Ворчание ездового пса

Вы все доживёте до своей старости. На каком‑то рубеже остановитесь и оглянетесь назад. А потом снова вперёд. И сравните. И зададите себе вопрос: «Кто я на этой земле?»

Пожалуйста, не судите строго старого пса за ворчание и за проскакивающие иной раз соленые словечки.

*****

Я вот задумываюсь: ездовой пес, годы твои уходят, ты уже старик, седьмой десяток, – а хочешь в писатели. Назови такого писателя, чтоб начинал в 60 лет и стал известен. Ты‑то известен широко, да в узких кругах. И дальше этих кругов тебе не пройти.

Мало того, начинается уже деградация. Видать, рубеж возврата пройден – и не наверстать, а тем более, не развить талант. Раньше надо было развивать. Вот именно так, согласно Экзюпери, погиб в человеке Моцарт. Жизнь его убила во мне.

Мне всегда не хватало наглости, нахрапистости, – вещей, оседлав которые, посредственность пролезает вверх и набивает руку ещё в молодости. Я обрел уверенность только к старости. Все сомневался. Вот и перегорел. Всплеск был с 58 до 63. А сейчас только лень и усталость, усталость и лень. Все болит.

Поддерживает меня то, что все‑таки мои книги востребованы. Каждое известие, касающееся нового издания, подхватывает меня, вливает какие‑то силы и вдохновение.

Мне нужна похвала, нужно признание, поддержка близких людей… этого‑то как раз и нет. Сколько же можно преодолевать сопротивление материала? Причем, никто открыто и не мешает… и вот это и есть препятствие: стена молчания.

Я явно не имею писательского, художнического таланта. Я могу только связно описать свои мысли. Но положение монополиста, решившегося‑таки писать о кухне авиации, подняло меня в глазах читателей. Что ж, надо оседлать монополию и стараться хотя бы удержаться в этом седле. Поэтому я и поднимаю планку. Старик…

С раздражением отметаю все попытки журналистов вывести меня на орбиту пиара. Все, ребята, я наелся суетой. И уж известности мне, помимо моих книг, не надо.

Завтра, ну, послезавтра, не загадывая, заеду на дачу, буду в тепле не спеша работать, а уставши – писать. И это будет лучшая, такая, о которой всегда мечтал, жизнь.

Скроюсь от людей.

Казалось бы, постоянный физический труд, изо дня в день, уже почти месяц, – должен стать привычным… так нет. Не могу втянуться. Видать, рубеж возврата пройден и неумолимая старость подошла. И, главное, вроде и сила ещё есть, а энергии – все: энергии нет.

Энергия была ещё три года назад… Все; теперь ничего мне уже не надо. За эти три года я резко постарел, и телом, и, главное, душой. То я все упирался и не хотел признавать себя стариком. Были всплески энергии…

А нынче я принял, наконец, старость, принял как должное. Вот оно, то время, когда отпадают все проблемы, кроме здоровья. И никуда уже не надо спешить: я все успел, все себе доказал.

Но зато уходит душевная энергия, толкающая писать. Все больше и больше обволакивает душевная лень.

Интересно: привычка к дневнику снова вернулась. Чего мне в жизни не хватает? Вроде все есть. Ну, жду выхода в свет «Рассказов» и «Откровений» – так никуда они не денутся, договор заключён. «Рассказы» вроде уже появились.

Я мучаюсь тем, что никак не решусь всерьёз засесть за книгу, то есть, полностью поддаться увлечению, что станет заметно дома; будут разговоры… Яд этих разговоров будет все время отравлять вдохновение. И даже не яд – нет, застой. А моя книга – это ещё одна ступенька вверх.

Вечером зачитался книгой о чернобыльской трагедии: «Чернобыльская тетрадь Г. У. Медведева. Он там работал до катастрофы, потом собрал документы и написал динамичную вещь. Хотя много специфической терминологии, которую он не сумел донести популярно, но все окупается напряжением действия. Вот как надо нагнетать; ну, поучусь.

У меня, как мне сейчас кажется, действие почти остановилось, я ушел в психологические дебри. И хотя дал книге рабочее название «Страх полета», надо не забывать про это… «экшен, экшен!» Не страх разбавлять действием, а действие окрашивать страхом. Самая тонкость – найти грань между трагедией и боевичком.

Дочитал книгу Медведева. Тяжелое ощущение трагедии. Мы ведь ничего не знали. Собственно, Чернобыль – квинтэссенция ошибочности того пути, по которому вели нас большевики. Этот путь – путь лжи, а с атомом по лжи не проживешь. И пострадал народ, который верил большевикам.

Нанюхал тут бесплатные духовые вальсы, потихоньку качаю и наслаждаюсь как никогда. Какая свежая струя в мутной вони этих современных синкоп. Поистине эта музыка вечна.

Так любимый мною Василий Иванович Агапкин, создавший бессмертное «Прощание славянки» (лучшего русского марша нет, и уже никогда не будет!), раскрывается как композитор и аранжировщик в вальсе «Голубая ночь». Какая тонкая работа басов! А соло валторн и теноров… а трели деревянных… Короче, я покорен. Этот вальс – символ покоя и простора. Не говоря уже о простой, но такой милой мелодии. Уж точно: «баритоны плачут…» – как прекрасно в детстве сказал нам покойный, царство небесное, Алексей Сергеевич Журавлёв. Вот уж Учитель: одно слово – а как запало. До могилы буду любить духовую музыку, и единственное, о чем мечтал бы, – чтобы хоронили под хороший оркестр… чтоб трубы пели, а баритоны плакали…

Я отличаюсь от массы летчиков только способностью чуть глубже задумываться над тем, что для них само собой разумеется. Это моя «инородность тела» – она изначально сидела во мне, и как ни пытался убедить сам себя в том, что я такой же, как все, пилотяга, – не вышло.

А по–настоящему глубоко мыслить я никогда не умел и не стремился. Во мне какая‑то легкость, поверхностность, скорее широта, чем глубина. Я и беру этой легкостью. Ну, как в оркестре: не любил зубрить ноты и цепляться за них, играя мелодию; я эту мелодию запоминал с лету и играл наизусть. Использую то, что легко даётся.

Вот мне легко даётся писать – легко и пишу. Рассказ, малая форма. Но Шукшин тоже писал рассказы. И Чехов. И Горький. Им, талантливым русским писателям, несть числа. С них надо брать пример. А я беру исключительно необычностью темы… щепка, вознесённая случаем на гребень аэрофобической волны. Легкие рассказы. Они даже легче, чем бесчисленные диалоги Донцовой.

Так писать – по столовой ложке раз в неделю – и года на книгу не хватит. Интерес писательский как‑то замыливается и затирается сиюминутными мелкими делами. Вот, Оксана на курорте, и меня дёргают: забери Юльку с танцев, подстрахуй с репетитором, отведи в школу… Нет, я не против, но планы писать все отодвигаются.

Надя об этом и мечтает: чтоб совсем угасло. А я все откладываю решительный разговор: будет потом болеть голова… Но надо таки решиться и отстоять свое право писать, причем так, чтобы диктовал я, а не мне. Вон Донцова, говорят, даже запустила пепельницей в голову мужу, когда тот вошёл в комнату в процессе работы.

За два с половиной месяца свободы я только–только пришел в нервную норму. Голова болела месяц, с этими перипетиями. А теперь уже и Надя, в общем, смирилась. Ну, не век же работать. Для меня же главное – никогда больше не пойду в несвободу и извивание. Мое время теперь принадлежит мне.

Чувствовать себя ещё достаточно молодым и вкушать свободу – это дорогого стоит: сорока тысяч в месяц. Ну, да воля была не моя. И я этим успокаиваюсь перед Надей.

Надя все никак не может простить мне, что, вот, Ковалёв ведь устроился, и Константинов тож, и Лена… «А тебя никуда не берут». И подспудно: «Он бездельничает, а я вкалываю».

А меня, бездельника, читают. Я свободен и творю; упомянутые мои коллеги гниют в курилках, ну, Лена трудоголик, да и молодая ещё, ей сына надо выучить.

Я наслаждаюсь домоседством в одиночестве. Надя бурчит, что сама она мне, мол, не нужна. Она не права: просто дайте мне наесться свободой, эгоизмом и творчеством.

Я живу так: написал пару страниц – и дальше день мне неинтересен; просто нахожу себе заделье на кухне, тяну до сна.

Телевизор, являющийся фоном для Надиных размышлений, я ненавижу. Для меня фоном может служить музыка; Надя не любит её. Надя все ещё ревнует меня к писанине, и это будет до могилы. А я не могу понять, почему в старости, в свежей, ещё не очень болезненной старости, я должен всецело и всепоглощающе принадлежать только ей и тратить свое драгоценное, утекающее вместе с талантом время на сидение рядом, на ничего не значащие, полупустые разговоры под телевизор, одно да потому.

Но это все мелочи. Мы живём вместе уже сорок два года, ну, без месяца. Мы привыкли к этому мелкому борению, сопротивлению материала. Научились прощать. Охотно работаем вместе на даче. Какие мы ни разные, а жить вместе научились.

Написал я письмо Пономаренко, поплакался, поделился планами. Наде дал прочитать, она устроила разбор, ну, привычное дело. Она считает, что мне сильно мешает апломб старого маразматика; я же считаю, что ей мешает апломб человека, меряющего все, а паче, летную работу, на аршин общепринятых истин. Я тут бессилен. Я могу только попытаться привести в книге пример ситуации, которую на этот аршин не напялить.

Наслаждаюсь вальсом Агапкина «Голубая ночь». До того тонкая работа басов… почему мне так нравятся басовые партии? Ну, не встречал я красивее басов, чем в этом вальсе. А тут ещё ночи стоят тихие, морозные, голубые. Полная луна… На даче аж задыхаешься от красоты. Может, и Василий Иванович так же был потрясен красотой, и на него снизошло вдохновение?

Но вальс точно соответствует названию.

Надя, наконец, приняла повесть. Слава тебе, господи. Мне ведь важно не то, что она меня рецензирует, а то, что участвует в процессе. Взялась копаться в моих прежних книгах. Какой‑то интерес появился.

Ну, а что мне ещё надо‑то.

Эх… если бы всего этого добиться года четыре назад, не было бы того, что произошло между нами. И как бы она меня поддержала, и сколько бы я ещё написал, вдохновлённый этой поддержкой.

Теперь все утряслось, и мне больше ничего не надо от жизни. В борениях, ошибках, поисках и потерях, я принял старость души.

Вечер. Читал интервью Пономаренко; я в восторге. Вот – трибун: сильный, взволнованный, убежденный! Интеллект, замешанный на любви. Исповедь без оглядки на условности. Искренность. Не для славы, а для пользы.

Я против него – детский сад. А он нашел во мне что‑то. Я отправил ему бандероль с рукописью.

Весь вчерашний день прошел под впечатлением действа интронизации нового патриарха. Партия и правительство придают этому событию эпохальное значение: надо сплачивать нацию! Поэтому и президент, и премьер, со своими супругами, по стойке смирно отстояли три часа в соборе, усердно крестясь во весь размах.

Я же – слаб человек – увлекся хоровым пением, как в концерте. Но потом, так же точно, увлекся и речами, а дальше пошли передачи и фильмы на религиозную тему. Брало за сердце. Страна, народ, с такой духовностью… Молодежь наша нынче жадно впилась в трубу гарлемской канализации и всасывает искусство негритянских помоек. Прагматики, блин. Ну, да новый патриарх – человек очень активный, пусть работает.

Начал было смотреть фильм «Стиляги»… и стало мне так грустно, так тоскливо…

Почему я был в аэрофлоте инородным телом, не как все?

И я и остался не таким, как все, правда, ценой определенных жертв.

Как сохранять баланс между толпой таких, как все, и уровнем притязаний личности? Мне это уже не важно, а вот Юльке…

Хотя меня всегда спасало превосходство в знаниях, подтвержденное успехами в учебе. Юлька, в общем, такая же. И в ней вроде тоже нет высокомерия, отсекающего личность от стаи навсегда. Жить‑то необходимо среди людей.

Вчера вечером случайно смотрел фильм о выдающемся кинорежиссёре современности Отаре Иоселиани. Личность его мне очень понравилась: прекрасный интеллигентный русский язык, спокойная, сдержанно–благородная манера поведения, мудрый взгляд интеллектуала. Правда… я не видел ни одного его фильма (а их всего‑то единицы). Хотя… такая личность, думаю, может творить великие вещи.

Ну, я не киноман.

Зато я и не подмят эмоциональным впечатлением от его профессионального величия.

Однако утром захотелось узнать об этом человеке побольше. И вот натыкаюсь в интернете на пространное интервью, взятое у мэтра по поводу недавней войнишки с Грузией. Поразился: совсем другой человек – ненавидящий, не способный логично ответить на простые, очевидные вопросы, укрывающийся от их остроты за двойными стандартами… Поистине, идейный враг просто России! Даже не Советского Союза. Россию – просто Россию – он ненавидит. И в конце он просто прогнал от себя журналиста, логику которого не мог и фанатически не хотел опровергнуть.

Да, Вася… Не все то золото, что блестит. Не покупайся хоть в старости на чисто человеческую симпатию, за которой может скрываться примитивный, хоть и высоколобый, монстр–националист.

А одно из моих важнейших убеждений – это то, что национализм хуже коммунизма и фашизма вместе взятых.

Великий человек всегда выше интересов одной нации. Истина превыше родины, сказал Чаадаев. А вот Иоселиани, убежав от родины ради истины… не смог стать выше.

Во всех его произведениях, по единогласному мнению критиков, присутствует лейтмотив: конфликт старой народной культуры с т. н. новой, европейской культурой, причем, с ироническим сознанием обреченности старого.

А он живёт ведь теперь не в любимой Грузии, с её ещё не умершей патриархальностью, а в Париже – средоточии нового уклада, новой культуры. И жалуется, как там тяжело работать! А русские, мол, – вообще свиньи, изначально.

Это нынче политкорректно называется «сложный характер». А по простому – дерьмо.

Полез в источник, вернее, помойную яму, где нашел компромат на Иоселиани. Там этого кала – на год читать и отплевываться. Все сплетни из интернета, на всех мало–мальски известных людей. Стало противно: вот в чем интерес горожан. Перефразируя Камю: «они блудят и читают интернет».

Пришла весточка от Олега, летает, прочитал мой опус, хвалит. Обещал в конце месяца прилететь, заскочит в гости.

Больше отзывов пока нет. На проту-154 на новой ветке 20 постов, первые отзывы симмеров. Издательство молчит. Видать, в связи с кризисом, идёт переосмысление, и мой труд под него тоже подпадает.

Что будет покупать обыватель в период кризиса?

Мне кажется, любитель останется любителем и на интересную книгу пару сотен всегда найдет. Вопрос только: что считать книгой интересной? Донцову? Акунина?

Ночью проснулся и два часа думал обо всем этом.

Надя прослышала о предстоящей в 2010 году переписи населения и подталкивает меня устроиться где‑то там. Если не ходить по дворам, а сидеть в уголке с компьютером, то тысяч на 8–10 я бы согласился. Надо же как‑то зарабатывать, чтобы отдать долг.

А что я, собственно, умею? Ну, работать в Word, сочинять, редактировать и править документы, работать корректором, используя абсолютную, против 99,9% нынешнего населения, грамотность. Может, администрация и клюнет.

Читатели подталкивают меня писать мемуары. Енисейские мои воспоминания всем нравятся. Я подумаю об этом после того, как утрясется с новой книгой.

Надя приходила на обед. Узнавала насчет работы мне. Да уж: требуются не старше 35–40 лет, с дипломом по специальности. Я так полагаю, ещё и со знанием суахили, 5–го уровня, и с умением бегло читать ноты на арабском. А что: нынче безработица, выбирают, ковыряются…

Нет, никто не пишет на мыло. Всем некогда. Я начинаю тихонько беситься. Если бы это было первый или второй раз, а то ведь – пятая книга! И ведь последние опусы Дышев буквально выхватывал у меня сырыми. Я и рассолодел. А теперь бесюсь и потихоньку пью самогон, спасибо Вите.

Под глоточек алкоголя даже вздремнул, слушая сквозь сон старинные вальсы. Чуть озяб, очнулся, и легкий хмель прошел. Взялся за свои кухонные дела, приготовил ужин.

Пришла Надя, поели. Посмотрели «Папиных дочек», расселись по углам.

Никто не пишет, тишина. Правда, в Европе сейчас около 16 часов, писать будут или через час, или вечером, а прочитаю утром.

На Проту сдержанные отзывы, типа, «нужная вещь», «ничо так», «спасибо» и т. п.

Мысль… чтоб не убежала… Ага: если кушать суррогат, в котором питательных веществ всего 2%, а пользу от пищи определять по качеству и количеству кала… можно принципиально ошибиться.

Это к вопросу лишнего офисного планктона в любой компании.

Хожу в поликлинику, выбиваю рецепты. Оказывается, мне, как и всем – за 50%, а бесплатно – только полутора оставшимся в живых блокадникам. Готовлю анализы, чтобы получить справку на санаторно–курортное лечение; потом буду становиться на очередь в собесе, может, зимой дадут путевку куда‑нибудь на Тагарское. Хожу за молоком из цистерны на улице: оно дешевле магазинного. Сходил за льготным хлебом: записывают фамилию и номер пенсионного, платишь на 5 рублей меньше.

Унижение во всем. В очередь, сукины дети!

По мне – взять бы, отнять и разделить поровну. По моим пенсионерским понятиям, надо все – абсолютно все льготы – отменить. Абсолютно. Вместо льгот дать добавку к пенсии. И тогда станут не нужны сотни тысяч распределителей, учетчиков и контролеров уравниловочной справедливости. И тогда не будет массового унижения сорока миллионов живых пенсионерских душ. Каждый будет покупать по своим возможностям, и мерилом всему будет рубль.

Но это слишком просто, как у Шарикова. А на самом деле так до сих пор и существуют около 70 видов льгот, и тысячи лазеек около и мимо них. И коррупция.

Что ж, Вася, не хочешь унижаться – возвышайся трудом своим. Только не на проходной, а все ж на писательском поприще.

Надо садиться за мемуары. Тихо шевелится мысль: а не предложить ли повесть другому издательству, например, АСТ?

Нет уж, надо дотерпеть. С Эксмо вроде работа наладилась, чего уж обижаться. Прошло всего 10 дней, как я им отправил текст. Ну, подождем ещё: и больше ждали. Они ещё рассчитывают на мне заработать.

Радостную для меня новость прислал красноярец Макс Чернов. Оказывается, мои ахтунги продавались в книжном магазине на ул. Николаева, в пяти минутах ходьбы от моего дома. Надо бы взять пару своих книжечек и предложить им продать. А то у меня все полки забиты дома, а ещё жду «Самолетопад».

Не откладывая в долгий ящик, сходил. Стоит моя «Аэрофобия» в углу, а чуть пониже – два ахтунга Некрасова. Говорят, книгу берут, но неохотно, уже как месяца два–три… Спросил насчет реализации. Ну, магазин эти проблемы не решает; дали телефон офиса.

Созвонился с координатором в офисе. Оказывается, они временно вообще приостановили закупки… так это, на полгода примерно. Им книги Эксмо приходят прямо из Новосибирска.

