифры. Ракетные установки получились шеститрубными, на колесном лафете, калибра 2.5 и 4 дюйма. Управлять им может одна лошадь, так как суммарный вес установки всего полтора пуда. Вес ракет — 17–24 фунта[13], дальность — до 6–7 верст. В зависимости от назначения и характера стрельбы мною введена новая классификация ракет: полевые и осадные, они же крепостные. Полевые комплектуются гранатами и картечью, калибр их 2.5 дюйма. Осадные вооружаются гранатами, картечью, зажигательными и осветительными снарядами, они 4 дюймового калибра. Испытания я лично проводил в полевых условиях. Стрельбы прошли замечательно, хотя слаженности и точности командам все еще не хватает. В реальном бою мы еще не были, так что поначалу многого от нас не ждите, Михаил Сергеевич. Сами понимаете, ракетному делу обучиться не так-то просто, а для казаков дело этот новое.

— О чем разговор, конечно, понимаю. Но ничего, ваши ребята быстро научатся. Мы же идем в авангарде, так что дел на наш век хватит.

— Я говорю об истинном мастерстве. В армии много говорят о славных свершениях гусар Смерти. Так что я намекаю на то, что на фоне ваших молодцов моим поначалу придется нелегко. Трудно такую планку держать, понимаете?

— Понимаю, но вы об этом не думайте. Мы с вами сделаем так, чтобы ваш дивизион смог показать все свои сильные стороны.

— Отрадно такое слышать. Тогда позвольте вопрос — что это за Особая бригада, которой вы командуете? Какие у нее тактические задачи?

— Задачи простые и понятные. Мы будем находиться в авангарде Западного отряда, вступая в бой и прощупывая противника. Наша тактика — разведка, удар, отход, а залог нашего успеха — общая подвижность бригады. Если противник дрогнет, переходим в атаку и стараемся нанести как можно больший вред живой силе. При возможности захватывает деревни и небольшие города. Так же нарушаем вражеские коммуникации, перехватываем фуражиров и вестовых, работаем в качестве разведки. С вами и артиллеристами Ломова у нас появилась возможность наносить врагу болезненные выпады.

— Пушкам и ракетам требуется надежная охрана.

— Вы прямо мои мысли повторяете, Владимир Игнатьевич. Я как раз работаю над данным вопросом.

Поговорив еще немного, отправил уставшего Гаховича спать, а сам же долго ходил по комнате, прикидывая, что для полного комплекта в мою особую бригаду не хватает еще одного полка, который сможет защищать ракетчиков, да заодно и артиллеристов Ломова. Хорошо, что наши с Гаховичем соображения в данном вопросе сходятся. Значит, думаем мы в правильном направлении

Конечно, гусары с донцами своих не бросят, но для более надежной защиты требуется кто-то посерьезней. Желательно, пехота или драгуны, которые умеют сражаться на земле. А то на войне может произойти что угодно, ракетчиков вырежут или сомнут, скомпрометировав новое направление. А такого я допустить не мог, ведь умница Гахович умудрился создать предшественника знаменитой «Катюши», оружия победы. Да мы с ним таких дел сможем наделать, что турки взвоют! И в историю у нас с ним теперь появился шанс попасть. Если ракеты покажут себя положительно, то данный опыт обязательно повторят прочие Европейские державы. Но мы вновь будем первыми, и уже сейчас стоит озаботиться сохранением секретов.

Для полноты картины я выписал на листке плюсы и минусы пехоты и драгун относительно своей бригады. Пехота способна окапываться, да и защищать нас будет лучше, но зато она медлительна и сильно свяжет нам руки. Драгуны же кавалерия, а это скорость, маневр и ударная мощь. И если я не хочу лишиться мобильности, то остановиться мне стоит именно на втором варианте.

Так, какие драгунские полки сейчас находятся на Дунайском театре? Я точно знал, что есть 3-й Военного Ордена, 4-й Екатеринославский, 9-й Казанский и 11-й Рижский. Интересно, сможет ли цесаревич переподчинить мне один из них? Да и вообще, понравится ли ему моя идея?

Поспав не больше двух часов, я едва дождался утра и сразу же отправился к Николаю Романову, надеясь успеть поговорить с ним до завтрака, который он взял за правило устраивать для своих генералов и полковников.

Глава 9

Цесаревич Николай полностью одобрил мою идею с присоединением к бригаде драгун. После обдумывания, выбор пал на 4-й Екатеринославский полк, так как тот находился наиболее близко. Командиру подразделения полковнику Ребиндеру отправили приказ выдвинуться на Плевну для присоединения к Особой бригаде.

Хорошо иметь возможность переложить часть забот на подчиненных! Зазерский уже теснил черкесов и продвигался к Плевне. На помощь ему отправились гусары Смерти, затем артиллеристы Ломова и ракетчики Гаховича. Сам же я выбрался из Никополя 2 июля. Множество дел, в основном бумажных, заставили потратить лишние сутки на различные бюрократические моменты. Я впервые понял, как много приходится писать генералу, пусть и не лично, а через адъютанта или писаря. Различные приказы, реляции, наградные листы, поощрения, рапорты, сводки и отчеты съедали кучу драгоценного времени. В этом плане обязанности полковника выглядели куда проще.

Со мной находился Фальк, Снегирев Архип и четвертый эскадрон во главе с Егоровым. До Плевны было порядка пятидесяти верст, и мы преодолели данную дистанцию в течение суток. Дорога оказалась относительно пустой. Редкие болгары с радостью нас приветствовали, кланялись, улыбались и неизменно одаривали различными припасами. Я впервые услышал, как меня назвали Черният генерал, что значило Черный генерал. После Муселиево перешли вброд небольшую речушку Осым, вода в которой стояла так низко, что кони даже брюхо не замочили. В Дебово догнали ракетный дивизион, на некоторое время разделив путь с Гаховичем.

Иногда на тракте попадались тела убитых турок или мертвые лошади, но в целом было видно, что казаки Зазельского особого сопротивления здесь не встречали.

Небольшие, покрытые лесом, горы остались за спиной. Асеново, Мечка и Коиловцы располагались на равнине. Воздух пах травами, в небесах и на деревьях пели птицы, а в полях стрекотали кузнечики. Вдаль уходили виноградники. И лишь жара портила общее впечатление.

В деревне Гривицы находились основные силы Особой бригады, и я сразу же собрал полковников. Они уже успели разбить временный лагерь, начав раздавать еду прямо с полевых кухонь и поставили несколько палаток. В одной из них мы и устроились. Тем более, вечерело и потянуло прохладой.

— До Плевны шесть верст, дорога прямая и удобная, вокруг холмы и поля, — отчитался Седов.

— Надеюсь, разъезды высланы? — поинтересовался я, отпивая из поставленной на стол кружки ледяную родниковую воду, от которой даже зубы заломило.

— Само собой, Михаил Сергеевич, — успокоил Зазерский. Наедине они называли меня по имени, но во время совещаний, особенно при младших офицерах, подобной вольности себе не позволяли. — Мои донцы окружили город с севера и юга, но близко не суются и себя никак не показывают. Турки о нас не знают.

— Неужели они никого в разведку не пустили? — в подобную беспечность верить мне не хотелось.

— Конечно, пустили, — улыбнулся Некрасов. — Да только назад мы им вернуться не позволили. А второй разъезд пуганули казаки.

— Вы что-то задумали, — догадался я. — Докладывай, Алексей Петрович.

— Наметился интересный вариант, — Седов улыбнулся. — А виной всему кубанский казак войсковой старшина князь Керканов, которого мы здесь повстречали. Не угодно ли его послушать? Сведения у него презабавные-с, — полковник хохотнул.

Керканов оказался двадцати восьмилетним, среднего роста, офицером с небольшими усиками и твердым взглядом карих глаз. На его лице без труда читалось желание прославиться и как-то проявить себя. Чин войскового старшины у казаков соответствовал пехотному майору.

— Разрешите доложить, ваше превосходительство? — вытянулся он.

— Разрешаю, — с трудом удерживаясь от улыбки, ответил я. После «высокоблагородия» подобное обращение пока оставалось новым и необычным, но весьма приятным. Тем более, то ли с усталости, то ли с запарки, а может и еще по какой причине, войсковой старшина использовал именно такую форму титулования, а не «господин генерал», которую в основном использовали между собой офицеры.

— Собственно, дело обстоит так… — князь замолчал, формулируя мысли. — Под моим командованием находятся 4-я и 5-я сотни 2-го Кубанского полка, входящего в состав Кавказской бригады. Подполковник Кухаренко поручил мне провести рекогносцировку на Плевну и установить связь с передовыми частями Западного отряда цесаревича Николая Александровича. Позавчера мы захватили обоз, следующий из Ловчи, вчера перерезали телеграфный кабель у Брестовиц и разрушили деревянный мост на Виде, у деревни Гулянци. Сегодня и второго дня перестреливались с черкесами, но они отошли за Вид, и я посчитал их преследование нецелесообразным.

— Что насчет Плевны, князь?

— Позавчера мои две сотни также добрались до города и не обнаружили в нем неприятеля. Сутки мы стояли, но затем к Плевне подошел отряд Атуф-паши. Мы устроили с ним небольшую перестрелку, после чего вынуждены были отойти из-за разницы в силах.

— Вы лучше конкретные цифры обозначьте, — посоветовал Ломов.

— Так точно. Турок мы насчитали два батальона при четырех орудиях. Из кавалерии — дикие черкесы. Общая численность не более полутора тысяч человек.

— У турок почти все батальоны и таборы в половинчатом составе, — добавил Зазерский, но об этом и так все знали. — И главное — они не успели построит ни редутов, ни окоп. Их, считай, одни лишь дома защищают.

— Получается, у нас имеется прекрасный шанс взять Плевну с наскока? — я склонился над картой. — Это вы задумали?

— В точку, — расплылся в улыбке Седов. — Эх, жаль, пехоты у нас нет, мы бы турок выбили из города, как пробку из бутылки.

— Значит, надо схитрить и хотя бы часть неприятеля выманить в поле. Тех же черкесов, к примеру. И дальше уже действовать по обстоятельствам.

— Так мы о том и думаем, — заверил Зазерский. — Нужно лишь ваше разрешение, да толковый план.

Мне нравилось, что под моей рукой подобрались столь энергичные, исполнительные и смелые люди. В Дунайской армии таких много, но часть генералов и полковников, особенно седых, старых и потому растерявших весь пыл молодости, любила никуда не торопиться. Они утратили бесстрашный задор, который позволял с наскока брать крепости, зато обзавелись салонным опытом интриг, геморроем и изрядной долей трусости, которую предпочитали называть осторожностью.

— Велите подать чай, ужин и зажечь свечи, — решил я. — Будем думу думать. Присаживайтесь, князь, к нашему столу. Вы же согласны на день или два остаться с нами?

— С радостью останусь, тем более в личной беседе генерал Скобелев предписал мне оказывать вам всяческую помощь, Михаил Сергеевич. Только разрешите вестового отправить, надо сообщить командованию о сложившейся ситуации, — ответил Керканов.

— Действуйте. И добро пожаловать, хоть и временно, в нашу Особую бригаду.

* * *

Андрей Некрасов присутствовал на совете у Соколова и пришел в восторг от окончательного плана. Он уже получил подполковника и приступил к своим новым обязанностям, передав первый эскадрон Самохвалову Илье. Покидать родной эскадрон жаль было чуть ли не до слез. И пусть боевые друзья никуда не делись, но Некрасов понимал, что теперь кое-что изменилось. Хотя, с другой стороны он также осознавал, что пора расти и быть более полезным Мишелю Соколову.

И все же, нельзя было сказать, что он так уж счастлив — служба простого командира эскадрона казалась ему куда спокойней. Она казалась проще, да и романтичней. Но делать было нечего, тем более, ему совсем не хотелось подводить верного друга, который столь быстро рос в чинах и уже стал генералом. Другой бы на месте Некрасова радовался подобным связям, но он о таких вещах, как карьера, думал мало. Когда товарищи говорили, что круг его интересов ограничен женщинами, лошадьми и гусарами, он посмеивался и признавал, что это правда.

Выполняя полученный приказ, ранним утром 3 июля Андрей взял первый и второй эскадроны, заняв удобную позицию под прикрытием рощи. Позади находилась деревня Гривица, а далеко впереди угадывались дома Плевны. Донцы Зазерского стояли в полутора верстах к югу, прикрывшись невысокими холмами.

Некрасов в сопровождении Самохвалова и Шувалова наблюдали в бинокли, как к Плевне бодро выдвинулись две сотни войскового старшины Керканова. Несмотря на лето, кубанцы своих бурок не снимали, от чего вид имели лихой и самобытный. Казаки проскакали и наступила тишина, лишь кони фыркали, да негромко лясничали нижние чины.

Через некоторое время издалека послышались выстрелы. На слух Андрей определил, что огонь ведется из винтовок Крнка. Значит, стреляли казаки, их полк Берданами еще не укомплектовали. Следом откликнулись ружья турок, по большей части винтовки Мартини-Генри. Еще минут через пятнадцать к ним присоединились турецкие орудия.

План был прост — кубанским казакам поручалась подобраться на ружейный выстрел к неприятелю, обстрелять его и спровоцировать на вылазку. Расчет был на черкесов, азартных и обладающих никудышной дисциплиной. Безусловно, они узнают вернувшихся казаков Керканова и должны подумать, что русские решили их позлить и вступить в бой, чтобы по возвращению к начальству доложить о своем героизме.

То, что черкесы проглотят наживку, выглядело вполне логично. Если же нет, то Особая бригада крупно не рисковала и просто переходила к осаде города.

Около часа стрельба продолжалась, то утихая, то набирая силу. За казаков Некрасов не переживал, задача-то у них простая — рассыпаться на пределе выстрела и гарцевать на виду у турок. А так как у тех лишь четыре орудия, то они вряд ли смогут куда-то попасть. Ну, а два-три убитых ничего не изменят. Значит, не повезло им, значит, судьба, такая.

— Кажется, скачут, — первый услышал Самохвалов.

— Так и есть, — через мгновение подтвердил Шувалов.

— Готовьсь! — приказал Некрасов, оборачиваясь к гусарам. По рядам эскадроном словно живая волна прошлась, люди подбирались и замолкали, а грозные взгляды вахмистров окончательно установили тишину.

Поднимая пыль, первыми из-за поворота выскочили казаки Керканова. Прошла первая сотня, а затем и вторая, среди которой находился и сам князь. Правда, теперь кубанцев стало меньше, они явно потеряли около десятка человек. Скакали кубанцы быстро, испуганно нахлестывая коней и поглядывая назад. Не знай Некрасов, что это бутафория, то поверил бы в их игру.

Следом, с криками и воплями неслось около трех сотен черкес в бешметах, со вскинутыми к небесам шашками. Они азартно отдались погони и им наверняка казалось, что казаки вот-вот позволят себя догнать.

Некрасов махнул рукой. Горнисты сыграли сигнал к атаке и два эскадрона устремились вперед. Естественно, черкесы и слушать умели, и видеть. Они саженей за двести увидели гусар Смерти и попытались моментально перестроиться. Кто бы ими не командовал, кроме лихости тот еще и соображал неплохо.

Раздалась команда и черкесы, не сбавляя скорость, начали закладывать внушительную дугу, разворачиваясь и устремляясь обратно к Плевне.

Два эскадрона гусар рванулись к ним. Звонко пели трубы, а лучшие стрелки сделали несколько выстрелов. Четверо или пятеро черкесов упали, но остальные уже показывали спины, нещадно оглаживая бока своих лошадок нагайками.

Эскадроны рассыпались и действуя по первоначальной задумке, заставляли неприятеля смещаться к югу, точно на полк Зазерского. И когда черкесы наконец-то увидели, куда их оттеснили, то к небесам устремились проклятья и гневные крики.

Капкан защелкнулся, а спустя минуту началась резня. Отдельные черкесы как бешеные вертелись на скакунах, умело отмахиваясь шашками и не собираясь сдаваться живым. Часть устремилась на прорыв, но все они полегли под выстрелами, а затем и саблями донцов.

Не прошло и двадцати минут, как дело закончилось. Дорогу и поле покрывали тела убитых, а казаки и гусары уже принялись ловить лошадей, многие из которых были чудо, как хороши. Черкесы народом были бедным, но на войну выезжали, как на праздник, одеваясь во все самое лучшее. Вот и коней тщеславные джигиты подбирали по такому принципу, залезая в долги, но чувствуя себя словно шахи.

— Никого не упустили? — первым делом поинтересовался подскакавший Соколов.

— Кажется, нет, — за всех ответил Зазерский.

— Славно-то как вышло, — улыбался Керканов, чьи две сотни после того, как ловушка захлопнулась, сразу же развернулись и присоединились к резне.

Задумчиво почесывая пересекающий бровь шрам, Соколов выслушал короткий отчет Зазерского и осмотрелся по сторонам.

— Тогда и дальше действуем по первоначальному плану. Андрей, возьми в качестве доказательств тело их предводителя, — Мишель указал плеткой на богатого черкеса. — Отправляйся в город, вызови на переговоры Атуф-пашу, отдай ему черкеса и скажи, что Плевну окружил генерал Соколов, который передает свой ультиматум. Десять часов паше на раздумья — будет ему почетный плен. Первый выстрел — неволя, штурм — смерть всем туркам. И добавь, что Кара Улюм не шутят, паша может своих офицеров поспрашивать, они подтвердят.

— Ты почти как Суворов у Измаила, — улыбнулся Шувалов, который хорошо знал историю.

— И все? — уточнил Некрасов.

— Да, особо с ним в дискуссии не вступай. И не вздумай въезжать внутрь города, общайся с пашой на въезде.

— Понял, сделаю.

Некрасов отобрал трех гусар. Первый был горнистом, второй неплохо знал турецкий, а третий взял свободную лошадь и взвалил на него тело предводителя черкесов. Тем временем Зазерский на виду у неприятеля повел своих донцов к западу, а Седов поскакал к востоку. Прямо на дороге начали укрепляться артиллеристы Ломова. Все это являлась обычной демонстрацией силы. Надо полагать, неприятелю особой радости подобное не доставило.

Подполковник никуда не торопился и лошадь не подстегивал. Неспешным шагом четыре всадника приблизились к Плевне. Оказавшись в прямой видимости, он приказал горнисту сыграть сигнал к переговорам. Турки ответили не сразу, наверное, никак не могли понять, куда подевались черкесы. Да и с мыслью, что их обложили со всех сторон, им тоже как-то следовало примириться. Наконец они откликнулись, давая подтверждение, что готовы к разговору.

Остановившись недалеко от первого деревянного дома, Некрасов подкрутил ус, упер руку в поясницу и с самым независимым видом принялся наблюдать, как к нему приближаются два турецких офицера, судя по погонам, каймакам и юзбаши, что соответствовало подполковнику и капитану.

— Приветствую, господа, я подполковник Некрасов из гусар Смерти, — Некрасов приложил руку к кепи. Соколов не раз и не два говорил ему учить языки, но Андрей прекрасно обходился без подобной глупости. Переводчики как раз для подобного и придуманы господом Богом. — С кем имею честь?

— Каймакам Селим Картал, со мной юзбаши Умар Зорлу, — хмуро ответил их старший, смуглый мужчина на коне рыжей масти. Удивительно, но он говорил на русском пусть и с акцентом, но вполне понятно. Андрей еще раз поздравил себя с тем, что незачем учить языки, раз неприятель и сам сделает за тебя всю работу. — Что вам надобно?

— Вот, возьмите своего человека, — по знаку Некрасова один из гусар подъехал и передал юзбаши поводья лошади с телом богатого черкеса. — Я представитель генерала Соколова и по его приказу готов озвучить важное послание Атуф-паше.

— Вы можете сказать мне, я передам ваши слова, — хмуро ответил турок. Бегло осмотрев тело черкеса, он наверняка догадался, какая судьба постигла его отряд.

— Нет, так не пойдет, у меня твердые указания, — возразил Некрасов. Это была очередная проверка, которой они научились еще в Средней Азии. Если паша чувствует за собой силу, если он уверен в себе, то никогда не примет такого предложения, посчитав подобное унижением достоинства. В противном же случае он придет. Так проявлял себя обычный восточный менталитет, который они за последние годы изучили досконально.

— Атуф-паша слишком занят, — сделал заход турок.

— Какие у него могут быть дела, когда мы окружили Плевну? — Андрей небрежно повел рукой, намекая, что вся округа находится под контролем русских.

Некоторое время турок выражал недовольство, но потом все же уехал, обещав передать вызов на переговоры своему паше. Время тянулось медленно, турки явно пытались всеми силами показать, что не очень-то и торопятся.

Наконец показался Атуф-паша, окруженный шестью офицерами. Он был невысоким тучным человеком с внушительным горбатым носом, толстыми губами и глазами навыкате. Белая лошадь под ним выглядела великолепно. Некрасов вновь представился, еще раз напомнил, кого представляет и сразу же перешел к делу.

— Генерал Соколов сказал так: десять часов вам на раздумья. Уложитесь в это время, будет вам почетный плен. Первый наш выстрел — неволя, штурм — смерть всем туркам. Гусары Смерти шутить не будут.

Среди турок раздался недовольный ропот. Они поняли слова, услышанное вызвало их возмущение. Тем более, Некрасов красовался и специально говорил небрежным, с нотками превосходства, тоном.

— Что за генерал Соколов? Я о таком не слышал! — кинув грозный взгляд на подчиненных и заставив тех замолчать, рассудительно заметил паша.

— Это бывший полковник Соколов, командир Кара Улюм. За взятие Никополя ему присвоено генеральское звание, — Некрасов не стал уточнять, что вообще-то гусары лишь номинально участвовали в штурме крепости. — Теперь он командует Особой бригадой, которая окружила Плевну.

Андрей малость приврал, сил для полноценной блокады города у них явно не хватало, но для пользы дела он мог и не такое сказать. Подполковник видел, как турки переглянулись. Да, о гусарах Смерти они явно слышали, репутация бежала впереди полка. И судя по кислым лицам, новости их не обрадовали.

— Что с отрядом бинбаши Каракухо? — пожевав губу, спросил паша.

— Кто это?

— Черкес, чье тело вы передали моим людям.

— Аллах устроил им встречу с Кара Улюм, — немного красуясь ответил Некрасов. — Все они мертвы и уже пируют с райскими гуриями.

Если пашу и потрясло известие, то вида тот не подал.

— Передайте генералу Соколову, что я буду думать, — важно сказал он и развернул коня. За ним тронулась свита, а Андрей отправился к своим. Спиной он чувствовал, как его буквально сверлят сотни злобных взглядов и нацеленных винтовок. Но страха Андрей не испытывал, наоборот, в голове гремел победный марш.

— Значит, будем ждать, — решил Соколов, когда подробно и неспешно расспросил Андрея о ходе переговоров.

Отмеренные туркам десять часов тянулись медленно и так неторопливо, что Андрей не знал, куда себя деть. Три раза он брал эскадроны и отправлялся в демонстрационный объезд Плевны, не давая туркам скучать. Тем же занимались донцы, а артиллеристы Ломова неплохо укрепились на ближайших высотах, подготовившись к возможной стрельбе. После обеда начали подходить ракетные команды Гаховича, для которых уже заранее определили место.

Турки видели все эти приготовления, но поделать с ними ничего не могли. Разыгрывая святую простоту, они выпустили на запад небольшой отряд, желая проверить дорогу на Долни-Дубняк. Так как никто не обговаривал условия прекращения огня, то неприятеля встретили дружной оружейной стрельбой, после которых те ретировались.

Все это время Плевну покидали многочисленные жители. Турки пытались их удержать, вероятно надеясь использовать как живой заслон в случае штурма, но часть из них умудрилась бежать, используя различные ухищрения.

Покинувших город болгар насчиталось свыше трех тысяч. Всех их по приказу Соколова пропускали, но нескольких человек, которые изъявили желание поговорить с русскими офицерами, провели к палаткам разведчиков. Было ясно, что это агенты, несущие важные новости. Некрасов видел, как обрадовался Рут, встретивший болгарина по имени Мирко Воинов и его семью.

Беженцы докладывали, что в городе осталось примерно пять тысяч жителей. И с этим уже ничего нельзя было поделать. Турки суетливо возводили редуты, хотя было ясно, что они не успевают. К вечеру, за пятнадцать минут до окончания выделенного им времени, от них прибыл офицер, надменно сообщивший что Алуф-паша город не сдаст и намерен защищать его.

После того, как он уехал, заговорили пушки. Почти сразу к ним присоединились ракеты. Некрасов видел, как они действуют в Хиве. Тогда, по примеру многих офицеров, он считал, что как оружие ракеты так себе, громкая и бесполезная пустышка, способная напугать лишь диких йомудов. Но сейчас начался совсем иной коленкор. Ракеты вспарывали воздух с резким воющим звуком, оставляя после себя шлейф раскаленных газов. Грохот от их падения был слышен даже на русских позициях. Почти сразу начались пожары, а турки забегали, как испуганные муравьи.

Ночь выдалась беспокойной. Перестрелка не затихала несколько часов, но еще до полуночи замолкла одна турецкая пушка, затем еще одна, а к утру лишь последняя продолжала вяло отстреливаться.

Плевна горела в нескольких местах, а поток беженцев наконец-то иссяк — все, кто хотел и смог, покинули город.

Завтрак прошел на небольшом холме. За едой офицеры принялись спорить, сдадутся турки, или нет. А если сдадутся, то через сколько часов.Выиграли те, кто не верил в боевой дух турок.

Через час после завтрака прибыл парламентер, который сообщил, что Алуф-паша признает поражение и складывает оружие. К обеду шестьсот оставшихся в живых рядовых турок и двадцать офицеров покинули город. Многие из них оказались ранены, часть хромала или шла с помощью сослуживцев, и добрая половина имела ожоги тот или иной степени тяжести. Андрей стал свидетелем того, как они сдавали оружие и как их конвоировали, отводя в сторону.

Алуф-паша самолично вручил Соколову свою саблю, а его офицеры передали Седову знамя их отряда. Плевна сдалась.

Глава 10

Взятия Плевны не стало особо значимым событием в отличие от известной мне истории из прошлой жизни. Сейчас данный город выступал всего лишь одним из населенных пунктов. Вот если бы сюда подошла и успела закрепиться турецкая армия, то это бы стало проблемой. Но история пошла по иному курсу.

Впрочем, война заканчиваться не торопилась, а армия продолжала выполнять свои непосредственные задачи. И с меня никто обязанностей не снимал. Первым делом я отправил рапорт цесаревичу с описанием взятия Плевны и действий Особой бригады, затем в присутствии Седова и Зазерского лично проинструктировал командиров четырех разведывательных команд: Юлианова из второго эскадрона гусар Смерти, Рута из четвертого и Афанасьева с Поповым, представляющих донцов.

— Господа, разведка сообщает, что из Видина выступил корпус Осман-паши. Согласно полученным данным, его численность составляет порядка семнадцати тысяч человек при более чем пятидесяти орудиях. Движутся они на Плевну. При таком соотношении сил наша Особая бригада не сможет удержать город, но у нас есть шанс задержать Осман-пашу на реке Вид[14]. Задача ваших разведкоманд следующая — выдвинуться на запад, перейти Вид по мосту и провести рекогносцировку вплоть до реки Искыр, это порядка тридцати пяти верст. Там вы дождетесь турок и будете следить за их передвижением. Определитесь, кто и за какой участок местности отвечает.

Офицеры взяли людей и необходимое количество лошадей, после чего сразу же покинули город. Адъютант Фальк пригласил Ломова, Гаховича и войскового старшину Керканова. Вшестером, включая Седова и Зазерского, мы некоторое время обдумывали следующие шаги Особой бригады. Наиболее же ответственное решение касалось старого каменного моста на Виде. Он имел стратегическое значение и являлся частью шоссе, связывающего такие города, как София, Ботевград, Яблоница, Плевна, Бела и Рущук.

— Предлагаю его взорвать, иначе неприятеля мы не остановим, — озвучил я свои соображения.

— Согласен, — тут же откликнулся Седов. Зазерский энергично кивнул, и к ним присоединился князь Керканов.

— Жалко мост, — осторожно заметил Гахович.

— Историческое сооружение, как никак, — поддержал его Ломов.

— Собственных людей мне жалко еще больше, Кирилл Аристархович, — ответил я, обращаясь к Ломову. — Так что иного выбора у нас нет. Распорядитесь позвать одного из ваших офицеров, да потолковее, ему придется взрывать мост.

Ломов вызвал капитана Сидорова, которому и поручили столь ответственное дело. Выслушав все, что от него требуется, он отдал честь и отправился готовиться. У артиллеристов имелись необходимые запасы снарядов и пороха, так что им и карты в руки, а для себя я сделал пометку снабдить Особую бригаду динамитом, который Альфред Нобель уже десять лет как успел изобрести и запатентовать.

Совещание продолжилось в спокойном деловом ключе. Был принят ряд решений и выработана общая стратегия. Через час первые сотни Донского полка выдвинулись к Виду, до которого было чуть больше пяти верст. Именно там мы и решили держать оборону.

Ночью к Плевне подошло болгарское ополчение в количестве двухсот человек и еще полторы сотни набралось из числа жителей города. Болгар было мало, вооружение и выправка их так же оставляли желать лучшего, но все мы знали, что так и будет, приходилось довольствоваться тем, что есть. Возглавлял их пятидесятилетний усатый и коренастый Боян Златков. Мужиком он был серьезным, основательным и турок ненавидел люто. Если бы все болгары отличались подобным патриотизмом, то они бы уже давно освободили свою Болгарию. Я подарил Бояну бинокль, револьвер и карабин Бердана с сотней патронов, приказав ополчению отправляться к реке.

Сам я выбрался из Плевны утром 6 июля, добрался до Вида через час и остановился на возвышенности, осматривая округу. Дорога прорезала холмы и устремлялась через мост дальше на запад. Капитан Сидоров с задачей справился и сейчас от моста остались одни опоры, да небольшой пролет с нашей стороны. От деревянных частей все еще поднимался дымок, пахло гарью, а трава в радиусе добрых трех сотен шагов была закидана кусками камней и кирпичами.

— Славная работа, капитан, — отметил я Сидорова, который едва меня увидел, подскакал и доложил о выполненном приказе. Похоже, мост действительно был красивым и мог считаться архитектурным памятником. Вот только на войне здравый смысл зачастую перевешивает соображения о ценности различных культурных ценностей. — Как все прошло?

— Неплохо, ваше превосходительство, правда, одного из моих артиллеристов контузило по дурости, да местные такой визг подняли, когда узнали, что мы задумали, что, наверное, вы и в Плевне слышали, — пошутил капитан. — Пришлось их силой от моста оттаскивать.

— Ничего, поорут и перестанут. А вашему артиллеристу желаю быстрее поправиться, — ответил я, продолжая осмотр позиции. — Благодарю за службу, я запомню.

— Рад стараться, — капитан даже покраснел от удовольствия.

Противоположный берег выглядел низким и ровным, как стол, с редкими деревьями и кустарником. Ниже по течению, саженей за сто от остатков моста, к реке вела вытоптанная коровами и пастухами тропа. Там Вид разливался широко, саженей на двадцать, а вода не поднималась выше пояса. То, что через реку имелся брод, сюрпризом для меня не стало. Он был отмечен на военных картах с пометкой, что весной и осенью пройти здесь затруднительно.

Средняя ширина Вида колебалась в районе восьми саженей[15], а глубина местами была весьма приличной. Летом пехота могла переплыть его в любом месте, но для нормальной переправы обоза, пушек и всего прочего теперь существовал лишь брод, через который и вела пастушья тропа. На реке находились еще два моста, в верховьях и в низовьях, но до ближайшего из них было не меньше тридцати пяти верст, так что в расчет их никто не принимал.

— Неутешительные вести, Мишель, — ко мне подскакал Некрасов. — Разъезды сообщают, что турки после полудня будут здесь.

— Проклятье! — я выругался. Как же все скомкано, времени совсем нет, да и людей у нас совсем мало. — Ладно, господа, за работу. Все мы знаем, что нам делать!

Подстегнув Юлу, я заставил ее спуститься и перейти вброд реку, мне хотелось более тщательно осмотреть противоположный берег. Тем временем Особая бригада начала развертывание. Температура медленно поднималась, день обещал быть жарким во всех возможных отношениях, но подобное никого не останавливало, наоборот, подстегивало.

Седов, Зазерский, Ломов и Гахович времени зря терять не стали. Кавалеристы, как могли, вырыли ложементы[16], используя предусмотрительно захваченные в Плевне лопаты и кирки. Шанцевого инструмента катастрофически не хватало, да и создание оборонительных сооружений не наш профиль, так что получилось коряво. Но что есть, то есть. Оборону мы решили держать комплексную. Части кавалерии поручалось патрулировать реку, другая часть на время позабудет про лошадей и сражаться будет в пешем порядке, так что приходилось окапываться, как умеем. Хорошо хоть, с нами находись болгары. Под руководством Бояна Златкова они принялись укреплять берег, благо с собой союзники захватили и лопаты, и кирки.

Ломов свои пушки расположил справа от дороги в версте от брода, а Гахович встал слева, ближе к остаткам моста. Ракетные команды замечательно показали себя в Плевне, и я надеялся, что и здесь они не ударят в грязь лицом.

Собственно, мы не собирались умирать на Виде, сражаясь до последней капли крови. Наша задача выглядела просто — задержать турок и дождаться подхода подкрепления. Вот и все. Учитывая пушки, ракеты, а также винтовки Бердана и прекрасных стрелков, подобная задача казалась вполне выполнимой. Да и генерал Кнорринг, к которому я уже послал вестового с просьбой поторопиться, должен подойти к нам на помощь. В крайнем случае, если тот задержится, на день неприятеля мы могли приостановить и собственными силами, а затем спокойно отойти. Лошади наши находились неподалеку, для них нашлось несколько удобных полянок за деревьями и холмами.

К сожалению, и неприятель времени зря не терял.

— Турка шибко валит, ваше превосходительство, — доложил прискакавший вестовой из команды Рута. К тому времени я уже вернулся на восточный берег Вида, спешился и в сопровождении полковников ходил по позициям, подбадривая нижних чинов, шутя и всячески поднимая дух. Моим гусарам, да и донцам Зазерского моральная поддержка особо не требовалась, я больше за болгар опасался, да и ракетчики Гаховича все еще считались необстрелянным подразделением. — Башибузуки уже форсировали Искыр, передовые их части через полтора часа будут здесь.

— Резво же они ожеребились, — Зазерский зло сплюнул. — Ох, чую, жаркое нас ждет дело!

— Прорвемся, — Седов, хоть и выглядел встревоженным, мог кого хочешь заразить своей уверенностью.

Задав гонцу ряд уточняющих вопросов, я отпустил его и обернулся к полковникам.

— Дело дрянь, господа, сами слышали. Осман-паша доберется до Вида раньше Кнорринга. А мы тут как сироты неприкаянные.

— Нам надо сутки простоять, может и меньше, — Седов потер подбородок. — Сдюжим, мне кажется.

— Продержимся, — заверил Зазерский и подкрутил ус. — А если что — в седла, и поминай, как знали.

— А я вот за артиллерию свою беспокоюсь, — Ломов не считал нужным скрывать тревоги. — Пушки мои хоть и легкие, да все равно могут не успеть убежать. За пять минут позицию сменить мы не сможем.

— Как и мои ракетные станки, — поддержал его Гахович. — Кто сказал, что Осман-паша полезет через брод? Он сюда сунется, получит свое и обязательно отдаст приказ форсировать реку выше и ниже по течению. И что тогда?

— Понимаю, но все же остаток дня мы на Виде простоять сможем, — решил я. — От турецкого авангарда отобьемся, а ночью, если будет совсем тяжко, отойдем к Плевне. Как говорится, Бог не выдаст, свинья не съест.

На этом и порешили. Люди разошлись по своим подразделениям. За оставшийся в нашем распоряжении час гусары, казаки и болгары замаскировали ложементы и позиции стрелков, а на самом броде дополнительно поставили деревянные рогатины. Специальные команды вырубили на западном берегу деревья, укрепив ими наши окопы. Кубанцев Керканова временно спешили и определили в пехоту. Болгарам же я приказал раздать карабины Бердана из нашего обоза, оставив при себе минимальный запас. Артиллеристы и ракетчики тем временем сделали по залпу, пристреливаясь к броду.

У кубанцев и донцов нашлось немного чеснока, и они «засеяли» им брод. Чеснок представлял собой несколько спаянных между собой острых металлических штырей и предназначался главным образом против кавалерии, хотя и пехоте мог подкинуть неприятностей. К сожалению, данный момент я упустил, чеснока у нас было мало, а гусары и вовсе подобными вещами не пользовались. Зачем он легкой подвижной коннице? Наше дело маневр, обхват и засады, а не оборона. Вот только теперь ситуация изменилась, у нас появились пушки и ракеты, которых следовало защищать. Я выругал себя за то, что в Плевне не продумал данный момент, но сейчас ничего изменить уже нельзя.

И все же позиция наша выглядела достаточно сильной. Восточный берег Вида выше западного, что давало нам преимущество в обзоре. Мы имели возможность увидеть неприятеля издалека, он был у нас, как на ладони. Тем более, поняв, что мост взорван, неприятель поначалу всей массой попрет именно на брод. Естественно, в разных местах они постараются перекинуть через реку пехотные таборы, для подобного решения не нужно быть гением. Но тут уж мы не могли ничего сделать, только лишь отправить три эскадрона вниз по реке и четыре сотни казаков вверх.

Солнце пекло, как в песках Хивы. Несмотря на зной, люди прекрасно потрудились и проголодались. В тылу полевые кухни Бессмертных гусар дымили без передышки, обеспечивая питанием всю бригаду. Раздетые по пояс, красные и потные повара орудовали поварешками, подкидывая дрова и готовя тушеную с мясом и лавровым листом картошку. Особо по вкусу наше полковое довольствие пришлось кубанцам и болгарам. Они ели, да знай себе нахваливали. Даже на суровом лице Бояна Златкова разошлись морщины, когда он отведал гусарского угощения.

Движущийся по дороге людской поток таял на глазах, пока совсем не иссяк. Мы с самого утра пропускали лишь тех, кто двигался на восток, а тех же, кто торопился на запад, задерживали и разворачивали назад. Нам только не хватало, чтобы они рассказали туркам, кто и в каком количестве их ждет. Не всем подобное нравилось, но я не собирался давать врагам лишних сведений о численности и составе бригады. Так что гражданским в ультимативной форме предложили возвращаться обратно в Плевну, искать другие пути или убираться к черту. То, что мы взорвали мост, к которому болгары привыкли, как к родному, вызвало нешуточное раздражение. Это ополчение Златкова понимало сложившийся расклад, а прочим поди докажи целесообразность подобного вандализма. Мы и не доказывали, не тратя впустую ни время, ни сил.