Короче, кризис достал всех, закупки падают, и издательства раздумывают, кого печатать, а кого пока нет. В Москве ещё продажи могут давать прибыль, а на периферии как всегда…

Поэтому надежды на скорый выход в свет книги – мало, надо делать ей рекламу в интернете и не оглядываться на издательство. Надо будет – мне сообщат.

Получается, примерно, как и с «Раздумьями». Не повезло.

Но это не значит, что надо опускать голову. Буду писать в стол.

Пришла бандероль с «Самолетопадом». Ну, книга как книга. А насчет «Страха полета» пока молчание.

Приятно видеть аккуратные стопки своих собственных произведений. Все ж‑таки след на земле.

Идут письма; спорим с Денисом, он Пономаренко не читал, а надо бы. Отправить ему книги академика, что ли. На кой они мне, старому деду, а парню, думающему пилоту, польза.

На форумах повесть обсуждается. Наиболее массовая оценка выражается типичной фразой: «на одном дыхании». Критикуют по мелочам, но все как один читали взахлёб.

Насчет соплей. Мне Вульфов прислал кое–какие свои опусы. Я с трудом их прочитал и с душевной болью дал отзыв. Он пишет примерно как Сергеев–Ценский, витиевато–художественнически. Путаешься в пышных словесных кружевах. Ну, таков художник. Он скорее поэт. Его произведения подошли бы для чтения в салонах начала ХIX века.

Читаю Коэльо, «Алхимик». Это притча. Пока просто впитываю информацию к размышлению. Понравились некоторые выражения:

— «Своя Стезя»;

— «Зло не в том, что входит в уста человека, а в том, что выходит из них»;

— «Это то же, что полет ястребов в небе: разумом его не постичь»;

— «Самый темный час – перед рассветом».

И ещё одно, про любовь к пустыне и опаску к ней.

Сильная книга, несомненно. Правда, для меня сильна она афоризмами и стилем – тут не отнимешь. Но… я далёк от этой философии. Это философия, родившаяся в уме созерцателя, хиппи. А я хоть в небе тоже вроде был созерцателем, но был и борцом. И умел в борьбе находить общий язык со стихией.

Но старик всегда может сказать что‑то новое такому же старику.

А мир мечтателей (так и хочется сказать «элоев») вцепился в эту философию… но многие ли следуют ей на практике?

Однако философия движет миром; наверно следуют… если только это можно назвать философией. Скорее мистика.

Я же, наивный человек, рублю правду–матку о том ремесле, которым владею. И моя философия проста, как поворот штурвала. Это – моя Стезя.

И все время на ум приходила картинка, которую наблюдал в родном Красноярске: на довольно оживленной улице, сидя на краю тротуара, вытянув ноги на проезжую часть, обедал грязный, обовшивевший бич. Его старательно обходили и объезжали. Он, наверное, тоже познал ту философию.

Почитал рецензии. Подумал. И вывод получается такой: если есть талант и умение убеждать, то можно с умной мордой впаривать любой винегрет – а чавкающие головы найдутся.

Оказывается, Коэльо ещё и бывший наркоман, и, в придачу, четырежды женат. Короче, интеллектуальный бродяга, талантливый настолько, что на хлеб себе всегда заработает, уже заработал.

Он играет на жажде, потребности людей в философской опоре, причем, людей, не имеющих твердых религиозных и философских убеждений. А таковых нынче абсолютное большинство. И эта смесь верований, эзотерики, алхимии, мистики и «нечта эдакого» под его пером приобретает массовую привлекательность.

Господи… чем интересуется нынче сытый обыватель.

Вообще, глядя на все эти фильмы, сценарии которых сочинены преимущественно в Первопрестольной, листая эти, сочиненные же в столице книжонки, изучая проекты всяких договоров и прочих документов, регулирующих отношения червей в нужнике, – не перестаешь удивляться. В каком же гадюшнике, в какой выгребной яме надо жить, чтобы изобретать такие повороты судеб, такие интриги, предусматривать такие подлости… и учить этому, вдалбливать эту гадость в голову моих внуков. Поистине, столица – клоака страны, средоточие человеческой низости. Нынче уже и у нас, на периферии, явственно чувствуется гнилое столичное дыхание и звериная хватка москвичей.

Я, кстати, ничего плохого не имею против вообще москвичей: и среди них, иногда, правда, очень редко, тоже встречаются мало–мальски нормальные люди. Но мне все больше и больше кажется, что это – нелепые исключения. Столица развращает, и, в первую очередь, тем, что можно нажиться на лохах. Мы все для них – лохи, примерно, как для истинных сионистов остальные – гои. Москвичи процеживают все помои страны… может, не случайно, именно в столице зародилось это движение: диггеров – людей, исследующих канализационные стоки. В дерьме живут, дерьмом интересуются. И придумывают москвичи хитроумнейшие правила, как уберечься в дерьме от дерьма.

Между делом прочитал тут ещё «Планету обезьян», по мотивам которой создано несколько фильмов. Ничего особенного, просто захотелось после поразившего меня в свое время фильма ознакомиться с первоисточником. Средненькая фантастическая повесть, с примитивной фабулой, но идея неплохая. Фильм гораздо богаче и глубже. Талант режиссера.

Занимаюсь сравниванием. Мои книги выложены у Мошкова в разделе «Русская проза 90–2000 г. г.». И вот стал я листать весь список авторов и просматривать произведения, обращая внимание на стиль. Передо мной в списке числится 101 автор. Половина – эмигрантское еврейство. Много питерских. Много филологов. Удивили магнитогорцы, тоже группа. Возраст авторов молодой. Творения женщин можно не открывать; но я таки открывал – и тут же закрывал. Их интересы понятны. Интересы же остальных – верчение червей в выгребной яме. Один моряк–подводник попался, уже в возрасте: удивительный сплав литературного беспомощного скудоумия и флотского замшелого юмора.

Перелистал ещё штук сто: никаких находок. Видимо, я туп. На этом пестром и однообразном фоне вычурного многословия мои опусы выглядят как‑то… весомее, что ли. Я не выпендриваюсь, не хочу никому прыснуть в глаза, я просто говорю о том, что знаю. Язык мой прост, чист, понятен, в нем не увязаешь; таковы же и мысли.

Ну, тайно надеюсь, продолжит эту тему какой‑нибудь профессиональный критик.

Ага, из АСТ. И скажет (я в этом на 99% уверен): начало повести затянуто, экшена мало, соплей много, – нам не подходит. Нам подойдет любой словесный понос эмигранта–еврея, а ездовому псу место – на цепи.

Подвешенное состояние, такое знакомое. И чего, собственно, ждать – отказа?

Вечером зачитался Азимовым, уснул поздно, непосредственно перед сном нажравшись тушенки. Проснулся после восьми, от солнечных лучей. Все тело побаливает, но я к этому и стремился. С ходу взялся за большое окно в зале, под «Радио Шансон». Прямо скажу, канал – для не особо обремененных интеллектом, скорее, для обремененных плэйбойскими проблемами: потенция, автомобили, реалити–шоу, ковыряние в грязном белье, сплетни, ну, и реклама, реклама – впрочем, как и везде. Но иногда в программе канала проскакивают любимые песни, неофициозного плана. Изводишь уши ради редкого удовольствия, потом снова болтовня и дешёвые рифмы типа «весна» – «моя».

Грядёт 8–е Марта, суетный праздник, после которого чувствуется заметное облегчение: за ним застой зимней спячки резко поворачивает на весенние хлопоты.

Я не люблю 8–е Марта за то, что это массовое, повальное, показное, единовременное сумасшествие горожан. Его надо перетерпеть, пережить. Отношения мужчин и женщин ни этот, искусственно созданный большевиками праздник, ни привнесенный с Запада чуждый Валентинов день, ни на грамм не меняют. Просто подхлестывается торговля. Ну, как и 23–е февраля, это повод хоть раз в году напомнить нам о нашей сути, которая в эмансипированный век цивилизации как‑то замыливается. Бабы в штанах, мужики в кольцах, серьгах и цепях, транссексуализм, – все это как‑то не способствует возвышенности чувств, скорее способствует импотенции, о которой трубят на всех углах.

Но против течения не попрешь. Да, собственно, я и не против – отдать долг своим женщинам. Были бы деньги. А что касается ритуального надевания фартука в женский праздник, так у меня этот праздник каждый день – и в охотку.

Что же касается новой книги, то идей нет, голова пуста. А идеи приходят извне: какой‑нибудь общественный толчок, катастрофа, резонанс, – и, глядишь, что‑нибудь зародится. А если нет – я и жалеть не буду. Я сам себе доказал, что могу писать; но делать это смыслом жизни, а паче, спасением от тоски… которой и следов нет…

Жизнь моя на пенсии и так интересна. Я ведь ещё и полгода не прожил с ощущением полной свободы – от этой обязаловки по добыванию куска хлеба.

Вечная оглядка: то на свою работу, то на Надину. А теперь скоро и Надя освободится, и будем принадлежать себе, правда, в рамках скудных наших пенсий. Но уж на озера‑то летом вполне сможем съездить, когда захотим. И уже не будет этих вечных проблем с поездкой на море или в Волчанск. Денег нет – и проблем тоже нет.

По гороскопу – день для творчества неудачный. Я ничего и не делаю: сижу, читаю книжку, которую впарил мне Гаврилюк. Такая сложная муть… придет же в голову писателям – их двое, причем, один‑то красноярец, а другой ну явно ма–асквич. Фантазмы, колдунизмы, ясновидение, политика, машина времени, шаманы, японские единоборства, какие‑то расследования и прочая херня закручены так, что надо ломать голову. Но лучше, полезнее, читая эту книгу, головой кушать. Я и жевал, читая.

Никак не раскачаюсь на статью, обещанную Пономаренко. Какая‑то апатия навалилась, лень, желание послать все в жопу и пожить без забот. Вот тебе и пенсионерская жизнь.

Устал я за зиму. Начиная с сентября, когда пошли слухи о развале Крас Эйр; потом, когда слухи подтвердились, увольнение; лечение этой чесоточной экземы; забор на даче; суета с техосмотром; потом этот суд; попутно – ремонтно–дачно–дорожные проблемы; параллельно – мучительное создание новой повести, ожидание отзывов и реакция на них, волнения насчет издательства; да все эти праздники, подарки; да ходьба по больницам–собесам; да покупка этой проклятой квартиры и повисший долг, – разве этого мало за полгода?

Толя признался мне, что тоже попался на крючок: читал до полчетвертого мою повесть, оторваться не мог. Мне приятно.

Я разобрался с порталом Проза. ру, выложил все свои произведения, фотографию, краткое резюме. Уже читают человек 30, есть и рецензия. Вот совсем другое дело. Здесь я, наконец, обрету массового читателя и быструю обратную связь. А лазить по форумам – убийство времени.

После обеда. Читателей у меня на портале уже полсотни. Некоторые заглядывают даже в «Практику полетов» (женщины!). Правда, нет гарантии, что, открыв, тут же и не закроют. А счетчик себе считает.

Контингент интересующихся: пишущие люди, в основном, спецы по малым формам. Много евреев. Надо полагать, большинство тусующихся здесь – графоманы, не принятые издательствами. Как и я.

Но все ж и не пролетарии меня читают.

Вчера весь день гнил у компьютера. Недостаток этого портала: сброшенные произведения отображаются сплошным текстом, и авторам тут же совет – отделять каждый абзац двойным пробелом. Но так как у меня двойной пробел несет определенную нагрузку, я не поленился и прямо на портале (есть такая опция) выправил «Страх полета», вынося красные строки подальше. Убил три часа и глаза, но зато получилось красиво, и читающему будет легче принимать.

«Раздумья» выложились с абзацами, но где‑то в середине текста есть пара глав, где сплошной текст. Это зависит от старых ошибок, которые я потом исправлял разными способами, особенно прямую речь. Потом, когда научился, текст стал везде одинаков, а вот «Раздумья» стали для меня полигоном для компьютерного форматирования.

Что касается почты, то никто не пишет, да я и жду‑то только весточку от Михаила, насчет АСТ.

Вечер, камин, три рюмочки, под капусточку, селедочку и макароны по–флотски.

Намахался лопатой, но расчистил палисадник, а это – 15 кубов слежавшегося снега. Руки, плечи, спина, щиколотки… А… принял наркозу, так и ничего вроде.

Позвонил с чердака Наде. Она доложила, что звонил Пономаренко: торопит со статьей, и объем – страниц 7–8. Ну, сделаю. Завтра с утра и начну.

А в камине не спеша горит вяз, коряга; тепло… Печку второй раз протопил, догорает, через час закрою трубу, но щелочку, на палец, оставлю: на всякий случай. В доме +25, на часах 8 вечера. Только стемнело. Валенки сохнут на печи. Ноутбук играет Круга. Ну что человеку ещё надо?

Нет, женщины мне не надо. Это уходит. Мне важнее теперь синее небо, чистый воздух, морозец – и свежесть в душе. Свежая старость, когда силы ещё есть, болячки особо не донимают – по крайней мере, не до такой степени, чтобы диктовать линию поведения, – и мозг ещё требует нагрузки. Вот завтра и нагружу его.

Досмотрел «Стиляги». Плакал. Хороший фильм. И не в водке дело: там три рюмочки. Просто душа, наконец, приняла.

И эти суки поучали меня: «Скромнее надо быть!»

Да уж. Индивидуальность Личности многого стоит. Надо выстрадать.

А я потихоньку продолжаю свои мемуары, так, бездумно. Потом выберу что надо, свяжу, может, ещё книга получится.

Два месяца, как написан «Страх полета». Куда бы его ещё приткнуть, чтобы круг читателей расширился. Потому что надежды на АСТ нет. Михаил что‑то так до них и не дозвонился, написал мне и умолк. Да 99 процентов того, что откажут. Не то это издательство, чтобы без выгоды взять вещь.

А интересы у читателей нынче… скажем так: или помойные, или выспренные. То им экшен подавай или политику, то их заносит в трансцендентальные выси. Я же старомоден.

Залез ещё на один портал, разместил там «Страх полета», но там сначала рассматривают, а потом решают, размещать или нет. Письмо с подтверждением регистрации прислали. Ну, посмотрим. Ищу ещё.

Поменьше, поменьше публичных оценок, понейтральнее надо быть. Я на форуме авиа ру в авторитете, а значит, над схваткой. И вообще, поменьше выступать.

Мучаюсь желанием ткнуться ещё в какое‑нибудь издательство. Да только, почитав про кухню издательской деятельности, убеждаюсь, что никто мне льгот не даст: всем нужен только эксклюзив на три года, а то и больше. Оно мне надо?

Я бы хотел просто издать книгу, без правки, без эпатажа, отдав права на нее на год. Мало будет – продлить ещё на год. Так ещё можно работать. Но это несбыточно.

Внутри себя я сейчас не чувствую никаких задумок, и вряд ли меня хватит на большее, чем литературно–художественные мемуары. Отдам права на книгу, успокоюсь до того времени, как кончится первый договор с Эксмо на «Раздумья», а это ждать ещё больше года; да не забыть осенью предупредить их, что продлять его дальше не буду.

И ещё гложет то, что я – уже не начинающий, уже изданный, и не раз, автор, – не могу пристроить повесть, как мне кажется, превосходящую предыдущие мои книги по уровню художественного мастерства.

Обидно и за эксмовский уровень оформления моих книг, и за их дурацкие названия.

Я широко известен в узких кругах, а хотелось бы, чтобы меня знали издательства, и вообще, чтобы читатели знали, что существует русский летчик–писатель, который пишет об авиации так, как ещё никто не писал.

Вот это «ещё никто не писал» так и подъелдыкивает изнутри. Хорошо ли, плохо ли, но так, действительно, никто до меня не писал. Хочется хорошего редактора и хорошей критики. Монополия жабой давит: я один такой!

Причем, я не прыгаю в глаза, а просто объективно отдаю отчет. Да по уму, знай об этом моем положении хороший редактор, – он ухватится за шанс! Они в интервью все говорят, что мечта редактора – найти хорошего автора.

А я – хороший? Это я для себя хороший, а пиплу подавай иронию, юмор, смехуёчки, детективы, прыгалки–стрелялки, гламур, фэнтези – короче, отдых от проблем жизни. А я, такой хороший, пихаю им тревоги, страхи и разочарования.

Что ж: мне выпало писать в такое вот безвременье. Может, потом, со временем, признают меня.

А что – хочется славы при жизни?

Нет, скорее – признания, и я успокоюсь. Мне важно, чтобы имя мое утвердилось.

А редактору важно прокормить семью, это его бизнес.

А читатели хором поют мне: «читается на одном дыхании!»

Но это не все читатели, а только тот самый, узкий круг, в котором мое имя раскручено, – моя аудитория. Хотя, попади моя книга в читательские руки за пределами круга – он только расширится.

Редакторы, оказывается, заинтересованы в самопиаре автора, и, предлагая им книгу, необходимо кратко и ясно дать им это понять.

Залез на сайт, где выложил свои произведения. Кто меня почитывает там? Одно молодое еврейство. Они же там и пишут, о своем: израильском, эмигрантском, арбатском, чуждом для меня. И я им чужд: рецензий на мои опусы нет.

Вчера спорили с Надей насчет моего презрения к паксам. Она, такой же пакс, справедливо возмущается моей кастовостью. Я попытался объяснить Наде, за что не люблю современного пассажира: за то, что он в массе своей – быдло. Раньше пассажир был нормальный человек, в полете не пил (а летали десятки миллионов!), значит, доверял мне. А сейчас мало того что нажирается каждый третий, так ещё и в спину пинают ямщика. Быдло и есть. Быдло нынче при деньгах, оттеснило нормальных людей и прет массой.

А разговор пошел от требования редакции уделить больше внимания переживаниям пассажиров. Да я не знаю, какие они, эти переживания. Я только могу предполагать. Те же, кто пишет о переживаниях пакса, – сами паксы. А я – Капитан. Я всю жизнь о них заботился, а в старости получаю плевки. И не хочу я вникать в их страхи. Зато я могу им всем показать страх пилота, о котором они только догадываются. И так написать могу я один. Нечего стесняться.

Те сомнения, что мне в свое время открывали знающие люди, – выкладывать или нет свои опусы в интернет, – теперь рассеялись как дым. Я сделал очередной самостоятельный верный шаг – и не прогадал. Не прошло и четырех лет, вернее, аккурат четыре года, как я в интернете, – а сколько это повлекло событий!

Скучная жизнь пенсионера… Ага.

За бортом моросит, и не хочется идти на почту за пенсией. Я все‑таки убежденный домосед. Сижу, цепляюсь за мемуары, правлю главу. Можно уже и Наде показать. А спешить – вообще никуда не надо. Не жизнь, а каторга.

Прочитал вот статью Горького «Как я учился писать». Все‑таки, великий человек, талантливейший самородок, выдающийся ум. Если отбросить идеологию, то много можно почерпнуть в ремесле. Он умел найти и выделить главное во всем. Очень наблюдательный.

Вечером всучил Наде три главы новых мемуаров. Приняла в штыки: вот – оскорбил защитников природы; вот – много пафоса, прилагательных; это будет неинтересно, экшена мало.

Ничего, я исправлю. Главное, чтобы она участвовала. Она создает необходимое сопротивление материала. И как ей ни неприятно вообще мое занятие литературой, я её к этому все равно приучу.

Открыл «Мемуар»: да, по стилю новые главы невыгодно отличаются от всего текста излишним пафосом. Надо переработать стиль и влить в общую струю. И поменьше политики. Я должен быть нейтрален и иронично–доброжелателен.