Одна за другой возвращались разведывательные команды, все, кроме Рута, который отошел на север, к деревне Кацамуница. Георгий решил продолжать наблюдение, такую смелость я полностью одобрял. Разведчики спешились и осторожно перевели лошадей через реку, прощупывая ногами дно. Прибывшие говорили одно — турки двигаются быстро и скоро будут на броде.

Напряжение нарастало медленно, но неуклонно. Я видел сотни загорелых лиц, усатых и бородатых, видел глаза, из которых все отчетливей пропадали посторонние эмоции. Суета, легкомыслие, бахвальство, позерство исчезали, словно стертые тряпкой. Томительное ожидание грозящего многим смертью или ранением боя заставило людей собраться и выкинуть из головы всю наносную чушь. В такие минуты кристаллизуется сама суть человека, становится видно, кто чего стоит на самом деле. Может и не до конца, так как настоящее испытание ждет непосредственно в бою, но и сейчас ясно, что ждать от того, кто сражается рядом с тобой. Нас было мало, а противник располагал семнадцатью тысячами солдат. Побеждать при таких обстоятельствах выглядело нереально.

Тут и там кто-то незаметно крестился, приводя себя в порядок, оправляя форму и настраиваясь. Все без исключения были верующими и потому с немалой торжественностью готовились предстать перед Творцом. И лишь мои любимые ветераны, мои замечательные усачи, тысячу раз проверенные гусары Смерти выглядели спокойными, деловитыми и готовыми к любой каверзе, которую может преподнести злодейка судьба. Смотря на них, у меня на сердце невольно становилось теплее.

— Турки! — закричал наблюдатель с одного из холмов. — Вижу красное знамя.

Я не стал садиться в седло, а придерживая рукой саблю, пробежался до командного пункта. Под ним подразумевался обложенный бревнами и дерном окоп, дающий возможность спокойно и в относительной безопасности наблюдать за происходящим. Вскинув бинокль, я принялся изучать диспозицию. За моей спиной находилось несколько офицеров, вестовые и неизменные Фальк со Снегиревым. К реке неспешно приближался передовой турецкий пехотный табор. Ветра не было и их красное знамя с белым полумесяцем бессильно обвисло на древке. Турки подняли целое облако пыли, я прекрасно видел, как барабанщики работают палочками и задают темп. Четыре десятка всадников находились впереди и по флангам пехоты.

— Встретим их карабинами. Еще раз напомните Ломову и Гаховичу, чтобы стрельбы не начинали, — обернулся я и два нижних чина убежали передавать приказ. Достав брегет, щелкнул крышкой и зафиксировал время — без шести минут час. Точное время понадобится мне для последующего рапорта цесаревичу и главнокомандующему.

Пехотный табор приближался, за ним виднелись и другие подразделения. Наконец-то донеслась барабанная дробь. Десяток всадников сунулся к остаткам моста. Судя по лицам, увиденному они не обрадовались и посовещавшись, начали осматривать берег. Одна из групп через минуту приблизилась к броду. Не давая им зайти в воду и узнать о наличии чеснока, кубанцы произвели дружный залп. Наши позиции окутались облачками пороховых газов. Стрелять в самом начале полагалось лишь казакам Керканова. К сожалению, болгары не смогли сдержаться и так же присоединились к веселью, лупя в белый свет, как в копеечку. Естественно, турецких кавалеристов буквально смело шквальным огнем, но мне происходящее совершенно не нравилось.

— Людвиг, будь любезен, напомни Златкову, чтобы его люди успокоились и перестали впустую переводить патроны. Скажи, что это не дело, я запрещаю им стрелять, пока турки не полезут на брод.

— Слушаюсь, — Фальк убежал.

Тем временем турецкие таборы рассыпались и залегли в траве. Началась перестрелка. Поначалу вялая и осторожная, во время которой стороны прощупывали друг друга, они постепенно набирала обороты.

Боян Златко моими словами проникся и сумел поставить ополчению мозги на место. Во всяком случае, болгары больше расточительный огонь не вели. С нашей стороны стреляли кубанцы и те, кто наподобие Шувалова или Снегирева умели со ста шагов снять с ветки воробья.

В бревно рядом со мной ударила пуля. Турки наконец-то рассмотрели наши позиции и начали вести огонь более прицельно. В любом случае пока ничего не изменилось. Мы находились друг от друга на расстоянии около трехсот саженей, нас разделяла река и все выглядело достаточно безобидно. Особая бригада никуда не торопилась и деловито отстреливалась в то время, как минуты текли одна за другой. А там только того и требовалось. Если враг настроен серьезно, то ему в любом случае придется подняться на ноги и побежать вперед, пытаясь перебраться через Вид.

Лично я не сомневался, что рано или поздно именно так и произойдет. А иначе зачем вообще Осман-паша двигался к Плевне? Не собирался же он просто продемонстрировать свои силы, а затем постыдно отступить! Конечно, он попытается отбросить нас, тут двух мнений быть не может.

К четырем часам дня турки усилились еще пятью или шестью таборами и наконец-то подтащили артиллерию. На наши позиции начали падать снаряды. Поначалу турецкие артиллеристы работали плохо, то по реке, то по полю за спиной, но постепенно они нащупали дистанцию, и тогда вражеская стрельба начала доставлять неудобство. Стали поступать доклады о первых убитых.

— Полковник Ломов просит разрешения открыть ответный огонь, — сообщил очередной вестовой. Я продолжал оставаться на наблюдательном пункте, оценивая обстановку.

— Разрешаю, пусть начинает, — вестовой убежал, а я не стал добавлять, чтобы пушки по возможности отработали по вражеской артиллерии — это было и так понятно. Ломов находился на закрытой позиции, неприятель его не видел, что давало ему ряд преимуществ. Оставалось надеяться, что он ими воспользуется. — Людвиг, передай Гаховичу, что и ему пора вступить в игру. Для него главная цель — вражеская пехота. Надо ее проредить.

Плохо, но первоначальный план, основанный на том, что неприятель сразу же сунется на брод, а мы устроим там огненную ловушку, не сработал. Теперь приходилось действовать без импровизации, по старинке.

Через минуту позади нас раздался грохот, это заработали конные пушки Ломова, к которым присоединились ракетные станки Гаховича. Полет снаряда человеческий взгляд заметить не мог, но ракеты летели медленней, и я с удовольствием любовался, как они оставляют после себя дымный след и взрываются на вражеских позициях. Особо мне нравился их звук — солидный, с пронзительными, внушающими панику, нотками. Не знаю, задумывалось ли так изначально, скорее всего все вышло случайно, но ракеты оказывали еще и неплохое психологическое воздействие. Для неподготовленного уха они казались куда страшнее, чем являлись на самом деле.

Ракеты работали по площадям и здесь, в чистом поле, для них было настоящее раздолье. Тут и там на противоположной стороне вспыхивали взрывы, перемалывающие в кашу землю и человеческое мясо. Сухая трава занялась огнем, позиции неприятеля начал окутывать дым. Сражение на речушке под названием Вид, мелкой и мало кому известной до настоящего момента, вступило в активную фазу.

Глава 11

Кто бы не возглавлял турецкий авангард Осман-паши, брод он решил взять резво, с одного удара. И когда посчитал, что сил достаточно, бросил своих башибузуков вперед. Похоже, наши ракеты добавили им энтузиазма, подстегнув не тратить понапрасну лишнее время.

До того момента неприятель рассыпался и залег, передвигаясь ползком, по возможности используя складки местности и кусты. Но тут разом забили барабаны и турки вскочили, с криком устремившись к реке.

Их было много, в пехотных цепях насчитывалось тысячи две солдат, но все же число не являлось критическим, так как основные силы пока не подошли.

— Беглый огонь! — приказал я, и офицеры повторили команду на позициях.

Наши ложементы и окопы окутало дымком пороховых газов, а по бегущим рядам неприятеля будто коса прошлась. Полковник Седов, один из лучших полковых стрелков, несмотря на высокий чин, взял карабин и стрелял наряду с нижними чинами. Рядом с ним занял позицию Шувалов и Озерский. Похоже, они поспорили, кто из них лучший. Гусарам редко выпадает такая удача — пострелять не с седла, а с земли, да еще никуда не торопясь, так что я им не мешал. Пока есть такая возможность, пусть принесут как можно больше пользы.

Архип Снегирев находился левее. Он самолично выбрал удобное место и вел огонь в хорошем темпе. Жаль, что Седову или Шувалову не по рангу спорить со Снегирем, кто лучший снайпер. Лично бы я не был так однозначно уверен в победе графа или полковника.

Турки кричали, падали и отстреливались. Ракеты ложились кучно, прямо по наступающим пехотным цепям. Да и снаряды конных пушек добавляли разрушений и нервозности. Вот один из башибузуков развернулся и побежал обратно, вот другой, третий… Не прошло и минуты, как несколько таборов начали отступать, их недостаточно подготовленная атака захлебнулась, они даже до реки не успели добраться. Гусары, казаки и болгары продолжали азартно потчевать их свинцом, артиллеристы и ракетчики довершали разгром. Через несколько минут все затихло.

— Полагаю, ближайший час пройдет спокойно, — я достал брегет и посмотрел время. Было пять часов после полудня. — Самое время нам перекусить, господа. Прошу всех к столу.

Дежурные офицеры остались на позициях, а мы же отошли за холмы, где повара уже накрыли для нас скромное угощение. Ранний ужин оказался простым, без изысков — шурпа с бараниной, огурцы, колбаса и отварные яйца. Кофе пили с пирожками. Чтобы еда лучше проскакивала в желудок, по обыкновению распили несколько бутылок вина, сливянки и неплохой рислинг из Рейнгау.

— Тогда мне рейнского, я патриот, хлебну, что нам отечество дает, — граф Шувалов блеснул знанием Фауста Гете.

Особо наслаждаться едой времени не было. Дожевывая на ходу, Седов и Шувалов отправились к Некрасову патрулировать берег. Зазерский ускакал к своим казакам, князь Керканов вернулся на брод. Со мной остались Ломов и Гахович. Развернув карту на походном столе, мы принялись анализировать возможные действия неприятеля.

— Осман-паша захочет форсировать Вид. Вот неплохое место, и вот тут, — Гахович последовательно указал на карте Трнину на юге и Божурицу на севере от наших позиций. До названных деревень было шесть и восемь верст соответственно.

— Вероятно, так он и поступит, в то время как его основные силы продолжат демонстративно блокировать нас на броде, — согласился я. — В любом случае, время у нас еще есть, будем держаться.

Через час вновь началась перестрелка, в основном трудились пушки. Турки оттянулись назад, да и мы часть людей на время перевели за холмы. Орудий у Осман-паши было больше, залпы следовали один за другим, но особых потерь мы пока не несли, так же, как и неприятель.

Куда тревожней выглядели поступающие от Седова и Зазерского доклады. Действующие к югу три эскадрона успешно сбросили обратно в воду один из турецких таборов, и тоже самое провернули казаки Зазерского. Правда, там и там имелись потери, а враг сдаваться не собирался, продолжая накапливать силы.

Пришел хмурый, с перевязанной головой, Боян Златко, сообщивший, что пять десятков ополченцев выбыло из строя. Ситуация накалялась. Главным для нас стоял следующий вопрос — пойдет ли враг под вечер на новый штурм брода или отложит все до утра. Если они решатся действовать сегодня, то наверняка вторую атаку подготовят более тщательно и мы можем не удержаться, ведь значительная часть наших сил патрулирует Вид, и отзывать их нельзя.

Но где же этот чертов Кнорринг? Почему он ползет, словно вошь по мокрой шинели? Вернувшийся от него вестовой так торопился, что загнал лошадь и сведения принес неутешительные: генерал со своей бригадой только лишь прошел Мечку и велел передать, что торопится, как может, но общая усталость и то, что бригада растянулась, затрудняет марш. К тому же они потратили несколько часов, ожидая, когда им подвезут патроны.

Меня подобное сообщение заставило выругаться и отвесить в адрес Кнорринга ряд нелицеприятных эпитетов. Какая усталость, какие патроны? Ведь ясно же, что они недавно вышли из Никополя, и все у них в порядке! Да тут банальная зависть и вражда, замешанная на желании подставить меня и показать, что Михаил Соколов — обнаглевший, зарвавшийся щенок, вот в чем дело. Ну Кнорринг, ну скотина!

Все же я и второго вестового к нему направил, буквально требуя поторопиться. О гордости пришлось на время забыть, мне о людях надо думать! От Мечки до Вида двадцать пять верст. Если генерал пожелает, то он будет здесь через пять часов. Вот только вопрос — захочет или подойдет к утру? Я и третьего вестового успел к нему отправить, и к Скобелеву за помощью обратился, но до друга было еще дальше, и поддержка вряд ли успеет подойти.

Прошел очередной час, напряженный и беспокойный. Седов вновь откинул неприятеля в районе Трнина, а вот Зазерский сообщил, что неприятель реку на его участке все же форсировал и сейчас успешно укрепляет плацдарм. Сил для того, чтобы скинуть их в воду, донцы не имели.

Все указывало на то, что мне придется отступать, Особую бригаду банально могли окружить. Ломов и Гахович так же высказались за отход, но я колебался, не зная, на что решиться. Я помнил историю и видел, что если Осман-паша возьмет Плевну, то может повториться старый сценарий. Город без турок — пустое место, но когда они там закрепятся, то ситуация переменится кардинально. Отряду Гурко, который сейчас рвется к Балканским перевалам, придется забыть о наступлении, имея в тылу такую сильную группировку. Плевна опять станет камнем преткновения, за который начнется многомесячная позиционная война. Но иного пути, кроме как отход, у нас уже не оставалось. Гибель Особой бригады, артиллеристов и ракетчиков кроме вреда ничего более не принесет русской армии. Отступать совсем не хотелось, но и губить людей почем зря я не имел права.

В небе беззаботно пели жаворонки. Жара начала спадать, но особого облегчения погода не принесла. Турки на брод пока не лезли, но пушки их стреляли деловито и спокойно. Наших артиллеристов было меньше, и приходилось им тяжелее. Два орудия у Ломова уже вышли из строя вместе со всей обслугой и десятком лошадей. Вздохнув и поймав взгляд Фалька, я принял тяжелое решение.

— Отправляйся к Ломову, Людвиг, пусть начинает сниматься с позиций, мы отходим. И Гаховичу такой же приказ передай.

— Слушаюсь, — адъютант ушел.

— Михаил Сергеевич, у нас гости, — мои невеселые раздумья прервал Ян Озерский. — Драгуны пожаловали.

— Драгуны⁈ — сказать, что я был обрадован и одновременно ошарашен, значит ничего не сказать.

Офицеры расступились и ко мне подошел среднего роста, примерно сорока лет, мужчина в темно-зеленой форме, кепи с двухглавым орлом, новенькой портупее, кобуре с револьвером и скрипучих сапогах со шпорами.

— Полковник Ребиндер Александр Максимович, командир 4-го драгунского Екатеринославского полка, — по-военному четко представился он. Голос был слегка хриплым, слегка надорванным, показывая, что его хозяин любит покричать, отдавая приказы. — Согласно указанию Главнокомандующего Великого Князя Николая Николаевича мы присоединены к вашей Особой бригаде. Сутки седла не покидали, шли ускоренным маршем. Последний час ориентировались на звуки стрельбы.

— Сколько у вас людей, Александр Максимович? — широкой улыбки я сдержать не мог даже при всем желании.

— Десять рот, ваше превосходительство, — если он и обратил внимание на мой относительно молодой для генерала возраст, то мысли свои оставил при себе. — Тридцать восемь офицеров, девятьсот строевых и двести девяносто нестроевых солдат. Со мной также сотня Владикавказского полка есаула Квочкова, по дороге их прихватили.

— Похоже, вас сам Господь мне послал! — не чинясь, я обнял драгуна, от чего тот удивленно распахнул глаза. — Ну, теперь дела у нас пойдут! Ломову и Гаховичу передайте, что прежний приказ отменяется. Пригласите их сюда. Присаживайтесь, полковник. Расскажите, как вы так быстро добрались до нас? Признаюсь, я ждал вас не раньше утра.

— Личная просьба цесаревича Николая Александровича, он просил нас поторопиться, — ответил Ребиндер. Было видно, что полковник польщен как моим отношением, так и доверительным отношением со стороны наследника. А Николай Романов молодец, ничего не скажешь.

Ребиндер по первым прикидкам человеком оказался решительным, смелым и понятливым. Два раза ему ничего разжевывать не пришлось. Нашу диспозицию, план, сильные и слабые стороны он ухватил моментально. Его драгуны, вооруженные шашками и карабинами со штыками, деловито устраивались, всем видом показывая, что встретят неприятеля как полагается. Они умели прекрасно сражаться на земле, а то, что полк вооружен карабинами Бердана, а не Крнка, являлось одним из факторов, почему наш с цесаревичем выбор остановился именно на них. Трубачи, вахмистры и офицеры были дополнительно укомплектованы револьверами Смит энд Вессон. Глядя на них и сотню казаков Владикавказского полка у меня даже на сердце потеплело — как же вовремя они подошли!

— Прекрасно! Значит, действовать будем так: семь рот драгунов занимают брод, усилив болгарское ополчение. Все прочие — на помощь Зазерскому!

Офицеры разбежались, а по нашему лагерю словно прошелся порыв ветра. Подъезжающие драгуны спешивались и их тут же отводили в окопы. Те из гусар Смерти и донцов, что помогали на броде, теперь залезали в седла. Я сам решил возглавить данный отряд, присоединив к нему кубанцев Керканова, три роты драгун и сотню есаула Квочкова. Теперь у нас появились свежие силы. Учитывая относительную безынициативность турок, мы могли рискнуть и показать свой характер.

К Божурице скакали быстро, не теряя времени. Зазерский обрадовался нам неимоверно и быстро ввел в курс дела. На восточный берег Вида переправиться успело около тысячи башибузуков, и мы имели все шансы с ними расправиться. Обсуждение плана не заняло много времени и уже через час пустив спешившихся драгун берегом реки мы навалились на неприятеля с другой стороны.

Дело оказалось жарким, но непродолжительным. Турки сражались трусливо, явно уверенные, что на них вышли основные силы Западного отряда и победы им не видать. Мы потеряли сотню людей, в основном драгун. Неприятель оставил на поле боя втрое больше. Часть турок спешно и в панике отступила обратно на свой берег Вида, а часть мы взяли в плен.

В вечерних сумерках я наблюдал, как по реке плывут трупы людей и животных, в то время как наши солдаты связывают пленникам руки и отводят в сторону. Несмотря на апатию, следовало незамедлительно возвращаться к броду.

И вновь седло, и вновь дорога. Усталость накапливалась медленно, но неотвратимо, вот только выходных на войне не предусмотрено. Отдыхать мы будем позже, когда водрузим русский флаг над Константинополем или когда выполним текущую задачу, если говорить не столь высокопарно.

Часть всадников чуть ли не засыпала в седлах, множество коней потеряли подковы или охромели, но мы благополучно вернулись на брод. Риск оправдался, там все было относительно спокойно, на вторую атаку турки не решились. Артиллерийская дуэль закончилась, а Ребиндер и драгуны уже вполне освоились.

Стемнело окончательно, на безоблачном небе высыпались звезды. Здесь, на юге, они казались какими-то другими, не такими, как в России. Выпив крепкого кофе и взбодрившись, я обошел лагерь, присаживаясь к кострам и разговаривая с людьми. Драгуны Ребиндера выглядели браво и дружно заверяли, что не подведут. Артиллеристы Ломова больше надеялись на свои орудия. Правильно надеялись, к слову, по пехоте полевые пушки отрабатывали совсем неплохо. Хуже всех с воинским духом было в дивизионе Гаховича. Там собралось множество молодых необстрелянных казаков, на которых опыт недавнего взятия Никополя и Плевны не успел оказать особого влияния. С ними я провел больше часа, переходя от одного костра к другому, пробуя кашу, чай и подбадривая людей. Рассказал и парочку забавных случаев из походов по Средней Азии.

— Не робей, ребята. Завтра пощиплем турку перья, приласкаем его, а после прикинем, что будем делать дальше. Турок, он же навроде собаки — лает громко, бросается вперед смело, а как по мордосам сапогом получит, сразу хвост поджимает и назад, — с нижними чинами я специально говорил просто, приводя понятные им примеры. Когда послышался смех, понял, что ракетчиков удалось малость приободрить.

Уже после полуночи добрался до бравых усачей шестого резервного эскадрона гусар Смерти, которым командовал ротмистр Вышневецкий. Эскадрон был единственным из тех, кто остался при мне, прочие ушли на усиление Седова. Оказавшись среди своих, я не испытывал ничего, кроме гордости. Даже наш резервный эскадрон мог дать сто очков форы любому боевому подразделению соответствующей численности. Гусары были бодры, веселы и от следующего дня ожидали лишь подвигов. Поддерживать их моральных дух не следовало — они сами могли кого хочешь замотивировать.

Архип постелил мне кровать под одним из деревьев. Я укрылся одеялом с головой и быстро задремал, правда, спал мало, с перерывами. Первый раз, в начале третьего, меня разбудили отдельные выстрелы. Оказалось, Ребиндер решил устроить вылазку и добыть языка. Турки предприняли схожий ход, но в другом месте. Две команды наткнулись на дозоры, завязалась перестрелка, тем и другим пришлось отходить. В итоге не мы, не неприятель пленного не взяли. Разобравшись, Ребиндера я ругать не стал, наоборот, похвалил за инициативу. Жаль только, опыта у него не хватило. Седов получил схожую задачу и что-то мне подсказывало, что у него все сложится совсем иначе.

Второй раз я проснулся, когда горизонт едва просветлел, а солнце еще не успело показаться. Проснулся по той причине, что началась стрельба. Быстро накинув форму и сунув ноги в сапоги, отправился выяснять, в чем дело.

Мои опасения подтвердились. Осман-паша понимал, что к нам на помощь обязательно кто-нибудь подойдет, а потому торопился, начав артиллерийскую подготовку. Надо полагать, что и новый штурм за ней обязательно последует.

Полевые кухни уже дымили, но позавтракать нам не удалось, неприятель просто не дал на это время. Перестрелка медленно набирала обороты.

На наши позиции обрушился ураган снарядов. Стреляли не менее пятидесяти орудий, или я в этом вообще ничего не понимал. Шквал свинца и взрывчатки буквально перемалывал наши силы. Большая часть снарядов увечила землю, но часть из них находила и людей. Солдаты забились в ложементы, редуты и окопы, и просто молились, надеясь, что рано или поздно подобный кошмар закончиться. Боеприпасов неприятель не жалел, настолько интенсивного вражеского обстрела мне на нынешней войне видеть еще не доводилось.

От Ломова и Гаховича поступали известия, что снаряды и ракеты у них скоро закончатся. Я находился на наблюдательном посту и лишь сложенная из бревен и покрытая дерном крыша, которую установили за ночь давала мне шанс на выживание. Вокруг все вздрагивало и тряслось, земля шуршала и осыпалась. И все это продолжалось так долго, что казалось, никогда не закончится.

А затем наступила звенящая тишина. Она продолжалась совсем недолго, сменившись громкими криками — турки пошли в атаку.

Глава 12

— Алла! Смерть неверным! — боевой крик турок нарастал, звуча все громче и громче. Люди не успели поверить, что выжили после обстрела, а тут их ждала новая опасность. Неприятель бежал в нашу сторону, и вражеские пехотные цепи быстро заставили взять себя в руки.

— Что ж, не посрамим чести, — ни к кому конкретно не обращаясь, заметил я, отряхивая землю с формы.

Первыми пришли в себя драгуны, открыв ответный огонь. С меткостью у них был полный порядок. Через несколько секунд к ним присоединились и ракетные команды Гаховича, следом заговорили пушки Ломова — точнее то, что от них осталось.

На броде турки застопорились, начав нести ощутимые потери. Сильный прицельный огонь сбил их первоначальный настрой, да и чеснок, благодаря которым многие пропороли себе ноги, свое предназначение выполнил. Два табора бросились вплавь, но их сносило, да и подставились они хорошо, став прекрасной мишенью. Эх, почему я не озаботился приобретением для бригады картечниц Гатлинга, которые на самом деле являлись полноценными пулеметами? Хорошая же вещь!

По воде поплыли первые трупы, раненые кричали и захлебывались. Яростно нахлестывая лошадь один из турецких офицеров сумел перебраться через реку и выбраться на наш берег. За ним последовала пехота, два десятка, четыре и мы не успели заметить, как чуть ли не целый табор начал бегом подниматься по холму.

— Коня! Шестой эскадрон, за мной! — сидеть дальше не имело смысла. Сейчас, когда чаши весов качнулись, надо показаться людям, придать им уверенности и выбить турок обратно, заставить их отползти на западный берег.

На сей раз моим скакуном стал мерин Варвар. Во главе эскадрона я обогнул позиции и не обращая внимания на свистящие вокруг пули, спустился к реке и с разгона ударил во фланг выбирающихся на берег башибузук. В самый последний миг пришла совершенно дикая мысль, что я рискую точно также, как и Скобелев, который постоянно находится в самой гуще битвы, и плевать ему на генеральский чин. Мысль мелькнула и пропала, я успел заметить синюю форму турок, их фески и ружья, после чего наш эскадрон врубился в их нестройные ряды.

— Ура! Ур-р-р-ра! — разнеслось над бродом. Драгуны и болгары вскочили на ноги и рванулись вниз, поддерживая мой порыв. С диким визгом над головой проносились ракеты, оскаленные лица мелькали со всех сторон, а я раздавал удары саблей налево и направо. Страха не было, ровно, как и любых посторонних мыслей, но фиксировать происходящее я успевал и голову не терял.

Как всегда и бывает, кони вынесли нас, мы прорубились и поскакали дальше, ища место, где эскадрону можно развернуться и пойти на второй заход. Вокруг свистели пули, но снаряды на берег не падали, ни турки ни наши по своим не стреляли. И тут в левую руку словно вонзили огненное шило. От удара я вздрогнул и развернулся в седле, едва не упав на землю. Боль заставила зарычать и пригнуться, в глазах поплыли круги, и я почувствовал, как по руке потекло что-то горячее.

— Генерала ранили! — закричал находившийся рядом Фальк и сразу же подхватил моего мерина под узду. Новая пуля вошла коню в голову и Варвар заржал, припадая на передние копыта. Я едва успел вытащить ноги из стремян и отпрыгнуть в сторону, а конь уже упал на бок, захрипел и задергался в конвульсиях.

Фальк мигом оказался на земле и подхватил меня под руку. С другой стороны ему помогал Снегирь и еще какие-то люди, которые окружили меня и торопливо начали буквально оттаскивать куда-то в сторону.

— Стоять! — я стряхнул с себя чужие руки, сглотнул, оттянул ворот мундира и сделал глубокий вздох, немного приходя в себя. Глазами поискав ротмистра, я нашел его слева, ближе к воде, он гарцевал и всаживал из револьвера выстрел за выстрелом, целясь в кого-то на воде. — Еще один заход, Роман, — закричал я Вышневецкому. Приходилось надрываться, чтобы быть услышанным. Он опустил руку с разряженным оружием и секунду недоуменно смотрел на меня, словно не понимая, что я от него хочу, после чего кивнул и повел эскадрон за собой.

Грохот не смолкал ни на секунду. Странным образом то, что меня ранили, придало солдатам злости и силы. Они сражались яростно и себя не жалели. Драгуны мастерски орудовали штыками. Судя по форме, к ним на помощь пришли три или четыре десятка ракетчиков и артиллеристов. В отдельных местах люди буквально катались по земле, вцепившись друг другу в глотки и орудуя ножами.

Хаос стоял страшный. От криков, стонов, воплей, воззваний к Богу и Аллаху можно было растеряться или оглохнуть. И среди всего этого ужаса вдоль берега летел вперед шестой эскадрон гусар Смерти, оставляя после себя лишь трупы и раненых. Те, кто избежал смерти, выглядели ошеломленными и испуганными. О дальнейшем сражении они уже не думали и начали отходить. Турки отступали, маневр Вышневецкого поставил окончательную точку.

Неприятеля преследовали, резали, кололи и стреляли, но все было ясно и так — мы вновь каким-то невероятным образом удержали брод.

Меня отвели в сторону, в безопасное место. Откуда-то появился наш полковой доктор Кузьмин. Он посадил меня на складной стул, заставил посторонних отойти и ножницами распорол набухший от крови рукав.

— Так, ранение сквозное, ваше превосходительство, пуля пробила трицепс и благополучно полетела дальше. Кость вроде как не сломана, крупные артерии не задеты, — доложил Кузьмин через минуту, осторожно ощупывая руку. Его длинные сильные пальцы ловко обработали рану и принялись накладывать бинт. — Кровь скоро остановится. В общем, свезло вам, Михаил Сергеевич, но в следующий раз удача может и афедроном[17] к вам повернуться. Не надо вам так рисковать, — неожиданно закончил он. — Что мы без вас делать-то будем?

— Воевать, — кое-как улыбнулся я. Теперь пришла настоящая, без дураков, боль. Рука пульсировала, словно ее поджаривали на сковородке, на лбу выступила испарина, а от потери крови кружилась голова и хотелось прилечь. Подняв глаза, я осмотрелся. Окружало меня человек тридцать, если не больше, все вперемешку, гусары, драгуны, казаки и прочие. Похоже, мое нелепое ранение вызвало среди нижних чинов волнение и желание поквитаться за «своего» генерала. А вот офицеры выглядели недовольными, словно я чуть с жизнью не расстался.

— Можете меня из армии выгнать за нарушение субординации, Михаил Сергеевич, но на позиции я вас больше не пушу, — решительно заявил штабс-ротмистр Кольцов, которого Вышневецкий оставил со мной. — Мне за вас Роман Адамович голову открутит.

— Во-во, вы же у нас целый генерал! Вам в тылу полагается находиться и оттуда командовать! — поддакнул доктор.

— Вы чего меня ватой обкладываете? — удивился я. Ну да, получилось нелепо, какое-то смешное ранение, я не один раз водил эскадроны прямиком на вражеские ружья и все было прекрасно, а тут меня раз, и зацепили. Хотя, подобное неизбежно должно случиться. Мне и так долго везло. — Вроде пока я еще не состарился.

Совсем неожиданно я засмеялся. Окружающие смотрели на меня, как на чудака. «Болевой шок» — шепнул Кузьмин кому-то. А я все смеялся и смеялся, представляя недовольное лицо цесаревича Николая. Не знаю почему, но в тот момент эта мысленная сцена вызывала мой неудержимый смех. А затем я резко замолчал, пришел в себя и выпрямился, оглядывая поле боя.

Реку запрудило невероятное количество тел, вода сбила их в один внушительный вал, напоминающий жуткую плотину. Не меньше убитых и раненых находилось и на берегу. Взрытый тысячью ног и копыт песок местами казался темным от крови. Мундиры, кепи, ружья, патронташи, гильзы, ранцы, обувь, котелки, барабаны, несколько десятков лошадей, лопаты, телеги и даже одно турецкое знамя усеивали землю пестрыми лоскутьями, создавая какую-то фантастическую нереальную картину. Кругом жужжали здоровенные мухи. Пахло потом, кровью, дерьмом из разорванных кишок, йодом и почему-то полынью. А над головами продолжали визжать ракеты. Похоже, Гахович решил отогнать турок чуть ли не до Софии.

А затем начали приходить доклады. И чем дольше я слушал, тем ниже и ниже падало мое настроение. Болгары погибли почти все, включая Бояна Златкова. Из кубанцев в строю осталось четырнадцать казаков, князь Керканов также заплатил жизнью за победу. Из сотни Владикавказского полка выжило сорок четыре молодца. Артиллеристы потеряли семь орудий и почти сотню солдат обслуги. Самую большую цену заплатили драгуны, на которых пришелся основной удар турок. У них навсегда покинули наш мир триста восемьдесят человек, почти столько же были ранены, а Ребиндеру пуля сломала ключицу. Даже среди ракетчиков Гаховича имелись потери, так как часть из них в самый последний момент бросилась в рукопашную помогать нам на броде. Да и от вражеских снарядов им так же досталось.

В последней атаке убили ротмистра Вышневецкого и двадцать гусар из шестого эскадрона. Прибывший от Седова гонец сообщил, что полковник потерял глаз и сейчас находится в критическом положении, а у Трнины полегли семьдесят девять человек.

— Некрасов? Шувалов? Озерский? — сразу же уточнил я.

— Все ранены, но живы. Из офицеров погибли Джавахов, Юлианов, Егоров и Дворцов, — ответил запыхавшийся вестовой.

После таких слов хотелось схватиться за голову! Моя бригада удержала берег и добыла викторию, но какую цену нам пришлось за нее заплатить? Все это больше напоминало так называемую «Пиррову победу», горечи от которой было куда больше, чем радости. А ведь я еще не слышал доклада от донцов Зазерского, надо полагать и им пришлось солоно.

Посидев и выпив поднесенный стакан красного вина, я немного оклемался и пошел вдоль берега. Рядом со мной находились друзья и боевые товарищи. Оборванные, грязные и окровавленные люди молчали, говорить никому не хотелось. Чистых и здоровых среди нас практически не осталось. Тут и там стонали раненые, кто-то вспоминал невесту, хриплый голос умолял сообщить матери о том, что ее сын умирает. Нестроевые и нижние чины перекладывали людей на носилки и относили за холм, к беспрерывно трудящимся докторам. У одного из раненых я остановился и бережно придерживая ему голову, напоил из фляги.

— Это ничо, ваше превосходительство, ничо, я к вечеру встану, снова с вами пойду турку бить, — хрипел мне в ухо контуженный драгун, в то время, когда обе его ноги отсутствовали по колено. Он и сам не знал, что говорит.

На душе стало так мерзко, что и словами не передать. И главное, все бы могло пойти иначе, будь у нас достаточно сил. И тут, как назло, на ближайшем пригорке показался генерал Кнорринг в окружении свиты из нескольких человек. Подмога прибыла.

— Сука! — с чувством протянул штабс-ротмистр Кольцов. Он смотрел на генерала, и в его воспаленных покрасневших глазах плясали безумные искорки. — Штабная сука!

Кнорринг его не слышал. Он вылез из своей удобной коляски на мягких рессорах, огляделся по сторонам и аккуратно обходя трупы, приблизился ко мне.

— Кажется, мы успели, — с едва уловимой ленцой констатировал генерал. Пахло от него одеколоном, а в голосе не слышалось и намека на что-то, похожее на чувство вины. — Впрочем, вижу, вы и сами справились. А боялись-то, гонцов слали, паниковали… — он усмехнулся.

Кноррингу было за пятьдесят пять лет. Я не большой любитель унижать стариков, тем более заслуженных. Но тут меня буквально захлестнула волна ярости, заставив шагнуть вперед и до хруста сжать кулаки. Резкая боль пронзила раненую руку, но мне было не до таких мелочей.

— Успели, говоришь? Слава Богу, что ты наконец-то добрался до Вида! Двадцать пять верст за двадцать часов? Пока ты успевал, мы тут кровью умылись! Тысяча человек легла в землю, а ты неспешно пил чай и думал, как половчее мне досадить!

Наверно, что-то было в моем лице, что-то такое, от чего Кнорринг внезапно побледнел, как бумажный лист и в испуге отпрянул назад. Зацепившись ногой за тело какого-то окровавленного болгарина, он рухнул на толстую задницу и взрывая землю шпорами попытался отползти еще дальше. В глазах у него плескался лишь страх, но никто не собирался его убивать или как-то калечить, я и так перегнул палку.

— Господа! Господа! — между нами вклинились полковники из его свиты и подбежавшие Ломов с Гаховичем. — Что вы, опомнитесь!

Согласен, сцена получилась безобразной, но сдержать себя я не смог. Из-за таких мелочных обид, из-за такого, по сути, предательства, простые люди, которым и дела нет до тех воин, что ведут их императоры, султаны и президенты, расплачиваются своими жизнями. И дело даже не в войне, а в отношении к ней. Кто-то не щадит живота своего, а кто-то сводит счеты и ищет способ подгадить другому.

— Я этого так не оставлю! — громогласно заявил генерал, поднявшийся на ноги с помощью адъютанта. Кнорринг понял, что ему ничего не грозит, а от только что перенесенного публичного унижения пришел в бешенство. Кровь моментально бросилась ему в лицо, щеки покраснели, глаза округлились, а усы буквально вздыбились. — Я старше тебя на двадцать лет! Ты — мальчишка, возомнивший о себе неведомо что!

— Что, на дуэль вызовешь? — лениво поинтересовался я. — Буду только рад.

На это Кнорринг ничего не ответил, лишь дернул кадыком, развернулся и зашагал к своей мягкой коляске, как-то разом осев, сдувшись. Стало ясно, что он уставший несчастный старик, вот только кому от этого легче? Убитым и раненым? За генералом отправилась его свита, которая отчетливо скрывала смущение. Они-то понимали, какими бездушными сволочами выставил их командир.

На берегу повисло потрясенное молчание. Нижние чины и офицеры и сами не верили, что стали свидетелями драмы, какую и в театре не покажут. Но они полностью разделяли мои чувства, в этом можно было не сомневаться.

Да и сам я не верил, что так все в итоге вышло, но ни о чем не жалел и о будущем особо не переживал. Плохо было только то, что таких Кноррингов в нашей армии великое множество. И этот, к слову, еще не самый худший из их племени. Куда опасней те трусливые и бездарные шакалы, кто никогда не воевали, но все же умудрились получить генеральские звезды и теперь командовали, посылая простых людей на убой или давая невыполнимые приказы.

Кнорринг привел с собой два пехотных полка, Архангелогородский и Вологодский, да и корпус Шильдер-Шульднера был уже на подходе. Прибывшие принялись деловито занимать наши позиции и помогать с ранеными. Ломов и Гахович вводили их в курс дела. Сам Кнорринг пытался взять командование на Виде в свои руки, якобы на том основании, что я не в себе, вдобавок ранен и вообще, не отдаю отчета в словах и действиях. Но даже собственный начальник штаба, а также командиры Архангелогородского и Вологодского полков Розенбом и Соловьев слушались с неохотой. Особая же бригада так и вовсе за человека его не считала. Когда Кнорринг сдуру начал распоряжаться, приказы встретили с такой ненавистью, что генерал решил побыстрее ретироваться.

Турки заметили, что к нам прибыла помощь и прислали парламентера, который попросил перемирие на четыре часа, якобы для того, чтобы забрать убитых и раненых. Я согласился, прекрасно понимая, что они просто тянут время и пытаются прощупать наши силы. Но даже последнему штабному писарю было ясно, что Осман-паша свой шанс упустил, ему уже ничего не светит на Виде.

Понимал подобное и сам главнокомандующий турецкой армией. Он носил звание маршала, на турецком оно звучало как «мушир» и получил прозвище Гази — Победоносный. Но за минувшие сутки своего прозвища Осман-паша не оправдал.

К полудню неприятель начал отходить по дороге на юг, держа направление к Яблонице. Я же передал командование прибывшему генерал-лейтенанту Шильдер-Шульднеру и направился со своей обескровленной Особой бригадой обратно в Плевну. Нам всем требовалось восстановить силы, физические и моральные.

Глава 13

Сражение на Виде, как успели прозвать закончившуюся баталию, вызвало немалый общественный резонанс. Конечно, по масштабу и значимости его не прировняли к переправе через Дунай, но взятие Никополя оно всяко затмило. Тем более, факт отступления Осман-паши позволил присудить победу нам, а не туркам.

Провели тягостную церемонию прощания с погибшими, которых оказалось тысяча двести восемьдесят один человек, включая болгар и кубанцев. Братскую могилу решили выкопать на холме у Вида, откуда было видно всю округу. Тела везли на телегах в сопровождении сводного эскорта под флагом России. Военный оркестр скорбно играл траурный марш. Неподвижно застыл почетный караул. Провожающие во главе с Николаем Романовым, его братом Александром и двумя десятками генералов стояли в форме, со снятыми головными уборами. Священник провел панихиду и хор трижды пропел «Вечная память», к которой присоединились все присутствующие. Каждый полк прощался со своими героями отдельно, производя по три залпа холостыми патронами. Болгар провожали в последний путь общим залпом. Женщины плакали и вытирали глаза платками. Болгары и русские несли сотни цветов. Среди них отметились и сербы с румынами. Закончилось прощание артиллерийским салютом и прощальными речами. В этот день все мероприятия были отменены, хмурые люди просто разошлись по казармам и домам. Я сделал себе памятку после войны возвести на месте сражения памятник.

На следующий день жизнь взяла свое, после подобной победы полагалась раздача наград. По моим рекомендациям Гахович, Ломов, Седов, Зазерский, Некрасов, Шувалов, Озерский, Ребиндер, Квочков и еще ряд офицеров всех полков Особой бригады получили Георгиевские ордена. Гахович вдобавок и полковником стал.

Сотню простых солдат представили к Георгиевским крестам, а те же, кто оказался лишен столь высокой чести, получили медали попроще — «За храбрость», «За стойкость» и «За дисциплину». Последних трех армия не знала, это была очередная наша с цесаревичем инициатива. Перед строем я лично вручал награды нижним чинам. Снегирев Архип получил 2-го Георгия. Еще немного, и мой верный спутник станет полным Георгиевским кавалером.

Меня же цесаревич наградил Орденом Святого Георгия 3-й степени, который представлял собой малый крест и носился на шейной ленте. Так же меня назначили временным комендантом Плевны. При этом Романов заметил, что совсем не рад моему геройству, благодаря которому и голову легко сложить. Находящийся вместе с ним румынский князь Карл, официальный титул которого звучал как «Господарь Валахии и Молдавии» осчастливил меня крестом «За переход через Дунай», аналог нашей медали «За переправу через Дунай». Главнокомандующий НикНик Старший прислал телеграмму, в которой выразил свое полное удовлетворение моими действиями и поздравил «со славным делом». После чего прошел торжественный молебен в память о победе и тех, кто отдал за нее свои жизни. Так как наши потрепанные полки восстанавливались, то людям позволили отдохнуть, отмечая минувший бой и полученные награды. Гусары Смерти показали казакам, драгунам, артиллеристам и ракетчикам, как они умеют гулять. Хотя, еще неизвестно, кто кому показал, как оказалось, молодцы Ребиндера никому не собирались отдавать пальму первенства. Про них в тот день даже шутка пошла, что «драгун может и слона перепить».

В общем, не считая убитых и покалеченных, все остались довольны, а я же приступил к восстановлению Особой бригады. Гусар Смерти следовало укомплектовать ста десятью новыми саблями, найти сто тридцать казаков в полк Зазерского и поставить более трехсот человек в ряды Екатеринославских драгун. Прибыв на брод позже остальных, они понесли наибольшие потери.

Потерявший глаз Седов выжил, но встал вопрос, сможет ли он командовать полком после восстановления. Я настоял, что сможет, мало ли в истории примеров одноглазых офицеров? Ганнибал Барка и тот же Кутузов, хотя последний и не стал фактически одноглазым, подтвердят, что с такими увечьями можно сражаться и побеждать.

Пока Седов поправлял здоровье, полком командовал выздоровевшей Костенко. Учитывая, что Некрасову, Шувалову и Озерскому так же следовало подлечиться, прибытие в Плевну Костенко стало для меня настоящим подарком. Сам я трудиться в полную силу поначалу не мог, так же восстанавливаясь после ранения. Первые две недели я быстро уставал, не мог много ходить, да и в седле держался отвратительно. Так что помощь оказалась к месту.

Мы с Эрнестом долго обсуждали молодых офицеров, которых можно обрадовать переводом в наш полк. Благо, от желающих отбою не было. В делах же прочих подразделений без нужды не лез, осуществляя общее руководство и решая оперативные вопросы.

Мысль о том, что Особой бригаде не помешают картечницы Гатлинга крепко засела у меня в голове. В русской армии данное оружие знали, более того, талантливый инженер Барановский усовершенствовал его, подогнав под патрон системы Бердана и обеспечив скорострельность до шестисот выстрелов в минуты. Через генерал-лейтенанта Столыпина, с которым я поделился своими соображениями и который полностью их одобрил, заказали в Военном Ведомстве семь таких орудий на лафетах. Они носили официальное название картечница Гатлинга-Барановского. Началось формирование Пулеметной команды под начальством капитана Тихонова, бывшего драгуна Ребиндера, согласившегося сменить род деятельности. Забавно, но похоже я случайно стал первым человеком, внедрившим термин «пулемет», до сего дня такое оружие называли исключительно картечницами.

Я и о динамите не забыл. Новых подразделений плодить не хотелось, это лишняя бюрократия и ненужные проволочки, да и объёмы у нас не сказать, чтобы огромные, мы же не Константинополь собираемся взрывать. Для наших локальных нужд взрывчатки нужно немного, может она вообще не пригодится, а для диверсии на вражеских коммуникациях хватит и сотни динамитных шашек. Так что командир 5-го резервного эскадрона Бессмертных гусар ротмистр Бурмистров получил задание освоить «подрывное дело» под присмотром соответствующих специалистов. Благо, и динамит имелся в Дунайской армии, и люди, которые умели с ним обращаться, нашлись.

Ребиндер лечил сломанную ключицу. Несмотря ни на что, он уже через четыре дня начал проявлять активность и пытаться быть полезным. Похоже, судьба вновь свела меня с честным, смелым и правильным человеком. Ну, а то, что он временами был груб, любил казарменный юмор и обожал говорить людям правду в глаза, за что сыскал множество врагов, для меня ничего не значило. Я подобное воспринимал не как недостатки, а скорее, как достоинства.

А еще следовало восстановить численность лошадей Особой бригады, необходимая цифра приближалась к тысяче голов. Подразделениям Ломова и Гаховича требовалось в короткие сроки найти порох, снаряды и ракеты. С последними было особенно туго, так как их пришлось везти поездом с самого Николаева и без личного вмешательства цесаревича дело могло затянуться до осени.

Кроме того, как коменданту Плевны, мне пришлось разбираться с различными гражданскими делами, поддерживать порядок и принимать делегации. Делегацию первыми прислали болгары, затем евреи. Первые дали мне почетное гражданство Плевны и официально прозвали «спасителем города». Болгары вообще часто благодарили меня за минувший подвиг, и имя мое приобрело среди них немалую популярность. Евреи же больше пытались разузнать, что им готовит будущее в общем и как обстоят дела насчет гешефтов, в частности. На всякий случай, просто ради дружбы, они попытались вручить подарок — деньги и внушительный золотой портсигар с пылающим рубиновым сердцем. Думаю, сердце символизировало внезапно вспыхнувшую любовь евреев Плевны к генералу Соколову. Посмеявшись и заверив почтенных седовласых раввинов, что ничего страшного им не грозит, я принял портсигар, а вот от денег отказался, намекнув, что они могут пожертвовать их сестрам Милосердия Крестовоздвиженской общины. Странно, но мой намек хитромудрые мудрецы и прозорливые кабалисты не уловили.

Многочисленные корреспонденты уделили сражению соответствующее внимание, публикуя статьи в различных, в том числе и иностранных, газетах. Их перепечатывали и цитировали, действиями Особой бригады восхищались, критиковали и ставили в пример, как развитие нового витка военного оборонительного искусства с сохранением инициативы и искусным маневрированием небольших конных масс. Со мной беседовали Немирович-Данченко из «Нового времени», Шаховский из «Московских ведомостей» и Георгиевич из «Русского мира». Мак-Гахан одновременно представлял британскую «Дэйли Ньюс» и американскую «Нью Йорк Геральд», а Де Вестин французскую «Фигаро». Всех их с новой силой интересовал вопрос, кто же такой Михаил Соколов, каков его боевой путь, как он так быстро успел выдвинуться, какие отношения связывают его с цесаревичем и что же это такое, непобедимая Особая бригада, которая сумела остановить самого Осман-пашу, уступая ему в численности в четыре раза. Вдобавок, Немирович-Данченко часто беседовал с болгарами и от них узнал, как они меня называют. С его легкой руки в газетах массово разошлось имя Черного генерала.

Забавно было читать о том, как «Черный генерал возглавил Особую бригаду и не позволил Осман-паше прорваться к Плевне, а гусары Смерти вновь доказали всему миру, что их невозможно победить». В статьях писали и о моем ранении, храбрости, умелом командовании и всем прочим, что полагается упоминать в подобных случаях. Не забыли отдать долг памяти и болгарскому ополчению под командованием Бояна Златкова. Естественно, говорили и о донцах Зазерского, драгунах Ребиндера, кубанских казаках, артиллеристах Ломова и ракетчиках Гаховича. Последним уделили меньше всего внимания, так как по моему приказу офицеры в разговорах старались преуменьшить значение ракет.

Я не страдал наивностью и прекрасно понимал, что совсем скоро Европа захочет сделать себе аналогичное оружие, недаром же военные представители различных держав прибыли на Балканы. Расчет был на то, что если ракеты не хвалить, а ругать, то подобная хитрость позволит отвести от них внимание хоть на несколько месяцев, а может и год. В секретном же письме к цесаревичу я не поскупился на восторженные эпитеты о том, как на самом деле проявили себя ракеты, сам Гахович и его подразделение.

Совсем неожиданно я получил более сотни писем со всей России. Писали студенты, впечатлительные барышни, предводители дворянства, представители интеллигенции и даже купцы. Общий посыл таких посланий сводился к благодарности за то, что мы сделали.

Несмотря на общественный восторг, нашлись и те, кто подкинул в бочку с медом ложку дегтя. И нашлись они среди русских генералов. Естественно, учитывая положение и род занятий, откровенно критиковать победу на Виде военные не могли чисто физически, но в интервью, которое дали Кнорринг, Вельяминов и Циммерман проскальзывали отчетливые нотки о том, что минувшее сражение фундаментального значения не имеет, война продолжается, и вообще, настоящего солдата украшает скромность, а ранняя слава — зло, которая может вскружить голову и оказать медвежью услугу. Сам я в полемику со старыми генералами не ввязывался. А в своих интервью делал акцент на том, что Особая бригада выполнила то, зачем ее формировали, проявила себя геройски, понесла большие потери, но в русской армии подобных подразделений хватает.

Кнорринга после случившегося отправили на заслуженную пенсию. Генерал оказался хитер и доказательно обвинить его в преступной халатности не получилось. У его бригады действительно не было патронов, да и разведка докладывала ему о возможном прорыве турков со стороны Гулянци, грозящем выходом во фланг. В общем, Кнорринг подстраховался и почти вышел сухим из воды, да и покровители у него имелись. Если бы не многочисленные возмущения в офицерской среде, да моя дружба с цесаревичем, еще неизвестно, как бы все в итоге обернулось. А так он покинул Дунайскую армию, а на его место назначили георгиевского кавалера, бывшего командира Волынского пехотного полка Родионова, получившего генерал-майора.

Рана моя под наблюдением доктора Кузьмина успешно зажила, оставив на память небольшой шрам, несколько ограничивающего подвижность руки. Софья Шувалова написала замечательное душевное письмо, в котором рассказала, как узнала о сражении на Виде из газет, и о том, что Особая бригада и гусары Смерти там прославились.

«Милая Софья, никаких особых подвигов мы не совершили. Газетчики, как всегда, все переврали, — написал я в ответ. — Когда война закончится, мы с вами встретимся и я приватно расскажу, как на самом деле все было».

После Кати Крицкой эта девушка стала той единственной, кто смогла зацепить мое сердце. Во всяком случае, общаться с ней оказалось интересно. Ее кругозор вызывал уважение, а нравственные и моральные принципы получили мою полную поддержку, хотя я и был с ними знаком отдаленно, по переписки, а написать можно что угодно. Особо мне понравилось, что Софья собиралась присоединиться к сестрам Милосердия на Дунайском фронте. Правда, родные ее инициативу пока не поддержали и из дома не отпустили, так как опасались, что дочь в антисанитарных условиях может заразиться тифом. Она сообщила, что своего в любом случае добьется, а пока же смогла убедить отца сделать крупное пожертвование в русский Красный Крест.

Пришел отчет от инженера Волкова, которого я просил одним глазом приглядывать за Карлом Цейсом. Немец получил внушительное финансирование, чему был только рад. А вот чего его не радовало, так то, что в производстве, которое назвали «Императорская оптика» пятьдесят один процент акций получил лично цесаревич. И хотя Цейс изначально приехал в Россию именно на таких условиях, он все же надеялся, что кое-что можно переигрывать. Переиграть у него не получилось, и именно поэтому за немцем следовало приглядывать. Так, на всякий случай.

Так же Волков сообщил, что заложил два новых парохода и один из них, получившийся «замечательно быстрым» уже сошел со стапелей. Как его назвать, спрашивал инженер. Подумав и решив, что раз уж пароход такой быстрый, я без ложной скромности отписался, что назвать его стоит просто — «Сокол».

В таких хлопотах прошла одна неделя, вторая, третья… Война же тем временем продолжалась. Восточный отряд форсировал реку Янтру, взял Белу и осадил Рущук, но здесь дело у них застопорилось, крепость оказалась мощной, прекрасно подготовленной к длительной осаде.

Гурко времени не терял, овладев Тырново, Ловчей и Габрово. На востоке они не смогли пройти дальше Шумлы[18], которая входила в так называемый «Турецкий четырехугольник» и была укреплена не хуже, а пожалуй, и лучше Рущука. Тем более, обустраивали ее не османы, а европейские инженеры во главе с немецким маршалом Мольтке, благодаря чему сами турки высокопарно прозвали ее «Могилой неверных». Зато отряд князя Святополка-Мирского захватил Шипкинские перевал, а генерала Карцова — Троянский. Таким образом, дороги на юг оказалась открыта. Правда, переводить основные силы через Балканы выглядело рискованно. Рущук и Шумла оставались в руках турок и грозили нашему восточному флангу, в то время как армия Осман-паши отошла до Яблоницы и Орхание[19], где сходились дороги через Балканы. Прямо сейчас неприятель усиленными темпами превращал эти два города в неприступные твердыни. В Стамбуле без особого понимания отнеслись к тому, что паша не смог взять Плевну и потому он поклялся на сабле, что лучше умрет, чем пропустит русских на Софию. Да и вообще, даже выбрав оборонительную тактику, его армия представляла существенную угрозу всему западному флангу.

Отряд цесаревича так же приостановил свое движение. Пока мы оставались в Плевне, Столыпин, Шильдер-Шульднер и Вельяминов без боя взяли Бялу-Слатину и Оряхово на Дунае. Но дальше дело не пошло, наши силы надолго застряли под Яблоницей и Мездрой, еще одной крепостью, перекрывающей путь на Балканы. Казаки добрались до Кутловицы[20], но и только. Шло общее перераспределение сил для подготовки к дальнейшему наступлению.

Тем временем в Плевну, которую цесаревич на время выбрал в качестве своей ставки, прибыла группа русских писателей и поэтов с целью «прочувствовать нерв войны». Люди там подобрались именитые, а некоторые, так и вовсе, прославленные: Лев Толстой, Федор Достоевский, Иван Тургенев и Николай Лесков. Поэты были представлены Иваном Аксаковым, Афанасием Фетом и Юлией Жадовской. А еще их сопровождала Софья Ковалевская, математик, механик и доктор философии.

Все эти гиганты мысли и властители дум человеческих прибыли в Болгарию по приглашению цесаревича и за его же счет. Поезд довез их до Журжево, где они пересели на пароход и поплыли по Дунаю в Никополь, а уже оттуда, под почетным конвоем казаков, добрались до Плевны. Поселили их всех в двухэтажном особняке, а когда они освоились и отдохнули, Николай пригласил их на банкет.

С Тургеневым мы поздоровались как старые приятели. Толстой, как бывший офицер, отличавшейся храбростью и независимостью, участник предыдущей Дунайской кампании и обороны Севастополя, долго расспрашивал меня о том, как проходит освобождение Болгарии и в конце попросил поспособствовать финансированию «дешевого и популярного журнала про войну». Мне такая мысль понравилась, и поспособствовать я пообещал. А вот худощавый нервный Достоевский, как увидел серебряные черепа гусар Смерти, так словно в транс впал, прикладывая ладонь ко лбу и обдумывая какую-то неожиданно появившуюся идею. Очень впечатлительным человеком оказался Федор Михайлович, иначе и не скажешь.

Празднество проводили торжественно, хотя сам город после нашего обстрела еще не полностью восстановился. Кроме Николая Романова и его Свиты собралось десять генералов и вдвое больше полковников. Официанты были из местных болгар, а покрытый хрустящей скатертью стол ломился от изысканных закусок, свежего мяса, рыбы, вин и коньяков — и не скажешь, что сейчас идет война. Естественно, приветственное слово и первый тост озвучил именно наследник.

— Господа и дамы, — хорошо поставленным голосом начал Николай Романов, поднимаясь на ноги и беря в руки фужер с шампанским. — Я рад приветствовать вас на Дунайском театре Турецкой войны. Уверен, что вам, писателям и поэтам, будет полезно познакомиться с местными реалиями и приобщиться к тому, чем последнее время дышит вся Россия. Так же я надеюсь, что в своем творчестве вы непременно коснетесь не только нынешней войны, но и недавнего покорения Средней Азии, Аляски, продажи Форт-Росс в Калифорнии и Крымской кампании. Наша страна развивается, приходят новые идеи и новые люди, прогресс неумолим, сама жизнь дает вам десятки новых тем, бери и пиши. Почему бы вам не обратить внимание на энергичную прозу, которая не сколько освещает нищету и бескультурье нашей страны, но и воспевает подвиги и свершения ее жителей? Поднимая сей бокал, я уверен, что вы понимаете, какая ответственность лежит на ваших плечах, ведь вы создаете образ мышления всей страны. За вас, дамы и господа!

Послышались аплодисменты, все выпили. Сидя за столом, я неспешно оглядывал гостей. Судя по их лицам, не все они прониклись идеями цесаревича. Говоря откровенно, наша великая литература по какой-то загадочной причине выбрала курс на описание нечеловеческих страданий, житейской безысходности, полнейшего равнодушия, всепоглощающей неграмотности России и высосанных из пальца моральных терзаниях. Не все, конечно, но многие творили именно в таком ключе. И я искренне не понимал, почему не писать о героических свершениях, подвигах, приключениях и красивой любви? Зачем столько «чернухи», хотя подобного слова никто и не знал?

Мне всегда нравилась бодрая проза Джека Лондона, который показывал силу и энергию белого человека, способного достичь каких угодно целей. Верно, в такой литературе меньше глубинного смысла и философии, но зато больше жизни, оптимизма и мотивации для читателя. Дюма стал знаменитым благодаря легким приключенческим романам. Да и тот же морской офицер Станюкович показал всем, как можно и нужно описывать людей, выводя на первый план именно героизм, человечность, доброту и сострадание.

Ответное слово от гостей как наиболее уважаемый взял Иван Тургенев. Говорил он красиво, гладко, но все же осторожно протолкнул мысль, что писатель или поэт не может творить по принуждению или заказу, ведь им тонким ранимым душам нужна свобода, внешняя и внутренняя.

Ага, знаем мы вашу свободу и деликатный внутренний мир! Проще надо на мир смотреть, господа и дамы, не рыдать горькими слезами по всякому поводу, а восторгаться успехами Родины. А успехи есть, и немалые.

В целом, цесаревич пригласил поэтов и прозаиков в Плевну, чтобы подстегнуть их мыслительный процесс и напомнить о совести — мол, пора и о чем-то важном писать. А то, в самом деле, получалась какая-то совершенно дикая ситуация. Россия покорила Среднюю Азию, а никто даже пальцем не пошевелил оформить подобное полноценным романом. Если бы не Тургенев и его очерк о гусарах Смерти, да мой брат Митя, минувшие завоевания вообще прошли бы мимо большинства людей. Простые обыватели плевали на Туркменистан и тамошние победы, и с подобным равнодушием следовало бороться. Началась Турецкая война, народ поднялся на защиту православных болгар, а кто всерьез взялся за подобную тему? Офицеры и различные участники много пишут о нынешних событиях, свидетелями которых стали, но все это не то.

Банкет продолжался долго, гости любили сытно покушать и умели пить. В перекурах все разбивались по небольшим группам, и я успел немного пофлиртовать с Софьей Ковалевской. Она оказалась жутко умной, начитанной и красивой дамой. Но, как и всякая женщина, любила комплименты, пусть и соответствующего интеллектуального уровня, и никак не могла устоять перед гусарской формой, тем более, такой прославленной.

Как я понял, она с сочувствием относилась к революционным идеям, окружив себя эмансипированными подругами, неординарными друзьями и своеобразными коллегами. Да и дочка у нее имелась.

— Но что вы все обо мне… Расскажите лучше о своих подвигах, генерал, — глубоким чувственным голосом попросила Софья.

— Слушаюсь! — естественно, я не мог отказать женщине в ее просьбе. Поцеловав даме руку, я приступил к рассказу о скромных буднях гусар Смерти.

После писателей до Плевны наконец-то добрался генерал Фельдман, глава Европейского отделения ВУК или по-простому — Военной разведки. С Федором Александровичем я был знаком неплохо, хотя больше общался с Шауфусом, начальником Азиатского отделения. Так уж получилось в связи со спецификой и местом моей прежней службы. Но теперь, став генералом, отчитываться перед Паренсовым мне было не с руки. А так как я выразил твердое намерение и дальше быть полезным русской разведки, то меня на время переподчинили Фельдману.

— Поздравляю вас генералом, Михаил Сергеевич, — произнес он, пожимая мне руку. — Быстро вы взлетаете, ничего не скажешь. И что-то мне подсказывает, что на этом не остановитесь.

— Как Бог даст, — скромно ответил я.

— А вы фаталист, батенька, как и я, к слову. Да-с, а ведь и меня Провидение направило, можно так сказать, — мы беседовали наедине, он по праву старшего занял мой стол в рабочем кабинете, который я использовал как комендант Плевны. — Вы, наверное, не знаете, но мы с Обручевым стояли при зарождении русской разведки, а ведь я был тогда в чине капитана. Вот так обстояли дела, тогда никто нашей службе стратегического значения не придавал, не то, что сейчас.

— Так расскажите о своем прошлом, Федор Александрович, мне есть чему у вас поучиться.

— Можно и рассказать… Поначалу я находился в столице и больше занимался бумажной работой. Душила она меня ужасно, просто слов нет, как все казалось невыносимым и серым, — польщенный моей просьбой генерал откинулся на спинку и мечтательно прикрыл глаза, уносясь в прошлое. — Но затем последовала командировка в Вену. И там-то я стал настоящим разведчиком, там я совершил первую важную вербовку. Агенты, шпионы всех стран, неприступные красавицы, куртизанки, банкиры, предатели, жулики, карманники, аферисты и авантюристы, пузатые бюргеры, достопочтенные фрау, люди всех национальностей — все это сплелось в Вене в какой-то невероятный клубок интриг, дипломатических игр, вербовок, шантажа, скоротечных романов и головокружительных успехов. Вам непременно надо побывать в Вене, проницательный разведчик отыщет там сотни перспективных вариантов, вот что я думаю, — неожиданно закончил он.

— Если служба позволит, то обязательно побываю. После ваших красочных слов мне не терпится еще раз ее посетить. В прошлый раз, находясь при цесаревиче, я был несколько связан своими обязанностями, — ответил я. — Не угодно ли чаю с лимоном? Или коньяку?

Генерал еще немного поностальгировал по былым денькам. В отличие от меня и еще ряда молодых офицеров, которые для обозначения соответствующей деятельности использовали слово «резидент», Фельдман предпочитал выражаться по старинке, называя таких людей «штаб-офицерами над вожатыми». Последнее слово рождало забавные ассоциации с пионерами из прошлой жизни.

Немного перекусив, мы с генералом принялись за работу, вырабатывая общий план действия разведки на войну и на то, что нас ждет по ее окончанию. Фельдман мыслил широко, с размахом. Вербовки, компромат, явки, легенды, тайники, деньги, одежда, маскировка, способы связи, проводники, шифры, язык глухонемых… Обсуждая эти темы мы фактически создавали в Болгарии целую резидентуру.

Дело захватило нас на несколько часов. Мы освежились кофе, затребовали карты и различные справочники. А затем к нам в кабинет по очереди потянулись разведчики: полковники Паренсов и Артамонов, подполковники Яковлев и Матеев, майор Шольц, капитаны Куропаткин, Богомолов и Бобков, штабс-капитан Терентьев, новоиспеченный Георгиевский кавалер штабс-ротмистр Рут, лейтенант Астафьев и мичман Громогласов. Два последних являлись флотскими офицерами, командование выделило их нам для координации действий на Дунае и его притоках. Все они получали то или иное задание, после чего брали людей, оружие, деньги и отбывали в соответствующем направление.

Глава 14

Двадцатидвухлетний офицер 14-го Туркестанского линейного батальона прапорщик[21] Бронислав Громбчевский сидел за столиком в буфете Смоленского вокзала и терпеливо ждал, когда подадут его поезд.

Было два часа ночи, за окнами разливался мрак, изредка озаряемый фонарями маневрирующих паровозов. Доносился грохот сцепок, сигнальные свистки и разговор рабочих. Несмотря на позднее время, в буфете находилось свыше дюжины человек. Бронислав сидел отдельно, в одиночестве расправляясь с отварной курицей и попивая горячий чай из стакана в никелевом подстаканнике.

Память прапорщика была устроена странно, не так, как у большинства других людей. Приложив определенные усилия, он мог детально запоминать массу различных сведений и деталей. Причем запоминал надолго, а если обращался к ним впоследствии и, так сказать, освежал, то они хранились в его голове долгие годы. Так он помнил, паровоз какой марки довез его от Барнаула до Москвы и какие там были вагоны, помнил всех офицеров, что провожали его из Туркестанского края, помнил детали своей службы в Средней Азии, такие как участие в Кокандском походе и Алтайской экспедиции, включая имена всех командиров, товарищей, населенных пунктов, встреченных иноземцев и всего прочего. Он мог мысленно представлять перед глазами карты, а прочитанные письма умел цитировать чуть ли не до знаков препинания. Наверное, именно поэтому в Средней Азии его заметили почти сразу, как только он туда прибыл. Сначала он служил ординарцем при генерале Скобелеве, а затем, когда тот уехал, при князе Витгенштейне и штабе батальона, причем всегда занимался разведкой. В Туркменистане, кроме запоминания информации, его научили еще и анализировать её.

Поэтому, когда в Ташкент пришла телеграфная депеша, что его переводят на Балканы, в штаб Западного отряда Николая Александровича Романова, но служить он будет офицером по особым поручениям при генерале Соколове, Громбчевский весьма удивился. Он не знал, чем заслужил чести попасть в отряд цесаревича, и тем более не понимал, каким образом его заметил героический командир повсеместно прославленных Бессмертных гусар, так же известных, как гусары Смерти.

— Ничего не скажешь, повезло тебе, Бронислав. У половины ротмистров гусар Смерти наград больше, чем у иного генерала. А ты с ними, считай, теперь в одной лодке. Соколов своих офицеров в обиду не дает и всячески продвигает. Ну и ну, кто бы мог подумать, что у тебя есть такие покровители, а ведь молчал… — примерно такими словами друзья прокомментировали телеграмму. — Или все же откажешься и останешься с нами?

Остаться хотелось, он мог отказаться от перевода, да вот только кто в здравом уме похоронит возможность, которая выпадает раз в жизни? Перевестись в штаб молодого генерала Соколова, чье имя все сильнее звучало со страниц газет, мечтал практически каждый офицер. И пусть он не станет прославленным гусаром Смерти, но зато окажется рядом с замечательными людьми, да еще и на войну попадет. Это ли не удача?

Так что Громбчевский с радостью согласился. Новую форму шить ему не требовалось, формально он оставался офицером Туркестанского батальона, так что в дорогу отправился в своем привычном пехотном мундире. Когда первый восторг прошел, прапорщик стал анализировать сложившуюся ситуацию. Итогом такого анализа стало то, что он понял, зачем понадобился молодому генералу — тот, и сам разведчик, вызывал к себе именно в таком качестве, благо в подобной работе Дунайская армия нуждалась постоянно.

Бронислав ранее не рассчитывал, что сможет привлечь внимание подобной фигуры. Год назад они в одно время находились в Ташкенте, но полковник Соколов прибыл принимать 5-й гусарский полк Бессмертных гусар, постоянно был занят различными организационными вопросами, и никто не удосужился представить ему молодого прапорщика. А затем Соколов уехал и вместе с ним город покинули внушающие уважение головорезы Кара Улюм, обладающие пугающей репутацией и снискавшие бешеную популярность. В Средней Азии имя Соколова знал каждый мальчишка, дворник, ямщик или телеграфная барышня. Его деяния, такие, как взятие в плен эмира Бухары, экспедиция вместе со Скобелевым к озеру Мангышлак, разведка берегов Амударьи и бесшабашный переход границы Афганистана тянули на полноценные подвиги, их непременно ставили в пример молодым офицерам. И вот генерал позвал его к себе на Балканы. Прапорщик с нетерпением и чего уж там скрывать, долей восторженного беспокойства, ожидал их первой встречи. А еще ему было интересно, кто и когда подсказал Соколову, что есть такой офицер, как Громбчевский Бронислав?

На Дунайском и Кавказском военных театрах трудились десятки корреспондентов, хотя большее внимание, безусловно, привлекали Балканы. Телеграфную связь устроили так ловко, что депеши моментально доходили до Москвы и Петербурга, а утренние газеты выходили с новостями о том, что произошло накануне, чуть ли не семь-восемь часов назад.

Вся страна от Варшавы до Дальнего Востока следила за действиями наших армий. Император, Главнокомандующий, цесаревич, Дунай, Никополь, Плевна, Гурко, Радецкий, Михаил Скобелев — эти имена и названия перепечатывали тысячи раз. С недавних пор к ним добавилось и имя Михаила Соколова, героя сражения на Виде, которого уже успели прозвать Черным генералом.

— Позволите составить вам компанию? — к столику подошел молодой офицер с парой орденов на груди. Бронислав его сразу заметил, как тот только вошел в буфет. — Игорь Хмелёв, пока еще поручик Лубенского гусарского полка.

— Бронислав Громбчевский, прапорщик 14-го Туркестанского батальона, — разведчик встал и пожал руку новому знакомому. Его заинтересовало формулировка «пока еще», подразумевающая, что новый знакомый либо куда-то переводится, либо намерен оставить службу. Быстро сориентировавшись, он кивнул на стол. — Присоединяйтесь и угощайтесь, хотя еда у меня самая простая, сами видите.

— Благодарю, с удовольствием. А вы весьма колоритная фигура, я имею ввиду рост и стать, — гусар непринужденно отодвинул стул и присел. Естественно, намекал он на гренадерский рост и геркулесовое сложение Бронислава, благодаря которым тот всегда и везде привлекал внимание, что, кстати, для разведчика был не так уж и хорошо. — Уверен, дамы от вас без ума. Эй, человек, бутылку коньяка и закуску, — прикрикнул он, обращаясь к официанту.

Выпивать Громбчевскому не хотелось, но пришлось. Все знали, что гусары не только радушны вплоть до безрассудства, но и обидчивы, словно институтские барышни. Да и не следовало начинать новое знакомство с отказа.

— Извольте-с, ваше благородие, — тем временем ловкий официант с белым полотенцем на левой руке поставил на стол бутылку Шустовского коньяка и два блюдца — с ломтиками холодной телятины и сыром.

Выпили, закусили и закурили, синхронно закинув ногу на ногу и с интересом оглядывая друг друга.

— Полагаю, вы, как и я, ждете поезда, чтобы отправиться на Балканы, — предположил Бронислав.

— Все верно, — заразительно засмеявшись признался Хмелёв. — И вы туда же?

— И я. Но позвольте, насколько мне известно, ваш полк входит в состав Рущукского отряда генерала Радецкого. Почему вы здесь, а не там? Или это служебная тайна?

— Никакой тайны нет, месяц назад я получил легкое ранение. После последнего дела на Янтре мне вручили Анну и позволили взять двухнедельный отпуск, тем более и семейные дела вызвали в Москву. Теперь вот возвращаюсь, прямо из ресторана на поезд, как говорится — с корабля на бал, — гусар хохотнул. — Судьба моя выписала замысловатый аллюр… Представьте, Бронислав, я много лет мечтал служить в Бессмертных гусарах, подал штук пять рапортов, а когда уже отчаялся, нате вам, пожалуйста, приходит приказ, что мое прошение удовлетворили и меня переводят в 5-й гусарский полк! Каково, а? Собственно, за это я сегодня и пью. И за генерала Соколова! Дай Бог ему долгих лет и славных деяний! Поддержите?

— С удовольствием, — сохраняя невозмутимый вид, Громбчевский отсалютовал стопкой и выпил коньяк. Прихотлива же судьба, раз на одном из Московских вокзалов неожиданно встретились два офицера, направляющиеся к одному и тому же человеку. — Вы не поверите, но и я еду к генералу Соколову. Назначен к нему офицером по особым поручениям, — признался разведчик с немалой гордостью.

— Да ну? Не может быть! — шумно выдохнул гусар. — Вот так встреча! Клянусь Юноной, это прелестно! Перейдем на «ты»?

— Конечно, — Громбчевский пожал руку человеку, с которым им теперь придется служить бок о бок. Третий раз подняли стопки за новое место службы. Теперь уже Бронислав пил с удовольствием. Прокатившийся в желудок коньяк разогрел горло и неожиданно прогнал сон.

— Я тебе сейчас историю расскажу, не поверишь, — начал Хмелёв и хитро прищурился, подстегивая любопытство. — Дело все в том, что наши семьи, Хмелёвых и Соколовых, дружат давным-давно, чуть ли не с Вавилонского столпотворения. Его матушка и моя вместе учились в Мариинском институте, подружились там и до сих пор находятся в самых лучших отношениях.

— Значит, с Соколовым вы познакомились в детстве?

— Так и есть, мы едва ли не каждый год уезжали на лето в их небольшое имение под Москвой. Правда, он старше меня почти на десять лет, так что общих тем у нас не нашлось. Но зато я помню тот день, когда он приехал в столицу поступать в Старую Школу. Поселили его у нас, в комнате с моим старшим братом Пашей, которому он пол ночи рассказывал о Бессмертных гусарах, подвигах и чести. У нас с Пашей глаза горели, так все казалось захватывающе! Правда, брат потом остыл, а я вот нет, именно тогда и решив по примеру Соколова стать гусаром.

— Каким он был в детстве?

— Хороший вопрос… Скажем так, он был настоящим, не по годам рассудительным. К слову, мои родители общались с ним, словно с ровесником и всегда ставили нам в пример глубину его суждений и образ мысли. Старая Школа, Бессмертные гусары, чины, понятие чести, разговоры о Родине — все это у него уже тогда присутствовало. Он заранее наметил себе собственную жизнь и личный кодекс, что можно, а чего нельзя. Удивительно цельная натура! — Хмелёв ловко разлил коньяк. — А ты когда с ним познакомился?

— Признаться, я с ним вовсе не знаком, видел лишь в Ташкенте, да и то, издалека. Но генерал-губернатор Кауфман часто приводил его в пример. Его и Скобелева.

— Верно, Белый генерал и Черный, оба герои, надежда Святой Руси. Повезло нам с ними. Неудивительно, что они друзья и с радостью породнились. Как говорится, птицу видно по полету. Да и цесаревич не каждого осчастливит собственным покровительством. Выходит, есть за что.

Познакомившиеся офицеры допили коньяк, разобрались с курицей и доели закуску. Учитывая время, их легкий перекус мог с одинаковым основанием считаться как поздним ужином, так и ранним завтраком.

— Сей момент, я скоро, — узнав, что они едут в разных вагонах, Хмелёв куда-то ушел.

Несмотря на ночь, на вокзале было людно, а в вагонах практически отсутствовали свободные места. Громбчевский нашел свое купе 2-го класса и познакомился с попутчиками, которыми оказались какой-то доктор Бобриков, подозрительный, похожий на бильярдного афериста господин Грызлов и средних лет женщина по фамилии Ткаченко, жена офицера из 95-го Красноярского пехотного полка. Все они так же ехали на Балканы, причем оказавшейся в компании мужчин даме было неуютно, но увидев офицерскую форму Бронислава, она несколько расслабилась.

Впрочем, в купе женщина находилась совсем недолго, так как Хмелёв привел с собой железнодорожного чиновника, который предложил даме поменяться местами и перейти в 1-й класс. Естественно, та с радостью согласилась.

— Плевать мне на комфорт, лучше хуже сидеть, зато с хорошим человеком, — сообщил Хмелёв, когда они ушли, после чего быстро познакомился с попутчиками. С его появлением в купе сразу стало шумно и как-то тесно. На доктора он посмотрел с симпатией, а на господина Грызлова с едва уловимым презрением, видать тоже составил о нем нелестное мнение. — В первом классе скука смертная! Соседями оказался какой-то престарелый генерал с тощей женой, парочка пузатых банкиров и важный промышленник с Нижнего Новгорода. Ни молоденьких барышень, ни гусар, ни разговоров нормальных. В общем, решил я с тобой ехать. Не возражаешь?