20 минут подремал под телевизор. Это становится привычным и пугает: что – неужели старость подошла? Так‑то ночью я сплю как ребенок, с 22 до 6 утра. Обычно все‑таки давит физическая усталость, и организм просит отдыха и покоя.

Много ли я работаю физически? Ну, сейчас‑то достаточно. В гараже по лестнице вверх–вниз… со стонами, с прислушиванием к каждому суставу, со все больше заметной неуклюжестью. Тяжелый сварочник, 60 кг, беру на пуп, только хорошо размявшись, хоть и с заметной трудностью, но ещё уверенно. Но, думаю, это ненадолго. После 65 я как раз войду в стереотип своих лет. Жизнь не обманешь. Позвоночник – вот лучший возрастной показатель.

Да… пять лет назад мне казалось, что впереди ещё лет десять мужской силы… Оказалось, старость дежурила на пороге. И первыми сдали суставы.

Вечером смотрели прощальный концерт Пугачевой. Все‑таки великая актриса. В выпуске новостей показали, как её награждал орденом Медведев и как свободно она себя с ним вела. Королева эстрады, что и говорить. Коленки только все больше и больше торчат. И молодец она, что ушла в расцвете сил и мастерства, едва почуяв первые признаки деградации. А то на престарелую и потерявшую уже чувство меры Гурченко смотришь и испытываешь сложное чувство зависти и жалости.

Взял у Игоря книгу Драбкина «Я дрался на истребителе» – воспоминания стариков, собранные в интернете и оформленные в книгу ушлым евреем. У него серия: ещё про бомберов и танкистов. А серию издательства берут, как вот взяли моего Пса. Драбкина Эксмо издало, кстати. Этот экземпляр из допечатки, 3000.

Крупицы правды, не испачканной большевизмом, увлекательны. Так что хоть время занять есть чем.

Сижу вот, прослушиваю религиозные распевы ансамбля Бабкиной. Ну, «Жертва вечерняя» («Да исправится молитва моя») вне конкуренции. Остальные как‑то не особо трогают.

Бабкина, с её ансамблем «Русская песня», конечно, явление. Богатейший инструментарий, только вот буйная фантазия иногда заносит их в такие дебри, что морщишься, отмечая, впрочем, безупречное мастерство и богатство аккорда. В «Жертве», на мой вкус, абсолютная гармония. Это, скорее, светская музыка, но… и абсолютно религиозная, в современной интерпретации. Ну, нравится, и все.

Вчера на концерте к юбилею примадонны Бабкина так интерпретировала известный романс «Мне нравится, что вы больны не мной», что меня корчило. Думаю, Аллу Борисовну тоже, но она мужественно выдержала и даже сказала «Браво». Зал тоже воспринял прохладно. Заумствовалась Бабкина, завыёживалась. И – не получилось.

А вот «Жертва» получилась!

Как подумаешь, что уже никуда не надо спешить, что так будет продолжаться до самой смерти, – оторопь берет. Уже от меня – ничего никому. Я все сделал. Теперь – только мне: пенсия, забота детей…

Нет, не хочется верить, – ведь я ещё кое‑что могу. Но – только виртуально: написать что‑нибудь, чтоб читали.

И что это мне даст? Чувство своей состоятельности?

Внутри все угасло. Я умом понимаю, что вполне возможна ещё вспышка–другая, но это конец творчества. Наступает период созерцания. Читать книги, осмысливать. А свое создать уже нет внутренних сил. Да и что я скажу людям, когда все рушится. Да и надо ли им?

Вот курсанты на форуме спрашивают: куда можно устроиться работать после училища?

На фиг кому они сейчас нужны, со своими 150 часами на Ан-2. Сколько ещё у нас в стране авиапредприятий эксплуатируют Ан-2? Единицы, на Севере, на Востоке.

Ребятишки будут пробиваться по блату на большую технику. Амбиции у всех. И компании будут правдами–неправдами их к себе протаскивать, обходя законы. И пополнится недоучками армия пилотов. И рыхлое, недужное тело безопасности полетов от этого отнюдь не окрепнет.

Что писать, к чему призывать молодежь? К обману, который их ждёт на выходе из училища?

Разочарование охватывает душу. Запал пропадает. Я уже почти смирился. Остается ностальгия по прошлому. Пиши, дедушка Вася, свои мемуары.

Так и их писать охоты нет. Творческий спад, явный. Пошло оно все.

Читаю Драбкина… молодец. Собрал хорошие интервью с асами–истребителями, с технарем, конструктором; кроме того, всякие приказы, другие документы, ТТД и особенности самолетов, – это чуть не треть книги. Увлекательная книга. И – своими словами: мудак так мудак, жопа так жопа, за Сталина так за Сталина. Без всякой партии. И книга сразу ожила.

По ящику периодически смотрим цикл фильмов об Игоре Моисееве. Я вообще без ума от его ансамбля, пожалуй, ни один из видов искусства так эмоционально на меня не воздействует, как танец. Ну, и мудрость Мастера, озаряющая особым светом его интервью. Вот образец творческого человека, прожившего свой век, 101 год, достойнейшим образом.

«Интеллигентность человека определяется богатством его внутреннего мира».

Правители наши могут лишь поддерживать статус кво. Наплодили чиновников, надувают щеки, говорят правильные слова, в частности, о величии России. Вот тут и стоп. Нет его, и не может быть у страны, которая на кнутах и штыках выскочила на динамический потолок, свалилась и, слава богу, сумела чуть выровнять снижение.

Мы отстали от всего мира на сто лет. И ещё сто лет, на уязвленном самолюбии, будем пытаться за ним угнаться. А реалии таковы, что надо облизнуться и принять статус вялоразвивающегося государства.

Рыночная экономика, на которую так уповали дерьмократы, у нас не действует, а клинит сама себя. И ничего прогрессивного она не даст. Обогатятся и укатят за рубеж новые Абрамовичи, и все. Работать она станет, возможно, только тогда, когда командные посты и главные направления захватят иноземцы, вложат свои денежки и будут за них болеть душой. А пока им надо дождаться стабильности, хотя бы на протяжении двадцати–тридцати лет. Видимо, на эту самую стабильность и держат курс наши нынешние правители.

В процессе наработки этой стабильности должен измениться менталитет двух поколений. Наши правнуки должны с рождения не знать, что такое большевизм и Советы. И только потом, в школе, им вложат знания об этом, наряду со знаниями о фашизме, исламском фундаментализме и монгольском нашествии.

Пока же почти двадцать лет страна все ещё катится по проложенным в большевистское время ржавым рельсам, подбирая упавшие при развале куски. Созидать, кроме жилищного строительства на деньги дольщиков, мы так ничего и не научились. Мы до сих пор выпускаем «Жигули» образца 1970 года, не меняя внутри них ничего.

Поэтому подъем на крыло ветхих Ан-2 только оттянет на несколько лет развал авиации, усугубит отставание. Я убедился в этом на примере подъема на крыло престарелых Ан-24 в СиАТе нашими спецами. Думается, надо перестать строить иллюзии. А как оно там обернется – увидим, если бог даст дожить. Но восторга не будет.

Сиди, дед Вася, пиши свои мемуары, о том, как оно было и как уже не будет. И не верь ни единому слову политиков. Спасибо, хоть пенсию дают. И дай бог, чтобы статус кво продолжилось ещё лет двадцать. Будешь жить на даче, при электричестве третьего сорта, 180 вольт, да ковыряться в навозе. А там и жизнь кончится.

Увлекся тут книгой… к стыду своему, политическим детективом. Фредерик Форсайт, «Псы войны», про наемников, свержение режима в африканской республичке, богатой платиной; вся подноготная. Для расширения кругозора полезно. Технологический роман.

Вот так же кто‑то читает моего Ездового Пса, ради интересу: подноготная, технологический роман…

Только у меня присутствует нравственная составляющая. У Форсайта же – чистая патологоанатомия.

Основным моим стимулом для писательства было желание донести до широкого читателя информацию и таким путем что‑то изменить. Но жизнь так быстро меняется к худшему, и особенно в авиации, что я уже оказался в глупейшем положении болтуна, навравшего читателям три короба. Теперь стою как без трусов, и срам нечем прикрыть. Что отвечать тем мечтателям, которые рвутся в небо? И о чем теперь писать, и для чего, главное? А без вдохновения перо валится из рук.

Надо найти новое увлечение. Слава богу: то лет десять я конструировал железные цацки, занимал мозг; потом конструировал и строил дом, тоже десять лет; последние десять лет писал книги; хватит. Теперь надо искать новую творческую нагрузку для мозга.

Прав был Амосов: возраст уже не тот, чтобы задумывать что‑то масштабное. «Войну и мир» я уже не напишу, склероз не даст. Надо находить прелесть в менее масштабных делах, искать гармонию в мелочах жизни.

Вот оно, то время, о котором я со страхом и надеждой писал десять лет назад. Все проблемы отпали, и здоровье пока ещё есть. Вроде я какой был, такой и остался. 65 лет особо не гнетут, за исключением суставов: присесть для меня – уже мучение. А зарядку делаю, но – кроме приседаний. По опыту знаю, что изнасилованное колено будет мучить месяцами – зачем рисковать? Ну, нет уже хряща, износился; спасибо, хоть ходить не мешает. Правда, зимой тут прошелся подряд 5 км, потом неделю ноги болели.

Амосов пишет, что в старости надо все больше и больше дисциплинировать себя и наклонять к тренировке, объем которой должен увеличиваться, а не уменьшаться. Все дело только в мере. Надо и нагружаться, и мерзнуть, и голодать, быть тощим. Склероза надо бояться.

Но он же и оговаривает, что наследственность помогает. Маме моей вот скоро 91, она щебечет по телефону, что умирать не хочется. Я даже боюсь дожить до девяноста. Ведь она уже лет шесть как не ходит. Мы её к бабе Маше два года назад под руки еле довели, 200 метров. А мозг активен, она общественница, это её поддерживает.

Мне бы хоть до 80 дотянуть – это очень приличный возраст для пилота. Ещё целых пятнадцать лет. Надеюсь.

А вообще, Вася, давай‑ка потихоньку глуши в себе публицизм. Сворачивайся и не выставляй себя на посмешище. Пиши тихонько в стол, мемуары, без морали – ты её уже всем высказал в «Раздумьях». Чисто лирические воспоминания. Не надо резких движений, вообще поступков. Истай, растворись. Без тебя обойдутся. Книги твои работают – и пусть.

Контролирую давление. Оно стабильно, вот уже год, а то и больше. То есть: стрессы кончились. Хорошо, что был готов в любой момент к изгнанию из авиакомпании, понимал, что синекура кончится, и воспринял увольнение как естественный ход вещей, без всякого протеста и переживаний. Ну, Надя эмоций добавляла, но пережил.

Вот так и живи. У тебя в жизни все сложилось, проблем нет, и если бы верил в бога, то свечки ставил бы регулярно.

Чувство покоя души стоит уже вот–вот, на пороге. Гармония. Радости мелочей жизни.

Читаю Андрея Архангельского. Ну, горожан, натуральный. Как ему важно, чтобы человек, обязательно житель мегаполиса, трещал моском – это, видите ли, оч–чень важно, чтобы влиться в ритм червей в выгребной яме. Про деревню он не пишет, а про провинцию – с явным убеждением, что так от бога заведено: счастливчики живут в столицах, а неудачники… лузеры… в замкадье.

Это я‑то – неудачник. Он с возмущением и бравадой сообщает, что не нажил честным трудом жилья в Москве – мол, дорого; он снимает квартиру. Это – дешевле? А я – нажил, так же дорого, почти как в Москве. Тушенку, правда, жру до сих пор.

Ну да какие его годы, 35 лет. Но ву–умный. Умеет болтать о чем угодно… за то и держат. Горожаны…

А мне ни–че–го этого не надо. Наплевать. Наплевать на войнишку с Грузией, на демократию, на театр, на эту Робски, которую он даже вроде как подхваливает. Пусть они себе там. А мы пусть себе тут. Как он выразился, уже с колен не поднимемся… на своих дачах.

Половина России не поднимается с колен и кормит себя с земли. И горожаны, кстати, тоже, по выходным.

Эти дождички хорошо пролили свежие газоны; надеюсь, прорастут. А старые через недельку уже косить буду. Хорошо! И будет гармония – физического труда, душевного отдыха, не особо обременительной умственной работы, тишины и свежего воздуха. Это стоит подороже нервных удобств мегаполиса.

Нет, ну, 90 процентов он пишет важных вещей. Он борется за духовность в искусстве и литературе, за человечность отношений, за высокие идеалы. За это я его ценю.

Ну, ещё вот Радзиховский такой же, но тот – политик. Иногда интересно его читать. Для общего образования.

Архангельский тут в статье про труд отмечает с горечью, что отношение к работе у большинства – как к каторге. И не находит в современной литературе примера, где описывается радость труда.

Ну, ещё прочитаешь ты Ездового пса.

Он тут формулирует нынешнюю сверхзадачу интеллектуала: всячески сохранять свое креативное существование как пример иного способа бытия – в пику всеобщему, обывательскому. Мол: глядите, как можно существовать! А вы?

Будоражить общественное мнение. Нарушать благостность в гостиной…

Да, ребята. Болтунов нынче развелось. Вся Москва, да и вторая столица тож.

Ещё одно. Мол, когда рекламируют «никакой» фильм, то упирают на то, что он никого не оставляет равнодушным, спорный и т. п. Тут журналист сам себе противоречит. О никаком фильме никто вообще говорить не будет, а пиаровский ход остается на совести рекламщиков.

Это мне обидно стало за то, что и о моей книге, которая, уж точно, никого не оставляет равнодушным, могут так подумать: да никакая книга, не о чем базарить…

Все ж‑таки полезно иногда соприкоснуться с умищем. Хоть он и болтун, но одно то, что высказывает свои, самостоятельные мысли и призывает к этому остальных, похвально.

Чтение этих коротких опусов как‑то укрепляет меня в уверенности, что я способен послать кого угодно куда угодно, если почувствую в этом необходимость. Уже дорос до понимания, что имею свое «я». Да и пора бы уже. Хватит оглядываться на лай из подворотни или мнение двора. Думайте обо мне что хотите. Я был к вам доброжелателен, а теперь, если не нравлюсь, – идите себе подальше.

Все читаю этого Архангельского… и как‑то плавно начинаю подозревать его в заангажированности, в частности, пресловутой Робски: он о ней чуть не в каждой статье упоминает как о явлении. А она пишет барахло, от её опусов на версту веет парфюмом. Следуя совету того же Архангельского, это та литература, которую смело можно – и нужно – не читать.

И вообще он явно кренится в сторону сильных мира сего с Рублевки. Язык подвешен, квартиры нет… Он тебе о чем хочешь напишет: платят, видимо, хорошо, держат при ноге… И про войнишку с Грузией – уж очень часто и очень гражданственно… обгадилась бы она трижды, вместе с Абхазией и той Осетией, – мне до них дела нет.

А я должен ориентироваться на свой житейский и жизненный опыт, на свой уже выработавшийся вкус, и поменьше заглядывать в рот – пусть даже талантливым борзописцам, тем более, из «Огонька». Я – сам Ершов.

У него несколько коньков: Робски, Шнур, Гришковец, Земфира, Сорокин; он о них прям поет. Ну, фашизм, война, мегаполис. И по специальности: театр, кино, музыка, литература, телевидение.

Он очень молод, дитя поколения, зависшего между цинизмом нынешних сорокалетних и тупым прагматизмом двадцатилетних (по его же выражению). Он мыслит столь по–новому, что такие как я для него – мох времён. Но читаю его статьи с интересом, как и Радзиховского.

Они – дети большого города, которым очень надо уметь в нем вертеться. Слово «провинция» для них нарицательное, символ отсталости и безнадёги. Поэтому мне, убежденному провинциалу, деревенщине, лучше послать бы их в задницу. На случай катаклизма они останутся невостребованными и бесполезными нахлебниками. А Москве они нужны, она их выращивает, держит на поводке, платит за работу – болтовню по уложению народных мыслей в нужное Рублевке русло.

Но я их читаю, чтобы попытаться понять, как мыслит молодежь – та смена, к которой я, в наивняке своем, так пылко обращался.

Мы до конца так и не поймем друг друга. Слишком резко переменился строй, рухнула преемственность, появилась какая‑то новая правда, за которую ухватилась молодежь. Мы‑то воспитывались во многом на ценностях отцов; нынешние мальчики плюнули на растерянность или закостенелость своих родителей и поперли за потоком фекалий из канализации Штатов. Это будет не совсем полноценное, ущербное поколение, фрондеры со ссадиной в душе.

Вот это все надо обязательно иметь в виду. И осмыслить до такого состояния, чтобы дать себе ответ: а стоит ли мне вообще обращаться к молодым.

Я как всегда отстаю от жизни. Надо было писать лет этак в сорок – сорок пять. Тогда бы мое мировоззрение дошло до мозгов поколения 65–70–х годов рождения. Да только всех нас ждала перестройка…

Вот у меня перестройка как раз идёт внутри. Моск требует ответа. Моск голоден.

Висело и висело в интернете вялое общение с этими «вКонтактами»… плюнул, ушел оттуда, обрезал махом. Надо будет – найдут почту, напишут. Развлекать их – «дедушка, голубчик, сделай мне свисток» – не хочу. Потихоньку утягиваюсь в тень, в глушь, в Саратов… Ещё вот на почту, e‑mail, надо плавно перестать отвечать. Пацаны эти из Читы достали: им игрушки, а мне надоело.

Как‑то уже почти не колышет реакция издательств. Надо им будет – пусть отыщут меня. Не надо – обойдемся. Мне хватило урока отношений с Эксмо. Телевидение вон сумел отшить – и все: я для них умер. И уже никогда они ко мне не сунутся, и я счастлив. А уж с издательствами теперь буду разговаривать вообще сквозь зубы: я их дольше ждал в свое время, перегорел. И даже если век меня больше не напечатают – обойдусь.

Первый год у меня такой спокойный: никуда не спешу и не опаздываю, не надо сочинять ненужные бумаги, никто надо мной не висит и не требует отчета, ни для кого не надо создавать видимость работы, ни перед кем не надо оправдывать свое существование. Я – на заслуженном отдыхе. Мое давление стабильно. Я не знаю, что такое бессонница. Я живу в гармонии и удовлетворенности. Мы с Надей спокойно разговариваем друг с другом и засыпаем в объятиях. Такого у меня в жизни ещё никогда не было.

Может, это и есть счастье?

Когда Никиту Хрущева выгнали на заслуженный отдых, считалось, что для его деятельной натуры политика дачные заботы будут смертельным унижением. И правда, он скоро умер. А я, наоборот, всю жизнь мечтал о своем доме, – и вот мечта осуществилась.

Вот бы теперь мой коллега и однокашник Коля Андреев из Ленска спросил меня: «ну, ты себя реализовал?»

Я б ему нашел что ответить.

Покой. Интернет листаю лениво. Почта небольшая. В связи с катастрофой французского Эрбаса-330 небольшой всплеск активности, но говорить не о чем: это случилось над океаном. Мне тут по телефону, как всегда, звонили из СМИ, интересовались мнением. Я сдержанно высказал свою точку зрения. Ребята попали в ловушку, деваться было некуда, возможно, турбулентность и молния, а самолет‑то электрический. Настоятельно просил их мою фамилию не озвучивать. Там, как всегда, Толбоев все объяснил: много, мол, электроники, а прямого управления нет. Он, по–моему, прав.