— Сделай милость. Но как тебе так быстро удалось поменять билет?

— Ну, это пустяки, семейные привилегии, — Хмелёв покосился на Грызлова, не став развивать тему.

— Значит, господа, мы теперь с вами вместе до самого Бухареста? Очень приятно-с, — вежливо включился в беседу доктор. — Позвольте спросить вас о наших последних успехах на Балканах. Думаю, как военные, вы знаете куда больше, чем пишут в газетах.

Поезд дал гудок, лязгнул сцепками и тронулся. Завязалась обычная в таких случаях беседа, неторопливая и не особо откровенная. Поезд неспешно ехал строго на запад, им предстояло миновать Смоленск, Минск, сделав длительную остановку в Бресте и уже оттуда, через Киев и Кишинев, добраться до Бухареста. Вояж обещал занять не один день, так что настраиваться следовало на долгий и, вероятно, скучный путь.

Трёхосные вагоны нещадно тряслись и гремели на стыках рельс. Через некоторое время, задолго до Можайска, доктор пожелал всем спокойной ночи, зевнул и не раздеваясь залез на верхнюю полку спать. Грызлов последовал его совету.

— Пойдем покурим, — предложил Хмелев. — Успеем еще отоспаться.

В покачивающемся тамбуре, под запах сигаретного дыма и сгоревшего угля из паровозной топки вновь разговорились. Тем более, оказавшись без посторонних, Громбчевского захотелось поближе узнать гусара.

— Час назад ты намекнул про некие привилегии. О чем ты, Игорь?

— Ха, надо же хоть иногда пользоваться семейными льготами, ведь мой отец — Председатель правления железной дороги.

— Точно, то-то я думаю фамилия знакомая, Хмелёв крупнейший железнодорожный магнат.

— Ага, так и есть. Только наряду с рядом бесспорных преимуществ, имеются и недостатки. Есть люди, которые мне всю плешь проели, не дают им покоя деньги моей семьи, понимаешь ли.

Громбчевский на это ничего не ответил. Чужие деньги считать он не любил, просто отметил, что в свой срок Хмелёв Игорь получит огромное состояние, да и сейчас, надо полагать, привык жить на широкую ногу. Неожиданно вспомнилось, как в Ташкенте ходили слухи о том, что Соколов как-то связан с железными дорогами и использует свои связи для строительства новых. Теперь стало понятно, как появились подобные разговоры, вот откуда у молодого генерала такие знакомства.

Подобные факты вызывали определенное любопытство. Каким-то невероятным образом генерал Соколов успевал сочетать в себе не только блестящую службу, инженерские навыки, но и деловую хватку. Все знали о полевых кухнях Соколова, которые повсеместно внедрялись в русской армии. То, что немецкий инженер Цейс приехал в России и основал в Саратове завод по производству различной оптики так же ставили ему в заслугу. Интересно, какие еще секреты скрывает человек, под началом которого ему теперь предстоит служить? Наверняка он и еще чем-то занят, что не известно широкой общественности.

Через полчаса, когда за окнами начался полновесный рассвет, решили все же немного поспать. Вагон шатало и трясло, на стрелках он ухал и стонал, словно живой, пахло дымом, но все равно, Громбчевский накрылся благоразумно захваченной шинелью, подложил под голову руку и спокойно погрузился в царство Морфея.

Можайск, Вязьма, Смоленск, Минск и Брест если чем и запомнились, то лишь вокзальными буфетами, легким флиртом с дамами-попутчицами да разговорами с другими офицерами.

Железнодорожный вокзал в Киеве оказался весьма красивым, выполненным в староанглийском стиле. Офицеры размяли ноги, осмотрев привокзальную площадь, заставленную телегами, симпатичными ландо, дилижансами и омнибусами, после чего прошли в ресторацию, где основательно перекусили, ожидая отправления поезда. Несмотря на возражения, Хмелёв оплатил заказ и Громбчевский окончательно убедился, что гусар не только отличался легким характером, но и привык жить на широкую ногу.

Поезд пересек мост через Южный Буг, затем Днестр и добрался до Кишинева. Отдохнув несколько часов, за время которого путейцы поменяли паровоз, тронулись дальше.

Бухарест встретил офицеров удручающей июльской жарой и сухим воздухом, в котором примешались запахи духов, пота, пыли и ароматы фруктов. Все разговоры вертелись вокруг войны и действия русских войск. Турки отступали, но мало кто знал, что творится при дворе султана. Что готовит неприятель? Ведь он должен что-то делать, учитывая, что ситуация складывается явно не в его пользу. А Англия, Франция, Германия и Австро-Венгрия? Какова их позиция в связи с успехами русского оружия? Что будет с Болгарией и Румынией по окончанию военной кампании? Подобные вопросы будоражили умы тысяч людей, но прямо сейчас Бронислав уделял им совсем мало внимания. Его куда больше интересовала перспектива наконец-то добраться до места назначения и представиться новому командиру.

Гостиницы, трактиры, кафе и ресторации оказались забиты под завязку. Несмотря на войну, а скорее всего, именно благодаря ей, люди стремились насладиться жизнью и многочисленными радостями, такими как женщины, еда, вино, азартные игры и прочее, чем мог порадовать Бухарест. От обилия русской и румынской формы на вокзалах и прилегающих улицах разбегались глаза. Иногда попадалась белые мундиры и кортики морских офицеров. Изящно одетые барышни прикрывались от солнцепека зонтиками и ненавязчиво строили глазки. Хмелёв тут же подкрутил ус и сделал «стойку».

— Гляди, Бронислав, какая-то графиня едет в карете с поднятым задом, — шумно пошутил он, кивая на изящное ландо, в котором сидела не менее изящная дама и первым же захохотал над своей двусмысленной остроте.

Путь до Журжево на берегу Дуная офицеры так же проделали в поезде, правда свободного места пришлось ждать несколько часов, так как тысячи людей непрерывным потоком курсировали туда и обратно. Но зато в Журжево все сложилось самым благоприятным образом. Хмелёв находился в прекрасных отношениях с командиром речного порта и тот мигом устроил им место на ближайшем пароходе.

— Еще с середины мая мы уже полностью контролировали средний Дунай, — просветил Хмелёв, когда они стояли на палубе и с интересом наблюдали за пожелтевшей от зноя растительностью на берегах. — А теперь турки и мечтать забыли, чтобы прорвать наши заграждения и подняться хотя бы до Туртукая.

— Ничего не скажешь, хорошо работает наша флотилия, — констатировал Бронислав.

— На Балканах все хорошо работают. Разумеется, кроме штабных крыс, зажравшихся интендантов, безмерно жадных торговцев и прочей сволочи, — поручик с презрением сплюнул за борт.

— А румынский князь Карл?

— Аника-воин[22], как и вся его напыщенная братия. Воюют они паршиво, примерно, как и турки, без огонька и с оглядкой. Хуже всего то, что румыны лукавы до невозможности, думают, что всех хитрее и считают, что оказали нам неоценимую помощь, мол, теперь вся Россия у них в долгу.

В Никополе Хмелёв познакомил его с несколькими офицерами, которые устроили им радушный прием, накормив и напоив так, что Громбчевский поутру мучился похмельем.

Из Никополя до Плевны добрались вместе с донскими казаками, которые часто курсировали по дорогам, поддерживая порядок на недавно захваченных территориях.

В Плевне офицеры быстро сориентировались, взяли бричку с бородатым кучером на козлах и без особых трудностей добрались до городской ратуши, где находился генерал Соколов, назначенный военным комендантом города. Они поднялись на второй этаж, прошли в скромно, по-военному обставленную, приемную и представились.

— Ожидайте, господа, его превосходительство примет вас через пятнадцать минут, — сообщил им молодой подтянутый адьютант, вставший из-за покрытого зеленым сукном стола. Он был одет в форму есаула 5-го Донского казачьего полка. Писарь в чине гусарского ефрейтора сидел за другим столом, он так же встал и поприветствовал вошедших, после чего продолжил работать с бумагами. — Сейчас у него делегация плевленских купцов и старейшин. Решают вопросы коммерции и безопасности города, — добавил есаул с едва заметной иронией.

Офицеры познакомились, пожали друг другу руки и разговорились. Есаула звали Семёновым Василием и тот быстро сообщил им, что адьютантом при генерале служит недавно, меньше месяца, а ранее участвовал в боях за Никополь, Плевну и в кровопролитном сражении на реке Вид.

— Михаил Сергеевич давно ожидает вашего прибытия, — добавил ординарец.

— Как себя с ним вести? — напрямую поинтересовался Бронислав.

— Естественно, — есаул рассмеялся. — Будьте самими собой, генерал презирает лицемеров и трусов.

Минут через десять двустворчатые двери раскрылись и из кабинета Соколова потянулись гражданские в титулярных костюмах. Переговариваясь, они ушли, после чего Громбчевскому и Хмелёву предложили пройти внутрь.

— Очень рад вас видеть, господа, — с улыбкой приветствовал их Соколов после того, как они представились. Генерал выглядел молодым, подтянутым и энергичным. Светлая форма гусар Смерти смотрелась на нем так, словно он в ней родился. На до блеска начищенных сапогах позвякивали шпоры. Два Георгиевских ордена, один в петлице, другой на шейной ленте недвусмысленно подтверждали смелость и славу их носителя. Узкий шрам пересекал бровь генерала, взгляд его был цепким и внимательным, а рукопожатие оказалось крепким, руку Громбчевского словно в тисках сжали. Генерал был ниже и естественно, слабее физически, но Бронислав неожиданно подумал, что не стоит иметь такого человека во врагах. А вот стать ему другом — это, считай, подарок судьбы. Да и подчиненные наверняка готовы пойти за таким хоть до самой смерти. — Игорь, наконец-то твоя мечта осуществилась. Поздравляю с переводом в полк Александрийских гусар.

— Спасибо, ваше превосходительство. Поверьте, я знаю, что лишь благодаря вам я надену форму, о которой грезил с самого детства. Благодарю вас от всего сердца! Клянусь, я вас не подведу, вы во мне не разочаруетесь!

— Ну-ну, не надо так официально, можешь называть меня по имени-отчеству, я и сам рад видеть тебя в своем полку, — Соколов потрепал Хмелёва по погону и задал несколько вопросов, интересуясь, как поживают его отец и матушка. — Так-с, теперь вы, Бронислав, — генерал оглядел Громбчевского, взгляд у него был твердый, внимательный. — Признайтесь, вы совсем не ожидали перевода на Балканы в отряд цесаревича.

— Совсем не ожидал, ваше превосходительство, — не стал отпираться прапорщик. — Но я польщен подобным и буду рад верно служить России, куда бы меня не отправили.

— Иного мне от вас и не требуется, — одобрил Соколов. — Скоро прибудет ротмистр граф Шувалов из второго эскадрона. Игорь, ты будешь служить у него.

— Слушаюсь.

— А вот с вами, Бронислав, разговор будет отдельный, дела разведки требуют немалой доли секретности. В курс дела вас введет штабс-ротмистр Рут, он также скоро появится. Специфика вашей службы такова, что поначалу я хочу видеть вас при себе в роли офицера по особым поручениям. Позже, если захотите, появится возможность перевестись в ряды Бессмертных гусар, это я твердо обещаю. Что скажете?

— Скажу, что готов быть полезен в любом месте, где вы прикажете, — Громбчевский постарался не подать виду, как его обрадовала подобная честь. Похоже, надо будет проявить себя. Что ж, он готов.

— Славно! Пока же присаживайтесь, господа, сейчас подадут вино. При здешней жаре горячий чай пить совершенно невозможно.

Вино оказалось холодным, с ледника, явно местного производства. Оно отличалось от французских, грузинских, крымских и ташкентских вин, которые Громбчевскому удалось попробовать.

Минут через десять неспешной беседы за ними пришли. Хмелёва увел граф Шувалов, а над Громбчевским принял опеку штабс-ротмистр Рут с Орденом Святого Георгия в петлице.

— Мы с вами еще поговорим, господа, — напоследок генерал Соколов еще раз пожал им руки. — А пока же от вас требуется лишь одно — как можно быстрее вникнуть в местные реалии. Тем более, через два дня мы выступаем.

— Генерал еще две недели назад сообщил о тебе, — сказал Рут, когда они покинули кабинет и спустившись в цокольный этаж, прошли в небольшую комнату с тремя стульями, рассохшимся столом и несгораемым шкафом в углу. Свет проникал через пыльные и узкие, под потолком, окошки. — Можешь располагаться в наших скромных пенатах, это кабинет разведки Особой бригады. Жить ты будешь в палатке или офицерской казарме, я тебя позже туда отведу.

Громбчевский сел, скользнул взглядом по внушительной карте Балкан на стене, отметил несколько папок на столе и засохший фикус в кадке.

— Что от меня требуется? — спросил он.

— При штабе бригады нам катастрофически не хватает толковых разведчиков, — Рут закурил и угостил его папиросой турецкого производства. — Раньше агентурной разведкой занимался?

— Больше полковой, — признался прапорщик. — Не некоторое представление о ней имею.

— Прекрасно, значит с первых дней сможешь быть полезным. Работы — выше головы, бегаем как наскипидаренные. Депеши, сообщения, записки идут валом, да еще и с людьми требуется встречаться. Штаб цесаревича не слезает с нас, требуя все новые и новые сведения о неприятеле, силе различных отрядов, их маневрах и всем прочем. Я тебя введу в курс основных моментов, но подчиняться ты будешь полковнику Паренсову, он сейчас под Яблоницей.

— Как скажешь, — Громбчевский не показал вида, что несколько опешил. Он не думал, что вот так, с первых часов в Плевне, без раскачки, включится в работу. Находясь в Ташкенте, Бронислав привык к более размеренному ритму, но стало ясно, что Соколов не собирается давать ему несколько дней на отдых с дороги.

— Что, не ожидал такой суеты? — Рут угадал его мысли. — Ничего, привыкай. Михаил Сергеевич нам спуску не дает, но уж будь уверен, никого из своих не забывает. Требует он много, но еще больше дает в ответ. Так что тебе надо лишь показать себя и не разочаровать нашего генерала.

От Громбческого не укрылось, что Рут особо выделил слово «своих» и «нашего». Он произнес их с немалой гордостью, явно подразумевая внутренний круг, сплотившейся вокруг Соколова. И если все сложится хорошо, то он сможет войти в этот круг, стать там своим. Бронислав, хотя только лишь познакомился с Соколовым и Рутом, неожиданно понял, что именно этого и хочет — стать своим среди надежных, проверенных и благородных людей.

В первые дни ему действительно пришлось, что называется «показать себя». Естественно, состоялась пирушка, на которой он и Хмелёв отмечали свои новые назначения. Офицеры, которых набралось свыше тридцати человек, выбрались за город и устроили пикник с вином и жареным мясом. Генерал Соколов так же прибыл, но своим присутствием никого не стеснял. Все вели себя самым естественным образом, смеялись, шутили, палили из револьверов по бутылкам, на спор стреляли из карабинов Бердана и безостановочно пили за новых сослуживцев.

Но пирушка закончилась, а служба разведчика только началась. Громбчевский изучал карты, знакомился с донесениями и уже через три дня написал коротенькую записку на имя Соколова о возможной активности неприятеля на берегах Искера. Записку никак не отметили, ее просто куда-то подшили, но то, что за неё и не ругали уже можно было считать небольшим успехом.

Затем он несколько раз выезжал из города, выполняя различные задания. Полковник Паренсов, с которым он познакомился в деревне Луковит, ненавязчиво посоветовал ему изучать турецкий язык. Тем же вечером вместе с ним он отправился в Петревене[23] встречать агента, который должен был принести важные сведения.

Именно здесь, на Балканах, Громбчевский впервые окунулся в разведку с головой, совсем с иной интенсивностью, чем в Ташкенте. За первую неделю он спал по три-четыре часа в сутки, два разу участвовал в коротких перестрелках, проскакал в седле свыше тысячи верст и устал, как собака. И все же Бронислав чувствовал себя счастливым, он попал на свое, предназначенное исключительно для него, место. Под строгим контролем генерала Соколова и бдительным руководством полковника Паренсова в голове Громбчевского окончательно сложилось представление о том, что же такое армейская разведка и как много пользы она может принести.

Глава 15

Отпустив Хмелёва и Громбчевского я попросил есаула Семёнова распорядиться насчет кофе. Попивая горячий напиток, сел за стол и откинувшись на спинку стула, задумался.

Стоило признать, с Игорем Хмелёвым сложилось неплохо. Я относился ко всей их семье с симпатией, так что осуществить мечту поручика и перевести его в ряды гусар Смерти мне оказалось вдвойне приятно. Тем более, это дополнительный плюс и кирпичик в отношениях с его влиятельным отцом. Такими связями разбрасываться не стоило, наоборот, их требовалось ценить и всячески поддерживать. Хотя, еще неизвестно, кто из нас более влиятельный. Это в моей прошлой России звание генерала мало что значило по сравнению с богатым владельцем железной дороги, по сути, олигархом. Здесь же отношения совсем иные, ты можешь быть миллионером, хозяином многочисленных пароходов и паровозов, но против генерала все равно оказываешься слабоват. Мне подобное нравилось, так и должно быть, аналогичная система идет еще с древней Индии, в которой представитель варны воинов управлял страной и представлял власть, а торговцы оставались всего лишь дельцами, пусть и купающимися в деньгах. Фундаментальное различие здесь кроется в менталитете, так как один думает о долге и чести, если он действительно истинный воин, а второй лишь о прибыли да материальном благе для себя и своих детей. Последних нельзя допускать к власти, так как вместо стратегических целей и высоких идеалов они все опошлят, сведя все перспективы страны к заработку, наживе, перепродаже и коммерции.

Да и с Громбчевским вышло удачно. Удачно прежде всего потому, что я вспомнил о существовании такого человека. Как же, путешественник, востоковед и участник Большой игры, фигура знаковая. Это сейчас он пока еще молод и никому неизвестен. Слава придет к нему чуть позже, а я уж прослежу, чтобы Бронислав вошел в мою команду. Под моей рукой он далеко продвинется, и я уверен, сможет подняться выше, чем в другой жизни. Главное, чтобы ни он, ни Игорь Хмелёв не погибли на нынешней войне. Да и остальные мои друзья и товарищи пусть живут как можно дольше. Впрочем, все мы в руках Божьих, и у каждого своя судьба. Об этом мне говорил Иоанн Кронштадтский, да и сам я имел аналогичные суждения в данном вопросе.

Разобравшись с накопившимися делами, я отправился к цесаревичу. Ситуация на Балканах складывалась для нас в целом благоприятно, хотя и не всегда гладко.

Император и Главнокомандующий выбрали местом своей ставки Систово на Дунае, откуда могли удобно командовать всеми тремя отрядами.

9-й корпус и большая часть Западного отряда осаждали армию Осман-паши, который укрепился в Яблонице и Орхание. Несколько полков стояло на Искере, а сам Николай Романов пока оставался в Плевне.

Восточный отряд Радецкого и приданная ему в помощь дивизия генерал-лейтенанта Аллера намертво и, судя по всему, надолго, встали под Рущуком. Турки основательно усилили крепость и сдавать ее не собирались. Главнокомандующий гарнизоном Мехмет-Али располагал девяносто тысячами солдат и несколько раз заявлял, что держаться будет до последнего. Под Рущуком даже успел погибнуть светлейший князь Сергей Рома́новский, член Царской Семьи.

Зато нельзя было не отметить действий отряда генерала Гурко, который откинул неприятеля за Балканы, с боями овладев перевалами Шипка, Хаинкиой и Твардицы. Его авангард спустился с гор и занял Эски-Загру, таким образом открыв прямой путь на Адрианополь и Константинополь. Понимающие всю опасность данного положения турки перебросили из Албании двадцатитысячный корпус Сулейман-паши, усилив его бригадой Халусси-паши. По итогам боя за Эски-Загры погибло пятнадцать наших офицеров и восемьсот нижних чинов. Потери турков были в три раза больше, но их численность позволяла им действовать более свободно. В том бою вновь отличился Скобелев, да и пятитысячный отряд болгар под командованием генерала Столетова неожиданно проявил себя весьма хорошо. И все же опасавшийся быть отрезанным от основных сил Гурко приказал отойти к перевалам, так что бой турки могли считать выигранным.

Неприятель воевал без особой инициативы, предпочитая защитную тактику и оборону крупных крепостей. Подобное развязывало нашей армии руки, но сил явно не хватало. Император повелел начать переброску на Балканы знаменитого Гвардейского корпуса, двух гренадерских, двух пехотных и одной кавалерийской дивизии. Общая их численность достигала ста десяти тысяч человек и с таким подкреплением туркам уже ничего не светило. Плохо лишь то, что подобное решение приняли с запозданием, Императору следовало поступить так еще в конце мая, а теперь мы потеряли два летних месяца, ведь гвардии еще нужно как-то сюда добраться. То, что по просьбе императора румынский князь Карл перевел за Дунай свою армию, практически не оказало никакого эффекта. Румыны воевали вяло, без инициативы, не рискуя лишний раз и больше думая о том, какие награды можно получить и как лучше блеснуть перед дамами в своем «маленьком Париже». И хотя военные действия против турок возобновила заново сформированная Сербская армия, можно было признать, что с союзниками России не повезло. Фактически они отсутствовали.

При таком положении дел определенные надежды возлагались на отряд цесаревича. Главнокомандующий требовал, чтобы мы не только продолжили осаду Яблоницы и взяли Мездру, но и изыскали силы для выдвижения на Кутловицу, с целью дальнейшего продвижения к Софии.

— Хотел еще раз спросить — твоя бригада готова к походу? — спросил Николай Романов, едва я оказался в его кабинете. Разговаривали мы с ним наедине, а так как наши встречи в последнее время проходили иной раз по два-три раза за сутки, то и обходились без особых церемоний. Наследник надел белый пехотный мундир с погонами генерала от инфантерии и четвертым Георгием в петлице, полученным за недавние успехи.

— Готова, мы укомплектовались людьми и амуницией, а Ломову и Гаховичу подвезли снаряды и ракеты. С настроем у нас так же полный порядок, но я все же надеюсь, что ты не ждешь от меня захвата Софии?

— Нет, конечно. Даже дядя понимает, что наших сил для подобного явно недостаточно. Но Кутловицу ты должен взять непременно. Я вновь отправляю твою бригаду в качестве авангарда.

— Кутловица будет наша, — твердо заверил я. В моих словах отсутствовала бравада и излишняя самоуверенность. Получая по линии разведки различные сведения, я прекрасно знал, что крупных сил у турок на равнине в данном регионе нет. Их пятитысячный отряд продолжал оставаться в Нидине на Дунае, а Кутловицу и ее окрестности защищал трехтысячный отряд Гусейн-паши, с которым особых проблем у нас возникнуть не должно. — Но к югу начинаются горы и турки укрепились на перевале вблизи Берковицы. По поступающим сведениям, отряд тамошнего Мехмет-Али-паши насчитывает восемь тысяч человек. У них есть пушки и английские советники во главе с майором Остином, обладающим общепризнанной репутацией грамотного артиллериста. Так что взять город будет непросто.

— Главное, доберись до Берковицы и заставь турок укрыться за редутами. Это уже будет считаться успехом.

— Если мне помогут, то мы дойдем до города.

— Помогут, я распорядился, чтобы 1-я бригада 31-й пехотной дивизии Вельяминова поддержала твой маневр.

— Николай Николаевич не слишком меня жалует. Как бы у нас с ним недопониманий не возникло, как с Кноррингом.

— Все будет хорошо, вы делаете одно дело, а с людьми у меня дефицит. Тем более, Вельяминова я отправил осаждать Яблоницу, какое-то время ты с ними видеться не будешь. Общаться тебе предстоит с генералом Белокопытовым, — наследник тасовал свой отряд столь ловко, что напоминал опытного картежника. Причем подавляющая часть людей новые назначения воспринимала с энтузиазмом, как знак доверия, умел Николай Александрович именно так все обернуть. — Кстати, хочу ознакомить тебя с последними новостями. В прессу они еще не просочились, так что люди лишь завтра узнают о почетной отставке канцлера Горчакова.

— Сместили все же Александра Михайловича? — новость не оказалась для меня неожиданной, к тому все и шло. За последние годы проводимая канцлером политика вызывала множество вопросов, а то, что он пытался усидеть на двух стульях, учитывая интересы наших западных союзников и самой России не могло не вызвать недоумения. Причем выгоды западных «друзей», которые никогда настоящими друзьями России не являлись, он иной раз ставил выше потребностей собственной страны. Больше всего недовольства такой «компрадорской политикой» проявлял цесаревич, с легкой руки которого данный термин распространился через прессу.

Колебания канцлера, его ошибки и дипломатические противоречия, которые он не смог разрешить, провоцировали шквал критики. Даже тайное соглашение с Австро-Венгрией и Германией касаемо Болгарии достигли не благодаря, а скорее вопреки усилиям канцлера. С моей точки зрения с возрастом Горчаков утратил хватку, размяк и стал слишком податливым, чем в будущем непременно воспользуются такие «акулы» политики, как Дизраэли, Бисмарк и Андраши.

— Да. Человек он умный и опытный, но учитывая твои рассказы о том, как он повел себя на послевоенной конференции, как мало сумел выторговать для России и как много получила Англия с Австро-Венгрией его однозначно стоило менять. Мы не для того воюем, чтобы потом дипломаты сели в лужу, испоганив все победы. Да и сам я вижу, как Горчаков стал сдавать. Осторожничает и виляет там, где нужно показать твердую позицию и наоборот, намертво упирается, пытаясь отстоять малозначимые детали.

— Возможно, таким образом он старается показать всем свою якобы железную волю. И кто же будет новым канцлером?

— Отец пока решил никого не назначать на данный пост. В ближайший год канцлера у России не будет.

— А министр иностранных дел[24]?

— Тут все сложно. До последнего дня на должность рассматривали графа Шувалова, графа Игнатьева и Гирса. В итоге я все же смог настоять на кандидатуре Игнатьева. Что скажешь, ты же с ним знаком по Константинополю?

— Скажу, что ты здорово потрудился, Николай. Игнатьев — человек опытный, преданный России патриот. Он может временами быть резковат, имеет репутацию несгибаемого славянофила, что многим как кость в горле, но зато последователен и тверд.

История вновь менялась на моих глазах. Но теперь я был допущен практически к вершинам власти, во всяком случае иной раз видел, что на этих самых вершинах происходит. В прошлой жизни Горчаков оставил пост канцлера и министра иностранных дел в 1882 г. Канцлеров в России больше не было. А вот очередным министром стал действительный тайный советник Гирс. Человеком он был искушенным, но излишне осторожным и я считал, что не в таком министре нуждалась Россия. Он занимал западно-либеральную позицию и прославился уступчивостью и неуверенностью. Так что хорошо, что Гирс остался в стороне.

Про графа Петра Шувалова, который приходился родственником моему ротмистру Шувалову, но представлял не младшую, а старшую ветвь их рода, рассказывать можно было долго. В прошлом член Государственного Совета, генерал-губернатор Прибалтики, шеф жандармов и начальник Третьего Отделения и в настоящее время полномочный посол в Великобритании ранее он имел огромное влияние на Александра II, за что получил прозвище «Вице-Императора» и «Второго Аракчеева». Поначалу он занимался внутренней политикой страны и был противником реформ, но с 1874 г. его влияние начало уменьшаться и тогда он решил попробовать себя в политике внешней. Назначение послом в Англию, ведущую страну мира, подразумевало, какое доверие ему все еще продолжали оказывать. Правда, Шувалов так же смотрел на Запад, приоткрыв рот и восхищаясь тамошними порядками. Он считал, что у нас здесь царит «сиволапая старина». И вот теперь ему не дали должность министра, да и место посла в Великобритании он наверняка теперь не сможет сохранить. Шувалов состоял в партии великого князя Константина Николаевича, того самого, что едва не продал американцам Аляску. Теперь их, считай окончательно отодвигали от власти. Значит, у цесаревича появился новый враг или по крайней мере недоброжелатель, но оно того стоило.

— Вот и я так же думаю и примерно такими же словами несколько часов отстаивал перед отцом кандидатуру Игнатьева, говоря, что именно такой министр нам понадобится, когда мы будем заключать мир с султаном. Горчаков пересидел все сроки, устал и выдохся, Гирс просто не подходит, а Шувалов ведет себя так, словно он самый умный. Так что Игнатьев лучший, тем более, столько лет отработав послом в Стамбуле, он прекрасно изучил турок и знает все их хитрости.

— А ведь это еще одно доказательство того, что каждый человек должен занимать свой пост не вечно, а лишь определенное время. А то у меня еще по прошлой жизни сохранились воспоминания, как различные президенты, министры и депутаты сидят в своих креслах по двадцать, и более лет. Они боятся уходить и хуже того, боятся что-то менять, боятся всего нового и непонятного. Основной их девиз, как и у нашего Горчакова — главное не раскачивать лодку. Уж очень они тревожатся насчет возможных перемен. Состарившись, они думают не о пользе для страны, а о том, как бы просидеть подольше и избежать ответственности после того, как их песенка будет спета.

— Да, это известная во многих странах проблема, — задумчиво протянул Николай. — Французы и американцы все же во многом правы со своими идеями демократии и выбором президентов.

— Главное, чтобы они действительно приходили и уходили, а не прорастали в свои кресла наподобие грибов. И политиков можно, даже нужно критиковать. Здоровая оппозиция — благо для страны. Помнишь, что мы с тобой говорили насчет будущей конституции и глобальных преобразований?

— Помню, но сейчас подобное не к месту и не ко времени. Для начала нам надо выиграть войну, а уж затем, с позиции триумфатора, начать новый виток реформ.

— Что ж, тогда позволь мне отправиться на передовую и помочь России выиграть эту войну, — я встал.

— Позволяю, отправляйся и помогай, — Николай рассмеялся. — Только береги себя, у меня на тебя большие планы. Думаю, пора начать продвигать тебя, как политика. Впервые мы тебя покажем на заключении мирного договора с Турцией.

— Да какой из меня политик, Николай? Я человек сугубо военный. Мы, кавалеристы, существа нежные, прямоходящие и кривоногие. Так что не по коню седло.

— Ничего, ничего, многие начинали с военной службы, а потом неплохо проявили себя и в дипломатии.

— Не убедил, Николай, своего согласия я не даю.

— Пока не даешь, а время, оно, знаешь ли, многое может поменять.

От Романова я ушел недовольный. Вроде и заботится обо мне наследник, хочет, чтобы я вырос, да только мне подобное совсем не интересно. Но все же он в силах надавить и сделать так, что будущее предложение, каким бы оно не было, мне принять придется.

После обеда в Плевну доставили почту. Я обрадовался, получив весточку от Софьи Шуваловой. Девушка сообщала, что твердо решила потрудиться в роли сестры Милосердия, дескать, таков ее долг перед Отечеством. И она смогла убедить родителей, что так правильно, что нельзя отсиживаться дома, в то время, когда твой народ проливает кровь в справедливой войне.

«Решение мое окончательно, все уже готово. Матушка сделала большое пожертвование, оплатив санитарный поезд. Сама же я 30 июля выезжаю из Москвы и еду в Бузеу, к баронессе Вревской, где смогу помогать в выздоровлении нашим раненым солдатам и офицерам».

Естественно, Юлию Петровну Вревскую, бывшую фрейлину императрицы, на Балканах знали. Женщиной она была в высшей степени достойной, поддерживая дружбу с такими людьми, как Тургенев, Соллогуб и поэт Полонский, художниками Верещагиным и Айвазовским. Она осталась вдовой в двадцать лет, а с началом нынешней войны продала свое орловское имение и отправилась в Действующую Армию. Место ей нашлось в Бузеу, где организовали крупнейший госпиталь. Поначалу данный лагерь хотели построить в Яссах, но затем командование передумало, посчитав, что туда слишком долго везти раненых. Находящаяся в ста верстах от Бухареста Бузеу для подобной цели подходил куда лучше.

То, что Софья Шувалова решила пойти по схожему с баронессой Вревской пути вызывало одно лишь одобрение. Всем бы такую сознательность! Теперь главное, чтобы она не заразилась в госпитале сыпным тифом — для нынешнего времени это вполне заурядная перспектива, которую не следовало списывать со счетов.

«Надеюсь, служба позволит тебе ненадолго отвлечься от тягот войны и навестить меня в Бузеу, — такими словами закончила свое послание молодая графиня. — Я была бы этому рада».

Отложив письмо, я призадумался. Наши отношения продвигаются все дальше и дальше. Мы уже не скрывали, что испытываем друг к другу симпатию, а там, глядишь, и до любви недалеко. Теперь необходимо посмотреть на девушку вживую, оценить ее внешне и если все меня устроит, то пора просить ее руки. Естественно, следует дождаться окончания войны, дабы не подвести ни себя, ни хорошего человека. Признаюсь, этому я был только рад, вот только что-то мне подсказывает, что не просто так Софья решила отправиться в госпиталь. Нет, я не сомневался в ее патриотическом порыве, безусловно, он присутствовал. Но вместе с тем интуиция подсказывала, что Шувалова твердо решила доказать себе и всему миру, что она достойна такого человека, как Михаил Соколов. Я не хвалил себя и не превозносил над другими, но вместе с тем и знал, как меня оценивают простые люди, враги и друзья. Относились ко мне чуть ли не так же, как ко Скобелеву. Подобное отношение обязывало, мне следовало, что называется, соответствовать. Но и другим хотелось соответствовать. Вот Софья Шувалова и отправилась в Бузеу.

Утром из Плевны по дороге на запад выступили восстановившие численность казаки Зазерского и драгуны Ребиндера, к обеду за ними потянулись ракетчики Гаховича и артиллеристы Ломова. С ними находилась свежесформованная пулеметная команда капитана Тихонова. Большая часть гусар Смерти под командованием Костенко город покинули под вечер, при мне остался первый эскадрон Ильи Самохвалова. Сам я собирался отправиться за своей бригадой утром следующих суток, но в Плевну неожиданно прибыл мой брат Митя. Хотя, за последние годы он вырос и даже возмужал, набрался опыта в журналистике и стал заместителем знаменитого редактора «Московских ведомостей» Михаила Каткова. Так что теперь лишь в семье да близким друзьям позволялось называть его детским именем, для всех же остальных он стал Дмитрием, а то и Дмитрием Сергеевичем.

— Митя! Какими судьбами? Вот так встреча, ведь я тебя совсем не ждал! — я обнял брата, отстранился, осмотрел его с ног до головы и еще раз обнял, радуясь встречи. Несмотря на партикулярное платье и молодость, брат очень сильно напоминал меня самого, каким я был семь лет назад. Вот только лицо, линия губ и глаза выдавали в нем человека мягкого, который не пропустил через сердце и душу невзгод войны. Да и шрама у него нет, так что он выглядел вполне обычным мужчиной, добрым, интеллигентным и приветливым.

— А я специально ничего не сообщал, да и родителей с Полинкой упросил хранить тайну. Мы надеялись сделать тебе сюрприз. Так что, получилось?

— Еще как! Ну, давай, рассказывай!

Брата я встретил на временной личной квартире. Со мной проживали лишь Фальк да Архип Снегирев. Велев последнему ставить самовар и выкладывать на стол все самое лучшее, я усадил Митю в кресло и принялся расспрашивать его о родных и последних московских новостях.

Все было замечательно. Отец с мамой еще раз, наверное, десятый по счету, поздравили меня с генералом и прислали многочисленные гостинцы — мед, грибы, шоколад, икру, вяленую рыбу, сигары и прочие радости нашего бренного тела. Полина нянчила ребенка и была счастлива, хотя и опасалась, что со Скобелевым или со мной может что-то случиться. Ну, оно и понятно, родные всегда переживают за своих, иначе и быть не может.

Около часа мы беседовали о семье и друзьях и успели от души посмеяться, вспоминая детские шалости и «Божьей милостью гусарского ротмистра».

— Илья Артамоныч постарел и сдал, но неизменно вспоминает тебя и чуть ли не всему Богородскому уезду рассказывает о том, что именно он когда-то направил юного Мишу Соколову по гусарской стезе. Видел бы ты как он тобой гордится, пересказывая твои Азиатские походы! Ну, а когда ты получил генерала, то он и вовсе был на седьмом небе от счастья, ему это как бальзам на сердце. Написал бы ты старику, Миша, тот будет рад.

— Обязательно напишу, хотя, признаюсь, времени у меня совсем мало. Но ты и сам передавай ему привет и мои наилучшие пожелания. А теперь к делу — каким галопом тебя к нам занесло?

— Все просто, Катков решил, что раз у меня такой героический брат, то глупо подобным не воспользоваться. Публика с радостью будет читать о твоих очередных подвигах и свершениях Особой бригады. Да и гусары Смерти сейчас приобрели такую бешенную популярность, что за любой слух о твоем полку готовы хорошо платить. В Москве даже ресторацию под называнием «Кара Улюм» хотели построить, да губернатор не позволил, уж больно имя эпатажное. И хотя у «Ведомостей» на Балканах сейчас есть два корреспондента, Шаховский и Мец, Катков здраво посчитал, что и третий не помешает. Так что я сюда работать приехал и писать очерки.

— Ага, понял. Хорошо, если надо писать, то я тебя предоставлю самые лучшие условия. Я завтра отправляюсь следом за своей бригадой, мы пойдем на Кутловицу[25], но ты останешься у меня на квартире, выспишься с дороги и догонишь нас через день или два, все равно за это время ничего интересного не произойдет.

— Годится, — улыбнулся брат. — Признаться, после тряски в наших вагонах я чувствую себя так, словно черти на мне канкан плясали.

— Вот и отдохнешь. Что там с твоим «Саваном власти»? Как продается книга?

— Неплохо, хотя я и рассчитывал на большее. Не всем нравится, что я написал про Годунова, а не о ком-то из первых Романовых. Тогда, знаешь ли, и поддержки от властей было бы больше — так мне кое-кто намекнул.

— А ты не оглядывайся и гни свою линию.

— Вот я и гну, лишь бы она меня в дугу не согнула.

— Ничего, прорвемся, — я хлопнул брата по колену. Приезд Мити стал для меня полной неожиданностью, но то, на какое поприще его можно направить, я обдумывал давно и тщательно. Так что сейчас лишь настал момент ознакомить Митю со своими соображениями. — У меня, кстати, для тебя есть перспективная идея. Как насчет того, чтобы стать главным редактором, благо опыт у тебя приличный и начать издавать собственную газету?

— Не молод ли я для таких дел? — быстро спросил Митя и потому, как загорелись его глаза, стало понял, что мысль его увлекла моментально.

— В самый раз, незачем время терять. Александр Македонский уже в двадцать шесть лет принял титул Царя Азии.

— Положим, до Македонского мне далеко. А деньги?

— Деньги есть, не переживай. Только у меня ряд условий — прежде всего типография и редакция должны располагаться в Саратове. Так что, братец, придется тебе переехать туда жить.

— Это потому, что в Саратове делают твои кухни и находится твоя пароходная компания? Почему не столица или Москва?

— Потому что и другие города надо всячески развивать. А насчет Саратова у цесаревича Николая большие планы. Со временем город будет приобретать все большее значение, уже сейчас его население увеличилось на тридцать тысяч человек, и это лишь начало. Там появятся новые проспекты, гимназии и университеты, дворцы, каналы и мосты. Там уже есть чугунка[26] и телеграф, а через год Баранов туда и телефон проведет.

— Допустим… — осторожно согласился Митя. — В принципе, я даже не против поселиться на берегу Волги и наслаждаться тамошними моционами. Но о чем будет писать наша газета и в каком ключе?

— Газета будет писать о событиях в России и мире, об различных открытиях, изобретениях, армии и флоте, знаменитых путешественниках и всем прочем, что происходит на планете. И о социальном неравенстве, и о том, что с ним надо что-то делать, мы не забудем, а равно и о том, что надо бороться с неграмотностью, казнокрадством и бюрократией. Красной нитью будет проходить мысль, что в России надо развивать тяжелую промышленность и транспорт. Основная же идея будет звучать так: мы любим и поддерживаем Россию, но видим в ней не только достоинства, но и недостатки, от которых можно и нужно избавляться, делая жизнь граждан счастливой и интересной.

— Амбициозно! Впрочем, вижу твой фирменный стиль. Мне идея нравится, я буду не просто марать бумагу, а делать что-то нужное, за такое дело взяться не стыдно. Когда надо начинать?

— Когда? Пожалуй, для начала пусть закончится твоя командировка на Балканы. Думаю, к концу года мы мир все же заключим. Пока же пиши, делай то, зачем приехал, набивай руку, обрастай связями и продвигай свое имя. Вернешься в Москву, отметишь спокойно Рождество и Новый год. В феврале можешь смело увольняться и начать думать о переезде в Саратов. Я дам тебе адреса полезных проверенных людей. Они помогут с выбором места для редакции и строительством типографии, познакомят с лучшими представителями города, найдут нужных специалистов, верстальщиков, корректоров, печатников… В общем тех, кто тебе потребуется, я в этом не сильно понимаю.

— Людей я и сам способен найти, благо, связей в различных газетах у меня полно. Да и корреспонденты толковые найдутся, такие как мои друзья Паша Жуков и Федя Ветров. Но для столь интересного проекта нужно запоминающееся название. Хотя, что-то мне подсказывает, что ты уже продумал, как будет называться наша газета.

— Продумал, она будет называться «Правда».

— Шикарно! Да у тебя дар на громкие запоминающиеся имена, братец.

Глава 16

От Плевны до Кутловицы было около ста двадцати верст, а сам город находился на просторной плоской равнине, окруженный пологими, поросшими лесом, холмами и выгоревшей на солнце травой. Со всех четырех сторон к городу подходили дороги. Та, что вела на юг, пересекала речушку Огост и медленно поднимаясь, вела прямиком на Балканы.

Пока основные силы Западного отряда продолжали осаждать прикрывающие Балканские перевалы Яблоницу и Мездру, Особая бригада прошла севернее и добралась до Кутловицы без особых помех. Враг сделал робкие и не слишком впечатляющие попытки приостановить наш марш в селе Криводол, а затем под деревенькой Стубел. В обоих стычках победу принесли действия гусар, казаков и драгун, ракетчики и артиллеристы в дело даже не вступали. Наши потери составили двенадцать убитых и вдвое больше раненых, башибузук погибло около сотни и втрое большее число мы взяли в плен. Гусары Смерти вновь напомнили о себе, один лишь вид наших черепов действовал на турок деморализующе, но теперь, командуя бригадой, я не мог отдавать своим любимцам всю славу — меня бы просто не поняли прочие командиры. Так что успех приходилось делить на всех. А успех, несомненно, сопутствовал бригаде. И десяток корреспондентов, среди которых находился и Дмитрий Соколов, неизменно отмечали наши удачные действия.

Из Плевны я выбрался 31 июля и уже 4 августа добрался до реки Огоста, за которой виднелись черепичные крыши Кутловицы.

— За рекой турки соорудили редуты. У них имеются пять полевых орудия калибра 7.85, — четко, по-военному лаконично докладывал Рут. Рядом с ним находился успевший немного освоиться Громбчевский и еще парочку разведчиков, не считая нижних чинов. — Командует ими Гусейн-паша, под его рукой меньше двух тысяч человек.

— Раньше разговор шел о трех тысячах, — напомнил я.

— Так и есть, Михаил Сергеевич. Но Мехмет-Али-паша не верит в то, что Кутловицу можно удержать и потому приказал двум самым боеспособным таборам отойти к Берковице. Впрочем, мы взяли языка. Не угодно ли послушать, о чем он толкует? — предложил Рут.

— Конечно. Кто его добыл?

— Казачий разъезд под командованием есаула Доронина, с ними находился прапорщик Громбчевский.

— Прекрасная работа, господа. Будьте уверены, я о ней не забуду, — поблагодарил я офицеров. — Молодцы, ребята! Нижним чинам раздать по две чарки ракии, пленного турка привести ко мне.

В Криводоле нашей добычей стало несколько бочонков с вином, ракией, водкой и даже ромом. И хотя в обозе бригады имелось все необходимое, трофеи так же являлись неотъемлемой частью войны. Тем более, их можно пустить на дело.

— Рады стараться, ваше превосходительство, — дружно гаркнули довольные донцы.

Турок оказался пузатым, с сонным лицом, глазами навыкате и внушительным синяком под левым глазом — видать кто-то из казаков успел приложиться, чтобы, так сказать, привести супостата в чувство. Его чин звучал как юзбаши, что соответствовало нашему пехотному капитану.

Пленному я уделил около двадцати минут. За это время он подтвердил короткий рапорт Рута и дополнил его, сообщив, что Гусейн-паша также не верит в свою победу, а лишь надеяться задержать нас здесь на два-три дня. Да и сами турки особым желанием сражаться не горели. Они знали, что против них выдвинулись Кара Улюм, так что особых иллюзий не испытывали.

— Юзбаши накормить и утром отправить в Плевну, — распорядился я. — А пока же займемся подготовкой операции.

Хотя, как показало будущее, пытаясь свести потери к минимуму, я перестраховался и слишком много внимания уделил делу, которое закончилось, не успев толком начаться.

Утром 5 августа на позиции турок полетели первые ракеты и снаряды. Драгуны спешились и ввязались в перестрелку через реку. Гусары и казаки перешли Огост, благо, тот оказался узким, раза в три меньше, чем Вид, иначе это бы доставило нам определенные трудности. А так кавалерия лавой форсировала реку и принялась демонстративно галопировать с севера и юга турецких позиций.

Около двух часов продолжался обстрел неприятеля, на который тот отвечал вялой стрельбой своих пушек, а затем по центру поднялось белое полотнище.

— Немедленно прекратить огонь, — приказал я, заметив в бинокль белую ткань. — Андрей, отправляйся к туркам, принимай только безоговорочную капитуляцию, прочие условия нас не устраивают.

Подполковник Некрасов в сопровождении первого эскадрона ускакал и минут пятнадцать ничего не происходило. Затем Андрей вернулся и сообщил, что турки сложили оружие и знамена. Так закончился бой за Кутловицу, который-то и боем можно было назвать с большой натяжкой. Естественно, в своем рапорте цесаревичу я малость приукрасил масштабы действий Особой бригады. Как генерала, меня за подобное вряд ли чем-то наградят, но нескольким офицерам и полсотни нижних чинов медали явно не помешают.

Гусейну-паше было за шестьдесят, он носил круглые очки. Короткая бородка и усы имели серо-белый цвет, а морщины, равно как и усталость на лице, добавляли ему возраста. Он собственноручно вручил мне свою саблю, держась вежливо, но с достоинством.

С пашой и двумя его доверенными офицерами мы провели общий ужин, после которого поговорили с турком наедине, выкурив сигары и смакуя превосходный кофе. После трех стопок коньяка Гусей-паша немного оживился и разговорился.

— Не подумайте, что я паникер, но в данной войне у моей Турции практически нет шансов победить, — с горечью признался он.

Между слов остался факт, что его фактически бросили на произвол судьбы, заставив защищать совершенно неподготовленные позиции, не выделив необходимых сил и оружия. Горечь от того, как складывается война, от многочисленных обид и безвольного командования султана заставили этого человека смотреть жизнь мрачно, с изрядной долей пессимизма. Да и я, молодой успешный генерал, лишь укрепил общее впечатление от происходящего. Несмотря на апатию и скорбь он оказался превосходным игроком в шахматы и выиграл у меня две партии из трех.

Пообещав Гусейн-паше, что с ним, его офицерам и солдатам будут обращаться уважительно, согласно их статусу, поутру я отправил всех пленных, знамена и пушки в Плевну. Моя же коллекция оружия пополнилась дюжиной превосходных экземпляров.

В Кутловицы подошла 1-я бригада 31-й дивизии под командованием Белокопытова. В отличии от Вельяминова, мы с Сергеем Дмитриевичем относились друг к другу нормально. Относительно недавно, 21 июня, если быть точным, ему исполнилось пятьдесят пять, но он все еще оставался бодрым и энергичным командиром. Короткостриженый, с правильными чертами лица и твердым взглядом голубых глаз, гладко выбритый, но с шикарными, переходящими в кустистые бакенбарды, усами, он мне в целом нравился, как человек, обладающий всеми необходимыми военному качествами. Обрисовав ему положение дел, я выдвинулся в Берковицу, до которой было чуть более двадцати верст.

Узкая проселочная дорога шла долиной, сплошь покрытой виноградниками и садами. Солдаты буквально обжирались овощами и фруктами, обгадив всю округу. Могла вспыхнуть дизентерия или еще какое-нибудь кишечное заболевание. Пришлось подписать отдельный приказ, в бригаде его со смехом прозвали «мера от поноса», в котором нижним чинам категорически запрещалось есть немытые и незрелые плоды. Офицерам же поручалось следить за своими несознательными подчиненными. В каждый рот или ранец заглянуть они не могли, но даже такой надзор несколько предотвратил различные осложнения.

Наконец-то начались горы — настоящие, без дураков, Балканы. Покрытые деревьями вершины становились все выше, в то время как склоны временами буквально сдавливали дорогу, нависая над нашими головами.

Казаки Зазерского обеспечивали боевое охранение, но нас толком и не тревожили, не считая четырех недолгих перестрелок.

Берковица находилась немного к западу от основной дороги, в тени пиков Старо-Планины[27], уютно расположившись посередине небольшого, фактически полукруглого, горного кармана. Дальше к югу находился перевал Петрохан, от которого до Софии было меньше восьмидесяти верст. Смешное расстояние, даже с учетом прихотливо извивающихся и подверженным обвалам горных дорог! Проблема заключалась в том, что тракт на Петрохан перекрывали пушки Берковицы. Мехмет-Али-паша собрал под своей рукой внушительные силы, успел возвести надежные фортификационные сооружения, да и в целом позиция его выглядела весьма сильной.

Пушки турок стояли на хорошо защищенных редутах, которые находились в полутора верстах от дороги. Миновать их можно было, сделав круг к востоку, через деревеньку Ягодово. Как мне потом донесли, передовая сотня Зазерского решила лишним маневром себе не обременять и просто проскакать на перевал прямо по дороге, в прямой видимости врага. Думаю, от такого подарка басурмане поначалу даже опешили, но быстро пришли в себя и открыли шквальный огонь по донцам, используя не только пушки, но и картечницы. В итоге, из всей сотни погибло сорок человек и еще столько же получили ранения различной тяжести. Командиру сотни есаулу Могильному одновременно повезло и не повезло. Не повезло тем, что он погиб, а повезло потому, что я не смог устроить ему показательную выволочку! Донцы действовали глупо, и непонятно, чего они хотели достичь. Допустим, они бы проскакали по дороге, ну а дальше что? Чтобы они делали, очутившись в ловушке, без поддержки основных сил? Я сам люблю рисковать и часто прибегаю к авантюрам. Но риск мой практически всегда просчитан, а авантюры на самом деле оказываются и не такими уж авантюрами, скорее к ним можно применить термины наподобие неожиданность, решительность и удаль.

Последние два качества присутствовали и у Могильного, но ситуацию тот не просчитал, сунулся вперед на авось, да и для турок подобный маневр не стал чем-то пугающим. Так что недалеко от Берковиц есаул Могильный нашел себе могилу. Казак и сам погиб, и много хороших людей за собой утащил.

Подобное не могло остаться без внимания и мне пришлось напомнить офицерам Зазерского о дисциплине и хотя бы каких-то мерах осторожности.

Окончив небольшой разнос, я приступил к обдумыванию диспозиции. Ситуация выглядела откровенно паршиво. Находящаяся в горном кармане бригада Мехмет-Али-паши напоминала пробку в бутылке и насчитывала не менее десяти тысяч человек — если они не подтянули сюда новых сил. Пушки, над которыми по донесениям командовал английский майор Остин, стреляли безукоризненно, припасов и снарядов у них также по всем прикидкам должно было быть с избытком. На кону стоял проход к Софии, и держаться здесь они собирались до последнего, примерно, как у Рущука. А уж заранее подготовленные крепости турки могли защищать действительно долго, оборонная война у них получалась весьма достойно. К тому же, даже такой незначительный эпизод, как уничтожение сотни Могильного, придал им порядочный заряд бодрости, замотивировав стоять здесь чуть ли не до трубного гласа ангела Исрафила, возвещающего Киямат, день Божьего суда.

Несмотря на первый успех, турки вели себя осторожно и за пределы редутов не вылезали. И все же я приказал отойти на пять верст. На войне от врага всегда следовало ждать самого подлого и коварного приема. Подобный подход в известной степени страховал от всяких неожиданностей и вообще, помогал не терять бдительности. Для нас худшее заключалось в том, что ночью Мехмет-Али-паша мог отправить своих людей на вылазку. И что нам в таком случае делать? Стиснутая горами и лишенная маневра кавалерия не сможет за себя постоять, а артиллеристы и ракетчики позиций явно не удержат. Так что лучше отойти и дождаться Белокопытова.

— Нам нужен язык, — на нашем небольшом совете я озвучил вполне логичную вещь.

— Языка мы добудем, — заверил меня Костенко. — Только подобное может занять время.

— А что, Михаил Сергеевич, нет ли в Берковицах ваших чудо-агентов? — с надеждой поинтересовался Гахович. — Клянусь честью, такой человек принес бы нам помощь, которую сложно переоценить.

Так уж сложилось, что благодаря моим действиям в Средней Азии, а также успехам уже здесь, в Болгарии, многие начали смотреть на разведку чуть ли не как на манну Небесную. Мол, «соколятам» Соколова все по плечу, везде они летают, все видят, все вызнают. Подобный авторитет грел душу, но, к сожалению, в реальности дела обстояли не так радужно. Естественно, находясь еще в Плевне, мы с генералом Фельдманом, тщательно обдумывали различные варианты и в том числе возможность закинуть в Берковицу своих людей. Сюда отправились два наших человека, один переодетый в крестьянина, второй в танцующего дервиша мевлеви. Но вестей от них пока не поступило, тайники в Кутловицах оказались пусты, а связные, с которыми успел встретиться Громбчевский, разводили руками и сообщали, что никаких вестей от агентов к ним не поступало.

Я пока не унывал, зная по опыту, что в нашей службе возможны самые невероятные обстоятельства. Агенты не обязательно погибли, и совсем не однозначно, что их раскрыли. Они могли заболеть, их могли избить или посадить в тюрьму по подозрению в совершенно других преступлениях, возможно, их обокрали или за ними следили. Опасаясь раскрытия, они могли «залечь на дно» и выжидать время, страхуясь от разоблачения. И в любом случае нам оставалось лишь ждать.

— От людей вестей пока нет, — все же сказал я. — Так что в данном вопросе стоит взять паузу.

— Тогда, чтобы не терять время впустую, я отправлю к перевалу Рута, — решил Некрасов и посмотрел на меня, ожидая окончательного разрешения. — Ночью он пройдет мимо турок, доберется до Петрохана, осмотрится и по возможности возьмет пленного.

— Опасно, но зато перспективно, — разлепил узкие губы Ребиндер. От последствий ранения полковник уже оправился, да и его энергичная натура в любом бы случае не позволила отсиживаться в госпитале.

— Однозначно опасно, и перспективы весьма туманные, — осторожный Костенко план Некрасова не одобрил.

— Поддерживаю, — кивнул Ломов.

— А я за вылазку, — высказался Зазерский. — Могу взять ее на себя.

— Пожалуй, риск того не стоит, — после недолгого раздумья я постучал карандашом по карте. — Рут, да еще ночью, мимо Берковиц проскочит… Но что будет дальше? На перевале наверняка есть турки, иначе и быть не может. Да и башибузуки на дороге, несомненно, находятся. Оказавшись на узкой дороге между перевалом и Берковицами, Рут попадет в ловушку, с двух сторон неприятель, с двух других — горы. Он просто пропадет ни за грош, отступать ему некуда.

— Но нам нужны свежие сведения! — Некрасов так просто сдаваться не собирался. — Я сам готов возглавить разведкоманду. В случае опасности бросим лошадей и отойдем в горы.

— Благодарю за смелость, Андрей, но мне такой героизм не нужен, — я покачал головой. — Какой с него толк? Ясно же, что под Берковицами мы встали надолго, как бы не на недели две, а может и на все четыре. Так что приказ такой — отходим и ждем генерала Белокопытова. После действуем по обстановке.

Совещания закончилось и люди принялись расходиться. На лицах части людей я без труда читал недовольство. Сам я испытывал схожие эмоции. Выступив из Плевны, мы так бодро начали и вот, пожалуйста, уперлись в дно, как говорят матросы. Хотя, с другой стороны, примерно что-то такое мы и ожидали. Да и наследник приказал дойти до Берковиц. Так что приказ командования мы выполнили.

Уже под вечер, оставив полк Ребиндера в качестве прикрытия, мы начали отходить на заранее подготовленные позиции. В подобном не было ничего предосудительного, на войне данный маневр является неотъемлемой частью тактики, а то и стратегии, но все равно, радости это нам не добавляло.

За четыре с половиной версты до Берковиц горы так сдавливали дорогу, что свободным оставался небольшой, шириной не больше ста саженей, проход. Здесь мы и встали — казаки и гусары, на фланге пулеметная команда Тихонова, а позади артиллеристы и ракетчики. Последними отошли драгуны. Позиция выглядела сильной, тут можно было спокойно остановить превосходящие силы, но турки на нас не полезли. Вдали мы видели их покинувшие город разъезды, но дальше разведки дело у них не пошло.

8 августа Особая бригада оставалась на месте, ожидая возможную вражескую атаку. Хотя, все прекрасно понимали, что раз турки дали нам сюда дойти, то и сейчас особо донимать не будут. Так что день прошел спокойно.

— Спокойно он прошел как раз потому, что мы окапывались, как сурки. И почему я сапером не стал? — вполне разумно заметил Шувалов. С этим сложно было спорить, мы действительно провели основательные земляные работы.

В любом случае до вечера ничего не случилось. В южных горах темнеет рано, но прежде, чем похолодало и светило окончательно ушло на покой, к нам подоспело подкрепление — 121-й пехотный Пензенский полк под командованием Конаржевского. Ночью подошел 122-й Тамбовский полк Головина вместе с командиром бригады генералом Белокопытовым. С ним двигался Саперный лейб-гвардии батальон Скалона, медики, военные геодезисты, обоз и свыше тысячи болгарских ополченцев, вооруженных с бора по сосенке, но горящих праведным гневом.

Ранним утром 9 августа началась осада Берковиц. Пехота бодро принялась возводить редуты и выкапывать ложементы. Через два часа заговорили наши пушки и ракетницы.

Глава 17

Недели сменялись неделями. Большая часть Западного отряда осаждала Яблоницу, Орхание и Мездру, в то время как Особая бригада, усиленная двумя полками Белокопытова, саперами Скалона и болгарскими ополченцами плотно встала под Берковицами. Советуясь с Белокопытовым, первые десять суток я руководил осадой, а затем меня сменил прибывший генерал-лейтенант Похитонов. Человеком он был более опытным, к тому же прекрасно разбирающимся в артиллерии, так что никакой обиды я не держал.

Думаю, все это напоминало осаду Плевны из моей прошлой жизни. Ту историю я знал лишь по книгам, да и то, не слишком подробно, но сравнивая карты, приходил именно к таким выводам. Вот только к Плевне, в отличии от местной крепости, можно было подойти со всех четырех сторон. А к Берковицам путь имелся лишь один, что создавало нам ряд несомненных трудностей.

Между тем турки стояли крепко. Они понимали, что данная крепость открывает прямой путь на Софию и потому сдавать ее не собирались ни при каких обстоятельствах. Вопреки артиллерийским и ракетным обстрелам они держались и выкидывать белый флаг даже не думали.

Несмотря на то, что после ежедневных обстрелов город напоминал жерло раскаленного вулкана, Мехмет-Али-паша человеком оказался упертым и волевым. Плевать он хотел на жизни гражданских и сопутствующий ущерб. Султан поручил ему стоять насмерть, вот он и стоял.

У Особой бригады банально не было людских ресурсов для генерального штурма, и взять их было неоткуда. К тому же пятитысячный отряд турок продолжал оставаться в Нидине на Дунае, и цесаревичу пришлось выделить силы на его блокировку.

Саперы Скалона понастроили редутов и защитных рвов, но дальше дело не пошло. К тому же, у Ломова и Гаховича вновь начали заканчиваться снаряды и ракеты — никто и предположить не мог, что будет настолько большой расход боеприпасов. Те запасы, что подвезли из Никополя и что накопил Ломов, оказались небезграничны, через двадцать дней нам снова пришлось подтянуть пояса.

Никополь, Плевна, Вид, Кутловицы, множество деревень и безымянных местечек, а теперь и Берковицы буквально опустошили все ресурсы. И если со снарядами было проще, то ракеты мало того, что являлись весьма дорогим развлечением, так их еще и тащить приходилось из России, с самого Николаевского завода. К тому же и НикНик Старший в присланной записке выразил сдержанное раздражение по поводу «излишне расточительного расхода ракет».

Так что на какое-то время все затихло. Стесненная горами, моя Особая бригада просто стояла под стенами крепости и ждала, когда же наконец подойдет подкрепление. Естественно, совсем уж впустую мы время не теряли. Все так же трудились геодезисты и разведчики, а один из агентов, танцующий дервиш под псевдонимом Гончар умудрился выбраться из Берковиц и принести важные вести. Благодаря ему состав и материальное обеспечение вражеского войска прояснилось, но прямо сейчас мы в любом случае никак не могли использовать данные сведения.

Громбчевский неплохо освоился и я отправил его в Сербию, благо до границы было меньше пятидесяти верст. Путь разведчика и его небольшого отряда пролегал по практически непроходимым горным тропам. Он мог попасть в плен, напоровшись на турецкий разъезд, вдобавок рисковал поймать шальную пулю. Два раза ему пришлось вступать в перестрелку, один раз взяться за саблю. Несмотря ни на что, с заданием Бронислав справился блестяще. Сербы в войну вступили лишь на бумаге, реальных шагов они пока не предпринимали. Громбчевский в известной степени сумел скоординировать наши будущие действия, так как привез сербам план кампании, согласованной на самом верху, наследником и НикНиком Старшим. В общем, Бронислав выполнил не только разведывательную миссию, но и дипломатическую, причем куда более важную. Когда он вернулся, я посадил его за оформление всех сведений, а сам направил ходатайство о присвоении ему звания подпоручика — засиделся он в прапорщиках, на мой взгляд. Да и третья Анна ему не помешает, у него после Туркестана была лишь одна сиротливая награда, четвертая степень данного ордена. Тем более, он стал «моим» человеком, а учитывая его многочисленные таланты, таких людей стоило всячески продвигать.

В полк прибыл выздоровевший Седов. С кожаной повязкой через лоб он стал смотреться еще более колоритно. Друзья мигом окрестили его новым прозвищем — Циклоп Викторович, к чему он отнесся весьма благосклонно. Даже мимолетного взгляда на человека со столь героической внешностью хватало, чтобы понять, что с таким связываться не следует. На мой взгляд, теперь он просто идеально соответствовал представлению о том, как должен выглядеть настоящий Бессмертный гусар.

Особая бригада периодически устраивала тренировки по стрельбе, фехтованию и джигитовке. Свободного времени все равно было много, я тратил его на чтение книг и письма друзьям. Часто беседовал и с генералом Белокопытовым. Человеком он оказался интересным, увлекающимся историей и всем, что происходит в мире.

— Ты, наверное, не знал, но Берковица издревле известна своими мастеровыми: гончарами, сапожниками, кожевенниками, медниками и ткачами ковров, — сообщил мне Белокопытов во время очередной партии в шахматы. — В 1869 г. на выставке в Калифе, это Северная Америка, первой наградой были удостоены три изделия из Берковиц: ковер, обработанная дубленая кожа и вязаные шерстяные носки.

— Забавно, — констатировал я, делая очередной ход. — А что, ремеслами этими занимаются турки или болгары?

— И так и так бывает, — ответил генерал, а я же призадумался, может есть смысл кого-то из местных умельцев переправить на постоянное жительство в Россию? Понятно, что у нас и своих самородков хватает, но кто мешает организовать небольшой заводик по производству тех же ковров? По идее, они должны пользоваться спросом в центральных губерниях, экзотика как-никак.

Между тем, общая пауза затянулась не только у нас. Вельяминов взял Яблоницу, но Западный отряд продолжал безуспешно держать в осаде Орхание и Мездру. Да и под Рущуком Драгомиров не добился никаких успехов. Лучше всего дела обстояли у Гурко, чьи бригады контролировали Балканские переправы и часть равнины по ту сторону гор. Вот только и у них сил не было для полноценного наступления.

Сражающиеся стороны подтягивали ресурсы. Турки тянули полки из Египта и Сирии, а мы ждали прибытие Гвардейского корпуса.

Забавно, но в Берковицы первые гвардейцы прибыли 3 сентября, точно в мой день рождения. К нам подошла 3-я гвардейская пехотная дивизия генерал-лейтенанта Каталея. В ее состав входило четыре полка: Литовский, Кексгольмский, Санкт-Петербургский и Волынский. Казалось бы, четыре полка — мелочь, неспособная оказать решающего воздействия на ход осады. Но именно данной мелочи нам и не хватало. Тем более, на помощь прибыли совсем не заурядные подразделения, а настоящие гвардейцы, элита всей армии.

Василий Васильевич Каталей принял у Похитонова командования и с первых же часов показал себя человеком энергичным и смелым. Следующий с гвардейцами обоз пополнил наши боеприпасы и уже 4 сентября планомерный обстрел Берковиц продолжился в прежнем объёме. В этот же день к лагерю подходили отставшие по тем или иным причинам гвардейские роты.

5 сентября после утреннего обстрела гвардейцы и бригада Белокопытова пошли на штурм. Сражение вышло отчаянным и продолжалось свыше трех часов, но турки все же имели преимущество в живой силе и каким-то невероятным образом сумели удержать крепость.

6 сентября объявили временное перемирие, потребное для помощи раненным и выноса с поля боя убитых. Мои гусары и казаки изнывали от того, что не могут в полную силу помочь своим. Естественно, для нас нашлась подходящая позиция, откуда мы могли стрелять из карабинов, но все это было не то. Турки были далеко, да к тому же не высовывались из-за редутов, так что эффективность нашей стрельбы оставляла желать лучшего. Драгуны Ребиндера чувствовали себя куда веселее — по крайней мере, они участвовали в штурме.

7 сентября Каталей посвятил небольшой тренировке и отдыху с обильным питанием, а на следующий день начался новый штурм. Он оказался яростным, но скоротечным. Злые гвардейцы, недовольные тем, что первая попытка у них вышла плохой и вызвала насмешливые шутки со стороны прочих полков, решили показать себя во всей красе и силе.

Артиллерия и ракетницы поработали на славу, частично подавив неприятеля и вызвав за стенами города многочисленные пожары. А затем слово взяла пехота, молодцы Каталея и Белокопытова, которых усилили драгуны и болгары.

Находясь на высотах, я наблюдал за разворачивающимися действиями в бинокль и на сей раз понимал, что все сложится удачно. Не знаю, как объяснить подобное, но на войне часто возникает иррациональное ощущение, которое подсказывало, как пойдет дело, ждет ли нас успех или лучше отступить. Похоже, так проявляла себя интуиция, а может и еще что. В любой случае, сегодня она твердо заверяла, что наши мучения под Берковицей закончатся.

Так оно и случилось. Ближе к полудню остатки турецкого гарнизона, которые оттеснили вглубь города, выкинули белый флаг. Как оказалось, погиб не только Мехмет-Али-паша, но и практически весь его штаб. Во всяком случае, живых пашей у турок больше не было и от лица сдавшегося гарнизона саблю генералу Каталей вручил миралай[28] Фират. Среди убитых оказался и английский майор Остин, артиллерист, доставивший нам немало хлопот.

Телеграфа здесь не было, так что с долгожданным известием о победе к цесаревичу Николаю отправился разъезд из числа гусар. Надо было видеть, какое воодушевление охватило полки, когда из города начали выходить окровавленные, замотанные бинтами и какими-то окровавленными тряпками турки. Они покорно складывали оружие и знамена, а куча все росла и росла. Корреспонденты газет делали записи. Мирные жители плакали и смеялись, не веря, что все наконец-то закончилось. Я смотрел на них, сжав зубы и стараясь не поддаваться эмоциям. Слишком много гражданских погибло ни за что, ни про что. Турки запретили им покидать город, прикрываясь, как живым щитом. Нашего обстрела это не остановило, но мы всегда действовали с оглядкой на данный факт. Возможно, из-за него Берковицы и смогли так долго продержаться.

Каталей назначил временным военным комендантом города генерала Белокопытова, а мне же приказал выдвигаться вперед, очистить дорогу до перевала и спуститься в Забалканье.

Приказ я воспринял с огромным облегчением и радостью — наконец-то тягостное сидение закончилось, Особая бригада вновь сможет показать все, на что способна.

Ранним утром мы выдвинулись на юг. С низин поднимался туман, было ветрено и прохладно. Солнце просвечивало сквозь тучи тусклым пятном, а над покрытой зеленью вершинами парили беркуты.

Карты показывали, что по прямой до Петрохан всего двенадцать верст. Вот только в горах счет иной, дороги тут выделывают такие петли и дуги, то спускаясь, то поднимаясь, что расстояние оказывается совсем иным.

Сопротивления мы не встречали. Оставшиеся в живых башибузуки посчитали за лучшее ретироваться и в бой не вступать. Под копытами наших коней хрустели камешки, кавалеристы поднимали за собой целые облака пыли, так что пришлось растянуться, чтобы хоть иногда иметь возможность дышать свежим воздухом.

В итоге дорога до перевала оказалась длинною в двадцать верст, причем это был не столичный проспект, а грязный и узкий проселок, который пересекали многочисленные ручьи и речушки. Иногда скалы так стискивали дорогу, что становилось сумрачно. Всех нас держал в постоянном нервном напряжении факт того, что турки могу засесть на склонах, обстреляв нас или устроив обвал. Я бы именно так и поступил, заставив наступающую армию умыться кровью.

На наше счастье, враги подобным себя не утруждали. Тысяча болгар, которых я взял с собой, двигались впереди и по сторонам, осматривая горы и ущелья. С ними я чувствовал себя немного спокойнее, но все равно состояние было пакостное. И больше всего тяготило то, что есть шанс чего-то не учесть и подвести собственных людей. Паранойей я не страдал, но ощущения были такие, словно мы — маленькие дети, которых очень легко и просто обидеть в таком неприятном месте.

Наконец, выписав несколько внушительных петель, тракт вывел нас к перевалу. Наверху имелась небольшая площадка, которая позволяла видеть, как дальше дорога начинает спускаться, исчезая за скалами.

Облака плыли под нашими ногами, а налетевший ветер играл с одеждой, продувая насквозь. Я подстегнул своего нового жеребца по имени Хитрец и заставил его подойти к краю обрыва. Вид отсюда открывался великолепный. Далеко впереди угадывалась зеленая равнина. Позади выстроились гусары Смерти и Зазерский с двумя офицерами.

— Прям как на перевале Тахта-Карача, Михаил Сергеевич, помните? — заметил Рут, заставив меня невольно рассмеяться. Я не забыл Среднюю Азию, седловину Агалыка, путь в Шахрисабс и нашу рекогносцировку Термеза и Амударьи. Тогда половина моего четвертого эскадрона сопровождала Пашино, отправляющегося через Афганистан в Индию. Все было так же: горы, перевал, туман и ветер, да солнце где-то высоко над головой. Только деревья здесь другие, да и воздух пахнет иначе. И маки — сколько же маков алело на Зеравшанском хребте!

История повторялась, и мои гусары Смерти вновь готовились спуститься с гор. Но сейчас нас было куда больше. С нами были казаки Зазерского и драгуны Ребиндера, а позади ждала своего часа бригада Белокопытова и гвардейцы Каталея. Так что теперь нас ждет не одиночная разведывательная вылазка, а полновесная кампания. Впереди София, столица Болгарии и важнейшая географическая точка. До нее сорок пять верст по прямой, и я твердо знал, что мы там будем. Рано или поздно, с задержкой или без, но русский триколор гордо поднимется над ее стенами.

На перевале мы задержались, устроив полноценную ночёвку с многочисленными дозорами и разбивкой палаток. Ночью выли волки, да ветер стенал в скалах столь жалобно, что напоминал расплакавшегося ребенка. Температура опустилась до семи градусов. И все равно, настроение у всех было прекрасное. Мне удалось поспать не более четырех часов, но на удивление выспался я прекрасно, чувствуя себя бодрым и готовым к новым свершениям.

Утром я вызвал к себе трех болгар: Апостолова, Живкова и Христова. Они являлись вождями и лидерами ополчения и перед ними я поставил конкретную задачу по дальнейшему обеспечению безопасности Особой бригады. Иного от них пока не требовалось.

Болгары в нынешней войне в подавляющей своей массе вели себя инертно и не собирались рисковать головой за свою свободу. Но те, кто все же нашел в себе смелость, сражались выше всяких похвал. Уважение к Бойко Златкову я буду питать всю свою жизнь. Такие патриоты стойко переносили невзгоды, ничего не боялись, а главное, смерть от рук турок принимали чуть ли не с радостью, твердо зная, что она не окажется напрасной.

У меня сложились прекрасные отношения с многими болгарами, я был рад, что вообще познакомился с такими людьми. Турок они презирали или ненавидели, но сами оставались людьми добрыми и гостеприимными. Мои солдаты не знали ни в чем недостатка. «Братушки» из ближайших деревень тащили все, что только можно: мясо и молоко, овощи и фрукты, хлеб, вино и всевозможные закуски.

Тем же утром, пропустив вперед болгар, тронулись и мы. Как всем известно, спускаться с гор на конях куда тяжелее, чем подниматься. Лошадь тянет вниз и любое неосторожное движение может привести к травме животного или наездника. Так что спускались мы неспешно и никуда особо не торопились. Несколько раз болгары вступали в перестрелки, после которых турки неизменно отходили все дальше и дальше.

Петрохан находился на высоте тысяча четырёхсот пятидесяти метров над уровнем моря. Вроде и не высоко, но все равно, погода здесь куда хуже, чем на равнине. Зимой же, по рассказам местных, морозы могут опускаться до тридцати пяти градусов, да и снег заваливал дорогу, делая перевал непроходимым.

Чем ниже спускалась Особая бригада, тем теплее становилось. Мы вступили на земли древней римской провинции, которую они называли Фракия. Даже воздух здесь был другим, казалось, он пронизан благоуханием трав и аурой седой античности. Белокопытов еще под Берковицей успел просветить меня, что ранее София носила имя Сердика, и она являлась любимым городом императора Константина Великого.

Не доезжая пару верст до местечка под названием Бучин-Проход я приказал встать и укрепить лагерь, выслав разъезды во все стороны. Дальше, особенно без поддержки в виде пехоты, двигаться было опасно. Горы и перевал остались за нашей спиной, на юг и запад широко распахивалась равнина. Турки ждали нас где-то впереди и их требовалось найти. Мы твердо считали, что неприятель не станет постыдно отступать до Софии, он должен, просто обязан сделать хоть одну попытку остановить нас. А так как враги продолжали отходить, то подобное поведение вызывало определенную тревогу.

Я отправил письмо к генералам Белокопытову и Каталею, излагая свои соображения, что им лучше поторопиться, пока неприятель не успел перестроиться и подготовиться к нашему маршу. По поводу возможных заминок я особо не переживал. Каталей показал себя генералом решительным, совсем не таким, как Кропоткин или Кнорринг, так что он прекрасно понимал все резоны и тянуть не станет. Через день или два пехота нас догонит.

В Бучине-Проходе до нас дошли важные известия. Пока мы лазали по горам, Сербия малость осмелела и пересекла своими войсками границу с Турцией. Произошло это на следующий день после того, как мы взяли Берковицу. Совпадением здесь и не пахло. В Дунайской армии видели, что подобный шаг вполне логичен, сербы уже давно ждали подходящего момента. Берковица выкинула белый флаг, через сутки об этом уже знали в Софии, из которой по телеграфу новость добралась и до Белграда. Так что теперь с запада к нам должны подойти союзники. Понятное дело, армия Сербии существует лишь на бумаге, там в основном ополчение да необстрелянные полки. Но и они способны оттянуть на себя часть неприятеля.

В тот вечер наш лагерь охватило радостное возбуждение. Офицеры и простые солдаты получили доказательства, что раз и Сербия активно вступила в войну, то финал ее все ближе. Все нам требовалось лишь сделать последнее усилии и дожать неприятеля.

Глава 18

Из Софии к нам массово стекались болгары, которые сообщали все необходимые сведения. Их было так много, что разведчики не успевали с ними беседовать. Зато теперь картина прояснилась, мы обладали настолько полной информацией, что никакие агенты и не нужны.

Софийским гарнизоном назначили командовать Шакир-пашу, о котором знали достаточно мало. Известно было лишь то, что он больше склонен к административной службе, чем к военной. Для нас это было плюсом, активно воевать он не умеет, да и не сможет. Но тут турки сами виноваты, допустив серьезный кадровый голод. У них не только с офицерами среднего звена имелись проблемы, но и с генералитетом. Что говорить, если тот же погибший в Берковицах Мехмет-Али-паша родился в немецком Бранденбурге, звали его Карл Детроа и лишь потом он сменил имя и религию, сделав карьеру в Порте.