Я скрываюсь от мира на даче. Посыпаю песком дорожки, любуюсь обустройством, не спеша делаю то, на что упадет взгляд. И думаю себе: вот так живёт множество людей, в своем узком мирке, подальше от глобальных проблем и офисного шебуршания.

Один из читателей предложил мне ознакомиться с творчеством Игоря Фролова, борттехника, афганца. У него приличное количество вещей. Я кое‑что просмотрел. Ну… это не мое. Интеллектуал, грамотный, хороший язык, но война, да ещё афганская, как‑то слегка отталкивает. Уж очень много о ней нынче пишут. Кому только не лень.

Да, эти ребята пережили такое, что не дай бог. Но не война в Афганистане определяет направление нашей жизни. Она скорее вывих. Она была каплей, которая даром упала на уже и так перевесившую чашу весов.

Я не очень люблю военную тему вообще. Уж слишком навязла она в зубах с раннего детства. И в зрелом возрасте, не без помощи задумавшихся об этом феномене раньше, я пришел к выводу, что в нынешнее время мертвые из героического военного прошлого хватают за ноги живых.

Не потому ли подавляющее большинство «афганцев» – несчастные люди с надломленной психикой. Они не ко времени пришлись. Не до них.

Вот и я стал продуктом цивилизации. Я отмахиваюсь.

Но я за свою жизнь пережил достаточное количество негатива, от последствий которого инстинктивно спасаю остатки нервной системы. Мне кажется, я чисто по–мещански заслужил покой.

Ёлки–палки, восемьдесят лет льготного трудового стажа в небе даром же не даются! И то, что одним судьба напихивает полон рот в считанные минуты, у других растянуто в долгий и тягомотный путь. Не знаю, что тяжелее, а нервы жрёт так же.

Поэтому я ухожу от всех этих обязаловок и стараюсь спать спокойно, несмотря на то, что у них, где‑то там, – «негров убивают».

Ещё афганская война не привлекает меня потому, что она была напрасной. Мы вломились к ним в дом и получили за это наказание. И как ты ни описывай, какие муки испытывает солдат, тем более, афганец, – морального оправдания этим попавшим в беду людям я найти не могу. Наших погибло 13 тысяч, а афганцев сгубили миллион. За что?

По крайней мере, я молчу об этом. Ну, судьба такая.

А у них же болит! Они же не виноваты! И дальше они живут уже только памятью.

Мои‑то опусы нынче никому не нужны. Не приладишь их ни к какому месту. Я только зря хватаю за ноги живых, идущих своим неизведанным путем, непонятным для меня. Да они не очень‑то и внимание обращают – просто стряхивают, как грязь с сапога.

Мальчики только сопливые ещё льнут. Эх, мальчики, вы лучше просчитайте, выгодно ли это вам, а романтику вытрите у себя под носом.

Кстати, зачитался Фроловым. Интересно пишет, реально. И мат у него в жилу, совершенно не напрягает. Видать, пора отбросить чистоплюйство и принять язык, каким общаются на войне, применительно к военной теме в литературе.

Все читаю Фролова. Честно сказать, ранние его рассказы рефлексивно–витиеваты и утонченны, не для среднего читателя. А потом афганская война быстро очистила эстетическую шелуху, и в «Бортжурнале» видим уже сложившегося писателя, понимающего, что есть главное в жизни, и умеющего просто об этом рассказать.

Литературно–критические его статьи и эссе – галиматья. О Мандельштаме… О Шекспире… Вот прям борттехник – и аж куда тебе филолог. Я в этих дебрях заблудился.

Нарыл ещё и интервью с Фроловым. Как ни странно, он совестью не страдает, свое участие в войне воспринимает как защиту интересов государства за рубежом, ностальгирует по войне как по своей молодости и даже проявляет чуть не синдром легионера: наша жизнь здесь плохая, а война была – лучшее, что он испытал в жизни; он чуть ли не тоскует, и в этом и заключается суть его слов о том, что война всегда с ним. В этой войне он ничего не потерял. Вот так.

Это, конечно, не значит, что кому война, а кому мать родна. Он не любил войну, но раз она стала составной частью его жизни, самой яркой страницей, то уже не отпускает.

Возможно, этот комплекс полноценности он выработал как самозащиту и вбил себе в мозг, что «Чикалов летал на четыре…» и пр. Так легче жить.

А по жизни он умеет заводить связи и пользоваться ими: вон в финал какой‑то премии уже попал, член Союза писателей, работает ответственным секретарем уфимского литературного журнала. С образованием авиаинженера.

«Мы вели пассивную защиту на выживание…»

Ага. И в результате этой пассивной защиты погиб миллион афганцев.

Все, Вася. Это случай, аналогичный недавнему знакомству с личностью этого… как его… ну, того грузинского режиссера–гения, который националист и ненавистник всего русского… ага, того самого, Отара Иоселиани.

Не все то золото, что блестит. «Эстетика войны…» Противоречивая личность.

И все‑таки повесть его мне понравилась. Но и только. Эксмо тут же её хапнуло и издало под названием «Вертолётчик»… но с заставочкой на заднем плане: «Бортжурнал №…» – короче, родное название он отстоял.

А я свое – не смог. Теперь вот оправдываюсь перед читателями, разъясняю. Сделал штамп–разъяснение для подобных писем: видимо, оно ещё не раз востребуется, потому что люди запутались в названиях моих книг, спрашивают.

Ну, а с другой стороны: упоминание множества названий с моим именем работает мне на рекламу.

А зачем она мне…

Я сам‑то личность противоречивая и порядочное дерьмо, если копнуть поглубже. Мне лучше не светиться, а спрятаться в лесу и вести пасторальную жизнь скромного пейзанина. А мнение общественности пусть себе витает в интернете.

Ещё нет и 4–х дня, а картошка прополота. Полол не спеша, с периодическим лежачим отдыхом и чтением книги. Последние рядки заканчивал под моросящий дождик: какой‑то малоподвижный фронтик стоит и периодически насылает вялые заряды.

Вот когда работа в кайф, когда, сбрив былинки, чувствуешь легкую усталость, то «сад» становится дачей. А когда у пролетария в саду ряды грядок, как в колхозе, то «дача» превращается в огород, обязаловку и каторгу.

А поэтому нальем‑ка себе кружечку холодного светлого пива. Жизнь прекрасна. Абсолютный покой. И ни–ку–да не надо спешить. Впереди только смерть, зачем же её торопить.

Всю жизнь — бегом. Всю жизнь – наспех, не успевая, вдогонку, на нервах. А теперь я заслужил покой. То есть: я делаю все то же, но – в охотку, по желанию, с возможностью бросить при необходимости и продолжить, когда мне будет удобнее. Я дозирую свою физическую нагрузку не необходимостью сжаться, собрать все силы и успеть к сроку, а наоборот, с сознанием, что – не горит, что моя нагрузка зависит только от моего желания.

А не приведет ли эта свобода к «лучше умереть, чем спать?»

Засыпает прежде всего моск. А у меня он – рабочая мышца. Я каждый год сочиняю по книге. И идёте вы все пляшете. Попробуйте‑ка сами.

Господи, пошли здоровья братьям Абрамовичам за то, что дали мне возможность нынешней свободы. А так бы гнил у компьютера в том вагончике, гробил позвоночник и суставы, мучаясь необходимостью сочинять пустые бумажки и получая за это деньги, которые все равно уйдут в прорву.

Ничего же – хватает нам денег и без моей работы. И без Надиной будет хватать.

Главное – расставить приоритеты в пенсионной жизни. Что все‑таки важнее – гнить на работе для того, чтобы спустить заработанное в две недели пребывания на турецких берегах, или найти другие ценности?

Вот я их и нахожу.

Попил пивка, теперь имею право поваляться с книжкой. Хорошо подобрал интервью Драбкин. С удовольствием читаю.

Вышла тут на меня одна экзальтированная особа, помешанная на авиации. У нее, видите ли, все в жизни было потеряно, два года депрессии, врачи развели руками и пр. Как‑то выкарабкалась, работает дворником и уборщицей в больнице, за 5 тысяч… потребности сведены до минимума. При этом пишет стихи, выложила их на форуме.

Я знаю таких несчастных, ранимых людей, больших детей по жизни. Их все жалеют и как‑то брезгливо обходят; они одиноки, витают в эмпиреях, страдают, рефлексируют, плачутся в жилетку. И кому – мне ведь плачутся; она не первая.

Они думают, что я любого пойму, любому посочувствую, посоветую, как жить; считают, что у меня хватит сил и доброты на всех.

А я устал от всего этого. Я совсем не таков, каким меня представляют по моим книгам.

Профессор Лебединский хрипит: «Плакала берёза». Когда‑то эта песня трогала меня до слез: ну, болела ссадина на душе. Теперь все позади.

Как «пейсателя» Надя меня вроде приняла. Все же обширная почта, поползновения СМИ, стопки книг, изданных «как у людей», да и на её работе коллеги мною интересуются. Но я по жизни ретроград, далеко вперёд смело глядеть не умею, и она это знает, её это тревожит, она советует мне не выступать. Да я и сам вижу. Пописал – и хватит.

Это, по идее, называется духовным кризисом писателя. Я не вижу смысла нести людям что‑то ещё, кроме уже донесенного, и то, за это донесенное я уже сполна получил по шее.

А писать все ещё хочется. Но это пусть зреет до снега.

В возрождение отечественной авиации мало верится, даже и после громких заявлений на высшем уровне. Государство щеки надувает, а по сути, способно только чуть увеличивать пенсии за нефтедоллары. Власть, хоть и опирающаяся на силовые структуры, бессильна свернуть с накатанного пути; мало того: темные силы диктуют власти, чтоб не рыпалась. Убивают видных людей, уже не олигархов и не воров в законе. Серия убийств представителей всех ветвей власти. Какая ж это власть. И ни ФСБ, ни МВД, ни сам президент не способны что‑то изменить. Так что об авиации и речи нет. Вернее, только речь, с надуванием щек.

А может, народ подготавливают к сильной руке.

Короче, не надо мне лезть на позорище. Имя я себе сделал, и хватит.

Пишет из Ганновера коллега и ровесник, бывший пилот. Ну, дифирамбы книге «Аэропорт 2008», что я, мол, раскрыл всю подлую суть совкового оскотинивания человека и пр., да и в методическом плане хвалит.

Это он остальных моих книг не читал. Но этой купил пять штук: одну себе, две внукам, одну генсеку ИКАО, одну в ЕС в Брюссель. Во, реклама!

Хороший, наивный человек. Летать бросил после того, как его вдвое перегрузили на Ил-86 в рейсе на Норильск, еле долетел. И на все рапорта – ниоткуда ни звука. Он решил уйти на пенсию, пока жив. Ну, нашел место на земле, в Германии, приглашает в гости. Оставил и телефон. Я позвоню, может, у него есть интернет со скайпом, пообщаемся.

Моя почта небольшая, но завязался разговор с летчиком–ученым, работающим в области ресурсов экипажа, нашего CRM. Он мне как‑то прислал свою объемистую книгу; теперь она пригодилась, я заинтересовался, появились вопросы.

Что‑то зачитался я Н. И. Плотниковым. Он – ученый, авиационный эколог–психолог и прочая, бывший пилот, даже на Ил-18 летал; впрочем, ушел с летной работы в 33 года, налет 8000 часов. Ныне – генеральный директор консультационной фирмы ЗАО «Исследовательский правовой центр «Авиаменеджер» в Новосибирске. Книгу свою он мне ещё два года назад прислал. Книга о ресурсах авиации; в частности, меня увлекли главы о ресурсах экипажа, пресловутый CRM. Он тут прислал письмо по мылу, я ответил, завязался диалог.

Но язык у него – такой канцелярит… Кстати, не очень‑то он читал Пономаренко, и мнение о нем имеет не очень высокое; любит больше иностранцев. А жаль. Ну, у человека свой путь.

Он хочет задать мне, как эксперту, ряд вопросов. Меня корчит от словечка «эксперт». Нашли эксперта – только по тому признаку, что я выболтал в своих книгах то, что умалчивалось. Ну, посмотрим, о чем будет спрашивать.

Что‑то знакомства у меня интересные: то профессор, то академик, то главный редактор, то генеральный директор, то, понимаешь, банкир… Белов, кстати, регулярно присылает фотки либо с курортов, либо с авиасалонов.

Ага, на безрыбье я прям величина. Нет, Вася, тебе место – в лесу.

Я становлюсь все нелюдимее. Надя меня костерит, что некоммуникабелен. И правда: столько было контактов – а зачем они мне нужны; я их спустил на тормозах, и вряд ли кто снова ткнется ко мне. Ну не о чем говорить. Мне надо осмыслить мое новое положение.

Да, собственно, какое положение. Пенсионер и все. И правда, за гробом будет некому идти. Да мне и неважно все это.

Неужели ничего больше не напишу?

Пустота в голове и один вопрос: зачем писать? Кому это надо?

Надо это только мне, чтобы занять себя творчеством, чтобы мозги работали, чтобы не давила тоска безделья зимними вечерами.

У Нади на тумбочке лежат «Раздумья ездового пса». Перечитывает, а по сути – впервые читает внимательно. И то: когда меня дома нет. Но, как сама сказала, она меня как писателя уже на 50% признает. Вот так наша жизнь изменилась.

Старость подошла на 65–м году жизни. Желание уединения и покоя, размышления, усталость, уход в себя.

Старость и в том, что равнодушен стал к одежде: хожу в одних старых джинсах и таких же старых башмаках. Ну некуда мне одеваться. Театр не привлекает, скорее, отталкивает. Тусовки не для меня. Общение ничего не даёт, кроме скуки. Вот ещё на концерты с участием внучки хожу с удовольствием.

Как быстро пришло разочарование публичностью. А иные спят и видят, как их носит на руках толпа и рвут автографы. Мне это все тьфу. Я со спокойной совестью отшиваю журналистов, отказываюсь от встреч с читателями, которые мне не интересны. Обязаловка все это.

Цель жизни – отдать авиации все что могу – как‑то размылась. Авиации не слишком‑то нужна моя отдача: она сама чует свою близкую смерть. Молодым летчикам я нужен лишь как символ. А на символ я не тяну. «Наш Сент–Экзюпери» – это фиговый листок, которым хотят прикрыть нищету. Я лишь один из множества борзописцев с легким пером, возникший на авиационном безрыбье, единственно, честный и открытый для людей. Простота, которая хуже воровства. Кто меня раскусил – а таких все больше, – тот испытывает сложное чувство обманутой надежды. И сам я его испытываю, вглядываясь вглубь себя. Меня хватило на три пука. Да и совесть грызёт перед теми, кого приручил.

А как только уйдет интерес к жизни, я умру. Так все умирают.

На авиа. ру меня обидели. Тема посадки с боковым ветром, я решил выложить маленькую статью, у меня валяются два таких технологических рассказа. Выложил под своим ником – не берет! Ещё раз – снова не берет. Да провались оно. По зрелом размышлении, лучше вообще не высовываться. Там умников–пилотов без меня хватает: выступили и Денис, и Леха, и другие, эрбасники. Мое видение проблемы устарело.

Вот ведь: ещё цепляет, и хочется квакнуть свое слово. Надо это в себе подавить навсегда. Вякнешь – потом сам же пожалеешь.

Полдня сижу, читаю. Берроуза полторы книги проглотил, как будто читал в первый раз. А вечер посвятил Москвителеву, бывшему Главкому ПВО, у меня на ноутбуке есть его книга.

Ну… армия есть армия, мне она, в общем, чужда. Человек, летчик, пишет о своих полетах скупо, зато об организационной работе, о персоналиях, – очень обширно. А на старости его взял к себе советником Квочур, так старик прям разошелся в хвалебной оде начальнику. Вот это в его писанине явно не понравилось, а так, в общем, ничего книга. «60 счастливых лет в авиации». Говорит, что умеет наслаждаться жизнью. Похоронил жену, с которой прожил 46 лет, и тут же женился на молодой. В 77 лет ещё крутил пилотаж на Як-52, с перегрузками 5G. Счастливый человек однако.

Открыл тут книгу Шкловского.

И закрыл книгу Шкловского.

Его огромная голова была забита этим интеллектом, кушать некуда. Мой жалкий моск против него – просто средоточие примитивных рефлексов. Какие умные люди бывают.

И кто читает сейчас того Шкловского? О чем там читать.

А человек же мучился, пытался донести. И как много и концентрированно.

В обществе таких людей мне было бы неуютно, как среди инопланетян.

Такая напряженная и тонкая духовная жизнь – не для меня. Я – простой ездовой пес. И не рыпаюсь.

Если бы книги писателя, литературоведа и критика Виктора Шкловского подвигли читателей к литературному труду, нынешний книжный рынок не был бы забит чтивом. А он им забит. И много ли все‑таки настоящих писателей выросло на мироощущении, выплеснутом для них Шкловским в своих книгах?

Я далеко не гений, но мои книги подвигают людей к действию в любимой мною сфере жизни. Люди принимают решение и идут в авиацию, работать в чуждой человеку стихии.

Может, их единицы, но это – практическая отдача от моих жалких, не обремененных интеллектом книжонок.

Труды Шкловского – обременены, даже сверх меры. Но – не востребованы. А когда общество дорастёт до необходимости столь глубокой интеллектуальной загрузки, они уже устареют и будут так же не востребованы, как нынче Диккенс, Толстой или Достоевский.

Ага, Донцова скажет: мои книги нынче востребованы десятками миллионов. Меня Шкловский подвиг.

Но сотнями миллионов востребуется постоянно и туалетная бумага.

Кого и на что подвигли книги Донцовой и иже с нею?

Вот и думай тут.

Так все же: реализовал ли ты себя, Василий Ершов?

Вечером нагнул себя к Мандельштаму. Днём было – к индусу Рабиндранату Тагору, а вечером вот – к русскому классику. Ну, Тагор от меня как‑то далёк. Ну, гуманист, индейский. А вот наш, русский, Осип Эмильеич… нет, тоже как‑то не очень. Вернее, даже очень как‑то не нравится он мне.

Мандельштам, дитя явно не своего ужасного времени, уж слишком рафинирован. Уж такое прет из него поэтическое богатство, что мой бедный спинной моск отказывается брать на себя непосильную ношу.

Для меня стихи – это Пушкин, Лермонтов, Некрасов, Маяковский… Никитин. Чудесное «Утро» Никитина: «И стоит себе лес, улыбается…»

Я это утро и улыбающийся солнцу лес познал с детства, босиком по росе. А мне тут впаривают урбаниста Мандельштама, который в деревне не смог спать на сеновале и скорчившись просидел всю ночь на стуле, боясь этих… сверчков, кузнечиков и прочей, не городской живности. Зато он умозрительно так познал и так описал эту природу и эту «жись», прям как никто.

К любителям поэтических кроссвордов я не отношусь, явно. Поэтому… не для меня писали Цветаева и Ахматова, на которых молится интеллигенция.

Я не отношусь к интеллигенции, я отношусь к вонючим ездовым псам.

И вот не лезет в меня Гумилёв, не принимает душа изыски поэтов серебряного века, акмеистов и прочая, и прочая. И Мандельштам не для меня. И этот… Бродский.

Ну, утонченность. Ну, огромная смысловая нагрузка. Ну, работа для мозгов.