Так что Софию бросили защищать мало кому известного Шакир-пашу. Под его рукой находилось восемь тысяч башибузук при двадцати восьми пушках. У турок все трещало по швам, ситуация выходила из-под контроля, болгары роптали все громче и громче, в городе начались погромы и кровопролития. Сотни православных бросили в тюрьмы, многих отправили на каторгу. У одних из городских ворот, которые назывались «Капана» соорудили двадцать виселиц, на которых вздернули самых активных горожан, среди них были владельцы книжных лавок, бакалейщики, мастеровые, кузнецы и студенты. Но подобные драконовские меры уже не могли ничего изменить — софийцы прекрасно видели, что свобода все ближе и лишь сильнее расходились.

— Черният генерал, умоляем вас, быстрее, идите на Софию, — твердили прибывающие в один голос. — Турки боятся и убегут, но перед этим грозятся сжечь город и всех нас перерезать. Спасите нас!

Поддаваться всеобщей истерии я не стал. Болгары могли быть чрезвычайно красноречивыми и по-человечески их было жаль, но рисковать Особой бригадой совершенно не хотелось. Два или три дня погоды не делали, заодно и Шакир-паша «дозреет», окончательно поняв, что ему ничего не светит.Ситуация для него складывалась критическая. С запада на Софию робко двигались сербы — Моравский корпус под командованием Милойко Лешанина в количестве шестнадцати тысяч человек и сорока шести орудий. Мы стояли с севера, а с востока нас прикрывал отряд генерала Оттона Рауха, подчиняющегося Гурко. Умница Гурко времени не терял и получив поддержку в виде прибывших из России гвардейских дивизий, перешел всеми силами Балканы и сейчас готовился к решительному бою под Филипполем[29]. Штаб считал, что если победа будет наша, то она ознаменует начало вражеской агонии.

Вечером 12 сентября новая партия беженцев из Софии принесла очередную порцию известий. В городе находились консульства таких стран, как Франция, Австро-Венгрия и Италия. Отчаявшийся Шакир-паша вызвал консулов и предупредил их, что намерен сжечь город нынешней ночью. До чего они договорились, беженцы не знали, но то, что всеобщая паника охватила Софию, могли подтвердить гарантированно. Везде царили хаос и анархия. Из города бежали все, кто мог — турки, болгары, евреи, армяне, сербы, черкесы и все прочие.

Беженцы и находившиеся при Особой бригаде болгарские ополченцы слезно просили не тянуть времени и «идти спасать святую Софию». Они клятвенно заверяли, что башибузуки в ужасе и считают, что Черные гусары непременно вырежут их до последнего человека. Так что думают они лишь о том, как спастись. На сей раз я их послушался и отдал приказ выступать утром. Правда, причиной такого решения стала не всеобщая истерия и не репутация Кара Улюм, а подход бригады Белокопытова и Литовского гвардейского полка под командованием полковника барона Арпсгофена. Вот теперь можно было и продолжить наш победный марш.

Вперед я послал Седова с тремя эскадронами, двумя ротами драгун и сотней донцов, в то время как Громбчевский отправился на запад, искать сербский корпус, от которого было ни слуху ни духу.

Через два часа Седова прислал вестового, сообщившего, что в селе Костинброд они наткнулись на два турецких табора, обменялись сотней выстрелов, после чего неприятель сразу же начал отход на юг. Местность не благоприятствовала кавалерии, они не смогли окружить и добить врага, так что тот сумел спастись.

Ночёвку провели в Костинброде, от которого до Софии было десять верст. Ночью никто не спал. Во-первых, Громбчевский нашел Моравский корпус Лешанина и быстро ввел их в курс сложившейся обстановки. Сербы воспряли духом и сразу же выдвинулись по дороге, встретившись с нами в Костинброде. Авангард союзников составлял две тысячи человек, а их командир полковник Младенович поступил в мое распоряжение. Во-вторых, несколько тысяч болгар окружили наш лагерь и не могли найти себе места от радости, понимая, что завтра мы будем в их столице. Они жгли костры, пели песни, плясали и пили вино, отмечая будущую победу. А в-третьих, мы с Белокопытовым и полковниками засиделись до утра, прикидывая, как будем входить в Софию, что делать с неприятелем и вообще, продумывая десятки возникающих в таких случаев сложностей.

Утро 13 сентября выдалось солнечным. Испаряющаяся роса добавляла в воздух легкое марево. От полковых кухонь тянуло вкусным дымком, нижним чинам начали раздавать завтрак.

Разведка докладывала, что неприятель вряд ли отважится принять бой и отступит. Так оно и случилось, хотя новости принесли нам болгары.

На дороге недалеко от города нас ждала внушительная делегация ликующих софийцев с ружьями и различными музыкальными инструментами. Возглавляли их два человека — средних лет мужчина и женщина с красивым решительным лицом и шикарной густой косой до пояса.

Подъехав ближе, я спешился и сделал несколько шагов, разминая ноги. Рядом со мной слез на землю Белокопытов.

— Разрешите назвать свое имя, господа генералы, я Тодор Чавдаров, чиновник при градоправлении, — мешая болгарские и русские слова, представился их предводитель, коренастый и плечистый мужчина с темными волосами, возбужденный, взъерошенный, с ружьем наперевес и двумя патронташами через плечи. Было видно, что к оружию горожанин не привык, и держит его без привычной для военных небрежности.

— Генерал Соколов, — я первый пожал ему руку.

— Белокопытов Сергей Дмитриевич, — отрывисто представился мой спутник.

— О, мы о вас слышали, Черният генерал, — уважительно признался Чавдаров. — Для нас честь, что именно вы освободили нашу многострадальную Софию. И вас мы очень рады видеть, Сергей Дмитриевич. Позвольте представить вам мою спутницу, Йорданку Ангелову.

— Очень приятно, — женщина присела в легком книксене. По-русски она говорила почти без акцента. Подумав, я не стал целовать ее пальчики, ограничившись легким пожатием. А вот Белокопытов женщине руку поцеловал.

— И нам приятно, сударыня. Мы совсем не ожидали увидеть на пыльной дороге здесь столь утонченную даму, — несмотря на пятьдесят пять лет, Белокопытов считался не только лихим генералом, но и опытным сердцеедом.

— Не могли бы вы ввести нас в курс дел? — спросил я.

— С удовольствием, господин генерал, — к моему удивлению, разговор продолжила Ангелова, а не Чавдаров, что свидетельствовало о ее воле и силе характера. — Шакир-паша хоть и угрожал поджечь город, но все же не решился на столь масштабный шаг. Да и консулы иностранных держав смогли его отговорить. Минувшей ночью он ограбил казну и пустился в бегство, оставив на произвол своих раненых солдат.

— Куда отступил Шакир-паша?

— На юг, к Дупнице, — быстро вставил Тодор. — Госпожа Ангелова скромничает и не сказала, что это именно она организовала сопротивление, собрала людей и открыла ворота тюрьмы Чернаджами, освободив сотни наших граждан. Она действительно стала нашим ангелом!

— Да вы прямо Жанна д’Арк, — я пошел по пути Белокопытова, похвалив женщину и по-новому смотря на нее. Вот ведь смелая натура! И таким ничего не мешает — ни отсутствие эмансипации, ни якобы угнетенное положение слабого пола, ни прочие сопутствующие факторы, они берут и делают.

— Да какая из меня Жанна, — слегка покраснев, возразила Йорданка. — В общем, мы захватили турецкие склады и вооружились, взяв в плен более трехсот башибузук. Теперь слово за вами, генерал! — она смело посмотрела мне в глаза.

Белокопытов недовольно засопел, обижаясь, что его задвинули на второй план. Формально старшим был я, но он мне в отцы годился и такую внушительную разницу в возрасте игнорировать было сложно.

А Йорданка действительно красивая женщина. И решительная, к тому же. С такими приятно иметь дело. Жаль только, что великая София пала сама, без нашего участия. Подкачали турки, подкачали… А ведь могли для вида принять бой.

— Я рад, что пятисотлетнее турецкое владычество для вас закончилось, — оглядев болгар, громко сказал я. — Русская армия счастлива подарить свободу свои православным братьям!

— Ура! Братушки! Родненькие! Спасибо! — со всех сторон раздались громкие крики, к небесам полетели подбрасываемые шапки.

Дождавшись, когда волнение улеглось, я выслал вперед Бессмертных гусар. Белокопытов, подтверждая репутацию славного человека, перестал дуться и во всю подпускал амуры к красивой болгарке. Для нее и ее спутника Чавдарова нашелся небольшой фаэтон с откидным верхом[30], запряженный двумя пегими лошадьми. Сергей Дмитриевич любезно подсадил Ангелову и очутившись в седле, держался рядом с ней, так что мне оставалось сторона Чавдарова.

Ехали медленно и торжественно. Поднявшись на один из пригорков, я оглянулся назад, оценивая внешний вид своей бригады. Полки растянулись на несколько верст, немилосердно пыля и запевая бравые песни, которые местные подхватывали с восторгом. Драгуны двигались по полям слева от дороги, а донцы Зазерского держались справа. Из окрестных деревень и сел все валил и валил народ, и когда мы приблизились к воротам, трудно было сосчитать, сколько же людей нас сопровождает.

Очутившись в городе, дальше двинулись по старинной улице, держа направление на главную площадь. Фаэтон, Белокопытов и я находились в одном ряду и с временами мы с трудом вмешались между нависающими со всех сторон домами. Тем временем Ангелова рассказывала нам о своем городе.

— Население наше составляет шестнадцать тысяч человек, хотя раньше тут проживало больше людей. Когда турки начали очередные репрессии, часть разъехалась по всему миру, — сказала она. — В город ведут шесть основных дорог, сейчас мы с вами движемся по главной улице — Златарской Чаршии. Районы поделены на слободы, их пятнадцать, такие, как Баня-баши, Куручешме и Кафе-баши.

— У вас много турецких названий, да? — поинтересовался Белокопытов.

— Да, но теперь мы все поменяем, — с воодушевлением откликнулась женщина и продолжила рассказывать.

Я слушал и оглядывался по сторонам. Марширующая Особая бригада оттеснила болгар к самым домам, но они все равно чуть ли не под копыта бросались, не в силах унять свою радость. Они пели, периодически пускались в пляс и постоянно совали в руки солдат оплетенные бутыли с вином, колбасы, хлеб и фрукты. Под ноги раз за разом бросали цветы. Там, где позволяла ширина улицы, мальчишки и девчонки с громкими криками бежали за нами, многие из них залезали на деревья и дома. В нынешнюю войну я уже видел подобные проявления радости. В Никополе, Плевне, Кутловицах и прочих городах нас так же приветствовали с распростертыми объятьями, но здесь всеобщий градус счастья достиг каких-то невероятных высот. С окрестных церквей, не замолкая ни на минуту доносился колокольный звон. Шум стоял оглушительный. Многотысячная толпа сдавливала нас словно тисками. Большая часть горожан щеголяла национальной болгарской одеждой, но среди них мелькали еврейские и турецкие вещи, а также европейские костюмы и платья. Фески носили чуть ли не треть мужского населения.

Замощенная брусчаткой улица извивалась самым прихотливым образом. Мостовая казалась грязной, со следами недавних беспорядков. Со всех сторон без всякого порядка к ней примыкали улочки и узкие проходы. Часть строений была обмазана глиной и только дома состоятельных граждан, постоялые дворы, некоторые магазины и здания иностранных консульств напоминали о европейской культуре. Стены и окна украшали фрески на самые различные сюжеты. В архитектуре постоянно мелькали восточные мотивы. Справа тонкой свечкой возвышался красивый минарет. В городе имелось множество фонтанов с бронзовыми трубками вместо кранов. Представители всех ремесел — пекари, мясники, ювелиры, гончары и прочие имели строго определенные места на местных базарах, что живо напомнило мне Среднюю Азию.

Мы двигались медленно и когда выбрались на площадь, увидели над зданием Пашинского конака[31], фактически выполняющего функцию ратуши, русский триколор. Гусары времени зря не теряли.

Звеня шпорами, мы с Белокопытовым, Арпсгофеном, Ребиндером и Младеновичем прошли внутрь и расположились в одном из залов. Седов уже ждал нас, заняв здание с непринужденной ловкостью опытного ветерана. Выглядел он так основательно, что всем сразу становилось ясно, кто тут теперь хозяин.

Мебель, обстановка, занавески, картины и предметы быта недвусмысленно напоминали о том, что еще сутки назад здесь работали и проживали турки. А судя по многочисленным ценным вещам, которые постоянно попадались на глаза, Шакир-паша бежал из города как последний трус, второпях оставив все самое ценное. Я приказал Ребиндеру, чтобы драгуны взяли здание под охрану.

Ангелова показала себя женщиной умной, но я все же решил проверить ее слова и разослал по городу более дюжины разъездов, которым поручалось осмотреть улицы, здания и различные поместья и взять под стражу всех раненых и брошенных турок. Заодно они принялись наводить порядок и разбираться с жалобами. Площадь перед Пашинским конаком взяли под контроль подошедшая пулеметная команда Тихонова и гвардейцы Литовского полка. Ломов и Гахович в город пока не заходили, здесь им делать нечего, а Зазерский со своими донцами ушел по дороге на юг, выясняя, как далеко отступил неприятель.

Сразу же состоялся небольшой фуршет с лучшими представителями города. Откуда-то появилось шампанское, коньяк и неплохие закуски. Люди представлялись, безостановочно жали нам с Белокопытовым руки и даже целовали. Их было так много, что после первых двух десятков я махнул рукой и понял, что никого здесь не запомню. Оставив Сергея Дмитриевича наслаждаться минутой славой и заодно выполнять представительские функции, я прошел в один из кабинетов и немного перевел дух, отдыхая от бестолкового гама.

Откинув занавеску, я стал свидетелем, как по главной улице медленно движется крестный ход, состоящий из неисчислимого количества людей. Над головами поднимались церковные хоругви, от обилия икон и образов разбегались глаза. Продолжали звенеть колокола, судя по звукам, благодарственные службы и молебны будут идти несколько недель. И болгар можно понять. Под турками они жили пятьсот лет и успели сполна хлебнуть горя, ненависти и злобы. Так что сейчас им нашлось, что отмечать. А мне стоит выкроить время и обязательно сходить на одну из вечерних служб.

Не успел пройти час, как пришли официальные гости — делегация иностранных консулов в числе трех человек. Витто Позитано представлял Италию, Демеркур Францию, а Вальхарт Австро-Венгрию.

Мы говорили на немецком, познакомившись без лишних церемоний. С этими странами Россия не воевала, так что нас ждало вполне светское и достаточно дружелюбное общение. Гусары мои умели в любом месте осваиваться моментально и мигом находить потребные вещи, включая провиант, посуду и все прочее. Так что Снегирев и несколько человек под его рукой в ратуше чувствовали себя, как рыба в воде. Я приказал Архипу ставить на стол вино и легкие закуски, заодно сварить кофе и про сигары не забыть.

— Шакир-паша вызывал нас к себе ночью и сказал, что хочет сжечь город, — тем временем, слегка картавя, рассказывал Демеркур. — Представляете, генерал, он сообщил, что выделяет нам тридцать подвод и предупредил, чтобы через час мы покинули город, так как решение его окончательно и обжалованию не подлежит!

— А вы? — вежливо поинтересовался я. Было ясно, что гости хотят подчеркнуть собственную значимость и присвоить себе заслугу в том, что София не пострадала.

— А мы выдвинули ему ультиматум: города консулы не покинут, а если мы погибнем в огне, то подобный прецедент может стать поводом к началу новой войны, — мужественно расправив плечи заявил Позитано. Любо-дорого было посмотреть на такого смелого молодца — в мирной обстановке он казался настоящим героем, но я скептически отнесся к версии дипломатов. Шакир-паша пощадил город не из-за доблестных иностранцев, решивших сложить свои головы во славу православных болгар. Не думаю, что он испугался их решительного ультиматума. Все дело в том, что война скоро закончится. Это уже ясно всем без исключения. Турция проиграла и отвечать за свои поступки придется. Шакир-паша не хотел становиться военным преступником, вот и весь его мотив, без всякой лишней поэзии.

Консулы закидали меня вопросами о том, посетит ли город Император, главнокомандующий или цесаревич, каковы планы русских войск, какие приказы у меня имеются, что мы намерены делать дальше и всем в таком духе. Не особо вдаваясь в детали, я утолил их любопытство по некоторым моментам, от лица Особой бригады поблагодарил за их великую доблесть и сославшись на множество важных дел, закончил нашу беседу.

Еще через час, когда прибыли посланные по городу разъезды и ситуация прояснилась я принялся за дело, написав несколько депеш и отправив телеграммы в ставку Главнокомандующего о том, что София взята, отряд Шакир-паши отступил к Дупнице, а в наше распоряжение попало множество турецких складов с провизией, оружием, боеприпасами и амуницией.

Все это время корреспонденты русских и иностранных газет находились рядом с нами, беседовали с военными, болгарами и пленными из числа турок, а затем принялись отправлять отчеты в Россию, Париж, Вену и ряд других европейских городов. Со мной хотел побеседовать каждый из них, их назойливая настойчивость даже вызывала невольное уважение. На телеграфе образовалась огромная очередь из желающих поделиться новостями. Среди них находился и мой брат Дмитрий. Естественно, ему я предоставил самые лучшие возможности, так что именно он первым сообщил в Петербург и Москву о взятии Софии.

Похоже, новость разошлась по всему миру. Ну, может и не по миру, а по одной лишь Европе, но и этого вызвало эффект разорвавшегося снаряда. Первыми пришли две поздравительные телеграммы от императора и главнокомандующего, а затем поток депеш буквально хлынул со всех сторон. Мои адъютанты Фальк и Семенов не успевали курсировать между зданием ратуши и телеграфом. На часть телеграмм я отвечал, часть подшивалась в документацию, а прочие просто выкидывалась, так вообще было неясно, кто и с какой целью их прислал.

Ночью в Софию вошел Моравский корпус, и я наконец-то познакомился с его командиром Милойко Лешаниным. Ему было сорок семь лет, он выглядел бодрым и подтянутым, гладко выбритым, с шикарными усами, кончики которых были загнуты вверх, как две сабли.

На следующий день произошли небольшие стычки в районе деревень Горни-Богров и Враждебна. Они не являлись полноценными действиями Шакир-паши, там сражались отдельные башибузуки, которые не хотели сдаваться. Болгарское ополчение оказало нам посильную помощь и множество турок попало в плен. Учитывая незначительный масштаб этих схваток, они являлись лишь мимолетным эпизодом в операции по освобождению Софии.

После обеда по телеграфу пришли долгожданные известия — генерал Гурко под Филипполем разгромил турецкую армию Сулейман-паши. С нашей стороны погибло тысяча четыреста человек, неприятель потерял свыше шести тысяч и сто девять орудий.

Глава 19

Всем нам хотелось принять участие в марше на Константинополь. Гусары, казаки, драгуны, артиллеристы и ракетчики, каждый из них не задумываясь отдал бы десять лет жизни, чтобы стать свидетелем грандиозного успеха. Я не был исключением, меня так же посещали подобные мысли. Было бы совсем неплохо въехать в город на черном коне под развевающимся знаменем под барабанный бой во главе строя Бессмертных гусар. Но человек предполагает, а Бог располагает.

Мы с цесаревичем в нынешней войне сделали ставку на западное направление. Наш отряд захватил Никополь, Плевну, Кутловицу, Берковицу, а теперь и Софию. Это можно без преувеличения считать грандиозным успехом, ведь для подобного в прошлой истории потребовалось на четыре месяца больше. Именно здесь мы всеми силами приближали победу и наши усилия не пропали втуне. Вот только теперь я не успевал в турецкую столицу.

Конечно, можно было по исключительному приказу цесаревича взять Бессмертных гусар и со всей возможной скоростью выдвинуться на восток. До Филипполя насчитывалось сто пятьдесят верст, еще сто восемьдесят до Андрианополя[32], а там уже и до Стамбула остается меньше двухсот. Расстояние не такое уж и маленькое, но вполне преодолимое.

На самом деле, я такую возможность всерьез и не рассматривал. А мечты, они просто мечты… Главное то, что скажут друзья и как я буду после такого выглядеть. Всем же станет ясно, насколько сильно меня продвигают вперед и буквально насильно кормят славой. Нет, так не пойдет, на меня после столь раннего получения чина генерала и так многие косо смотрят. Лучше останусь здесь и буду честно выполнять свои обязанности. Тем более, дел действительно хватало.

Цесаревич назначил меня комендантом Софии и поставил задачу нейтрализовать угрозу, исходящую от корпуса Шакир-паши. Только как ее нейтрализовать, если неприятель отступал так стремительно, что про него даже присказка пошла, основой которой послужило стихотворение Лермонтова: Шакир бежал быстрее лани, быстрей, чем заяц от орла.

Паша закрепился в Дупнице, расположенной в горах Рила. Данные разведки указывали на то, что он и дальше продолжит свое стратегическое отступление, если Особая бригада выдвинется по его душу.

Следующую неделю я занимался тем, что очищал округу от остатков турецких войск, ловил мародеров и прочих преступников, налаживал мирную жизнь и принимал делегации. Кто ко мне только не мечтал попасть! Болгары, евреи, армяне, даже гражданские турки, русские и иностранные корреспонденты, решающие личные и служебные вопросы военные, консулы иностранных держав, православные священники, раввины и муллы, банкиры, коммерсанты, ремесленники, чиновники и, конечно же, прелестные барышни.

Сотни сложностей, особенно касающихся воды, еды, медицинских моментов, размещения гарнизона, поддержания правопорядка, подготовки к зиме и всего прочего занимали все свободное время. От подобных дел уставал я сильнее, чем на войне, бумажные сражения временами просто выматывали душу. Естественно, за такое назначение я частенько вспоминал добрым словом Николая Романова. Хотя и так ясно чем он руководствуется: наследник сказал, что будет продвигать меня, вот и продвигает. С другой стороны, если отбросить эмоции, опыт я действительно получал уникальный.

Белокопытов тем временем взял свою пехотную бригаду, Литовский полк и казаков Зазерского, выдвинувшись на Дупницу. Шакир-паша и дальше бежал быстрее лани, мигом отступив к Свети Врач[33].

За подобную трусость пашу ждало отстранение, а то и казнь, но у турок все и так трещало по швам, и он имел неплохой шанс дождаться окончания войны, получив полное оправдание. Полноценных сил, чтобы лазать за ним по горам, мы не имели, да и не хотели. Все взоры были прикованы к востоку, где развертывался последний акт нынешней драмы.

После победоносного сражения под Филипполем Гурко получил генерала от кавалерии и орден св. Георгия 3-й степени. На офицеров и солдат также пролился дождь монаршей милости, а Скобелев, который командовал флангом и вновь действовал исключительно умело, возглавил авангард.

Он двинулся дальше, на Андрианополь, куда отошел Сулейман-паша и подтянул силы Халусси-паша. 18 сентября, действуя в своей обычной энергичной манере, Скобелев навязал неприятелю неожиданный бой, пехота устремилась в штыковую атаку, а кавалерия предприняла обходной маневр и зашла с тыла. Турки оказались попросту не готовы к такому напору и почти сразу побежали, позволив нашей армии войти в Андрианополь.

За столь блестящую победу Скобелев получил очередной орден и генерал-лейтенанта. Дипломаты доносили, что в Стамбуле поднялась настоящая паника. Цены на продовольствие взлетели до небес, дома и земельные участки спешно сбывали по бросовым ценам, повсюду начались грабежи. У приготовившегося бежать в Азию султана Абдул-Хамида едва не случился сердечный приступ. Парламент потребовал смены правительства и немедленного прекращения войны с Россией. Армия выглядела ошеломленной и деморализованной, падение Андрианополя стало последней каплей, Турция посыпалась, как карточный домик. Тем более, Скобелев усилил всеобщую панику и выдвинулся еще дальше, к Чорлу и Чаталдже. До Сан-Стефано ему оставалось рукой подать.

«Поздравляю, Михаил! Не останавливайся, дави турок и скорее занимай Константинополь», — такую телеграмму я ему отправил.

19 и 20 сентября начали приходить сообщения о том, что потерявшая всякую надежду турецкая армия принялась массово сдаваться. Белый флаг выкинули гарнизоны Рущука и Шумлы, затем Видина и Мездра. Фактически сражаться на Балканах продолжал гарнизон Варны, да засевший в Орхание Осман-паша, давший клятву держать крепость до самой смерти.

На Кавказском фронте для неприятеля также все выглядело плохо. После потери Батума, Ардагана и Карса турки судорожно пытались укрепиться в Эрзеруме и Баязете. Теперь они потеряли последние иллюзии и держали позиции, все время оглядываясь и ожидая новостей из Стамбула.

21 сентября султан Абдул-Керим прислал на Главную квартиру уполномоченных просить о перемирии. Император ответил, что перемирие возможно лишь в том случае, когда будут определены общие условия мира. Султану не оставалось ничего делать и 22 сентября Турция признала свое полное поражение.

Все это время я продолжал оставаться в Софии, частично исключенный из судьбоносных событий. Хотя, на самом деле, большая часть армия находилась в таком положении. Все взоры были устремлены на отряд Гурко и на его авангард в лице Скобелева. И когда тот приблизился к Сан-Стефано, всем стало ясно, что Белый генерал и на этот раз выполнил то, что от него ждали.

Всеобщее ликование охватило Софию и все болгарские земли. Люди смеялись, плакали и не могли поверить в то, что кошмар турецкого гнета для них наконец-то закончился. То, как выглядел город и его жители в эти дни, словами не передать. Безграничная радость приобрела такой градус, какой я прежде никогда не видел. Русских солдат едва ли не на руках носили. Два-три дня для них все было бесплатно — посещение трактиров и бань, покупка продуктов на рынке и приобретение различных услуг. Естественно, подобное не могло длиться долго, болгары быстро пришли в себя и вновь перешли на привычные денежные отношения, но ситуации это не меняло.

Военные не проявляли чувств так же активно, как местные жители, но и нас охватил всеобщий восторг. Мы живы, здоровы, выполнили то, зачем живем на Земле и теперь можно сполна насладиться плодами победы. Да и родным появился повод написать, что все риски позади и им больше нечего опасаться.

Когда в город прибыл цесаревич Николай со своим братом Александром, начался очередной виток празднеств, гуляний и церковных служб. Теперь делегации хотели встретиться именно с ним, чему я, признаться, был только рад.

Начались раздачи наград. Я лично проследил, чтобы никого из моей Особой бригады не обидели, ни офицеров, ни нижних чинов. Мне же Романов собственноручно вручил второго Станислава с мечами. Для меня данный орден выглядел достаточно скромно, особенно на фоне недавнего Георгия. Данному обстоятельству я был только рад, не желая привлекать лишнего внимания к своей персоне. Было бы совсем нехорошо, «осчастливь» меня цесаревич чем-нибудь по настоящему значимым.

Большая часть земель вокруг Софии принадлежала турецким землевладельцам. Самой значимой латифундией, носящей название Чардаклия, совместно владели Мурад-бей и Мустафа-бей, а северную окраину города опоясывали поселения черкесов. Естественно все они теперь бежали и лишились своей собственности. Болгары на радостях поделили землю на участки и принялись одаривать ими русских освободителей — Николая и Александра Романовых, Белокопытова, Каталея и Похитонова. Вполне ожидаемо, в их число вошел и я, нежданно-негаданно став хозяином виноградника и территории общей площадью двадцать десятин[34]. Осталось только понять, что делать с землей и кого назначить, чтобы за ней присматривал.

— Готовься к мирному конгрессу, Михаил, — в один из дней сказал мне цесаревич. — Он пройдет в Вене, Австро-Венгрия любезно согласилась выступить в роли посредника. Игнатьев и его дипломаты уже приступили к проработке будущих условий.

— Вена? Не Сан-Стефано? — история продолжала меняться и что-то мне подсказывало, что сейчас Россия сможет получить куда больше.

— Нет, не Сан-Стефано, — Романов покачал головой. — Я помню твои рассказы и постарался все учесть. Так что мы готовы, главное, чтобы Игнатьев не подкачал.

— Не подкачает, я в нем уверен. Когда начнется конгресс? — поинтересовался я.

— Ориентировочно двадцатого октября, мы с тобой там обязательно будем присутствовать. А пока же ты продолжишь числиться военным комендантом Софии. Тем более, я намерен провести здесь парад. Австрийский кронприц Рудольф написал мне, что хочет приехать сюда и посмотреть на Особую бригаду и гусар Смерти. Он считает тебя и твоих молодцев самыми боеспособными частями русской армии. Представляешь, кто и как именно о тебе думает?

— Представляю, — на самом деле, слышать подобное было приятно. А вот спорить с наследником выглядело занятием неблагодарным. Он уже все за меня продумал. Тем более, насколько я помнил, после нынешней войны Россию ждут долгие годы мира, не считая отдельных операций в Средней Азии. И что делать военному в такое время? Заниматься гарнизонной службой или реформами?

Конечно, все это хоть и скучно, но имеет смысл, но почему бы не посмотреть на то, что приготовил мне цесаревич? Если появится возможность быть полезным по дипломатической линии, то вероятно, этим стоит воспользоваться. Сейчас я уже не был столь категоричен, как раньше, и на предложения Романова смотрел более благосклонно.

— Вот и соответствуй.

— Хорошо, буду соответствовать. Парад проведем как положено и Вену я посещу с удовольствием. Только у меня просьба — дай мне две недели отпуска.

— И зачем они тебе?

— Поеду устраивать личную жизнь. Хочу посетить Бузеу и графиню Шувалову.

— Наконец-то ты созрел! — широко улыбнулся обычно сдержанный Романов. — Я очень за тебя рад, прими мои поздравления! Конечно, поезжай, уверен, все у тебя сложится самым благоприятным образом.

И все же я вновь воспользовался своим особым положением. Кому еще в армии позволялось вести себя столь вольно? Комендантом на время стал генерал-лейтенант Похитонов, а я прошелся по городским магазинам и купил все необходимое. Брату Дмитрию я рассказал о планах и посоветовал ему быть готовым отправиться со мной в Вену. Само собой, он согласился, такой репортерской удачи никто бы не упустил.

Взяв два десятка гусар Смерти из второго эскадрона, Шувалова, Фалька и Снегирева я выдвинулся на север. У каждого из нас имелось по три лошади, так что двигаться мы могли достаточно быстро. Плохо, конечно, что в Болгарии на настоящий момент существует единственная полноценная железнодорожная ветка, связывающая Рущук и Варну на берегу Черного моря. Испытывающая внушительные финансовые трудности Турция и сама толком не развивалась, тем более, не желала вкладывать деньги в одну из своих провинций. Так что двигаться нам пришлось по старинке, в седле, благо мы люди привычные.

Скакали быстро, по возможности без лишних остановок. Собственно, конвой в виде гусар я взял по двум причинам: ради безопасности, так как имелся шанс нарваться на банду мародеров или преступников и по соображениям солидности. Все же Черному генералу подобает выглядеть соответственно.

Плевны достигли в два дня, встречая на пути беженцев, обозы с ранеными, передислоцирующиеся полки и конвоируемых пленных. Добравшись до Никополя, сели на пароход и доплыли до Рущука, где наконец-то оставили лошадей и как цивилизованные люди дальнейшую часть пути проделали на поезде.

Ехали в двух вагонах, в штабном и для нижних чинов. В Бухаресте поезд задержался на три часа, публика на вокзале узнала обо мне и пожелала пообщаться. Моментально появились репортеры газет, румынских и русских. Пришлось выйти из вагона и потратить полчаса, отвечая на различные вопросы. Вроде бы все прошло неплохо, чести мундира я не уронил, наоборот, сделал все возможное, чтобы повысить престиж русской армии. Меня долго не хотели отпускать, а с десяток влиятельных граждан пригласили к себе на ужин.

Госпиталь, один из десятков ему подобных, находился в румынском городе Бузеу. Возглавлял его доктор медицины Склифосовский. Мне было интересно познакомиться со столь знаковой фигурой нашей истории, до сего дня я лишь читал и слышал о его новаторских опытах и прорывах в области военно-полевой хирургии.

— Чем обязан вашему визиту, Михаил Сергеевич? — Склифосовский принял меня в кабинете, заставленном всякими медицинскими приспособлениями, шкафами с лекарствами, справочниками и бесчисленными книгами. В углу стоял скелет.

Доктору недавно исполнился сорок один год, он выглядел энергичным и строгим, с густыми темными волосами, небольшой бородкой и аккуратными усами. Внимание привлекали его внимательные умные глаза и точные, выверенные до миллиметра, движения профессионального хирурга.

— Прежде всего я очень рад с вами познакомиться, Николай Васильевич. Ваши успехи, сотни блестяще проеденных операций и спасенных жизней, а также научные статьи говорят сами за себя, — от чистого сердца похвалил я доктора. — От лица военных позвольте выразить вам свою глубочайшую признательность. Нам, простым солдатам, куда легче сражаться, зная, что в случае чего, в госпитале нас будут лечить такие люди, как вы.

— Ну что, вы, я всего лишь обычный полевой хирург, — доктор смутился и слегка покраснел от удовольствия.

Ага, как же, обычный… Склифосовский принимал участие в качестве медика во всех последних военных конфликтах и приобрел уникальный опыт. За заслуги он уже успел получить четвертую и третью Анну, а также третьего Владимира. И это при всем при том, что звезда доктора лишь всходила, настоящие слава и признание ждали его впереди.

Подали чай с печеньем и вареньем. Некоторое время Склифосовский вводил меня в курс дела, рассказывая о своих новаторских идеях и том, что в ряде госпиталей Дунайской армии удалось достичь невероятного процента в 10,8% смертей от общего числа раненых. Для нынешней эпохи это действительно выглядело как фантастические цифры.

— Так зачем вы все-таки посетили мои пенаты? — через некоторое время еще раз поинтересовался Склифосовский.

— Целей у меня несколько, доктор. Для начала, цесаревич Николай Александрович дал мне поручение проверить ваш госпиталь и выяснить, нет ли в чем нужды или злоупотребления со стороны третьих лиц, — такое задания я действительно получил.

— Собственно, наши нужды, это нужды любого полевого госпиталя во время войн. Медицинские препараты, бинты, чистая одежда, мыло…

— Все это мы обсудим чуть позднее, — мягко перебил я, понимая, что данную проблему можно обсуждать часами. — Я так же прибыл, чтобы вручить награды, подарки и поддержать морально солдат моей Особой бригады.

— Очень похвально, — быстро вставил Склифосовский.

— Да, неплохое начинание, надеюсь, хотя бы часть генералов меня поддержит, а то многие ограничиваются лишь формальными визитами к больным. Впрочем, это лирика… Еще одна цель заключается в том, что со мной прибыл граф Шувалов и он бы хотел встретиться со своей сестрой Софьей.

— Так что же мы не пригласили графа? Минутку, я и сестру его позову, то-то она будет рада, — привстал со стула Склифосовский.

— Граф Шувалов прежде всего ротмистр Бессмертных гусар, так что действовать мы будем согласно субординации, — улыбнулся я. — С вашего позволения, он присоединиться к нам позже, если вы позволите осмотреть госпиталь.

— Конечно, о чем разговор! — Склифосовский моему предложению обрадовался. Вернее, обрадовался тому вниманию, что через меня проявил цесаревич Николай Александрович.

Через час мы с Шуваловым уже отправились осматривать полевой госпиталь. Сопровождал нас Склифосовский и один из врачей по фамилии Муравьев. Они-то и познакомили нас с двумя женщинами, баронессой Вревской и графиней Шуваловой.

— Очень рад наконец-то увидеть вас собственными глазами, Софья Петровна, — наша первая встреча состоялось при посторонних, Склифосовский внимательно наблюдал за нами, так что приходилось соблюдать этикет.

— И я вам рада, Михаил Сергеевич, — одетая в платье и платок сестер Милосердия графиня присела в книксене. — Ваше появление стало для меня полнейшей неожиданностью, я не успела подготовиться. Павел, ты мог бы отправить телеграмму, — добавила она с немалым возмущением.

— А зачем? Если хочешь добыть победу, то действовать надо стремительно, — Шувалов захохотал. Сопровождающие смотрели на нас с интересом, понимая, что за нашими словами что-то скрывается, но в отличии от них мой друг знал, по какому поводу я затеял данный вояж.

— Так что вам показать, Михаил Сергеевич? — ловко переменила тему баронесса Вревская. — Не так давно Иван Сергеевич упоминал, что вас интересует великое множество различных вещей. Не побоюсь громких слов, но нам чрезвычайно лестно приветствовать у себя прославленного Черного генерала.

— Так и есть, — кивнул Николай Васильевич.

Вревская исполняла в госпитале роль заместителя Склифосовского, взвалив на свои плечи множество обязанностей. Неудивительно, что за свое трудолюбие и самопожертвование она пользовалась всеобщим уважением. А под Иваном Сергеевичем она подразумевала своего друга Тургенева.

— Давайте посетим раненых, — дипломатично ответил я.

— Извольте, — Склифосовский повел рукой.

Мы отправились знакомиться с госпиталем. Нас сопровождал Архип и парочка гусар, несущие сумки с гостинцами.

Поддерживая беседу, я раз за разом поглядывал на Софью Шувалову. Девушка мне понравилась. Любви с первого взгляда у меня не вспыхнуло, но симпатия, которую я испытывал ранее, лишь усилилась.

Софье замечательно шло платье и платок сестры Милосердия. Ее слегка вздернутый носик, пухлые губы и аккуратные розовые ушки с серьгами казались прелестными. Карие глаза смотрели на окружающих с немалым любопытством, а в их глубинах таились пока еще непробужденные запасы любви и нежности. Благо, в женщинах я немного разбирался и понимал, каким верным спутником, другом и женой может стать эта красивая утонченная девушка, получившая прекрасное образование и обладающая различными интересами. Надо лишь отыскать ключики, чтобы пробудить ее чувства и соответствовать ее уровню.

— Первоначально госпиталь рассчитывался на восемьсот коек, но сейчас у нас больше тысячи выздоравливающих. Здесь у нас прооперированные раненые, — тем временем рассказывал Склифосовский.

Наша небольшая группа неторопливо двигалась по центральной улице. Лагерь находился в поле, основные строения составляли временные деревянные бараки и палатки, у офицеров они выглядели более аккуратными, рассчитанные на трех-четырех человек в то время, как нижние чины жили более многочисленными компаниями.