А я люблю дерьмо. Размешаешь его в воде, подкормишь травинку, глядишь – и пошла в рост, и дала конкретный плод, и чудо созревания этого плода у тебя на глазах, с участием твоих рук, – вот это чудо мне ценнее абстрактного чуда хитрословосплетений и спрятанного за ними глубокого смысла бытия.

Мое бытие – вот оно: с тяпкой в руках, под солнцем и комарами. Это реальная жизнь. Это смысл. Я реалист и воспринимаю жизнь просто, как она есть, без завитушек и двойного дна, без рефлексии. Я пилот, небо научило меня видеть то, что есть, и предвидеть то, что может быть. Мое мышление конкретно.

Простите меня, не понятые мною российские поэты! А также литературоведы, критики и эссеисты. Мы с вами живём в разных пластах жизни.

Да и существуют ли сейчас настоящие русские поэты, живущее в одно со мной время? Время никакое, не вдохновляющее. К чему призывать пипло? К баблу?

Вот все Надя да Надя… Соскучился, что ли?

В старости, после шестидесяти, одиночество становится бедой. Человек уходит в себя, теряет остатки потенциала и духовно опускается. До меня это стало доходить.

Конечно, соскучился. Хоть и командует, хоть и ворчит иногда, хоть и болячки её мучают, а родная же. И все чаще ловлю себя на мысли, что хочется её порадовать, окружить заботой, что ей, смертельно уставшей, так хочется отдохнуть, и я могу как‑то в этом ей помочь, взвалить на себя хоть физическую работу. Хочется, чтобы она порадовалась порядку на усадьбе, чтобы посидела вечером на уютной веранде, подышала полной грудью. Чтобы взяла шланг – и полный бак вылила на свои любимые цветы, а я бы ей шланг тот перетаскивал по первой просьбе.

К приезду куплю свежего мяса и сделаю её любимые отбивные с жареной картошкой. Попарю её в баньке…

Ну, разошелся.

Что же касается правителей, то мне как пенсионеру нечего на них обижаться. С первого августа Путин поднял мне пенсию – за глаза хватает на жизнь.

Мясо берём вырезку, обожраться. Питание доброкачественное; в овощах–фруктах, напитках себе тоже никогда не отказываем. Пятисотка стала для нас как пятерка в прежние времена.

А куда остальные‑то деньги девать?

Каждый месяц можем что‑то покупать – только нам оно не надо, у нас все есть. Безболезненно можем откладывать тысяч 10 в месяц, а то и больше. За год скапливается более сотни тысяч – можно и мотнуть куда‑нибудь на курорт: в Белокуриху или в Загорье. А если с февраля озаботиться, поймать дешёвый тариф, то на двоих и в Турцию вполне можно уложиться.

А я боялся нищенской пенсии.

Но мы ж и вкалывали, чтобы пенсия была не нищенская, да в недвижимость вложились (молодец, Надя!); теперь идёт отдача.

Если не тратить по мелочам отложенное, то с пенсии мы можем, в принципе, через каждые два года менять дешёвую машину на новую, к примеру, на ту же «семерку» – ну что ещё нужно пенсионеру?

Меня тут спросили: ну, когда лучше жилось – в совковое время, летая, или сейчас, на пенсии? И я затрудняюсь ответить. Да, бегучий смысл жизни ушел, ушли большие проблемы, и деньги большие ушли. Зато ещё сохранилось здоровье, пришел душевный покой, кончились заботы о хлебе насущном, о жильё, о детях–внуках и о будущей пенсии. Все обустроилось – живи и радуйся. Статус уважаемых людей остался.

Пожалуй, сейчас у нас лучшие годы жизни.

Но я это говорю уже не в первый и не в пятый раз. И получается, что все годы жизни были у нас лучшие. Тьфу–тьфу–тьфу.

Были периоды тяжелые, даже совсем хреновые, как вот начало нового века. Для меня это была такая нервотрепка, принятие таких решений, уже в очень перезрелом возрасте, – что аукнулось. Особенно 2002–2007 годы. Это было очень насыщенное время: время хороших денег, больших нервов, творческого взлёта, эмоциональных перегрузок, тяжелых переживаний, переоценки ценностей, резкой перемены жизненного курса, время последних рывков стареющего мужчины.

К счастью, рывки кончились; мы пережили этот урок жизни. Теперь крепко держимся друг за друга. Обиды старые как‑то сдулись и потеряли смысл.

Что интересно: вот иной раз рявкнешь, может, и по делу… и нет дальше охоты ругаться. Умолкли, минута–две… и как ни в чем не бывало беседуем дальше. Мы все понимаем, стараемся беречь друг друга. Старость на пороге.

Нельзя, поздно уже тратить здоровье в ссорах и борьбе за лидерство, как вот у наших знакомых. Теперь они глубокие гипертоники, а мы ещё пока – легкие. У нас все есть для жизни; у них тоже все есть… а жизнь‑то теперь вся упирается в гипертонию. Теперь уже давление диктует им: идти или не идти, пить или не пить, встречаться или отложить. А все проблемы легли на детей.

А мы ещё пока за рулем, независимы и можем выбирать. Детей по возможности не трогаем и даже иногда помогаем.

Буцкий прислал новую свою книгу. Традиционно у него некрофилическая тема: об авиаторах – жертвах сталинских репрессий. Но вступительная часть конспективно даёт очень ясное представление об истории создания и структуре ГУЛАГа. Я вот так сжато и четко получил эту информацию впервые.

Что интересно: старики смотрят назад, в прошлое, смотрят конкретно, держатся за прошлое и живут им; а в размытое и непонятное будущее направлен только посыл. И применительно ко мне: надо опасаться вот именно такого понимания моих книг читателем. Я должен вести диалог с молодым современником, а не представлять ему застывшую картину того, что было в наши времена и чего уже никогда не будет. «Наши времена» для меня должны быть не 70–е годы, а сегодняшний день. Но это тема обширная и неблагодарная: мне уже хорошо настучали по голове на форуме.

Но если уж работать в этом направлении, то надо погружаться капитально. И если удастся заинтересовать молодежь не картинками из прошлого, а заставить задуматься над своими путями и своим будущим, – это будет стоить вложенного труда.

По радио мальчишки уродуют хорошую песню «За окном черемуха колышется». Я плюнул, выключил радио, достал аккордеон… Да уж… полгода в руках не держал. Ну да кому я нужен со своей музыкой. А для старика все ж какая–никакая отдушина. Ну, сыграл пару мелодий и отложил инструмент.

На 66–м году я явно деградирую. Все больше и больше одолевает настроение пустого времяпрепровождения, все меньше и меньше желание деятельности. Сижу себе, размышляю. Ощущаю покой, купаюсь в нем. И мысли все растительнее и приземленнее. А может, так и надо?

Во всяком случае, желания снова выступить на людях уже не возникает. Все равно ведь лучше своего Пса я уже ничего не напишу, только хуже.

И самое главное: а кому это надо? Общество быстро перестраивается, и те ценности, которые я свято исповедовал и проповедовал, востребованы только стариками да редкими придурками, вроде меня, ну, ещё шизонутыми, не от мира сего. Письма от них ещё приходят, но сила не за этим пластом общества. Это все сползает в бездну.

Мне кажется, пора затыкать фонтан. Светочем гуманизма и средоточием светлых идеалов в обществе потребителей и хищников мне явно не быть. В лучшем случае, это общество примет к сведению светлые идеалы как пример нежизнеспособности.

Сиди, Вася, себе на даче, радуйся, что ещё есть задумки и возможность претворять их в жизнь молотком и пилой, радуйся тому, что пока не донимают болячки, что есть возможность жить вдали от сумасшедшего, грязного, нервного города.

Вот я рассуждаю о слетанности экипажа и раскрепленном методе. Я пишу о мирке, где учитываются психологические особенности друг друга. И сравниваю с современной системой «человек–функция».

Все неувязки, которые возникают в полете в трениях двух пилотов, двух малознакомых личностей, загоняются вглубь и сжигают живого человека изнутри. И поневоле, постепенно, в целях самозащиты, человек строит внутри своей чуткой и тонкой натуры каменное убежище, где прячет сокровенное. Работа же становится жёстко–бездушной. Такая работа не может приносить положительных эмоций – ну, через пару–тройку лет летного стажа уж точно. Человек окаменевает в своем отношении к Делу, и Дело это плавно переводится в разряд скучной обязаловки, теряя высокий духовный смысл Служения.

И здоровья ведь это не добавит. Человек и так перегружен, а тут ещё внутри уязвленное самолюбие – ведь не до сантиментов!

Так современные технологии губят Личность. Так сообщество высоких профессионалов плавно низводится к социуму делателей денег и, в конечном счете, к деградации общества потребителей.

Высокий созидательный смысл движения общества пропадает. Отдавая все силы добыче баксов, люди мельчают. Они не будут способны на жертву, не смогут противостоять не то что внешней агрессии, а просто неудобствам жизни. Случайная нехватка туалетной бумаги создаст опасный дискомфорт, а отключение электроэнергии будет страшным стихийным бедствием.

Такое общество не сможет существовать без мощной судебной системы. Суд будет решать все проблемы.

Такое общество не способно родить подвижника. И гарлемские помойки будут доминировать в искусстве.

Ну и что ты предлагаешь?

А ничего. Я, к счастью, умру раньше.

А ведь эти молодые пилоты, дожив до старости и оглянувшись, тоже будут ворчать, отвергая новации и считая свой век самым счастливым.

Если только у них к тому времени сохранится потребность размышлять. А зачем?

Наткнулся на форуме на ссылку: человек порекомендовал читать Одинцова. Я залез в инет. Оказывается, Михаил Петрович Одинцов, летчик–штурмовик, дважды Герой, генерал–полковник, 1921 года рождения, написал две книги. Я открыл его «Преодоление», с ухмылкой ожидая обычных казённо–суконных фраз… и зачитался.

Во–первых, это чисто художественная книга, хоть и явно видно, что автобиографическая. Во–вторых, там столько настоящей поэзии и романтики Неба, пусть и немножко лишней, и немножко неуклюжей. Но таких книг о войне я ещё не читал. Очень хорошая книга.

Единственно смущает: автору уже под 90; когда он издавал эту книгу, ему было под 70… ну, за 60, генерал–полковник, очень видная личность… Не раб ли для него писал? Ну, тогда этот раб талантлив. Он сумел создать впечатление, что писал‑таки военный летчик. Может, это излишне опоэтизированное небо, эти чуть неуклюжие фразы созданы сознательно?

А если не раб, то надо отдать должное таланту старого летчика.

Нашел и первую его книгу. Это – том, пятьсот страниц. Тоже художественная. Написаны они обе в конце 70–х, автору было под 60, он ещё летал тогда. В биографической справке сказано, что летный стаж у него 44 года. Вернее, «летная выслуга» – а это не одно и то же в аэрофлоте и у военных.

Ну, сил прочесть её нет, а так – пробегусь.

Скачал из интернета «Боже царя храни», исполняет а–капелла хор какого‑то монастыря. С удовольствием слушаю. Вот был гимн! Львов вложил в него величие духа, а Жуковский, всего в одном куплете, выразил величие державы: православный царь, сильный, державный, на славу нам, на страх врагам. И пошли вы все, кто встанет на пути у Державы, иначе сметем.

«Предками данная мудрость народная» сейчас лижет жопу гниющей Европе.

Демократия в нынешние времена – удел изнеженных, ослабевающих народов. Поэтому она такая и грязная.

Удел сильных народов – тоталитарный режим. Превалирует дух, жертвенность, подвижничество, бескорыстие. Жизнь за царя!

По Гумилёву, Россия вступает как раз в этап стагнации и упадка. Начался этот этап в конце 19 века; разброд и шатания, судороги идеологий, бессмысленные войны ознаменовали 20–й век как начало конца. Теперь всеобщая бездуховность, прагматизм и эгоизм ведут нас по демократической дорожке к сияющим вершинам гарлемских помоек; блеск негритянской сопли на асфальте нам впаривают как бриллиант чистейшей воды – мол, вы просто не умеете оценить!

Что ж, надо принимать судьбу как есть. Даст бог здоровья – ещё полюбуюсь развалом бывшей великой державы. И не буду ворчать, что, мол, вот раньше‑то было…

И раньше было, и сейчас есть, и потом будет, – это все жизнь. И в нынешней жизни есть чем наслаждаться, и в будущей, верю, тоже найдется хорошее. Я не умею глядеть сквозь грязные очки. Мне для этого не хватает каменной большевистской цельности Лигачева, Умалатовой или этого… лысого рабочего в Думе… хоть кто его фамилию вспомнит когда? И где они все теперь, с их идеями? В заднице.

А президент с премьером не хуже меня все это понимают, очень красиво говорят с трибуны, затыкают рот самому массовому отряду электората – пенсионерам, с фанфарами добавляя копейку под инфляцию, а сами бессильны изменить естественный ход дикого капитализма.

Телевизор не включаю. Там все равно под всеми ракурсами идёт обсуждение послания президента парламенту. Надувание «шшок». Мой интерес к политике один: с декабря Путин обещал значительно увеличить государственную пенсию. Мне много не надо: сделал бы мне десять тысяч. Да доплата около девяти. А лучше всего – чтоб в сумме было 20 000. Этого хватит, обожраться.

Я так понял, правители делают ставку все равно на нефть и газ. Этого добра на мой век и на век моих детей хватит. А то, что Россия деградирует, – так мы помочь ничем не сможем, это исторический процесс, в соответствии с теорией пассионарности. Мы же, пенсионеры, составляем значительную часть электората, и нас надо подкармливать. А тут уж – кто как заработал. Я заработал приличную для среднего пенсионера пенсию, на жизнь хватает: на кусок хлеба, кусок сала, дрова, уголь, бензин… А картошка своя.

Единственно, здоровье надо беречь.

Чем дальше я ухожу от тех времён, когда, летая, с тоской мечтал о том, чтобы меня приковали к кровати, тем все чаще ловлю себя на мысли: Вася, некуда спешить, некуда бежать, покой… Привык.

Всю жизнь об этом мечтал. И вот теперь, действительно, покой. И действительно, это состояние мне вполне по душе. Не спеша занимаюсь тем, к чему душа лежит. Каждый день начинается и кончается одинаково. Каждый день что‑то пишу, что‑то читаю, просматриваю интернет, готовлю обед. Жизнь домохозяйки. И она меня вполне устраивает. Я уже твердо врос в состояние покоя и уже – ну почти уверен, что меня никто дёргать не будет.

Как же надо было достать человека суетой жизни, чтобы он в старости наслаждался её отсутствием, суеты этой.

Вечерами смотрим с Надей сериал о Мессинге, сопереживаем.

Снов своих я практически не запоминаю. Что‑то снится, а что… не припомню.

Это мне награда за те бессонные ночи – тысячи ночей…

Вчера был день отдыха. Надя напекла пирогов, я пропылесосил, пришла внучка, пообедали, дали ей пирожков домой. Потом валялись: я у компьютера, Надя – у телевизора. Вечером смотрели концерт памяти Магомаева. Интересные и удачные находки: совмещение записей певца и современных исполнителей. Не понравилось то, что ритм старых песен изменён: блюз – на боса–нова и т. п. Ну какая «Королева красоты» без твистового ритма и саксофончика. Ведь «Лучший город земли» в ритме твиста оставили, и хорошо.

Так‑то концерт хороший… если бы не реклама. «Чаруюшчый аромат настояшчэго кофэ» достал, и мы громко встречали эту рекламу дружным: «чтоб ты обосрался!»

Поинтересовался я, просто так, что же нынче за океанские лайнеры–корабли на свете. Оказалось, что вот только что, 20 ноября, в Финляндии по заказу спущен на воду громаднейший, в 5 раз больше Титаника по водоизмещению, круизный лайнер «Оазис морей». 16 палуб, длина 360 метров, ширина 60. Он берет 6000 пассажиров, 2000 членов команды. Естественно, шлюпок хватит на всех. На нем 20 бассейнов, вмещающих 2300 тонн воды, каток, карусель, парк, поля для гольфа, волейбольные и баскетбольные площадки, шоп–улица, амфитеатр, горка для скалолазания, и многое, многое другое. Две недели плавания на нем, в дешёвой каюте, – от 1300 евро. Это ж даром!

Вот тебе и кризис.

С Надей вечерами смотрим по видику «Ликвидацию». Фильм прекрасный, успешно соперничающий с «Местом встречи…», но это уже новый этап, через тридцать лет: другая, более жизненная игра, другие, более откровенные коллизии. Одесский колорит бесподобен.

Очень редкое кино среди современного мусора. Единичное.

Смотрели ещё с Надей «Властелина колец» в циничном гоблиновском переводе – ржали. Зато все, о чем говорят, понятно: там все строго по тексту. Кстати, надо бы прочитать книгу – три толстенных тома.

Умер Егор Гайдар, внук писателя, ошеломивший страну шоковой терапией. Прошло 15 лет. Страна тянется немытым рылом к Европе, а своих предприятий как не было новых, так и нет. Авиация моя загублена. Перспектив никаких. Мы все больше становимся сырьевым придатком Запада.

И что я должен теперь сказать над гробом реформатора?

Ничего.

А славословий, как и проклятий, в интернете – то на то. Лузеры его ругают; те, кто нашел себе бизнес, – хвалят. Но перспектив на новом пути я не вижу. Вижу бомжей, роющихся в помойках, вижу наркоманов, вижу беспризорных детей, вижу надувание щек. Вижу разгул бюрократии. Вижу мелкие подачки народу. Вижу, что народ озлоблен и разделен на два лагеря. Но не вижу ни одного качественного продукта отечественной промышленности, созданного из отечественного сырья. Страна встала на рельсы нового капиталистического пути, а лыжи переобуть так и не смогла.

Ничего я о реформаторе Гайдаре не скажу.

Взял у детей первый том Толкина, буду знакомиться по–настоящему с «Властелином колец» – шедевром 20–го века. Начал читать: после просмотра фильма все написанное в книге мне понятно, перевод хороший. Хорошее развлекательное чтиво. Только уж очень объемное. А фильм просто прелесть.

Днём смотрели передачу по питерскому каналу про Ахматову. И что уж такого нашли в ней восторженные почитатели? Я этого понять не способен, как, кстати, и в Цветаевой. Ну, выстрадала, бедная женщина. Но ещё в 20–х годах признать её классиком… да, собственно, кто признал‑то? Красноармейцы? Матросы? Крестьяне? Инженеры? Врачи? Нет! Такие же, как она:

«Ают оки, эют юки. Всплески? Блоски? Нет. Мракеет.

Тени шастают тягуче. Ночевает темь плакуче…»

Серебряный век… Новации. Поиски и потери.

«Реквием» её я читал, не раз. На фоне того всеобщего страдания народного, что потом вскрылось, – не впечатляет. Ну, такой вот я дубинноголовый. Пристегнуть страну к тюрьмам, конечно, – смело, но кто ж тогда ту страну двигал и развивал?

Мне кажется, ей импонировало: семнадцать месяцев стоять в очередях у тюремного окошка – ей, классику, – передавать посылки непонятному и не очень‑то любимому и любящему сыну, рожденному от нелюбимого мужа–тирана, – но жертве!

Питерским же интеллигентам надо было вознести на щит жертву–классика. И пошло–поехало.

А что, по существу, такого классического, чтоб в школе изучали, она написала?