Десятки фельдшеров, врачей и сестер Милосердия безостановочно занимались своими непосредственными обязанностями. Денщики и санитары переносили людей на носилках. В стороне находились санитарные повозки с красными крестами. Запрягались в них не только лошади, но и волы с ослами. У пирамидальных тополей находилась часовня, а еще дальше — пункт питания под открытым небом. Здорово, что пять полевых кухонь Соколова используют тут для общей пользы.

Недавно прошел дождь и под ногами хлюпала грязь. Я представил, какой ужас здесь бы творился, продолжись война до осени и зимы. Дожди, снег и слякоть превратили бы госпиталь в настоящее болото, с антисанитарией и десятком сопутствующих заболеваний.

Шувалов находился рядом с сестрой, а я уделял вежливое внимание баронессе Вревской. Мы с Софьей периодически обменивались незаметными взглядами, после чего девушка краснела и старательно смотрела под ноги, а я подкручивал ус и задавал Склифосовскому очередной вопрос.

С собой из Софии я привез несколько седельных мешков с незамысловатыми гостинцами: чай, кофе и табак, конфеты и шоколад, баранки, лимоны, козинаки и всякие мелочи, которыми можно порадовать простых людей. Часть из этого я купил на свои деньги, часть собрали благодарные болгары.

— Здравствуйте, молодцы! Рад вас видеть, ребята! — приветствовал я, заходя в очередную палатку. — Благодарю за службу!

— Рады стараться, ваше превосходительство! — дружно отвечали они.

— Есть кто из моей бригады? — спрашивал я. Если такие находились я присаживался на кровать и задавал несколько вопросов. Многих солдат я узнавал, но в бригаде состояло почти четыре тысячи человек и всех упомнить было тяжеловато. Во всяком случае, не с моей зрительной памятью.

Хотелось поощрить всех солдат, ведь все воевали ради общего дела. Я так и поступал, тем более с собой я также привез сорок медалей «За храбрость». Фамилии тех, кто их заслужил, были согласованы еще в Софии. Медали я вручал лично, с непременным рукопожатием и всей надлежащей торжественностью, чем вызвал настоящий переполох. Во всяком случае, следующая за мной толпа все увеличивалась и увеличивалась.

Архип и его помощники в черной форме гусар Смерти непрерывно подносили то одно, то другое. В таких делах важно личное участие. Пачка чая — мелочь, но одно дело, если незнакомый денщик небрежно бросит ее тебе на кровать, и совсем другое, когда генерал сам передаст в руки, похлопает по плечу и похвалит твое мужество, стойкость или дисциплину. Своим, из Особой бригады, я вдобавок вручал по три рубля. Потратился, конечно, но дело того стоило. Когда я покидал палатку и отправлялся к следующей, позади оставались счастливые люди, получившие подтверждения, что о них не забыли, их ценят и уважают. А для простых сердец большего и не требовалось.

Обход затянулся, заняв больше трех часов. Когда мероприятие закончилось, меня долго провожали радостными криками «ура». Похоже, наше появление основательно подняло раненым настроение. Улучшив момент, я пригласил Софью на вечернюю прогулку. Бузеу выглядел настоящей дырой, но здесь имелась неплохая центральная улица с ратушей, парком, магазинами и ресторацией, в которой играл румынский оркестр. Какая-никакая, а общественная жизнь здесь все же присутствовала. Так что вечер вполне мог получиться неплохим, а затем я планировал взять Павла Шувалова и втроем, дабы не компрометировать Софью, выбраться в Бухарест.

Глава 20

— Софья, милая Софья, — я встал на правое колено. — Это было бы великое счастье, ни с чем не сравнимое счастье, если бы вы согласились стать моей женой.

Мы с графиней находились в парке Бузеу, в самой дальней и глухой его части, там, где нам не могли помешать посторонние. Позавчера я вновь осматривал госпиталь, беседовал со Склифосовским, баронессой Вревской и продолжал узнавать Софью. Вчера мы втроем, включая Павла Шувалова, отправились на поезде в Бухарест, прошлись по магазинам, пообедали в ресторации и посетили Национальный театр, в котором показывали легкий водевиль. Прекрасный вечер закончился кафе, вкусным кофе и мороженым.

Сегодня же я находился в Бузеу последний день, так как завтра служба требовала моего возвращения к цесаревичу. Так что времени терять я не мог и пригласил графиню на прогулку уже твердо решив, что непременно сделаю предложение. Софья, как и всякая девушка в подобной ситуации, догадывалась, что произойдет. Естественно, она волновалась, но полученное воспитание помогло ей держаться сдержанно, с достоинством. Оделась графиня просто, но со вкусом — сапожки, длинная юбка, подчеркивающий грудь жакет с вышивкой и многочисленными пуговицами, перчатки и небольшая шляпка с пером. Складывалось ощущение, что к прогулке она отнеслась со всем надлежащим вниманием, да и легкий цветочный аромат духов подобрала со знанием дела. Мне было куда проще — черная генеральская форма с эполетами и символикой гусар Смерти подходила на все случаи жизни.

— Да, — покраснев, девушка улыбнулась и нагнувшись, поцеловала меня в губы.

Продолжая стоять на колене, я протянул ей небольшую бархатную коробочку. Внутри лежало золотое кольцо с сердоликом, камнем влюбленных. На свете много куда более дорогих камней, но не думаю, что графиню можно удивить подобным. Тут дело не в деньгах, а в символизме.

Я человек простой, военный. Многие интеллигенты шутят, что чувства наши ослаблены грохотом пушек и криками умирающих. Может оно и так, и в тот момент я ощущал лишь огромную радость, симпатию и нежность, но не любовь. С другой стороны, что-то подсказывало, что если все пойдет хорошо, то и любовь появится в моей жизни, так как в жизни Шуваловой она уже имеется с большой вероятностью — чувства девушки ко мне явно были более глубоки, чем мои к ней.

В тот вечер мы долго гуляли, шутили, немного флиртовали и строили пока еще осторожные планы на будущее. Вернувшись к себе, я сообщил Павлу, что сделал его сестре официальное предложение.

— Давно пора, Михаил, — Шувалов с чувством пожал мне руку. — Поздравляю от всего сердца. Когда свадьба?

— Пока рано говорить о конкретном дне, сначала нужно посетить Вену и провести конгресс, а он может затянуться.

— Понимаю, — он кивнул.

Утром мы сели на поезд и отправились через Бухарест в Журжево. Я планировал этим же днем плыть на пароходе дальше, но Николай Романов знал, где меня можно найти и отправил телеграмму. В ней сообщалось, что военный смотр в Софии пока откладывается, кронпринц Рудольф уже не приедет, так как в подобном просто отсутствует смысл, да и мне нет нужды возвращаться в болгарскую столицу. Вместо этого мне следовало быть в Никополе к полудню 7 октября, то есть через трое суток.

Получилось обидно — я мог бы провести с Софьей лишние полтора дня, но теперь уже ничего не переиграть. Так что Фальк снял в местной гостинице номер, а я занялся неотложными делами.

Первым делом отправил телеграмму в Софию брату, Некрасову и Громбчевскому. Всех троих я хотел взять с собой в Вену и надеялся, что за оставшееся время они успеют добраться до Дуная. Затем я написал письма Баранову в Петербург и Волкову со Старобогатовым в Саратов, после чего отправил Фалька на другую сторону Дуная договориться с комендантом Рущука генерал-лейтенантом Ганецким о встрече. Ганецкому было под семьдесят лет, он пользовался в армии уважением, но вместе с тем олицетворял «старые добрые» принципы, слегка отстал от жизни, легко обижался, так что с обращаться с ним стоило деликатно, тем более, учитывая мой возраст. Неожиданному визиту такой молодой и независимой персоны, как я, он наверняка не обрадуется.

Следующий день я провел, осматривая Рущук. Ганецкий встретил меня в личном кабинете, угостил чаем и со спокойной совестью передал на руки начальнику своего штаба Маныкину-Невструеву, чему я был только рад. Александр Иванович находился в чине генерал-майора, недавно ему исполнилось сорок пять лет, так что мы с ним быстро нашли общий язык и плодотворно провели время, рассуждая о том, какие формы приобретут будущие войны и как велика будет в них роль крепостей, кавалерии, артиллерии, ракет и пулеметов.

Используя наработки и опыт европейских инженеров турки монументально укрепили город и мне хотелось непосредственно ознакомиться с последними веяниями в фортификационном искусстве. Что-то подобное имелось во взятых нами Никополе и Берковицах, но здесь масштаб был куда внушительней.

По возвращении в Журжево меня ждал сюрприз, и не сказать, чтобы такой уж приятный. В общем зале гостиницы я встретился с княгиней Крицкой.

— Михаил Сергеевич, рада вас видеть, — Крицкая выглядела чудо, как хорошо — слегка похудевшая с момента нашей последней встречи, загоревшая, с замечательной прической и тонкой талией. Теперь передо мной стояла не девушка, а женщина — уверенная, умеющая себя подать и подчеркнуть все достоинства. Глядя на нее, у меня заныло сердце и пришлось сделать несколько глубоких вздохов, чтобы скрыть волнение. Я не испугался и не растерялся, просто встреча оказалась не к месту, да и не ко времени. А еще я думал, что все осталось в прошлом… Нет, не все, кое-что еще цеплялось в душе и не хотело умирать.

— Екатерина Олеговна, вот так встреча! Чем могу служить?

Мы присели на низкий диван у окна. Людей в зале было мало, а мои спутники Фальк и Шувалов тут же ушли.

— А вы, право слово, настоящий герой, — после молчания заметила княжна, внимательно оглядывая меня. Ну да, это она верно отметила, готовясь ко встрече с Ганецким, Снегирь начистил мне сапоги и выгладил форму так, чтобы всем было ясно, что перед ними Черный генерал. Из орденов я носил лишь двух Георгиев, в петлице и на шее, но и их, в совокупности со шнуровкой, эполетами, аксельбантом, вышивкой на мундире и серебряной символикой гусар Смерти, хватало для полного образа. — Генерал, о котором говорит вся страна…

— Стараюсь по мере сил, — нейтрально ответил я, окончательно приходя в себя. Дав секундную промашку, я чуть не разволновался, как наивный румяный корнет. А волноваться мне нельзя, вернее, нет смысла, прошлое осталось в прошлом. Это я от неожиданности опешил, теперь же все встало на свои места.

— Как ваша жизнь, здоровье? Про службу не спрашиваю, вижу, что на данном поприще у вас все прекрасно, да и газеты говорят о том же, — всем видом княжна показывала, что готова перейти на «ты», как и раньше. Подумав, я решил, что подобное преждевременно. Стоит посмотреть, как будут развиваться события, к чему все придет и уже затем действовать по диспозиции.

— Все неплохо, два раза был легко ранен, но доктора говорят, что угрозы жизни нет, — я улыбнулся. — Пока не женат… А как ваш муж, граф Достацкий?

— Полгода назад мы расстались, — Крицкая буквально впилась в меня глазами, ожидая ответной реакции. — Признаюсь, Ростислав оказался человеком слабым, бесхарактерным. После той истории с вашей несостоявшейся дуэлью он сильно сдал и пристрастился к кокаину. Некоторое время мы жили во Франции, изредка посещая Петербург, но брак наш начал сыпаться, как песочный замок. Граф стал много кутить, в прах растрачивая свое состояние и здоровье, проводя время у дешевых актрис. Сейчас он превратился в старую развалину. Было непросто, но мне удалось добиться развода, вернув себе девичью фамилию и титул.

— А дети?

— Детей нет, — сказала она со значением. Сейчас я вновь видел перед собой прежнюю Катю, решительную и смелую. Все знали, что нынешнее общество относится к расторжению браков весьма неодобрительно. Аннулировать семейные узы возможно, но подобное связано с огромными трудностями, как социальными, так и церковными. В 1876 году на всю Империю развелось всего восемьсот семьдесят пар! Но все же такая практика существует, многие независимые люди добивались развода. Крицкая оказалась в их числе, чему я, если честно, совсем не удивился. Она и не такого могла достигнуть, дав слабину всего один раз, когда ее мамаша настояла на браке с Достацким, посчитав меня недостойной дочери кандидатурой.

Похоже, время расставило все по своим местам. И нетрудно догадаться, зачем здесь княжна.

— Чем обязан вашему визиту, Екатерина Олеговна? — все же спросил я.

— Я хотела посетить Софию и встретиться с вами там, но навела справки и из газет узнала, что вы в Бухаресте… Признаюсь, я много думала и целенаправленно искала нашей встречи, — княжна заговорила быстрее, с волнением. — Последний год дал мне время для раздумий, я многое поняла. Поняла, какую ошибку допустила, согласившись на брак с Достацким. Но тогда я была слабой и не смогла противиться маман. Теперь же я изменилась и у меня появилась надежда! Надежда на то, что возможно, прошлое можно вернуть…

— Непросто вернуть прошлое, — признаюсь, в тот момент на секунду я почувствовал нечто вроде триумфа — неприятную пошлую радость, мерзкое удовлетворение, недостойное порядочного человека. Здесь нечему радоваться и подло ликовать. Понятно, что все мы совершаем ошибки. Подобное неизбежно, главное, как мы их оцениваем и чему учимся. А еще важно уметь прощать, это качество по-настоящему сильного и великодушного человека.

— Непросто, но нет ничего невозможного. Мы вновь могли бы стать друзьями, Миша… — в глазах Крицкой появились слезы.

Друзьями с Катей я бы стал с радостью. Вот только не получится у нас остаться одними друзьями, это понимали мы оба. Друзья — лишь ступенька, слово, облегчающее возврат к тому, что некогда нас связывало. К чувствам, а затем и всему, что за ними следует между двумя взрослыми людьми. Готов ли я к подобному? Раньше я бы вернулся. Вернулся несмотря ни на что, я простил бы и вновь полюбил Катю. Но не сейчас, не после того, что произошло в Бузеу, где я решил изменить свою жизнь и сделал предложение Софье. Я не могу и не хочу отказываться от собственных слов и приносить страдания девушке, которая мне доверилась и полюбила.

— Почему ты не приехала четырьмя месяцами ранее? Тогда все еще можно было изменить, — ответил я и тут же пожалел о сказанном. Пожалел, что вспомнил прошлое, пожалел, что не удержался от дешевой патетики. И все же, в моих словах присутствовала правда. Заключалась она в том, что четыре месяца назад я не знал Софьи Шуваловой, не начал с ней переписку и был вольной птицей, сам себе хозяин. В тот момент все действительно могло измениться.

— Зачем ты так жесток со мной? — комкая платок, Катя поднялась на ноги. Я так же встал. Все же она неправильно меня поняла. Она обиделась, найдя повод подумать, что сейчас я отомстил ей. — Зачем вспоминать мои же слова? Я ошиблась, сполна расплатилась за свою слабость и сейчас признаю это. Я искала тебя, нашла, приехала…

— Сожалею, что выразился недостаточно ясно. Я лишь хотел сказать, что помолвлен. Скоро моя свадьба. Если ты согласна быть моим другом на таких основаниях, без чего-то большего, то я с радостью пойду тебе навстречу.

— Значит, просто друзья… — Крицкая побледнела и покачнулась, вцепившись рукой в спинку дивана. Глаза ее расширились, ноздри затрепетали, а в голосе зазвучала печаль. — Так много и так ничтожно мало! Ты помолвлен! И кто она?

— Сейчас незачем об этом говорить. Скоро и так все узнаешь.

— Пусть так… Все оказалось тщетно…

— Ничего не бывает тщетно, все имеет смысл, только иной раз надо немного потерпеть, чтобы его увидеть.

— Ты действительно так думаешь?

— Да, — просто ответил я. — Поверь, я не хочу тебя уязвлять или делать больно. Твоя жизнь не стояла на месте, тоже можно сказать и обо мне.

— Ты изменился и все равно остался тем же, кого я когда-то полюбила, — на это я ничего не ответил, лишь стоял и смотрел ей прямо в глаза. В моей позе не было вызова или желания показать себя, я просто был самим собой. Я не хотел ничего доказывать или выяснять отношения. — Ты хороший и честный человек, — она первая отвела взгляд в сторону. — И все же я рада, что мы встретились и поговорили, мне это было необходимо. Прощай, — гордо выпрямив спину и подняв подбородок княгиня Крицкая направилась к выходу.

— Постой, — я задержал ее. На самом деле, Катя решилась на весьма смелый для современной женщины поступок, самостоятельно отправившись на мои поиски в другую страну. Похоже, ей действительно требовалось поговорить. Конечно, она рассчитывала на большое! И пусть я не обязан давать ей то, зачем она приехала, но мог и должен оказать посильную помощь даме, оказавшейся в подобном положении. — Где ты остановилась? Что теперь будешь делать?

— Я остановилась в Бухаресте, в гостинице «Гераси». На вокзале меня ожидает компаньонка, мы возьмем билет на поезд и вернемся в Бухарест.

— В таком случае я провожу тебя. Чем я могу тебе помочь? Есть какие-то трудности?

— Нет, спасибо, ничего не надо.

Мы вышли из гостиницы и неторопливой походкой отправились на вокзал. Журжево был совсем маленьким городком, где все здания находились в шаговой доступности, так что не было никакого смысла брать извозчика.

Шли молча, никому не хотелось говорить. Я не видел за собой вины, но и особой радости не чувствовал. Встреча оставила на душе двоякий осадок.

На вокзале Катя познакомила меня со своей компаньонкой и подругой, девушкой по фамилии Болдырева, происходившая из дворянской семьи. С ними находилась и служанка.

Полтора часа мы провели в сквере, ожидая, когда подадут поезд до Бухареста. Я проводил дам до вагона, поцеловал на прощание княжне руку и возвратился в свой номер, обдумывая минувшую встречу.

День выдался непростым, в чем-то даже напряженным. И все же под вечер я решил, что данная беседа оказалась нужной. Наконец-то мы с Крицкой полностью развязали связывающий нас узел, наконец-то прояснили все нюансы.

Засыпая, я невольно сравнивал Софью и Катю. Обе были разными, но в тоже время чем-то похожими, интересными, необычными, со своими мечтами и желаниями. Ситуация сложилась так, как сложилась и я считал, что все сделал правильно. И все же, нет-нет, а проскальзывала мысль, что жизнь моя могла сложиться иначе.

Ночью мне что-то снилось, что-то, связанное сразу с двумя девушками, но сна я не запомнил, а утром, сделав гимнастику и позавтракав с Шуваловым и Фальком, окончательно решил больше обо всем этом не думать, не переживать и вообще, выкинуть любовную лирику из головы. У меня есть Софья Шувалова, есть ее согласие, а большего и не требуется.

Сев на пароход и разместив гусар, мы поплыли в Никополь, достигнув крепости через шесть часов. Там уже находилась внушительная делегация во главе с императором, Главнокомандующим, цесаревичем и его братом.

Николай Романов выслушал мой рапорт кратко, поздравил с помолвкой, но было видно, что предстоящий мирный конгресс занимает все его внимание и отвлекаться он не хочет.

В Никополе стояла целая флотилия пароходов с тремя нашими канонерскими лодками для охраны. В Вену готовилась отправиться видная группа лиц, включающая не только Романовых, но и военного министра Милютина, а также свыше двадцати генералов, не считая сотню полковников, подполковником и прочих офицеров. При этом никто не учитывал находившихся с нами дипломатов или тех, кто вместе с министром иностранных дел Игнатьевым уже давно уехали в Австро-Венгрию.

Николай Романов, как шеф Бессмертных гусар, пожелал, чтобы любимый полк сопровождал его в Вену. Полный полк, учитывая коней и нестроевых чинов, отправить по Дунаю было бы затруднительно, так что ограничились двумя эскадронами во главе с Седовым. С ним находились Некрасов, Громбчевский и мой брат Дмитрий, нашедший с гусарами общий язык и проводивший много времени в их компании. То уважение и смею надеяться, любовь, которую они питали ко мне, как-то незаметно перешла и на Митю. А еще там был американец Януарий Мак-Гахан, которого я также был рад видеть.

Кроме гусар Смерти нас охраняли бравые молодцы лейб-гвардии Преображенского полка под командованием генерал-майора князя Оболенского.

Место для меня нашлось на пароходе Романовых «Звезда», я вновь вошел в свиту цесаревича, а вот гусар разместили на нашем военном трофее «Хилал», который переименовали и ныне он носил имя «Россия». Подобное я посчитал хорошим знаком.

В полдень 7 октября, отслужив молебен, под звуки военного оркестра, наша внушительная флотилия отправилась вверх по Дунаю. Дабы сократить время нахождения в пути, плыть предполагалось до Будапешта, а оставшуюся часть дороги проделать на поезде.

Глава 21

Конгресс проходил в Хофбурге, зимней резиденции Габсбургов, расположенном в так называемом Внутреннем городе — первом и центральном районе Вены. Официальной датой открытия стало 21 октября, хотя львиную часть подготовки провели заранее.

Мероприятие массово освещалось корреспондентами большинства стран мира. Среди них находился и Дмитрий Соколов, получавший немало политических и общественных дивидендов со своего участия, не говоря уж о банальном опыте.

Ожидаемо, на венском конгрессе присутствовали самые влиятельные страны мира. Кроме России и Турции, как непосредственных участников окончившейся войны, сюда прибыли представители Великобритании, Германии, Франции и Италии. Австро-Венгрия выступила встречающей стороной, а в числе приглашенных гостей, от которых мало что зависело, оказались Греция, Персия, Сербия, Румыния и Черногория.

Заседания шли одно за другим, в перерывах публика каталась на лодках по Дунаю, гуляла в театрах, парках и ресторациях. Цесаревич, как и обещал, представил меня собравшимся, но так как в дипломатической работе я пока понимал мало, то мне предписывалось больше наблюдать, анализировать и давать Николаю Романову консультации по военной и разведывательной линиям. Естественно, о том, какова моя истинная роль и как много я дал советов, исходя из знаний о прошлой жизни, никто не догадывался.

Между тем я и также оказавшийся в Вене генерал Фельдман о разведке не забывали. Мы провели несколько качественных вербовок, дав задание офицерам сосредоточиться на военном и промышленном шпионаже. Особо отличился Громбчевский, которому удалось заполучить одного из ведущих инженеров Вайс Манфред Асел ис Феммувек, завода в Будапеште, в просторечие известного, как Чепельский завод. Данный завод считался вторым по значимости в Австрии, он играл важнейшую роль в тяжелой промышленности, обеспечивая армию всеми видами оружия и боеприпасов. То, как Брониславу удалось провернуть подобную операцию, само по себе тянуло на качественный шпионский роман. Впоследствии, когда инженер доказал свою полезность, а передаваемые им сведения котировались чуть ли не на вес золота, я рекомендовал Громбчевского к очередному ордену.

Между тем конгресс продолжался. Основную проблему представляла Англия с ее непомерными запросами и горячим желанием ничего не дать России. Возглавлял англичан премьер-министр лорд Бенджамин Дизраэли. Верхушка бриттов нас не любили, и никогда не полюбят, как бы не думали заядлые англофилы. Но в нынешней истории у России был обладающий нешуточными талантами Николай Романов и министр иностранных дел Игнатьев, чей опыт дипломатической работы трудно переоценить. А еще имелся убойный козырь в виде моей уникальной способности. Правда, тут действовать приходилось с опаской, нельзя воздействовать на человека и заставить его переменить свою прежнюю позицию на сто восемьдесят градусов. Бисмарку я еще в 1875 году, находясь в Берлине, внушил толику симпатии к русским, а австрийского кронпринца Рудольфа и так ни в чем убеждать не приходилось — он буквально смотрел цесаревичу в рот. Главной проблемой стали три влиятельных человека: император Франц-Иосиф, лорд Дизраэли и председатель кабинета министров Франции Жюль Дюфор.

Первый в целом нас поддерживал, но с постоянными оговорками и опасением, как бы Россия чрезмерно не усилилась. Являясь непоколебимым католиком, его сильно волновал вопрос распространения православия на Балканах, чему он всячески противодействовал. В итоге цесаревичу все же удалось подобрать ключики к императору и его министру иностранных дел графу Андраши. Да и я, будучи представленным Франц-Иосифу, использовал свою способность. Кажется, данное действие стало той каплей, которая смогла перевесить нашу чашу весов. Тем более, на конгрессе окончательно закрепился Союз Трех Императоров, который все чаще называли Тройственным Союзом, куда кроме нас и Австро-Венгрии входила Германия. Была достигнута договоренность, что все три страны будут выполнять по отношению друг к другу не только торговые обязательства, но дипломатические и военные.

С Дизраэли договариваться было невозможно, он занимал такую позицию, словно Великобритания является общепризнанным мировым гегемоном и ей плевать на чужие интересы. Да и француз Дюфор, который в молодости учился в Кембридже и впитал тамошний менталитет, относился к нам с заметной прохладцей. Понятное дело, что и турки во главе с недавно назначенным великим визирем Ахмед Вефик пашой так же не пылали к нам любовью, но в отношении их действовал принцип «горе побежденным», так что мнение Порты не носило решающего характера.

Для оказания давления на англичан Александр II повелел расквартированным в Туркестане войскам численностью 20 тысяч человек сосредоточиться на южных границах. К эмиру Афганистана Шир-Али в Кабул для заключения союза отправилась дипломатическая миссия, которую возглавил генерал Абрамов. Рассматривались планы вторжения в Кашмир и Читрал.

Данное давление, а скорее, его имитация, не принесло существенного успеха, но все определенное воздействие оказать сумело.

В субботу, 1 декабря 1877 г. наконец-то все самые острые противоречия были преодолены и страны-участники заключили мир, подписав Венский трактат. На Кавказе Россия прирезала себе новые провинции — Ардаган, Карс и Батуми. Болгария оказалась разделена на три части. Первая, от Дуная до Балкан, включая Софию и прилегающие область, отошла к России, образовав Великое княжество, по примеру Финляндии и Польши. Великим князем становился Александр Романов, которому новым Императором уже не быть. Вторая часть Болгарии, от Балкан и южнее, образовала автономное княжество Восточная Румелия, протекторат над которым совместно обеспечивали Россия и Турция. Столица его находилась в Филипполе. Македония же, земли до Адриатики и Эгейского моря возвращались Порте без каких-либо изменений в статусе.

Из мелочей нам удалось получить часть Южной Бессарабии, Змеиный остров недалеко от Одессы и настоять на компенсации в один миллиард рублей. Правда, большую часть данной суммы турки отдали вышеперечисленными территориями.

Была признана независимость Черногории, Сербии и Румынии. Англичане заключили с Портой союз и фактически заняли остров Кипр. Австро-Венгрия добилась право на аннексию Боснии и Герцеговины — именно такую цену пришлось заплатить за их поддержку. Германия свою долю получила в счет будущей военной помощи, направленной против Франции — но данное соглашение имело наивысший статус секретности и знало о нем всего несколько человек.

В целом, конгресс окончился не так, как хотело большинство участников. Англия, Франция, Италия и Турция считали, что мы выторговали слишком много, а мы наоборот — что слишком мало. Но в приватной беседе с Романовым мы сошлись на мысли, что в нынешней ситуации достигли едва ли не максимума. Глупо рассчитывать на присоединение к России Константинополя или получения контроля над проливами. С Восточной Румелией, которая теперь вроде как считалась автономной, тоже можно поработать и лет через пять-семь плавно включить ее в состав Великого княжества Болгарии. Еще одним не совсем хорошим моментом стало то, что англичане сумели настоять, что земли России и княжества Болгарии разделяет узкая полоска румынской территории, проходящая по устью Дуная. На данной земле объявили режим порто-франко, что подразумевало свободную торговлю.

Венский трактат в итоге получился спорным. Многие противоречия так и остались неразрешенными, а страны участники продолжали питать различные амбиции. Подобное подразумевало, что нас ждет новая война. Не сейчас, но лет через семь-восемь, а может и раньше, если немцы решат действовать. Собственно, именно такой расчет у нас с цесаревичем и графом Игнатьевым и имелся. И тогда, в новой войне, уже реально будет побороться и за Константинополь, и за проливы.

А затем прошла церемония закрытия конгресса, на которой страны щедро обменивались наградами. Гусар Смерти, мрачную величественность и свирепую удаль которых сумели оценить собравшиеся, буквально завалили регалиями. Я же получил от сербского князя Милана орден Таковского креста, а ярый почитатель Бессмертных гусар кронпринц Рудольф осчастливил меня Командорским крестом ордена Леопольда. Персидский посланник ни с того ни с сего так же вручил Командора — третью степень ордена Льва и Солнца. Награды я принял, невольно усмехнувшись и подумав, что, если и так дальше пойдет дело, то через три-четыре годика, нацепив все свои побрякушки, я стану напоминать рождественскую елку.

Два эскадрона гусар Смерти в последний раз торжественным строем прошли по улицам Вены, вызвав очередной ажиотаж, после чего принялись грузиться на пароходы. Думаю, теперь различные истории, забавные казусы и анекдоты насчет поручика Ржевского прочно и надолго вошли в столичный фольклор. Пошумели гусары в Вене знатно, разбив немало женских сердец, зачав массу бастардов и показав пузатым буржуа, кто здесь кто. Нижние чины вели себя не с таким размахом, но за честь мундира стояли насмерть и с завидной частотой буквально выносили из местных кабаков и трактиров всех тех, кто хотел обидеть их ранимые души. Бились они как львы, вернее, как соколы, а мне и Седову приходилось вытаскивать их из жандармских участков. Естественно, на людях гусар строго отчитывали, но затем хвалили и даже поощряли, если драку они выигрывали. А они почти всегда выигрывали.

После Вены часть нашей делегации отправилась в Россию, но император, наследник и его брат Александр прежде заглянули в Софию.

Две недели в Великом княжестве Болгарии продолжались торжества, парады, смотры, молебны, крестные ходы и прочие официальные мероприятия, главным из которых являлось принятие Александром Романовым титула великого князя Болгарского и официального вступления в новый статус. Так же прошел Императорский обед, на котором Александр II благодарил войска за смелость, решительность и перенесенные невзгоды.

По нашим сведениям, около шестидесяти процентов болгар остались довольны результатами итогового мирного соглашения и вхождением в состав России. Тридцать процентов из числа наиболее радикальных патриотов или анархистов требовало полной независимости для своей страны, а для десяти оставшихся происходящее казалось совершенно безразлично.

На мнение этих тридцати процентов внимание не обращали, хотя все понимали, что надо проводить определенную политику, дабы их количество постепенно уменьшалось. С другой стороны, все прошло правильно. Болгарию нельзя отпускать в самостоятельное плаванье — опыт Первой и Второй мировых войн ясно показал, к какому берегу прибьет братушек, если за ними не приглядывать.

Полнейшей неожиданность стал высочайший императорский рескрипт, в котором меня и военного министра Милютина возвели в графское достоинство.

— Софья Шувалова — графиня, и я посчитал, что негоже прославленному Черному генералу хоть в чем-то ей уступать, — с улыбкой признался Николай Романов, когда я отправился благодарить своего покровителя. — Что, хорош подарок к свадьбе?

В нынешней России офицеры обязаны представлять кандидатуры своих невест полковому собранию для одобрения. Генералы и адмиралы обращались с подобным к самому императору или главнокомандующему. Данную процедуру прошел и я, но Софья Шувалова, с ее то родословной и репутацией, никаких вопросов вообще не вызвала.

— Более чем, — совершенно откровенно ответил я. Графский титул в сословном обществе — вещь весьма полезная, тем более, он наследственный и перейдет к моим детям и внукам.

— Тогда у меня к тебе просьба, — добавил цесаревич. — Моему брату в Болгарии на первое время требуются компетентные проверенные люди. Я рекомендовал тебя, как будущего военного министра. Послужи в Софии месяцев шесть, получишь генерал-лейтенанта, а затем можно в отпуск и свадьбу сыграть. Как тебе план?

— Отвратительный, — признался я и на лице Романова отразилось искреннее удивление. — Я прошу у тебя отпуск, мне больше нельзя откладывать свадьбу. Есть мнение, что я и так неплохо потрудился на благо России, пора немного и о себе подумать.

— Но ведь я даю тебе прекрасный шанс, — было видно, что Романов расстроился. Если бы нас не связывала основанная на моих знаниях и способностях дружба, то подобное означало бы опалу и лишение покровительства. А так за себя я не переживал.

— По твоей просьбе я задержался в Хиве и упустил княжну Крицкую. Мне совсем бы не хотелось повторения чего-то подобного.

— Хорошо, — после молчания заметил Романов. С ним так себя вести не позволялось, для него подобное было в диковинку. Естественно, это ему не понравилось. Но тут он дернул губой и изобразил намек на улыбку. — В сущности, ты в своем праве.

— Именно, а подходящая должность еще найдется.

Я отказался от хорошего назначения, но ни о чем не жалел. Вместо меня военным министром стал Паренсов, которому присвоили генерал-майора.

Последним торжественным мероприятием, на котором я присутствовал, стало дарование Александрийским гусарам статуса гвардии. За минувшие заслуги, храбрость и дисциплину мой полк как никто другой заслужил данную честь. Также гусарам, а ровно, как и прочим полкам Особой бригады, позволили добавить на знамя новую надпись — «Вид 1877 г».

Отмечали мы вместе и все сразу — и мое графское достоинство, и гвардейский статус полка, и награды офицеров, и прочее, включая победу и будущее возвращение домой. Гуляли так, как умеют гулять кадровые военные, ясно показывая всем, что такое русская кавалерия. Да и ракетчики с артиллеристами не ударили в грязь лицом, не зря же столько времени они с нами.

В Россию я вернулся уже в новом, 1878 году от Рождества Христова. К свадьбе все уже было готово, церемонию назначили на субботу 26 января. Софья попросила меня провести столь значимое событие в Петербурге, и я с радостью согласился.

Приданное у Софьи оказалось внушительным — Крестовоздвиженский платиновый прииск на Урале, особняк в Петербурге, а также перешедшее от матери старинное имение в Тамбовской губернии. Я и раньше считался весьма обеспеченным человеком, но после такого мой финансовый статус взлетел до самых небес.

По моему заказу отпечатали роскошные пригласительные билеты, которые отослали всем гостям. В билетах содержалось не только само приглашение, но и распорядок дня с адресами церкви и ресторана, где будет проходить торжество. Следуя повсеместно распространённому в России обычаю, я подарил невесте «свадебную корзинку», куда вошли несколько принадлежностей дамского туалета, парочка золотых безделушек, веер из слоновой кости и кольцо с сапфиром. Аналогичные подарки я также сделал родителям, сестрам и брату Софьи. Со своей стороны она подарила мне золотую цепочку и печатку, так же не забыв про родителей и Полину с Дмитрием.

Венчание проходило в церкви святой великомученицы Екатерины у Тучкова моста. С мой стороны, кроме родителей и Дмитрия, присутствовала Полина с Михаилом Скобелевым, его отцом и матерью, друзья и товарищи по Старой Школе Скалон, Звегинцев, Остроградский и Олив, инженеры фон Баранов и Волков, Пашино, семьи Хмелевых и Старобогатовых, «божьей милостью» ротмистр Александров, Громбчевский, несколько офицеров из числа гусар Смерти во главе с Седовым и Некрасовым, а также полковники Зазерский, Ребиндер и Гахович. Все они стояли в церкви по правую сторону, отдав левую часть представителям невесты.

Родни и друзей со стороны Шуваловых было раза в три больше, одних единокровных сестер у Софьи насчитывалось четверо, плюс их мужья и прочие родственники. Юных девиц, незамужних и красивых, было больше дюжины, так что офицеры мигом сделали стойку. Возглавляли эту блистательную компанию отец невесты, граф Петр Шувалов и их родственник из старшей ветви, еще один граф Петр Шувалов, генерал от кавалерии, бывший Начальник Третьего отделения и бывший же посол в Великобритании, в настоящее время находившейся без должности.

Пресса уделяло событию немало внимания, как из-за самих Шуваловых, так и по вине моей скромной персоны, которую, как и Скобелева, успели окрестить «истинными героями» Русско-Турецкой войны.

Софья была в элегантном белом шелковом платье с фатой, а я по привычке облачился в новый, только что пошитый парадный мундир со всеми заслуженными орденами и медалями. Носил я их с полным чувством собственного достоинства, понимая, что они как нельзя лучше меня характеризуют. Венцы над нашими головами держали соответственно Скобелев и княжна Ольга Долгорукова, старшая сестра невесты.

Софья выглядела чудесно, ее глаза буквально лучились счастьем, а с губ не сходила легкая улыбка. Когда мы обменялись кольцами, я бережно поднял фату и поцеловал девушку в губы. Держа ее за руку, мы принялись принимать поздравления.

После венчания все расселись в свадебном поезде, состоящем из нескольких десятков карет и отправились в «Медведь» — новый ресторан в атриуме гостиницы «Демут» на Большой Конюшенной. Хозяин, бельгиец Эрнест Игель, удивлял гостей тем, что уже на входе всех встречало чучело медведя с внушительным серебряным подносом в лапах. Сам холл был выполнен в виде высокого стеклянного купола, опирающегося на витые чугунные опоры.

Мы оказались первыми клиентами, так как «Медведь» планировали открыть ближе к весне, но окончание войны и неизбежный наплыв возвращающихся офицеров заставил бельгийца поторопиться. Когда он узнал, кого именно предстоит кормить и поить, то обрадовался неимоверно и сделал скидку, моментально сообразив какую рекламу мы ему обеспечим.

В Большом зале на сто пятьдесят персон было просторно и уютно. Длинный стол поражал обилием серебра, хрустальных фужеров и накрахмаленных салфеток. С потолка лился мягкий свет, а стены украшали гирлянды и живые цветы, включая пальмы и фикусы.

Софья переоделась, поменяв закрытое и строгое венчальное платье на свадебный наряд, главным достоинством которого было великолепная горностаевая мантия.

Как только все расселись, слово взял мой отец. Я специально настоял, чтобы именно он открывал свадебный ужин, несмотря на то что многие здесь были куда именитее и знатнее. Отец чувствовал себя несколько скованно, но перехватив мой поддерживающий взгляд, откашлялся и пришел в себя.

— Мои любимые! Знаменитый французский писатель Гюго сказал: «если любовь настоящая, она никогда не узнает пресыщения и не сможет охладиться». Это гениальные слова! Так давайте пожелаем молодым супругам каждый день семейной жизни наслаждаться обществом друг друга и никогда не насытиться сладостью своей любви!

— Браво! Прекрасно! Как точно! За молодых! — раздались многочисленные похвалы. Отец нас расцеловал и перекрестил. Выпили шампанского, заиграл оркестр, свадьба началась. Гостей потчевали стерлядью в шампанском, цыпленком с трюфелями, рябчиками, перепелиными яйцами, раками по-бордоски, жюльеном, расстегаями, ростбифами и десертами.

Тосты следовали один за другим, два графа Шуваловых, матери, Скобелев и все прочие наговорили массу приятных слов. Оркестр играл все громче и громче, а невеста казалась все прекрасней. Я смотрел на нее и не мог налюбоваться.

— Будет тебе, Миша, — сказала Софья, перехватывая очередной мой взгляд и незаметно пожимая руку под столом. — Перед гостями неудобно.

Подавали такие блюда, как парфе с пралине, буше а-ля рэн, суфле д’Орлеан. Я предпочитал более простую кухню, данные деликатесы включили в меню по настоянию Шуваловых. Между тостов с шампанским, пить гостям предлагалось все, что душа пожелает, включая такие непопулярные напитки, как пиво или сидр.

Среди собравшихся ходили слухи, что нас должен посетить сам цесаревич Николай Александрович. Многие надеялись на подобную честь, но большинство отнеслось к новости с недоверием. Сам я склонялся к мысли, что цесаревич все же появится. После небольшой размолвки в Софии в наших отношениях наметился намек на некий холодок. Но если бы Романов не приехал, я бы всерьез обиделся. И Николай не подкачал, показав, что он не только будущий властитель и самодержец, но и настоящий друг.

Когда сам хозяин ресторана срывающимся от волнения голосом объявил о его появлении, в зале на миг воцарилась неверующая тишина, после которой большинство бросилось встречать столь важную птицу. Я удержал Софью за руку, и мы остались на месте.

— Удобно ли? — с тревогой спросила жена, поглядывая на распахнутые двери, от которой слышался гул приветственных голосов.

— Еще как удобно, — заверил я.

Николай Романов вошел в зал уверенной спокойной походкой. Высокий, статный, хоть и несколько бледный, в окружении свиты из десятка человек, он производил внушительное впечатление. Цесаревич ласково приветствовал нас, а когда ему выделили почетное место и шум утих, произнес тост.

— Дамы и господа, в России мало столь красивых утонченных дам, как графиня Софья Шувалова и столь же немного честных, прославленных и верных Отечеству офицеров, как генерал Михаил Соколов. Их союз стал истинным украшением нашего Отечества, и я твердо верю, что его ждет блистательное будущее! За молодых и за их счастье!

— За молодых! — дружно откликнулись гости. С трудом сдерживая улыбку, я наблюдал за их ошарашенными лицами. Да уж, визит наследника стал для собравшихся настоящим сюрпризом. Теперь можно хвастаться не только тем, что они находились на свадьбе у Черного генерала, но и почетным гостем в лице самого Николая Романова. То-то Эрнест Игель поминутно вытирал вспотевшее лицо платком и никак не мог уложить в голове то, что видели его глаза. А уж как официанты бегали, о том можно было и не говорить.

— Кажется, тебя ждет перспективное будущее, — радостно заметил Скобелев, когда мы с ним заняли один из приватных кабинетов, в котором можно было передохнуть, покурить и спокойно поговорить. Подразумевал мой друг все сразу — красавицу-невесту, покровительство Романова и военные успехи.

— Мы же с тобой не станем останавливаться на достигнутом, верно? Впереди у нас много дел, а у России много врагов.

— Верно, не станем, — он рассмеялся и обнял меня. — Покоптим еще небо!

Когда настало время свадебного торта, гости ахнули — лакомство представляло собой настоящее произведение искусства высотой в полтора аршина и весом больше двух пудов[35] с украшениями в виде красных роз, лебедей, рогов изобилия и подков на счастье. Официанты нарезали и раскладывали его по тарелкам бережно, используя начищенные серебряные приборы.

После пира Софья еще раз переоделась, надев платье с достаточно смелым декольте, подчеркивающим прелестную грудь девушки. Гости перешли в Малый зал, где начался бал. Открывал его вальс, продолжившийся мазуркой и прочими танцами. Девушки вели так называемые бальные книжки или карне — миниатюрные блокнотики, куда с помощью прикрепленного карандаша записывали номера танцев и имена кавалеров. Данный аксессуар имел повсеместное хождение, отличаясь изяществом, красивым оформлением и дороговизной. Многие ювелиры изготавливали их на заказ из серебра, золота или слоновой кости. Сами дамы считали бальную книжку списком своих любовных побед, поскольку записи в ней свидетельствовали о внимании мужчин к ее обладательнице. Пустые же страницы говорили о непопулярности девушки на балу.

Во время перерыва все вновь вернулись за стол, перекусили и продолжили, но теперь веселье разбилось на кучки, гости разошлись по интересам. К тому времени цесаревич Николай еще раз поздравил нас и покинул ресторан. Гости почувствовали себя спокойнее, зато теперь у них появился весомый повод для разговоров.

Гуляли долго, до трех ночи. Поначалу такие гости, как чета Барановых, Волков и Старобогатовы выглядели немного смущенными, но потом освоились в столь блистательной компании и даже раздухарились. Гусары мои выглядели так, словно их хоть сейчас отправляй в бой. Седов, Ребиндер, Некрасов и Громбчевский пользовались бешенным успехом у дам, но Скобелев легко и непринужденно мог затмить, если того хотел, всех без исключения — имелась у него такая черта. К слову, Полине она совершенно не нравилась. И я ее понимал — Михаил мог завоевать любую женщину.

Под конец Софья несколько подустала. Закончился вечер нашим ответным благодарственным тостом, в котором мы упомянули родителей и всех гостей, выразив им свою признательность. Недвижимости у меня в столице раньше не было, месяц назад я раздумывал остановиться в номере, но после того, как в собственность перешел особняк Шуваловых, данный вопрос закрылся. Именно туда мы и поехали. Все, кто хотел продолжить кутить и вальсировать, остались в «Медведе».

Наша первая ночь прошла так как и положено в подобных случаях — со множеством слов, пылких обещаний и неутихающей страстью. Уснули мы ближе к восьми утра, а проснулись после полудня полноценными мужем и женой.

Глава 22

Вечер и следующий день мы с Софьей принимали поздравления от гостей, которых оказалось на удивление много, заодно читая петербургские газеты, описывающих нашу свадьбу и «триумфальное», так и написали, появление цесаревича Николая.

29 января начался свадебный вояж, который мы решили начать с Европы, отправившись в Австро-Венгрию. Билеты на поезд в первом классе уже были куплены, а в дороге нас сопровождало всего несколько человек — Бронислав Громбчевский, Снегирев Архип и две служанки Софьи по имени Евдокия и Елизавета.

Первым нашим пунктом стали Карловы Вары, откуда мы перебрались на термальный курорт Бад-Эмс в Западной Германии, воды которого считались целебными, а затем оказались в Баден-Бадене, столь любимым Тургеневым.

Посетив Швейцарию и насладившись видами Женевского озера, отправились во Францию и остановились на Лазурном берегу. К тому времени уже заканчивался апрель.

Мне нелегко далось столь долгое мирное занятие, во время которого я фактически ничего не делал и более того, оказался выдернут из привычного круга общения. Постепенно я все же освоился и начал получать удовольствие от солнечного неба, изумрудного моря и южной красоты. И конечно же, от общества неотразимой жены. С собой она взяла невообразимое количество платьев и прочих абсолютно бесполезных деталей дамского туалета, производя настоящий фурор во всех местах, где мы останавливались. Графиня Соколова обрела бешеную популярность. Будь я человеком мягким и бесхарактерным, уже начал бы переживать о том, что вскорости случиться может всякое, в том числе и различные казусы, связанные с ее поклонниками. К примеру, вырасти совершенно ненужные рога. Но к счастью, жена вела себя безупречно, да и мне хватало внушительного взгляда, покашливания и легкого намека на дуэль. После такого всех этих напыщенных фазанов, расфуфыренных штафирок с огромным состоянием и полным отсутствием отваги, сдувало, как при тропическом урагане.

— Свет мой, ты мне так всех друзей распугаешь, — в шутку гневалась Софья, но я видел, что ей подобное нравится, а временами, так и вовсе, льстит. Она чувствовала себя настоящей женщиной при настоящем мужчине. Это лишь в дешевых водевилях сильные жены счастливы при слабых мужьях. В жизни все иначе, женщинам нравится чувствовать себя защищенными, нравилось, когда часть вопросов решается за них и, вообще, у них есть надежный любящий защитник.

— Положим, они не друзья, а пустоголовые салонные шаркуны. Вряд ли они вообще достойны твоего общества.

В начале мая, продолжая находиться на Лазурном берегу, мы вызвали доктора Буаселье, подтвердившим наши ожидания — жена находилась в положении.

— Второй месяц уже, Софья Петровна, — сообщил доктор — Беременность протекает прекрасно, но все же вы должны себя беречь.

Надавав массу положенных в подобных ситуациях советов, он убыл, а мы так обрадовались, что остаток дня и ночь провели в постели. Отношения наши складывались замечательно, мы любили друг друга и никого иного даже видеть не хотели.

В июне, загоревшие, отдохнувшие и полные сил мы вернулись в Петербург и некоторое время наслаждались пустой светской жизнью — давали обеды и ужины, жена организовала два бала, ходили по музеям, художественным галереям и ресторациям, а также посещали Александрийский театр, напротив которого стоял памятник Екатерине II. Мне особо нравились «Мертвые души» Гоголя, главную роль Чичикова исполнял Константин Варламов, на спектаклях которого всегда случался аншлаг.

В июле переехали в Москву. Как и всегда, она казалась уютной и немного провинциальной. Везде была тишь, благодать и сонное благолепие. У Скобелевых как раз родился сын, которого в честь нашей дружбы назвали Михаилом. Так что повод выглядел более чем серьезным.

Отметив столь радостное событие и дав Полине время для восстановления, на время отправились жить в фамильное имение Скобелевых, носившее имя Заборово и находившееся в селе Спасское Рязанской губернии. Там мы все вместе гуляли по окрестным полям, пили чай из самовара, женщины музицировали и занимались фотографией, а мы много беседовали о различных перспективах и том, что происходит в мире.

Все дела я задвинул куда подальше, просто наслаждаясь жизнью. По уму стоило посетить Крестовоздвиженский платиновый прииск и посмотреть, что же мне досталось. Вот только находился он в Пермской губернии, достаточно далеко от железной дороги и добираться туда даже по Каме и ее притокам занятие долгое. Так что я затребовал все отчеты и документацию, а сам обложился справочниками и книгами по золотодобыче.

Если не считать прииска, я целенаправленно не отвлекался от отдыха, прекрасно зная, что Николай Романов обязательно подыщет мне подходящее занятие. Так оно и случилось. Скобелев получил очередное задание и уехал в Европу знакомиться с последними достижениями военного искусства, а мне цесаревич пожаловал должность губернатора Саратова. Город бурно развивался и нуждался в присмотре. Главное, что через него шел внушительный поток переселенцев в Сибирь. Железную дорогу дотянули до Оби и там же, на месте небольшой деревеньки основали Новосибирск, повторив историю моей прошлой жизни.

— А я хотела посетить наше Тамбовское имение, — с разочарованием заметила Софья, когда я рассказал, что отпуск заканчивается. — Там чудо как хорошо.

— Знаю, ты говорила, и я планирую разводить там кукурузу, но сейчас нас ждут иные дела, так что скоро едем на Волгу.

Время еще имелось, сначала я отправился в Петербург и встретился с Романовым. К тому времени наши отношения полностью восстановились и нам нашлось, что обсудить.

— Пока у нас мир, было бы прекрасно вывести Саратов в статус третьего города Империи, — мечтал Романов. — Ты знаешь, что делать и с чего начинать. Я уже заложил там дворец и планирую ежегодно посещать берега Волги, что добавит престижа.

По положению о службе мой отпуск мог продолжаться до года, но на сей раз я не стал становиться в позу и принял то, что дает судьба. Вернувшись в Заборово, я забрал жену и вернулся в Рязань, где нас дожидался присланный хозяином «Ладушки» Старобогатовым пароход «Сокол». На нем мы с немалым комфортом и удовольствием спустились по Оке, передохнули в Нижнем Новгороде, осмотрели Чебоксары, Казань и Симбирск. Как и раньше, меня сопровождали Громбчевский и Снегирев, а также повар, гражданский секретарь Охватов, кучер и три служанки. С Брониславом у нас установились прекрасные отношения, человеком он был незаурядным, но держать такого постоянно при себя в данной ситуации значило зарывать его таланты в землю. Так что из Саратова он прямиком уедет в Ташкент, вновь заниматься делами разведки.

— Через год или два отправимся через Каспий в Персию, тебе понравиться тамошний колорит, — пообещал я жене. Мы стояли на палубе и наблюдали за внушительной русской рекой, которая после впадения Камы стала по-настоящему величественной.

В Саратове мое назначение наделало немало шума. Жители не знали, чего ожидать и как изменится их жизнь, но предчувствия подсказывали им, что приятные перемены не за горами.

— Ваша интуиция вас не обманула, господа, — сказал я на первом приеме, в здании городской ратуши, на который пригласил местных дворян, купцов, интеллигенцию, промышленников и инженеров во главе с Волковым. Гости оделись, как на парад, нацепив все свои регалии, я же вновь ограничился двумя Георгиями. — Нам оказано высочайшее доверие, впереди у нас удивительные перспективы. Обещаю вам, что город расцветёт еще больше. Через два месяца знаменитый инженер фон Баранов проведет телефон, а после Нового года пожить сюда приедет сам Николай Александрович Романов. И это лишь начало!

После таких слов послышался возбужденный гул. Новости понравились, для предприимчивых и деловых людей они подразумевали интересные возможности, но все же собравшимся казалось, что так гладко быть не может. Хотя, моя репутация говорила сама за себя, слов на ветер я не бросал.

Усиливая эффект, рядом со мной находились Седов, Костенко, Некрасов и Шувалов, все в черной форме гусар Смерти. Несмотря на гвардейский статус, полк еще загодя перевели в Саратов на постоянную дислокацию. Все это укладывалось в нашу с цесаревичем программу развития России. Поначалу гусары рассчитывали, что будут стоять в столице, или на худой конец, Москве, так что приказу особо не обрадовались. Когда же в город приехал я, их настроение моментально изменилось.

— Что, Сильвестр Тимофеевич, не жалеете, что когда-то стали со мной работать? Не подвел я вас? Оправдал ожидания? — не удержавшись от легкой шпильки поинтересовался я у инженера Волкова. Он уже давно стал весьма состоятельным человеком, но деньги не изменили наших взаимоотношений. Он и раньше уважал меня, а после приглашения в Петербург на свадьбу вовсе стал считать каким-то сверхъестественным существом, которому все по плечу. Да еще и малость побаивался, почему-то. Но это ничего, даже полезно для дела.

— Шутите-с? Встреча с вами переменила мою жизнь, Михаил Сергеевич! — инженер даже руки к груди прижал в знак своей полной искренности.

Волков, к слову, подобрал мне в Саратове особняк на Александровской улице, ранее принадлежавший купцу Сатову. Располагался он в самом удобном месте, в непосредственной близостью с Театральной площадью и Верхним рынком. Стоил особняк немало, но его внушительная площадь, а также лепнина, мраморная центральная лестница, многочисленные мифические украшения в виде русалок, медуз и сказочных рыб нам с Софьей сразу понравились.

Затем пошли приемы — отдельно дворян, военных, купцов и всех прочих, согласно статусу. Я не собирался терять время и с самых первых дней начал не только вникать в местные реалии, но и озадачивать людей новыми идеями. Те, кто хотел, мог войти в качестве пайщика в различные проекты, имея ввиду будущие дивиденды. Как губернатор, я имел доступ к городской казне, и она выглядела не такой уж и маленькой, вот только в любом случае, денег этих и близко не хватит на все мои задумки.

— А может все же и церковь новую построим, Михаил Сергеевич? — интересовались у меня купцы, пекущиеся о спасении собственной души. — Дело-то богоугодное!

— Кому чего не хватает, тот то и строит. Церкви пусть Синод строит, церквей у нас и так много, а вот больниц и школ нет совсем. О душе чуть позже подумаем, пока же надо о теле грешном поразмыслить, — отвечал я, с трудом сдерживая улыбку.

Мне повезло, что губернатором до меня служил Галкин-Враской, человек умный и честный, увлекающийся наукой и музыкой. При нем Саратов преобразился, на вечно тёмных улицах зажглись газовые фонари, появились скверы и бульвары, водопровод взамен деревянных труб оснастили более долговечным чугунном. Начали действовать речной яхт-клуб и первая в России речная зимняя спасательная станция, открылись гимназия, реальное, ремесленное, духовное училища. Но все же Михаил Николаевич человеком оказался мягким, интеллигентным и кое в чем недорабатывал, а именно, не смог пресечь казнокрадства.

Первым делом с помощью своих разведчиков я перетряхнул полицейское ведомство и городскую верхушку. Выяснилось, что в Саратове воруют, как и во всей России, не больше, но и не меньше. В любом случае, неплохие деньги уходили в частные карманы, а подобного терпеть я не собирался. По итогу своих должностей лишилось десяток чиновников, а полицмейстер и один из городских чинов предстали перед судом. Как градоначальник, я руководил и полицией, так что пришлось потратить некоторое время, прежде чем выбор остановился на полковнике Афонове. Естественно, после таких пертурбаций в Петербург на меня полетели первые доносы, а я ведь только начал разбалтывать это сонное болото.

Я вызвал в город француза Густава Эйфеля, а также русских архитекторов — Ивана Васильевича Штрома и молодого Петра Зыбина, который и возвел купленный мною особняк. С ними приехал и скульптор Опекушкин Александр Михайлович. Всем им предписывалось поработать над генеральным планом городской застройки и выполнить ряд требований.

Саратов сам по себе являлся красивым и интересным городом. После страшного пожара 1811 года его строили толково, с умом, так, что прямые улицы красиво спускались с высокого берега прямо к Волге. Здесь уже имелся театр, ипподром, вокзал, железные дороги до Москвы, Тамбова и Новосибирска, а также ряд других полезных сооружений. Нам лишь оставалось строить и дальше, продолжая красивую параллельно-перпендикулярную городскую сетку.

К тому моменту как раз вышел столь ожидаемый обществом закон «О всеобщем бесплатном и обязательном образовании», ставший, без преувеличения, одной из исторических вех. В прошлой жизни, аналогичные законы начали принимать уже в двадцатом веке, заметив, как сильно Россия стала отставать от прочих стран. Теперь же мы получили шанс все изменить.

Для осуществления закона предполагалась финансовая программа с построением в стране новых школ и училищ. Благодаря государственному вспомоществованию мы заложили три новых школы для детей и две гимназии с техническим уклоном для юношей и девушек.

Особую роль в моих планах занимала медицина, данных специалистов в стране катастрофически не хватало. Деньги на них приходилось брать из городской казны, но мы справились и начали строить две больницы и туберкулезную лечебницу, а также Императорский Медицинский институт.

Купцы и промышленники с радостью откликнулись на мое желание основать Городскую биржу и Центральный крытый рынок — подобное обещало им хорошую прибыль, так что здесь они не скупились. Денег удалось собрать столько, что лишние средства я пустил на Дом для сирот и водокачку.

Из личных финансов, на паях с Волковым и Старобогатовым мы начали строить Речной вокзал, а также элеватор и рыбно-консервный завод. Все это обещало быстро окупить себя и начать приносить прибыль. А уж такой деликатес, как осетрина и черная икра пользовались бешенной популярностью в Европе. Даже странно, что данное направление местные дельцы продвигали вяло, без огонька и размаха.

Подобные начинания спровоцировали настоящий городской бум. С центральных губерний в город переехало более десяти тысяч различных специалистов, а строительные артели и компании обеспечили заказами на год вперед. И это при том, что программа переселения в Сибирь продолжала действовать и через нас на восток шли паровозы с новыми поселенцами.

В окрестностях Саратова проживало множество немецких колонистов, отличающихся трудолюбием и дисциплиной. Я принял их делегацию после встречи с нашими сельскими старостами и в обоих случаях продвигал мысль, что надо поднимать деревню.

— Европа с радостью продолжит покупать наше масло, сметану, яйца и мясо птицы, — сказал я, имея в виду, что до Революции в прошлой истории Российская Империя являлась крупнейшим поставщиком сельскохозяйственной продукции во всем мире. — Железная дорога в Европу у нас уже есть, так почему бы вам не начать более активно развивать свои хозяйства?

Эти слова нашли отклик, крестьяне обещали подумать, хотя они и без меня видели свои выгоды.

Софья так мечтала быть полезной и делать что-то хорошее, благо ее энергию можно направить в правильном русле. Для начала она стала почетным попечителем школ и больниц, а на весну у нас имелись еще более грандиозные планы. Прямо сейчас, находясь в положении, она действовала с оглядкой на здоровье, но смогла обставить наш особняк, начав проводить обеды и балы, которые моментально обрели знаковый статус, а к нам на прием мечтали попасть лучшие люди города и соседних губерний.

Медицина и образования в данный момент были у меня в приоритете, но после них самый ответственный проект касался превращения Большой Сергеевской улицы в бульвар Победы — именно так она стала называться с моей подачи.

Бульвар Победы шел по берегу над Волгой и вид с него открывался фантастический. По проекту Эйфеля его предполагалось расширить и удлинить, доведя общую длину до семи верст, обустроив скверы с дорожками для прогулок. Бульвар замостили брусчаткой и поставили новейшее газовое освещение, установив скамейки, беседки, изящный фонтан и проложив рельсы для конки[36]. Начинался он от железной дороги и памятника нашим Среднеазиатским успехам, а оканчивался монументом в честь победы над Турцией и присоединения Болгарии, недалеко от которого достраивался особняк цесаревича. В центре же находилась величественная, самая большая на тот момент в мире триумфальная арка «Во славу русского оружия». Украшали ее более ста выполненных в натуральную величину медных скульптур, включая Суворова, Нахимова, Дмитрия Донского, Сергия Радонежского, Серафима Саровского и прочих славных представителей нашей истории.

Выходившую на Волгу часть бульвара застраивать запрещалось категорически, но зато восточную половину отдали на откуп под различные ресторации, гостиницы, магазины, музеи, варьете, кафе и доходные дома. На данные места объявили конкурс. Желающих оказалось так много, что все семь верст размели за неделю, причем среди будущих застройщиков оказалось несколько иностранцев.

Проект получился настолько масштабным, что деньги на него собирали со всей губернии, да и за помощью в различные места обращались, благо меценаты откликнулись. На Руси с благотворительностью на самом деле все прекрасно, мы часто готовы отдать последнюю рубаху, главное, чтобы кто-то взял на себя организационные вопросы — вот этого мы не любим. Так что архитекторы трудились не покладая рук и мое детище медленно обретало формы.

Случились два знаковых для города события. Во-первых, фирма «Держава» наконец-то дотянула телефонную линию до Саратова, организовала центральный узел и принялась продавать телефоны с подключением. Несмотря на громкую вывеску, мы с Барановым понимали, что в Саратове богатых людей меньше, чем в столице и Москве. Соответственно, услуги «Державы» будут продаваться хуже, хорошо хоть в ноль выйти на первых порах, не говоря о прибыли. Баранов обещал изыскать возможность сконструировать аппарат более дешевой конструкции, но это дело нескольких месяцев, если не года.

Второе событие, хотя оно больше касалось нашей семьи, заключалось в том, что Дмитрий Соколов наконец-то начал выпускать газету «Правда». Первый номер вышел 1 ноября 1877 года и был посвящен всему подряд — от городских новостей, объявлений и культурной программы до международных событий и последних достижений науки. Газета пока выпускалась раз в неделю, а Дмитрий осторожничал, прощупывая, какие именно темы найдут более сильный отклик.

Неожиданно меня так увлекло управление отдельно взятым городом, что в свои новые обязанности я окунулся с головой, находя в них немалую радость. Особенно было приятно, что все не просто так, что и простые люди почувствуют изменения в жизни, а ведь это только начало.

Несколько месяцев пролетело быстро. 6 декабря, на зимнего Николу, Софья родила маленького соколенка. Естественно, имя он получил Николай — как в честь Святого Николая Чудотворца, так и в честь цесаревича, тут и придумывать нечего не надо. Я ходил радостный, как мешком пришибленный, улыбался и не верил своему счастью.

Романов прислал телеграмму, в которой поздравил с пополнением в семье и просил малыша пока не крестить, дождавшись его приезда. Так мы и сделали, тем более деток крестят на сороковой день.

Рождество и Новый год прошли в чудесной обстановке. В нашем особняке поставили елку, а в «Правде» напечатали объявление, что в гости приглашаются все желающие со своими детишками. Целыми днями малышня водила вокруг елки хороводы, лакомилась чаем с баранками и конфетами и вообще, замечательно проводила время. Мы и подарки с Софьей им дарили, в основном для крестьянских детишек — буквари, шерстяные носочки, рубашки, деревянных лошадок, кукол и солдатиков.

12 января в город приехал цесаревич. Первым делом он устроил торжественный прием, а вторым — крестил Николая Соколова. Для члена Царской Семьи, тем более, будущего Императора, подобное являлось знаковым событием, просто так они такими жестами не разбрасывались.

Понятное дело, теперь про малыша можно твердо сказать, что он родился с золотой ложкой во рту, будущее его ждало прекрасное, но и авторитет родителей взлетел еще выше. Цесаревич прожил в Саратове целый месяц, уехал от нас в Одессу, а цены под застройку после этого поднялись в два раза — люди окончательно поняли, что город развивается семимильными шагами и покупать здесь землю или недвижимость весьма прибыльное занятие.

Февраль не запомнился ничем необычным, городские проекты медленно, но уверенно воплощались в жизнь, а мы наслаждались зимой. И хотя здесь вполне нормальное явление сильные морозы, переносятся они легче, чем в Петербурге, да и местный климат не в пример приятнее.

В апреле в Саратов приехал мой старый знакомый пуштун Ариан Ахад Хан, более известный под псевдонимом Зверобой много лет «охотившийся» на британских заморских львов. Во всяком случае, именно против них мы с ним работали.

К себе я его вызвал телеграммой, на которую тот с удовольствием откликнулся. К тому времени благодаря торговли с Хивой Ариан вошел в число богатейших людей Афганистана, имел гарем из пяти жен, поправился и стал выглядеть не только важным, но и слегка сонным. Данное обстоятельство не помешало ему привезти интересные сведения по английским войскам в Афганистане и Индии.

— Извини, но в столицу я тебя пока отвезти не могу, дела не пускают, — признался я. — А вот город покажу, да и мысли насчет организации маленького шелкового пути между Саратовом и Индией у меня имеются. Что скажешь?

— Скажу, что надо все обдумать, эфенди, — кивнул он, а в глазах его зажегся азартный огонек.

Пуштун в городе освоился быстро и сразу же пожелал вложиться деньгами в мои проекты. Со своим загаром, многочисленными перстнями, цветастыми одеждами и манерами он моментально стал очередной достопримечательностью города. Простые бабы и мужики при виде него крестились, а дети бегали следом, открыв рты. Купцы мигом сообразили перспективы и принялись всячески его обхаживать. В общем, Зверобой в нашем климате не пропал.

Неожиданностью стало письмо полковника Артамонова, разведчика, с которым мы вместе работали в Болгарии. Будучи членом Русского географического общества, он интересовался различными незаурядными вещами.

«Есть у меня хороший знакомый, путешественник, этнограф, антрополог и биолог Николай Николаевич Миклухо-Маклай. Учитывая ваш интерес ко всему новому и перспективному, я имею смелость рекомендовать его вам в качестве человека, чьи идеи и планы могли бы пойти на пользу нашему Отечеству», — писал полковник.

Далее Артамонов сообщал, что Миклуха в настоящий момент находится в Сиднее, в Австралии, он также является членом географического общества, да и имение его находится под Саратовом. Собственно, через два последних обстоятельства путешественник и просил о себе напомнить.

Прочитав письмо, я с огорчением подумал, что невозможно все охватить, множество людей в любом случае проходят мимо моего внимания. Вот и Миклуха едва не оказался в их числе, ведь о том, что есть такой замечательный человек, я совершенно забыл.

Написав Артамонову и поблагодарив за ценные сведения, я сразу же составил телеграмму в Сидней, приглашая Миклуху для «весьма важной приватной беседы». Я и деньги ему выслал на дорогу, они, судя по намекам Артамонова, явно не помешают.

В планах имелась закладка оружейного завода. Патроны и снаряды русской армии нужны всегда, да и всякие оптические приборы и прицелы, учитывая завод Цейса под боком, уже можно начать проектировать. Но пока я закончил еще одно начинание — строительстве на Волге деревни на двести домов со школой, больницей, магазином и церквушкой. К данному проекту с удовольствием подключилась Софья, фактически именно она его вела, общаясь с застройщиками, подрядчиками и прочими лицами. Через газеты и надежных лиц в Московской губернии отыскали двести семей — бедных, но не пьющих, минимум с четырьмя детьми и готовых сняться с места и начать новую жизнь. За личные деньги графини Соколовой их перевезли в новую деревню, которая получила название Надеждино и обеспечили всем необходимым на первое время.

Таких проектов в России, да и во всем мире прежде никто не организовывал и поначалу крестьяне смотрели на нас с недоверием. Где это видано, что тебе и дом дают, и утварь всякую, и десяток кур с поросенком и много чего по мелочи. И все совершенно бесплатно, приезжай и живи. Нет, здесь явно есть подвох, не может барин просто так с деньгами своими расставаться, наверняка в кабалу хочет засунуть, примерно та думали люди.

Вот только подвоха не было, а было огромное человеческое счастье, пусть и для двухсот семей, которые просто не могли поверить во все то, что с ними происходило. Подобное напоминало добрую сказку, а нам с Софьей, когда мы приехали на открытие деревни, чуть ли не ноги целовали, обещая молиться и ставить свечи по гроб жизни.

Двести крестьянских семей подразумевали почти полторы тысячи душ, так как семьи сейчас большие, многодетные. И если все получится, а я не видел причин, почему у нас может что-то пойти не так, то через двадцать пять лет население Надеждино удвоится, именно такой средний демографический прирост по России.

Через «Правду» на всю страну прозвучал призыв — богатые люди, не хотите ли вы заняться благотворительностью и попробовать повторить опыт Саратовского губернатора и его супруги? Дело-то богоугодное, для спасения души точно лишним не будет, да и Отечество оценит.

Первыми откликнулись Строгановы и Демидовы, к которых денег столько, что и девать некуда, так что проект для них выглядел не особо то и затратным. Тем более, и железную дорогу до Сибири уже протянули, ведь именно там и собирались строить новые поселения.

В общем, Строгановы и Демидовы за дело взялись с размахом, заложив на своих землях села на пятьсот дворов. Почин прошел, его подхватили Юсуповы, Шуваловы, Долгорукие, Салтыковы, Толстые, Морозовы, Голицыны, Шереметевы, Трубецкие и, конечно, сами Романовы. Невероятно, но в светских кругах это стало модным явлением, тем, чем действительно можно гордиться.

В июне 1879 года у нас в особняке проездом остановился Скобелев, которого вновь отправили в Ташкент для оценки ситуации и подготовки операции против текинцев и их крепости Геок-Теке. В один из дней мы с ним прошли в курительную комнату и разговорились до полуночи, попивая коньяк под легкую закуску.

— Кстати, обрати внимание на Громбчевского. Толковый офицер, верный, лишнего не болтает, память у него феноменальная, такой тебе точно не помешает, — напомнил я.

— Обращу, не сомневайся. У меня на него и Куропаткина уже есть соответствующие планы.

— Вот и славно! Обидно только, что сам не смогу помочь тебе в Азии, — с горечью заметил я. Быть губернатором мне понравилось, но и вновь повоевать я бы не отказался.

— Ну, везде даже нам с тобой не успеть, — благодушно улыбнулся он, выпуская изо рта идеально круглое колечко табачного дыма. — Зато ты и здесь не потерялся. Раньше говорили, что у тебя образцовый полк, затем — непобедимая железная бригада, а теперь и Саратов стал чудо как хорош.

Саратов действительно расцветал на глазах. К моей радости, население Саратова увеличивалось и уже достигло отметки в двести тысяч человек, уступая лишь Петербургу, Москве, Варшаве, Риге, Киеву и Одессе. Он легко стал самым большим по численности и богатству городом Поволжья. Жаль, морского порта у нас нет, так бы мы еще дальше шагнули.

Скобелев, как и раньше Ахан Хан, уехал, я вновь погрузился в заботы. В конце июня Седов пригласил меня на манёвры, где кроме гусар Смерти присутствовало еще три кавалерийских и пять пехотных полков.

Со дня на день должен был приехать Миклуха-Маклай. Я уже предвкушал, о чем мы будем беседовать. Он увидел во мне влиятельного покровителя и еще в пути принялся бомбардировать телеграммами с намеками о своих грандиозных планах. Планы действительно выглядели крайне перспективными. Я догадывался, в чем конкретно они заключаются — в возможности колонизировать часть северо-восточного побережья Новой Гвинеи.

Не знаю, почему в прошлой истории данная инициатива так и не реализовалась, может Миклуха дал промашку, а может и канцлер Горчаков зарезал начинание на корню, но теперь-то все будет иначе. Цесаревичу я перспективы уже обозначил, и он полностью их поддержал. Главное, чтобы на все хватило людей, денег, да внутренние и внешние враги нам не помешали.

А в настоящий момент и мешать особо некому. С союзами Россия определилась, граф Игнатьев уверенной рукой ведет нашего дипломатического скакуна по международным равнинам и не боится пускать в ход плетку. В Европе царит мир, правда Германия уже начала провоцировать Францию и мутить воду, но нас это пока не касалось. Главное, что в самой России все спокойно. А спокойно главным образом потому, что войну мы закончили триумфально, присоединив Болгарию, а затем начав правильную социальную политику, издав закон «О всеобщем образовании».

В таких условиях господам революционерам тяжело продолжать свою деятельность, мы просто выбили у них почву из-под ног. Революционное движение взяло долгую паузу. В 1869 году был положен конец «Народной расправе», которую возглавлял Нечаев. С тех пор террор и убийство компрометировали себя, а революционеры затаились. «Народная воля» пока не возникла, равно как и прочие анархические и революционные кружки. И нового шанса давать им никто не собирался.

В целом, я поддерживал идею, что России надо меняться. Но меняться без потрясений, крови и жертв и уж тем более, гражданской войны с миллионами погибших. Хватит жить по принципу «лес рубят — щепки летят». Изменять жизнь к лучшему нужно плавно и планомерно. Благо, предпосылки для подобного у страны имелись. Тем более, еще неизвестно, кто стоит за этими революционерами. Кроме истинных патриотов и честных людей, там хватало масонов, вечно недовольных поляков и евреев, различных провокаторов, агентов иностранных держав и просто негодяев, увидевших шанс для личного обогащения.

В отношении евреев будет отменена черта оседлости, она и в самом деле не способствует хорошему настроению. Полякам так же есть, чем подсластить жизнь. Всех же остальных надо перевоспитывать и направлять их энергию в правильное русло, либо наказывать, коль по-хорошему они не понимают. Пятая колонна здесь никому не нужна. Я же напряг память и тщательно выписал имена будущих революционеров — двух братьев Ульяновых, Льва Давидовича Бронштейна, ставшего впоследствии Троцким, Плеханова и прочих господ, которые любили жить в Англии или Швейцарии и очень переживали о судьбах простых рабочих. Многие из них еще дети или юноши, Джугашвили-Сталину десять лет, Яков Свердлов и Григорий Зиновьев вообще не родились.

За всеми ними установят мягкий незаметный надзор, а Александра Ульянова, который идет в гимназии на золотую медаль и отличается обширным кругом интересов, я вообще планировал привлечь на нужную общественную работу. Пусть парень проявляет себя в правильном русле, а не страдает ерундой.

Когда меня посещали подобные мысли, я не ленился и записывал их в блокнот. Как и сейчас, находясь в личном кабинете и попивая чай с лимоном. Отложив перо, я откинулся на спинку кресла, потер переносицу и глубоко вздохнул — все шло прекрасно, а будет еще лучше. Не без трудностей, конечно, без них никуда, да и не все получится идеально, но мы с цесаревичем основные планы реализуем. И перспективы у нас вырисовываются великолепные.

Примечания

1

Ракия – сливянка, бренди на сливах, повсеместно распространена во всех Балканских странах, Чехии и Австрии.

2

Милан I Обренович — князь, впоследствии первый король Сербии.

3

Рущук — совр. Русе. Шумла — Шумен.

4

Журжево или Журжа — совр. Джурджу.

5

Ташка – плоская кожаная сумка у гусар, предтеча офицерского планшета.

6

Галац — город вблизи устья Дуная.

7

Мамалыга — каша из кукурузной муки, широко распространена в Румынии, Молдавии и западной Украине.

8

Алайли — офицеры, выслужившиеся из солдат.

9

Низам, редиф и мустахфиз — полки трех видов: действительной службы, обученные резервисты и иррегулярное ополчение соответственно.

10

Мартини– имеется ввиду британская винтовка Мартини-Генри 1868 г

11

Катенька — купюра номиналом в 100 рублей.

12

Осма — современная река Осым.

13

Пуд и фунт — 16 кг. и 409 гр. соответственно.

14

Вид — совр. река Вит.

15

Сажень — 2.16 метра.

16

Ложемент — в XIX веке так именовали неглубокие окопы в виде рвов для стрельбы лёжа или с колена.

17

Афедрон — задняя часть человека. В простонаречье — задница.

18

Шумла — совр. Шумен.

19

Орхание — совр. Ботевград.

20

Кутловица — совр. Монтана, Болгария.

21

Прапорщик — до 1884 г. первый офицерский чин в пехоте.

22

Аника-воин — в переносном смысле означает человека, который хвастается лишь вдалеке от опасности.

23

Луковит и Петревене — деревни в Болгарии, на шоссе между Плевной и Софией.

24

А министр иностранных дел? — Горчаков совмещал должность канцлера и министра иностранных дел.

25

Кутловица — совр. Монтана, Болгария.

26

Чугунка — железная дорога.

27

Старо-Планина — горная цепь Балкан, длинной около 550 км, пролегает по территориям Сербии и Болгарии.

28

Миралай — полковник.

29

Филипполь — совр. Пловдив.

30

Фаэтон — лёгкая коляска с откидным верхом.

31

Конак — название домов на территориях бывшей Османской империи, которые использовался в качестве официальной резиденции.

32

Андрианополь — свор. Эдирне.

33

Свети Врач — совр. Сандански.

34

Десятина — примерно 1,09 гектара.

35

Высотой в полтора аршина и весом больше двух пудов — метр сорок и тридцать два килограмма соответственно.

36

Конка — вид общественного транспорта, предтеча трамвая, представляющий собой железную дорогу и вагон на конной тяге.

Content

Черный гусар. Война и Мир

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Примечания