Черный квадрат…

Ну, а про её личную жизнь… как у всех прижизненных, осыпанных восторгами: в народе это называется б…дство, причем, оправдываемое теми же питерскими интеллигентами, как и её славословие Сталину.

Судьба такая: довелось горе мыкать в тяжелые времена.

Жизнь не скучна, дни летят со свистом. Я ещё попутно читаю «Властелина колец», но уж очень много там мелочевки; после фильма хочется экшена в книге. Поэтому беззастенчиво пропускаю всякие описания природы, обедов, нравов и обстановки. Три тома Толкина – куда тому бедному Льву Толстому. Но из этих трех – минимум один том воды. Да и то: писано оно в тридцатых годах, тогда все ещё описывали долго и нудно. Ещё не было путного звукового кино, не то что телевизора. Это ещё был расцвет литературы.

Дочитал первый том Толкина. Да, Оксана права: книгу надо читать после фильма. А так – увязнешь. Эти толкиноведы, толкинисты и толкинологи разобрали каждое слово кумира по косточкам, на атомы, навертели интерпретаций… боже, чем люди только занимаются, хернёй какой. И вообще, хотя идея автора – создать Англии свою собственную мифологию, выдуманную, – конечно, заслуживает уважения, но возводить это в культ и массово оболванивать обывателя чтивом… Чтиво и есть – хорошее, увлекательное, порядочное, без сисек–писек, чтиво 30–х-50–х годов.

Посмотрели в субботу с детьми «Аватар». Я потрясен. Всё: эпоха плоского кино кончилась. С такими компьютерными технологиями можно теперь экранизировать все что угодно. Думаю, лет через десять уже все кинофильмы будут объемными, и не потребуются эти специальные очки.

Совершенно случайно по ящику увидел передачу, мелькнуло лицо пожилого человека в очках, кажется, писатель… Меня вроде как кольнуло: не Паустовский ли? С чего бы?

Оказалось, точно, Паустовский. Диктор за кадром читал отрывок. Я и раньше считал Паустовского носителем истинного русского литературного языка. А тут прямо взяло за душу. Полез в библиотеку Мошкова, открыл «Повесть о жизни…»

Да. Вот этот язык мне наиболее близок. Раньше я проходил мимо; теперь созрел.

Чем хороша старость: с нею приходит мудрость и простота. Вот эта чистая простота языка Паустовского мне теперь дорога. Буду наслаждаться ею.

Скачал на ноутбук «Повесть о жизни» Паустовского, читаю лежа, кайфую, купаюсь в языке. Чем хороша старость: читай себе. Можешь позволить углубиться в то, мимо чего в активный период жизни пробегал, отмахиваясь на потом. Вот оно, это «потом». И никто тебя никуда не гонит.

Ещё скачал рассказы врача Ломачинского, я его раньше уже читал – дочка давала как‑то почитать затёртую папочку без начала и конца. А тут целиком сборник рассказов. Мне близок и его язык, и манера подачи, и то, что он не профессиональный писатель, а умеет донести. Читаю взахлёб.

Наверно, кто‑то вот так же читает и мои опусы.

Читал, читал… нет, больше не могу. Явно уже переборщил автор с количеством материала. Меру надо знать.

Прочитал книгу «Перестройка. Летопись» питерца Колесова, скомпилированную из обрывков документов и разговоров «архитекторов перестройки». В общем, безобразный коктейль, но впечатление оставляет. Я в своих дневниках пишу о перестройке из глубинки, со своего рабочего места. Я – атом. А тут – реплики Горбачёва, на которого я тогда чуть не молился, шепотки ГКЧП, бычий рев рвущегося к власти Ельцина, лепет Сахарова…

Действительно, Горбачёв стронул, сорвало резьбу, и все архитекторы обосрались. И только пьяница Ельцин, отнюдь не из благих побуждений, подобрал, вернее, вырвал власть. И ему было глубоко фиолетово, куда пойдет страна: он развалил Союз и ухватил самый большой кусок – Россию.

Вот у кого настоящая воля. А Горбачёв оказался нерешительным слюнтяем и вынужден был бежать из страны; пусть скажет спасибо, что немцы приютили. Пол–России его ненавидит.

Роюсь в библиотеках, наобум открывая произведения, имеющие высокий рейтинг по оценкам. И вдруг пронзило острое чувство неприязни к еврейскому образу мышления и вообще к «еврейскому вопросу». Ну, заполонили всё, умники. Простенький мой рассказик под названием «Хитрый еврей» читают, дают ему высокие оценки – сплошное еврейство: о своем новенькое увидели. А «Страх полета» для них… ну…. М–м–м… нет, не то. Еврея там нет – поэтому, что ли, не то?

Пишешь кровью сердца…

И эта мысль посетила меня совершенно независимо от того, что вчера был день памяти холокоста.

Стоп. Дальше мысль не развивай. А то докатишься до того, что они «заполонили все газеты, все телевизоры, а нас считают гоями».

Я ещё перечитаю современных еврейских авторов, попытаюсь разобраться, почему они вызывают во мне неприязнь. Тем более что знаю немало прекрасных представителей этой национальности, много с ними работал, жил рядом и не испытываю к ним ничего, кроме нормальной человеческой симпатии.

Совершенно случайно нашел статью о творчестве Мандельштама. А так как я все время мучился загадкой широкого внимания к нему современной интеллигенции, как, впрочем, и к творчеству Цветаевой, Ахматовой, признаваемых (в каких кругах?) поэтическими гениями 20–го века, – то ещё раз попытался хоть что‑нибудь понять: что же это был за человек, чем он занимался, что он оставил после себя.

Да ничем. И ничего. Полусумасшедший, одаренный тонкой, рефлектирующей душой, он вызывал у себе подобных личностей реакции типа «нечто эдакое». Но, по сути, – тень, призрак. Практической пользы, даже в плане духовном, он никому не дал; ну, может, добавил экзальтации в утонченные души бездельников. Он написал много букв, от которых кормится до сих пор племя литературоведов. И все. Прославился он одним стихотворением, которое выкопали потомки репрессированных Сталиным жертв и размахивают им как символом сопротивления. Жизнь выплюнула из себя этого несчастного человека.

Все это – голые короли. Они свято надеялись, что их символы и кроссворды будут разгаданы далёкими потомками, живущими через нас. Через меня. Да на хрен бы тем потомкам их лепет. А мне, через жизнь которого переброшены эти шедевральные строчки в будущее, остается только тупо пялиться в этот набор букафф. А иные мои современники, глубокомысленно засунув палец в нос, пытаются осмыслить, а тем более, истолковать этот бред.

Я не злюсь на то, что не могу разгадать заданную мне гением загадку. Я не вижу там загадки вообще, как не ищу смысла в бормотанье сумасшедшего; мне скорее стыдно слушать этот лепет, и я бегу от него. Несчастный, талантливый, штучный, непонятый массой, освистанный человек, выброшенный на свалку за ненадобностью и вредностью для власти, причем, под винты он пошел сознательно, по бредовости своей. Туда ему и дорога.

Что‑то ты жёлчный стал, дед. Ну, тупой ты – так хоть не смеши людей умнее себя.

Ага. Мне всю жизнь впаривают черные квадраты, а я все сомневаюсь, все думаю, что дядя умнее, что он лучше видит. И пока я так вот сомневался, лучшие мои годы ушли. А сколько мог бы сделать, будь я чуть смелее в своих сомнениях и суждениях. А как только набрался гордыни и смог сказать о себе «Я», так стали теперь уже прислушиваться к моему мнению, и от этого есть реальная польза жизни, по крайней мере, авиации.

Так вот: мое мнение о Мандельштаме, не оставившем своему времени ничего, кроме одного критического стихотворения и кучи непонятных букв, определилось: бесполезный на земле человек. А на той буквенной куче сидит рой калоедов от литературы и запудривает моск дурачкам, вроде молодого меня, и те с пиететом вслушиваются и ломают извилины: ну какой же я неуч, дурак, и прочая. И некому сказать им: ребяты, плюньте; вы – нормальные, а вот он – ненормальный! Поверьте в свои силы, мыслите здраво, отбросьте эту шерсть и сделайте на земле ну хоть что‑то свое! Такое, чтоб с него была польза людям, а не словоблудие. Чтобы хоть один человек встал и сказал: вот, одно слово – а изменило всю мою жизнь, и я сделал полезное для людей!

Пусть я буду гореть в аду из‑за греха гордыни моей, но среди моих читателей такие люди есть, и они обо мне так скажут. Уже говорят. Это пилоты современных самолетов.

По телевидению с помпой отмечают 50–летие продюсера и композитора Игоря Матвиенко, того, кто писал музыку для ансамбля «Любэ». Нынче власть имущим выгодно представить его чуть не стандартом попсы. Как выгодно же представить стандартом юмора двусмысленные шуточки Петросяна и Винокура. А Донцову, значится, – образцом литературы.

Я не против Матвиенко: у него есть очень хорошие песни, исполняемые Расторгуевым со товарищи, которые мне нравятся. Но… как образец… Что ж: такие времена и такие стандарты. Группу «ЛЮБЭ» сам Мэтр Никита Михалков называет прям‑таки народным ансамблем. И её любят Медведев и Путин… вот поэтому, видимо, – и Михалков.

Можно соглашаться, можно нет, но, по моим понятиям, планку надо поднимать повыше новых русских бабок. Общество плавно, но неуклонно деградирует.

Один читатель сбросил мне книгу выдающегося немецкого психотерапевта и философа Франкла, основателя какой‑то экзистенциальной психотерапии – логотерапии. В ней он описывает свое пребывание в концлагере и как ему помогала выжить его наука. Во второй части выложена собственно теория логотерапии. Много букафф. Ниасилил.

А человек же со мной поделился и ждёт ответа. Вот и мучаюсь.

Уж что‑что, а философия, в любом её проявлении, не говоря уже об учении Франкла, ученика и опровергателя самого Фрейда, столь же далека от меня, как от папуаса. Я как‑то нашел свой путь в жизни без особой философии.

Но среди горожан очень модно стало увлекаться всяческой галиматьёй: современный рефлексирующий интеллигент уже не может обходиться без услужливого психотерапевта, прям‑таки героя нашего времени. Видимо, оброненное в какой‑то из моих книг словечко «экзистенциализм» приблизило меня к этому читателю настолько, что он посчитал меня, ямщика, «своим». Вот и думаю, как бы его не обидеть и что‑то ж ему внятное сказать… и отдалиться.

Тем более что в книге Франкла попадаются вещи, вполне для меня понятные. Надо будет ещё раз пролистать её. Может, там заключены несметные сокровища духа, а я, пес ездовой, все бегу за своим куском требухи.

Читая Кондакова, не могу отделаться от досадной мысли. С точки зрения современного труса–читателя, пилот Кондаков – просто самоубийца. И даже с точки зрения моей, такого же, как он, профи… ведь, получается, абсолютно безбашенный был пилот. Господь его хранил множество раз. Это одно.

А второе: вот уж – типичнейший аэрофлот. Холостая жизнь, рестораны, бабы, пьянь, воздушное хулиганство, понты… И преподносится это – как так и надо. Вот точно создает и преподносит образ, который и так укоренился в мозгах обывателя: риск, удаль, беспросветная храбрость, сплошные нарушения, умение вывернуться, везение, и – снятие стресса, снятие стресса, снятие стресса… ещё и пьяница… в меру, конечно, иначе столько бы не пролетал.

Я поневоле задаю сакраментальный вопрос: как же он, с такой непредусмотрительной, бесшабашной натурой, дошёл от По-2 до лайнеров, как вообще удержался на них, как пролетал более сорока лет и как же это он никого не убил? Я задаю этот вопрос точно так же, как задавали его друг другу обо мне читатели «Великой Грозы».

Вот – образ сталинского сокола, созданный пером. А ведь на самом деле Кондаков был хороший пилот, с ним летал в свое время Витя Колтыгин. Значит, такой вот талант у писателя.

А таки талант.

Близким соседом моей повести в рейтинговом списке оказался отрывок, или отдельный рассказ, «Венецианский купец» братьев Шаргородских, о судьбе блокадницы–актрисы. Я прочитал, скачал, дал Наде. Она согласилась, что написано сильно и талантливо… но так писать не надо. Да, не надо… но – сильно. Учусь.

Да… А вот я прочитал тут ещё один рассказ этих же братьев, Александра и Льва, и уже другое впечатление. В том, первом отрывке лишь слегка был заметён еврейский акцент, такой прекрасный в гомеопатических дозах. А здесь уже бьёт фонтан жидовского духа, эти словечки и фразы на идиш, и это отталкивает. И прям получается, что все речи для сталиных и хрущевых писали вумные дети Израиля. И тираны их прям на грушах вешали, видать, за большой ум.

И тут же еврейство наставило аффтарам одних чистых десяток. Ой вэй.

Именно чувство меры определяет ценность произведения для массового восприятия. А здесь, в этом рассказе, уже – элитарное, для хасидов, да ещё и без меры… гротеск.

Я читаю рассказы Нины Ядне, написанные в первую очередь не для ненцев, а для сердец. И берет за душу. Я читаю рассказ Шаргородских, написанный для всех, – тоже берет. А когда эти же евреи пишут для евреев… езжайте‑ка вы лучше в Израиль. Да они, видимо, там и живут, а просто пасутся на полях рунета.

И когда летчик пишет для летчиков, то лучше выкладывать это на специальном сайте — не так ли, Вася?

А ещё висит книга Норбекова с соблазном самостоятельного лечения при помощи собственной воли. Но чтобы этим заниматься, нужно время и свобода. Во–первых, надо прочитать до конца, внимательно, концентрированно, чтобы изменить свое мировоззрение. С налету, между делом, этого делать не стоит: только дискредитируешь идею.

Вот не могу принять «Опыт дурака». Не моё это. Полез, весь в сомнениях, в интернет – боже мой! Да там про Норбекова – как про Кашпировского, если не больше. Почитал. Ага, понятно: Игорь был прав. Хорошо, что я не купился на развод, не потерял даром время. Хотя, говорят, у Норбекова есть и кое‑что полезное, но пусть это используют другие. Как вот у Бутейко. Но верить человеку, который, мягко говоря, лгун, охоты у меня нет.

Увлекся я чтением «Гуманной пули» Оскотского: ну, молодец. И хотя написано 10 лет назад, но актуально. Во многом, очень во многом я с ним согласен. Кое на что он открыл мне глаза. Интересно сравнение его прогнозов с нынешней действительностью. Но надо делать скидку на питерское происхождение автора, на его очень легкий, но определенный еврейский акцент, а также на принадлежность к военно–промышленному комплексу.

По телевидению поминают Листьева, убитого 15 лет назад. Я не любитель телевидения, и фигура этого человека для меня как‑то… не знаковая. Ну, убили. Большие бабки были там замешаны. Чего‑то не поделили. А в сказки «про благородных порывов» что‑то мало верится.

Дочитал Оскотского. Ну, технократ он, конечно. Однако от его перспектив мороз по коже. Хорошо, мы не доживём до тех времён.

Дима Б. сдержал свое слово и прислал мне сценарий фильма «Небожители» («по мотивам книг В. В. Ершова»). Три года он над ним работал, вникал в авиационную суть; теперь вот представил на мой суд. Начинается буквально: «Когда вываливаешься из…» и далее по тексту «Раздумий». Мысли капитана идут сзади рефреном.

Ну, изучу. Представляю его душевный трепет. Умный мальчик. Они с ребятами всерьёз берутся снимать фильм. Постараюсь помочь, чем смогу.

Читаю сценарий… и как в лесу: чем дальше, тем страшнее. Мальчик не совсем понимает. Мальчик явно идёт по пути, проторенному Эксмо, он с восторгом пишет мне о том, какой термояд будет в классной авиационной упаковке… как это круто… как это модно…

Я его немного осадил (по Карнеги, разумеется, деликатно), но требую, чтобы он изложил суть в синопсисе. Если увижу, что он четко представляет себе идею, – буду с ним работать, если нет… дам ориентиры для работы над собой и откланяюсь.

Дима оказался крепким орешком. Какой там трепет. За ночь накатал мне письмо на 9 страниц, где на взлётном режиме показал, что умеет бороться и убеждать. Но экзальтирован до ужаса. Надя прочитала, вся в трансе: «С кем ты связался».

Да я‑то что. Мой текст идёт сзади рефреном, это вроде как классика. Случаи, описанные мною, – да пожалуйста, обыгрывайте. «По мотивам, по мелодиям» – мне вроде и обижаться не на что; ещё мне же и реклама. Пусть они там создают свое кино. А я здесь скорее – главный авиационный консультант. Мое дело – не допустить откровенных ляпов, чтобы авиационная общественность не оплевала фильм.

Между делом правлю сценарий. Что касается собственно полетов в нем – это моя прерогатива, в остальное лезть не буду. Дима шлет письмо за письмом. Он очень переживал, боялся, что я не соглашусь с ним работать. Но – вёрткий по жизни человек, видно. И очень энергичный, прет буром. Четко представляет, как будет биться с продюсером. Ну да богатенькая компания платит, я так понял. Посмотрим.

Что‑то куча забот. Но я понял одно. С книгами, с этим «кином» – это все меня не должно колыхать: дело сделано. Люди заинтересовались, хотят на этом сделать деньги, крутятся… но идея‑то моя; меня не должны обидеть. Миллионером с этого не станешь, но хоть видно, что я недаром затевал свою писанину.

Надя это все понимает, но держит меня в очень черном теле, чтоб не возомнил. А мне это – семечки. Я не такой. Об себе, конечно, понимаю, но обезьяний характер как‑то не даёт зазнаться; я даже не совсем осознаю, что становлюсь известным во все более широких «узких кругах», что надо ощущать бремя своей значимости… Я простой пенсионер. Вот гараж – это как раз по мне: мелкие заботы… а полночи почему‑то не спал, все прикидывал швеллеры к кирпичам.

Никита из Питера прислал мне большую статью о профессиональных и личностных качествах современных менеджеров. Хорошая статья; умный молодой человек.

Тут же ж недавно стукнуло 60 Надежде Бабкиной. Шуму много, да кругом передачи о ней, да фильм, да интервью… Бойкая и талантливая женщина. О своем молодом бойфренде, ровеснике сына, она говорит свободно. Мне понравился её вариант известной поговорки: «С каждой собакой разговаривать – и до дому не доедешь». Хорошо сказано. Ледокол должен переть вперёд.

Я вот перечитываю дачные записи. Они непритязательны, даже примитивны. Но я напиваюсь здесь мелочевкой растительной жизни. Это именно жизнь, размеренная, неспешная, естественная. Та жизнь, над которой я пролетал, сладостно мечтая о ней. Ну, вот она, хоть заешься. То, что было всегда и всегда будет: снег, вода, трава, комары, созревание и сбор плодов труда своего, боль всего тела, крепкий сон.

В городе жизнь искусственная, недужная, нервная и пыльная: надо успевать. А для пенсионеров там она – медленное умирание в очередях и у телеящика.

Нервное напряжение Надя разряжает на мне. Вот опять ругает за интернет. Вот раздраженно шлет подальше корреспондентов: снова доставал меня Первый канал, да ещё какое‑то радио. Она раздражена моей общественной деятельностью.

Но я теперь спокойнее к этому отношусь, молча делаю то, что нужно мне.

А вдохновения писать нет. Мне теперь больше нравится мой статус пенсионера. Я не спеша встаю, зная, что бежать никуда не надо, делаю зарядку, пью свой кофе, сажусь за компьютер и до обеда ковыряюсь в интернете. Потом готовлю ужин. Иногда что‑то по дому, по гаражу, в машине. Захочу на дачу – еду на пару дней на дачу. Больше как‑то не приходится; ловлю себя на мысли, что мне удобно в любое время либо жить на даче, либо в десять минут собраться и уехать домой, причем, не спеша, в удовольствие. И на даче через два дня уже скучновато, хочется проверить почту. А проверив почту и насидевшись в интернете, испытываю желание ехать на дачу.

Свобода, вот что мне теперь нравится. На мне ничего не висит, я автономен. Созерцаю. Нравится листать в сети информацию о себе, любимом. Я это заслужил. Чувство удовлетворения. Ну, раз тысячи людей говорят о моих произведениях только хорошее, значит, они таки хороши для людей.

Нравится и то, что все это – как‑то далеко, виртуально. В реальной жизни меня никто не трогает и не озадачивает в связи с моим творчеством. А если кто и осмелится, я как‑то отшиваю. Не трогайте меня, я и так много для вас всех сделал и ни на что не претендую, я заслужил покой. Капают хвалебные письма – так и должно быть. Не капают – и ладно; я понимаю, что как только, не дай бог, где‑то что‑то произойдет с самолетом, – сразу снова разгорится ко мне интерес.

Я осознаю свою эксклюзивность, но не кичусь этим. И Надя осознает, но из вредности пошпынивает меня, для порядку. Это нормально.

Общественная деятельность, когда не надо идти куда‑то в толпу, пожимать руки, подыскивать слова, следить за собой и комплексовать, — а достаточно нажимать клавиши, не отрывая задницу от кресла, – такая деятельность меня устраивает вполне. Главное – меня не узнают на улице.

Россия всегда держалась на вере, царе и армии. Нам сейчас предлагается суеверие, охлократия и платная работа при оружии.

Никто не верует, но крестится в четыре руки. Никто в стране не знает традиционных церковных ритуалов, создающих дух веры. И здесь навсегда прервана нить. Дети мои пытались чему‑то там религиозному учить Юльку, да сами же и бросили: нет смысла, новая жизнь никак не стыкуется с прежней религиозностью народа. А народ наш нынче глубоко не религиозен, потому что негде и некому было учить с младых ногтей; так, кое–какие обрывки, от бабки к матери, от матери к детям, от детей… да это же испорченный телефон!

Теперь церковь завертелась: рано или поздно суть её встанет в противоречие с реалиями жизни. Да они там все политики.

Как ни вертись, а религия в России умерла, а эти оперетты – только гальванизация трупа.

К патернализму мы все равно так или иначе придем. Но уже не будет ни веры, ни бездумного, слепого обожания того патера, на чем наше общество и держалось. Теперь язва сомнения сгноила стержень; убеждений нет. Мы уже никогда не сможем так сплотиться вокруг президента, как сплачивались вокруг царя или там Сталина. Нить прервана.

Отсюда и дух армии. Армия, собранная из никогда не нюхавших войны, изнеженных, голубоватых, цивилизованных горожан да из тупых, полудебильных деревенских пацанов, не сумевших откосить, – это деморализованный сброд. И командуют этим сбродом бывшие афганские прапорщики или торговцы мебелью, втершиеся в доверие к сильным мира сего. А дух царит тот, который остался от застойных времён. Прервана нить патриотического мировоззрения среди офицерства.

Мы как на Марсе. Надо как‑то начинать жизнь заново. Тем более, ТРУБА есть. Вот эти питерские мальчики и ведут нас новым путем, вдоль трубы, надеясь, что в благостных потоках европейских фекалий у нас отрастут новые корни… ну хоть корешки.

Все слушаю эти ностальгические песни белых офицеров. И думаю, думаю…

Ну каково было этим людям, дворянам, имевшим Отечество, Веру, Царя, на Евангелии присягнувшим служить ему и живот свой положить, – каково было им видеть, что Отечество рушится под лаптем голи перекатной, что история великого государства прерывается страшным русским бунтом, что уничтожаются священники народа, а с ними гибнет Вера и приходит бесовство швондеров, что благородный порыв и битва за прежнюю жизнь оборачиваются изгнанием…

Представить это всерьёз… волосы встанут дыбом. Я, например, не могу представить себе, что вот пришел конец моей Родине, конец привычному укладу жизни, что все насмарку – все мечты, весь труд, а за честные попытки все это сохранить как было, я с семьей вынужден на старости лет бежать… куда?

А еврейчики никуда не бежали. Им не надо было бежать, а как всегда надо было только извернуться. И вынырнули из‑за черты оседлости полчища свердловых, троцких, зиновьевых, бухариных и тьма простых розенбаумов и швондеров. Они прекрасно вписались в общество шариковых. Они и иже с ними с наслаждением разрушили вековой уклад народа. А почувствовав власть, без стеснения уничтожили его лучшую часть.

Каково было наблюдать это из‑за рубежа честным русским офицерам?

Прошло несколько десятков лет, старое забылось… старое быстро забывается. В стране возник новый уклад, сложились новые отношения, выработались новые идеалы… и вот в 90–е все это рухнуло как нежизнеспособное.

А теперь мне впаривают, что все можно вернуть на круги своя – и Родина воспрянет.

Да кругов‑то уже давно нет. И мы все до сих пор живём по советскому образцу, только разговоры ведутся о демократии западного пошиба. К чему её прилепить только? К какому обрубку?

Изменить уклад народа легко. Мы это прошли. Только уже не вернёшь того, что называется вековыми нравственными ценностями. Наступает безнравственное общество. Неблагородное общество. Общество мелких хищников, неспособное на великие дела.

А мне поют о будущем величии России. Причем, самое обидное, что поют читатели. Ладно бы правители – им все равно о чем петь, лишь бы труба работала.

А простой народ… не просто «обескуражен», по меткому выражению Солженицына. Народ деморализован. У него нет опоры под ногами. Ему втолковывают: вертись! Капитализьма! И он вертится, отбросив совесть.

А без совести, всегда присущей русскому человеку, совести, опирающейся на веру, основу русского мировоззрения, – без нее русский человек безнадёжно и отчаянно машет рукой и пускается в жестокую внутривидовую биологическую борьбу.

Таким образом, русский народ, этнос, рушится.

В Москве, замечаю, многие прокуроры, следователи и судейские, в основном, — выходцы из Азии. Они нынче – над русским народом, они его судят. Вот так. Как‑то вот так получилось.

А еврейство, распаленное вожделениями свобод Запада, поняв, что дела их отцов, швондеров, здесь провалились, – ухряло из страны. Тогда, девяносто лет назад, было некуда бежать – приспосабливались в России, и не слабо. А теперь не надо приспосабливаться: Израиль ждёт, со своими свободами, а паче – Америка.

А русскому бежать некуда. Надо доживать на своей земле… и слава богу, что я не доживу до её конца.

Но прислушиваться к бодреньким увещеваниям… увольте.

Случайно нажал не на ту ссылку, и на экран прискакал тролль из порносайта. Торчит баба с голыми титьками и требует сбросить деньги через СМС. Заблокировала мне компьютер. Я было растерялся: ну, хоть, и правда, отправляй этим рэкетирам деньги, может, снимут блокировку… Потом подумал, что таких лохов, как я, много, и уже выработаны способы борьбы. Решил скачать свежую бесплатную версию Доктора Веба и прочистить компьютер.

Как тролль ни упирался, а мне после неоднократных попыток удалось запустить сканирование от старой версии… и через пять минут он исчез. Больше вирусов не обнаружено.

А не тычь неизвестно куда. Думай.

Скачал тут песню «Струна» в исполнении Анастасии. Песня эта зацепила ещё лет двенадцать назад своей интерпретацией жертвенной верности; все искал, где бы записать. Интернет все‑таки хорошая штука в этом плане, только надо уметь выудить свое, не попавшись на блесну, как я на днях.

Говорят, Анастасию сожрали сильные мира сего за то, что она осмелилась протестовать против взяток в шоу–бизнесе на телевидении. Да… боднул теленок дуб. Ну, достойная женщина. И голос хорош. Что‑то среднее между Пугачевой и Милявской; ну вот так у меня ассоциируется. Ближе к Пугачевой.

Вчера сходили на отчетный концерт «Фантазии». Скажу прямо: уровень один и тот же. Ольга скорее не хореограф, а инструктор первоначального обучения: она все набирает и набирает девочек от 4–х лет и ставит на ногу. Выступали и гости: девчата из «Ассорти» показали лучшую, чем у нее, хореографию и более идейно насыщенные танцы. Один, под песню «Обетованная земля», поставленный явно как еврейский танец, тронул до слез. Я потом эту песню скачал, и теперь с удовольствием слушаю.

Наши девочки показали пару новых танцев, ну, одного и того же уровня. Все держится на старшей группе, где Юлька, Алёнка и Олеся, их там шесть девочек, танцующих очень ровно и профессионально. Средненькие тоже подтягиваются, а толпа малышни танцует пока кто во что горазд. Но, главное, дети привыкают к сцене, к зрителю, расковываются, учатся держаться.

А самые старшие, уже взрослые женщины, тоже держатся приходящей группой и выручают ансамбль, когда девчатам надо переодеваться: «старушки» в это время исполняют старые, отработанные, сложные номера, вроде «Восточного танца». Жаль, Маргарита ушла в декрет, она там заправляла и была на голову выше всех по мастерству и темпераменту.

Ну, а Юлька, мне кажется, танцует прекрасно, едва ли не лучше всех. У нее ляпов не бывает, она четко знает движения, владеет жестом, ритмом, ей вполне хватает темперамента для выразительности. И гляжу я, она обогнала всех в физическом развитии: тело женщины, прекрасные плечи, руки, ноги, шея, осанка… Красавица.

Но главное чувство, которое я испытываю, глядя неотрывно на пляшущую внучку (я ведь только на нее и смотрю, зачастую упуская рисунок танца), – это бесконечная нежность, и любовь, и гордость, до слез. Веровал бы – бесконечно молился бы об её здоровье и судьбе.

Общее же впечатление от концерта праздничное. А песня эта, «Обетованная земля», мудрая, в исполнении Татьяны Овсиенко с Михаилом Шуфутинским, в сопровождении двух хоров – детского и взрослого, – звучит как прекрасная симфония жизни.

Как подумаешь, какая жестокая жизнь ждёт в недалеком будущем этих чистых и светлых детей наших… заслонил бы, предостерег… Но у каждого своя судьба. Дай, Господи, всем им счастья на этой прекрасной Обетованной Земле…

Каждая новая песня для меня – как маленькая прожитая жизнь… Но никому до этого нет дела. Всматриваешься вглубь себя и набираешься мудрости, которая, правда, приходит иной раз слишком поздно. А сколько той жизни осталось…

Вот вчера умер Андрей Вознесенский, знаменитый некогда поэт–шестидесятник. Что он мне дал?

Да почти ничего. Я его недолюбливал и, в общем, не читал. Он мне не был необходим, абсолютно. А многим же он пришелся по сердцу и что‑то в душах изменил. Только вот… кто его сейчас читает? Он прославился‑то скорее не как поэт, а как неравнодушный публицист. А жизнь перескочила через него.

Но интеллигенция‑то! Как же! Гений наш! Прям, с него ВСЁ началось! В Мааскве.

Ага. Чем только оно обернется, это всё, – неизвестно.

Экстрасистолы проскакивают. Бляха–муха, я слишком близко к сердцу все принимаю. Надо беречься, но это можно сделать, только послав всех подальше. А я не могу.

Сижу вот, посасываю маленькими дозами 50 грамм коньячку, зябну в доме. Включил тэны, пусть прогреется до 25. Работать не хочется, лень. Уже вечер, я натаскал дерьма, может, ещё сделаю лунки и засыплю почвосмесь, и все на сегодня. Ну, полью огурцы. А пока перечитываю дневник.

Активная духовная жизнь пенсионера–летчика… Абсурд! Водку жрать надо! В гаражах!

Но водку я уже никогда пить не буду. Так, рюмочку–другую в гостях. А в гости хожу все реже, и то, обычно за рулем. Я не испытываю потребности ни в опьянении, ни в гаражном общении.

А 50 грамм коньячку зачем?

А просто так. Сосуды моска расширяет. И вкус коньяка люблю. И пью его сам, один. С кофейком.

Все, коньячок кончился. Жаль, конечно. Семь вечера, надо пойти ещё чуть поработать.

От скуки включил ящик, полистал и попал на шоу Влада Лисовца. Эта передача, где стилист делает красавиц из невзрачных, забросивших себя женщин, главное, красавиц душой, – эта передача мне нравится. Молодец. Надо видеть этих женщин, когда они внезапно испытывают потрясение от своего перевоплощения. И думаешь себе: что бы там про человека ни говорили, а суть его раскрывается в Мастерстве. Лисовец действительно Мастер.

А то, что он заставляет их раздеться и сняться в эротическом белье… да, мы такие совки, что редко кто это одобряет. Я же считаю, у женщин в процессе съемки пропадают комплексы и глаза раскрываются на свои возможности. Они счастливы – значит, человек делает прекрасное дело на земле.

Прослушал «Обетованную землю», в который раз уже. Удалась песня. Берет за душу и мудростью, и мелодией, и исполнением. Заставляет задумываться… старика. Да что уж тут задумываться: жизнь прожита. От детства до старости – целая жизнь, полная разочарований и открытий, находок и потерь, взлётов и падений. А потом… пойдут за гробом, и комья глины застучат по груди, по лицу…

«Будь же благословенна, наша

Обетованная земля».

Едем с Надей лесной дорогой, в который раз любуемся оттенками свежей зелени, наслаждаемся неброской красотой сибирского леса, соглашаемся, что таки красивая у нас природа… и приходим к мысли, что жизнь кончится, уйдем, а эта красота останется и будет продолжаться вечно, уже навсегда без нас.

И хорошо. Мы ляжем удобрением под корни новой жизни и в ней продолжимся.

Мучаюсь желанием написать несколько легких небесных рассказов, просто о красотах чистого полета, мечты, так сказать, о свободном Небе. То, что должно бы бальзамом лечь на сердце пилотам–любителям, как в свое время пришлась по душе симмерам глава из моей книги об их любимом увлечении.

Цель этих рассказов – возбудить в жаждущих душах острое желание летать. В конце концов, если молодое пополнение из летных училищ жизнью не очень востребовано и я чувствую как бы свою вину перед ним, то перед СЛАшниками, АОНовцами совесть моя будет чиста: мое дело написать, ваше прочитать, а там мечтайте как хотите.

Я попробую показать вроде как сусальную авиационную жизнь, свободную от законов, правил, непонимания и рогаток властей. Именно такую, о которой мы все мечтаем. Не буду упоминать ни о необходимости сертификации, ни о месте хранения матчасти, ни о заявках на полет. Написать о частной авиации так, как бы я, к примеру, мог написать об автомобилистах: ну кому интересно, как оформляется техосмотр или по каким правилам дорожного движения водитель управляет транспортным средством. Сел себе, да и поехал.

А у меня будет: сел в аппарат, да и полетел. А вот какой аппарат, да как у него шумит двигатель, да как капли дождя ползут по стеклу, да какие виды земли в полете, да как определить ветер перед посадкой, да отказ двигателя, да куча приключений… И главное: как Небо воспитывает Человека.

Короче, думаю. Сил только нагнуть себя нет.

Показывают новейшую енисейскую тюрьму особого режима для пожизненных, серийных убийц, маньяков и прочей швали. По четыре человека в камере, телевизор, холодильник, кнопка вызова надзирателя: «Чего изволите–с?»

Ну не суки, а? Старики в богадельнях живут хуже этих зэков в сто раз, постоянно погибают в пожарах; миллионы бездомных детей бродят по стране… а мы сраку американцам лижем: вот какие мы – почти как ВЫ! Мы уже похожи на джентльменов? Права человека! Маньяк – тоже человек! Ему без холодильника никак нельзя!

Ну, государство…

Наде вчера знакомый мент рассказал, что в парке появился маньяк, средь бела дня охотящийся за ребятишками; поймать никак не могут, молодой, быстро бегает; всю милицию на уши поставили, устроили засады… Предупредил, чтобы мы следили за внучкой, берегли.

А государство ухлопало сорок миллионов на комфортную тюрьму. Я если бы маньяка этого поймал, лично яйца бы ему оторвал. И мент Надю успокоил, что если того поймают, то обработают уж профессионально.

А то споры идут, политкорректно ли кастрировать маньяков, нужно ли испрашивать их согласия… Бред. Их надо прилюдно четвертовать. В мире, благодаря интернету и кино, этих педофилов развелось – сотни тысяч.

Сексуальный маньяк должен быть мертв. И террорист должен быть мертв. И оголтелые националисты, террористы, фашисты, – они тоже должны быть мертвы. На месте преступления застали – расстреливать без суда, как в войну было. А если суд – статья должна быть одна: пожизненно. И содержать не в тюрьме, а в лагере смерти.

Иначе мы, с этой политкорректностью, придем к царству извращенцев.

В Нью–Йорке прошел гей–парад. Полмиллиона педерастов вышло на улицы. Демократия. Политкорректность. Толерантность. Я ж говорю: скоро мир станет противоестественным. «Выборы, выборы! Кандидаты – пидоры!»

Как хорошо, что мне уже не так долго осталось жить и наблюдать этот развал.

Читаю статью о браке Экзюпери с Консуэло. И вырисовывается образ, мягко выражаясь, несимпатичного человека. Да, собственно, если он с детства не получил никакого воспитания, рос как трава – а граф же, – то ожидать от него обычного обывательского отношения к жене не приходится. Он был раб собственных страстей. Слабый характером человек, от природы талантливый во всем, избалованный обстоятельствами и рано ставший известным, да ещё француз. И брак его был несчастьем всей его недолгой жизни. Хотя оба клялись в вечной любви.

Если бы я стал известным не после 60, а после 25, неизвестно, как бы при моем слабом характере сложилась жизнь. Так что мне повезло хотя бы в том, что характер к 60 годам уже худо–бедно сложился, а страсти увяли под гнётом здравого смысла.

И вот тогда я стал знаменит! Ох, как я стал знаменит! В узком кругу любителей авиации.

Да уж. И ещё и упрямый дед. Я не признаю этого «Черного квадрата». И не считаю страшно гениальным произведение «Маленький принц». И от «Чайки по имени Джонатан Ливингстон» не в восторге. И Ахматовой с Мандельштамом не понимаю. Я имею свое, отличное от массы горожан мнение. Но сильно его не афиширую. У меня свой вкус.

Главное – не поддаться всеобщей экзальтации перед штампами. Чувствуешь, что опус не берет за душу, не воспринимается, хотя кругом фон всеобщего ему поклонения, – не бойся сказать себе, что король голый. Не ты дурак, и не ты тупой, и не ты невосприимчивый, – а просто король голый. Такое – бывает, и гораздо чаще, чем люди думают. А то, что вокруг опуса воют фанаты, так их родители были так воспитаны дедами–прадедами, и это отложилось уже в их генах. А ты добивался всего своим собственным разумом, опираясь на вечные истины классики.

Если в классике я ещё скован столетними традициями разложенных по полочкам оценок, то уж в современном искусстве могу себе позволить свое мнение иметь. Не нравится вещь – могу прямо об этом сказать, и все. И уж, во всяком случае, не поддаваться моде. Моду надо отметать напрочь, априори. Мода – порождение города и, в общем, зло, нивелирующее мышление индивидуума. Мода на Пикассо, Дали, а паче этого сермяжного… как его… ну, из‑за бугра к нам в сапогах и картузе изредка наезжает, русский современный художник… ага, Шемякин. Пошел он в зад. Короче, мода модой, а мазня есть мазня. А должно за сердце брать.

Слушал по радио интервью кого‑то с кем‑то, и промелькнули слова, наводящие меня на одну интересную мысль. Разговор шел о нашем современном кино: для кого оно делается, на чей вкус рассчитано, кто нынче определяет вкусы общества и т. п.

Этот режиссер сказал, что российское кино ориентируется на современную городскую молодежь, в основном, Москвы и Питера. То есть, получается: каких‑то пять миллионов человек определяют направление целой отрасли искусства в России.

Так ведь и мои книги востребованы именно этой группой населения, которая, кстати, вовсе не одержима страстью летать. Одержимы‑то, в основном, провинциалы. Но читается и обсуждается моя проза именно москвичами и питерцами, а значит, людьми, далёкими от проблем страны.

Я к тому это, чтобы не особо метать бисер. Все эти радзиховичи и архангельские, формирующие и направляющие поток мысли столичной молодежи, далеки от проблем ездовых псов. Мало того: правителям выгодно формировать и направлять поток в направлении Трубы. Сейчас, кстати, президент мотается по саммитам и надувает щеки. Попутно пообещал закупить у барака партию «Боингов», так, мелочевка, 50 штук. Наш авиапром такое количество ниасилит и за пять лет.

Так что, Вася, сворачивайся. Твои дневники используются утилитарно: вот, видите, как мы жили? А теперь у нас Труба, и айфоны 4–го поколения, и ЕГЭ, и гей–парады, и вы, ребята, продвинутая московская молодежь, делайте выводы.

Снова и снова наслаждаюсь прекрасной оркестровкой Минкова «Не отрекаются любя». Тогда такие песни были не в редкость; нынче, услышав приличную оркестровку, уже за одно это прощаешь песне все недостатки. В основном же, 99 процентов, идёт вал примитивного шума и ещё более примитивного текста; о смысле же песни и разговора нет: все сто процентов означают простое, вульгарное желание тела.

Летчик Леха в своем ЖЖ поведал, что пока сидит на земле, пристроился от скуки к Алексею Гервашу, который всех желающих лечит от аэрофобии тренажером Б-737; Леха там теперь вроде внештатного пилота–инструктора. Приходят разные люди: и симмеры, и посторонние, и подростки. Летают лучше всего пацаны 10–12 лет и молодые женщины: они внимательно слушают и старательно исполняют. Хуже всего обстоят дела с гнущими пальцы симмерами: понтов много, а как доходит до дела, лишние знания начинают им мешать, и они путаются в собственных яйцах.

Так что симмеры, которых я уверенно приручил пресловутой главой своей книги, – в общем‑то, не оправдывают моих надежд. Но я, собственно, писал о них как о новом явлении, в котором можно уловить тенденцию и из которого авиация может извлечь какую‑то пользу. Она и извлекла, в лице Дениса, Кости, Димки, Олега, Игоря, Макса. Но 99 процентов симмерского народа есть просто компьютерные геймеры с авиационным уклоном, которым не столько хочется летать на реальном самолете, сколько нравится гнуть пальцы в определенных кругах.

Вообще, все больше разочарований на старости, все меньше эйфории и надежд; романтика слетела напрочь, а на её место уверенно вышел цинизм старого профи. Авиацию я теперь воспринимаю именно так: через сарказм цинизма. Новая авиация, с её технологиями, законами, средствами, отношениями, – меня не привлекает. Самое точное определение моего нынешнего отношения к ней определяется словами: «Ну–ну…»

Конечно, я не позволю себе вынести это отношение на публику, буду поддакивать, а лучше промолчу. Я свое уже сказал.

Как я был наивен, невежествен и глуп десять лет назад! Но, правда, был искренен. И сколько тогда ещё бушевало во мне радости бытия!

Теперь же я обрюзг душой. Все линии жизни, все восторги, надежды, планы и задумки переплелись, перепутались теперь в густую сеть, спрессовались и образуют воронку пресловутого туннеля, в конце которого тьма.

Доживать в эпоху радикальных перемен надо спокойно, устранившись от житейской, а паче общественной суеты и опираясь на вечные, незыблемые ценности. Надо отваживать от себя все поползновения читателей–почитателей. Уже мне в почтовый ящик заглядывать не хочется: там тревоги. Я теперь побаиваюсь писем.

И надо помнить, помнить, помнить: старики болтливы, внутри у них пружина словесного поноса сжата и только и ждёт спуска. Надо избегать коллизий, когда от меня потребуется слово. И уж если говорить, то кратко. Лучше недосказанность, чем безудержное стремление вывалить слушателю как можно больше информации.

Вчера вечером для сна взял Мандельштама, открыл, плюнул, закрыл. Мне недоступно. Ниасилил. Открыл тогда книжечку рассказов Житкова. Он пишет хорошо, жизненно… почти как переписка Энгельса с Каутским… ну, что Шариков читал.

Но что теперь видно, по прошествии лет. Во времена Каутского и Житкова люди были, на первый взгляд, гораздо, заметно жесточе, чем сейчас. Вот Житков для маленьких детей описывает, как бьют морского зверя, как охотник, в зависти, что конкуренты добудут больше тюленей, наивных зверей, подпускающих вплотную и не боящихся выстрелов, – решает лишить их добычи простым способом: ранит тюленя в ласту, тот кричит от боли, и все тюлени немедленно ныряют в полынью. Так естественно, так просто и жестоко. Учитесь, детки, мимоходом.

Поэтому не стоит удивляться тому, что Ленин брал заложников и рекомендовал вешать и вешать, тысячами. Это было в порядке вещей. А как же иначе.

Даже в пятидесятые годы писались песни, в которых мучения, страдания и кровь были естественны и адекватно воспринимались обществом.

Но тот же Житков, узнай он о нынешних нравах и наших проблемах, пришел бы в ужас от массовой наркомании, педофилии, гомосексуализма, не говоря уже об атомной бомбе. А вот жестокие способы борьбы с террористами и сепаратистами он бы воспринял как обычное дело. А как же с ними иначе.

Общество наше стало более изощрённым, изворотливым, и, по сути, гораздо более жестоким и равнодушным. Человек в способах борьбы с конкурентами столь изобретателен, что житковское ранение тюленя против нынешних комбинаций – просто булавочный укол. И утопление старого парохода ради страховки, описанное Житковым, сегодня выглядит просто смешным.

Вышел во двор. Красавец черный коршун, хозяин здешних мест, облетывает угодья; приостановился надо мной, рассмотрел и ушел в сторону леса, энергично загребая крыльями в наборе, даже чуть слышно хлопки перьев по воздуху. Тут же тревожное «кра–кра–кра» старого ворона: предупреждает молодых, уже летающих птенцов, чтобы замерли. Гнездо ворон неподалеку, они тут хозяева рангом ниже. На днях была вывозная программа двум воронятам, они ошалело кувыркались и орали от счастья дурными голосами, а родители бдительно охраняли пространство. Ворона, защищающая птенцов, не боится никого, она смело отгонит того же коршуна, а уж крику будет, как в цыганском таборе.

Слушаю музыку, и что‑то наваливается ностальгия. Я не летаю уже больше восьми лет, и из прошлого почему‑то больше всего запомнился 99–й год, год моего 55–летия. В этот год чувства были особенно обострены, и столько я тогда пережил ярких, запомнившихся на всю жизнь, знаковых для меня, хотя не особо видных со стороны событий, – что и сейчас бы туда вернулся.

Не обратно летать тянет – нет, бог с ним, со штурвалом. Тянет в то полное жизни время, когда я, вдали от дома, от семьи, был счастлив свободой, одиночеством, хватал жизнь вкусными кусками, – и, может, поэтому, так и запомнился этот период, и так тянет туда снова. Это было время моей поздней, последней, остатней, седеющей молодости, или, если угодно, свежей зрелости, – когда я ещё чувствовал себя физически на равных со всеми, а статус капитана ещё не утратил своего романтического ореола.

Это были и танцы до упаду, и прыжки в воду, и, не скрою, какие‑то надежды насчет женщин (только надежды…), и рождающаяся в голове книга всей моей жизни, и спокойное решение задач полета, и успехи учеников… События эти сфокусировались в памяти именно под знаком 99–го года.

Сейчас от всего этого осталась разве только книга ездового пса. Я отлетался, отплясался, отпрыгался; отгулял с сединой в бороду; похоронил амбиции, надежды, страхи и тревоги, разочаровался в прежних ценностях, растратил здоровье, и сижу теперь в своей тихой пристани, лелею покой, открещиваясь от мира цинизмом и саркастической ухмылкой.

Удалась жизнь или не удалась?

По большому счету, удалась. Я сумел что‑то добавить в багаж нашей авиации, сказал свое слово. В личном плане, если смотреть со стороны, у меня тоже все великолепно.

Ну и пусть. Слава богу, как говорится.

А все эти ностальгические настроения потихоньку уйдут с наступлением старости. Потому что желания – все‑таки ещё признак молодости. Старость ничего не желает, у нее все уже есть, и этого всего даже много.

Вот я как раз вступаю в этот период. Четыре–пять лет – и я уже буду настоящий старик. Как только уйдет желание близости с женщиной, желание ездить за рулем, желание делать что‑то руками, желание творить, желание получать информацию, желание вкусно поесть и прилично выглядеть, – так всё. Останется одно желание: покоя, и чтоб меня никто не трогал, на мой век хватит. А там – сколько бог даст доживать.

Все эти желания ещё вспыхивают периодически. Как вот нынче с этими стульями: захотелось отремонтировать — сделал и доволен.

Так давай же, Вася, проживи хоть эти четыре года с толком. Доведи до ума усадьбу, так, чтобы дети могли без тебя с нею управляться, да гараж, чтобы без тебя могли машину там держать. Приведи в порядок свои бумаги. Завещания писать не стоит: и так всем все ясно; но дневники надо выложить в Сеть.

И не оборачивайся, не оборачивайся назад: там для тебя ничего не осталось, все ушло.

Сегодня день святых Петра и Февронии, принимаемых за образец супружеской верности. Ну, поднимайте теперь эту рухлядь, в эпоху феминизма. На Западе семья преподносится как главная нравственная ценность и основа общества, и каждая вторая семья у них – третья, а то и пятая по счету в жизни каждого супруга. Так что и там петры с хавроньями не очень‑то верны долгу.

Я, конечно, грешен, но в супружестве тяну свою лямку исправно уже сорок четвертый год. И не надо мне другой семьи, другой женщины. Перебесился. Причины надо искать в самом себе.

Из культурной программы последнего месяца. На море перечитал ещё раз «Тайны Парижа», с тем же удовольствием; хватило их на 10 дней.

Обзорную экскурсию по Анталье нам по дешёвке впарил гид, соблазнив катанием на яхте. Но в результате день был убит в автобусе, да в кожаном и ювелирном магазинах, да в ожидании, пока все всё скупят; мы, правда, купили Юльке сережки. А яхты было всего час, с посещением водопада: помойная река обрывается в море с 30–метровой высоты, но, в общем, красиво. И все равно, день пропал.

Зато поездка на концерт знаменитого ансамбля «Огни Анатолии» привела в совершенное восхищение. Ладони болели потом ещё три дня. ТАКОГО мы с Надей никогда не видели. Изумительная ночная программа танцев Средиземноморья в старинном амфитеатре, изумительная синхронность полусотни танцоров, изумительная скорость, изумительный единый многотысячный порыв восторга, всеобщее потрясение, овация… Ансамбль ей–богу достоин числиться в первой пятерке танцевальных коллективов мира, и недаром он занесён в книгу рекордов Гиннеса.

Открыл тут для себя картины православного художника Павла Рыженко. Он, говорят, ученик знаменитого Глазунова; видно, что хороший рисовальщик – качество, редкостное для современных интеллектуальных маляров. Ну, исторический крен у него в сторону идеализации царей, белогвардейский уклон, не говоря уже о религиозных сюжетах. Но хорош, силен, особенно в былинных и патриотических произведениях.

А наткнулся я на него, ища в сети картины Константина Васильева, соскучился по ним. Сравнивая, нахожу общее в исторических мотивах обоих; Васильев несколько более стилизован и условен, однако его пейзажи захватывают зрителя неброской русской красотой, исконностью, дремучей силой, а изображение пламени в многочисленных источниках огня, постоянно присутствующих в его картинах, бесподобно.

Оба сильны, конкретны, реалистичны, бьют в сердце. Сравнивая с ними современную мазню тысяч и тысяч нынешних мастеров кисти (да сравнивать‑то и нечего), думаешь себе: как в большинстве своем измельчал теперешний деятель искусства. Как деградировала совесть художника и как на её место приходит конъюнктурное, эпатажное, натужное, абстрактное, надуманное псевдо: «я так вижу».

Если ты так видишь, то у тебя глаза замазаны европейским калом.

Горожаны… что с них взять.

Видимо, оборотная сторона медали такова, что, имея в наше время много–много знаний, но обо всем понемножку, личность теряет цельность. Размазня идеалов, идей, отсутствие характера у художника ведут к творческому бесплодию или к уродству. А тупое пипло под рекламу возносит голого короля на щит.

От концерта хора Турецкого осталось ощущение праздника. Билеты по 1500 рэ, но на такие мероприятия денег жалеть не надо. Коллектив высокопрофессиональный, руководитель – прекрасный режиссер и психолог, угодил и старым, и молодым, умело завёл аудиторию; отхлопали все ладони. Ну, аккорд хора выше всяких похвал, притом, что каждый специалист – яркая индивидуальность. Короче, мы остались очень довольны этим шоу.

Вечер. Тишина, золото деревьев, сумерки. Пошел бродить по окрестностям, по лесу. Забрёл на кладбище. Всего несколько могилок ухоженных, на самом краю; фамильные оградки: Меркуловы, Мыкалы, Дзюба, Высоцкая, Акуловы. Мраморный памятник защитнику Отечества от военкомата… молодцы. Дети у Меркуловых порядочные люди: тоже поставили отцу и матери мраморные памятники. Остальные могилки вокруг почти сравнялись с землёй, кресты истлели, обвалились. По людям ходил осторожно.

Из старенького дедушки, может, даже прадедушки, Акулова выросла берёза; уже состарилась и засохла. Тут же, из той же могилки, вдогонку, растет сосенка; жизнь продолжается все равно. Но эта старая, засохшая берёза тронула за сердце… до слез. Пришел домой, налил стопку кедровой, выпил за упокой этих людей.

Скоро и мне… Вот доделаю все на усадьбе, наведу порядок… и чем заниматься на этой земле? Нечем. И из меня когда‑то вырастет деревце. Сижу, глотаю слезы, старый дурак.

А мир так прекрасен! Такая благодать разлита кругом, такое золото природы, такой воздух, такое умиротворение… И так хорошо сливается с этим миром моя усталость. Упахался.

Полная луна светит в окно. Тихо играет радиола. Алкоголь в крови мягко делает свое дело. Сейчас попью чайку и мирно лягу спать.

Прекрасная ночь надвигается с востока. Запад ещё розов и светел, листочки на рябине не шелохнутся, скоро проявятся звезды, тусклые в свете полной луны. Эх… ещё рюмку! Такие вечера не часто выпадают.

Лет семь назад такие вот волшебные ночи особо запомнились, накануне шестидесятилетия. Но… ушло.

Господи, неужели я – такой молодой, такой ещё гибкий и крепкий, такой чуткий, такой богатый внутренним миром, – и умру? И уже не будет таких лунных ночей?

Только вошёл в дом, ещё не разделся, как раздался звонок: Аркаша тут залпом прочитал мой «Страх полета» и, весь в восторге, решил воспеть мне дифирамб. Ну, мне некогда было выслушивать, я вежливо осадил его, что, мол, извини, очень некогда; Аркаша смущенно откланялся. Он меня теперь страшно зауважал.

Ага. Меня многие зауважали. Ну и что. А я тупею и замыкаюсь в себе.

Вечером скачал кое–какие вещи в исполнении хора Турецкого. «Лакримоза» хороша…

Сижу вот теперь, читаю об Ататюрке. После четырех туров в Турцию у меня начало складываться представление об этом государстве и его основателе.

Что мне импонирует в личности Ататюрка? Отсутствие демагогии и лжи. По крайней мере, он был последователен в проведении в жизнь главной идеи: турецкого национализма как основы государства.

Ты живёшь в государстве Турецкая Республика – значит, ты турок. Будь любезен говорить только на турецком языке. Деятельность всяческих общин нацменьшинств задавливается, потому что это мины замедленного действия. К примеру, евреев придушили, и евреи в Турции хоть и живут, и много их, но пикнуть не могут. Ты – не еврей, ты турок! И, для примеру, – еврея в офицеры не принимать, оружия не давать.

Ты – не чеченец, ты турок! И попробуй вякни, хоть ты ух какой страшный горский бандюга. Тут тебе не Россия.

Вот – сила Государства. И нация сплотилась. Там и армяне – турки, и греки – турки. Там все – турки. А курдов, посмевших сказать, что они не турки, – огнем и мечом! И насильно переселить. Раздробить, чтобы не объединялись против Государства.

Примерно то же делал и Ленин, а паче Сталин. Но они оба ошибались в непоколебимости социалистического строя; теперь вот аукнулось. А Ататюрк, такой же Ленин (и, кстати, дружок его), – он не сомневался в том, что единство языка, менталитета, истории и патриотизма дадут народу импульс без всякой политической идеологии. Народ как жил, так и продолжил жить, сплотившись вокруг вождя, всячески подогревавшего центростремительные националистические настроения. И никого из меньшинств больше резать не пришлось.

Если бы курды были поумнее и оставили сепаратистские мечтания, государство стало бы ещё сильнее.

Но зато курды заставили государство вести жёсткую внутреннюю политику. Вообще, как мне представляется, твердая рука монолитного государства, с азиатскими традициями, чуждыми изнеженной европейской политкорректности, но в то же время с республиканским строем, использующим, тем не менее, культ личности усопшего вождя как цемент, как символ незыблемости идей и верности избранного пути – вот путь, приемлемый для многих азиатских государств, начиная от Китая. И нам, живущим между монголами и Европой, такой путь ближе, чем рафинированная, бесхребетная, истеричная демократия загнивающей Европы… той Европы, которую уже давно и крепко насадил араб.

И в области экономики мне импонирует курс на национализацию промышленности. Государство накладывает лапу на все, что является его фундаментом. А частным предприятиям, от которых государству польза, даётся максимальное количество льгот, чтобы свободно развивались в нефундаментальных областях.

Сравнивая, делаю выводы не в пользу нашей нынешней власти. Руководители страны – питерские, горожаны… окно в Европу… выросли на европейских ветрах. Их менталитет далёк от образа мышления в российской глубинке. Им важнее то, что скажет о них фрау Меркель или лилипут Саркози. Они слабы тем, что не способны принимать радикальных, без оглядки на Запад, решений.

Ататюрк писал: «Свята только Турция!» И всё.

Поэтому все интернетовские вопли наших правозащитников считаю просто истерической игрой в политкорректность. Сам же пока называю горбатого – горбатым, негра – негром, идиота – идиотом, лилипута – лилипутом, гомосека – пидором.

Жаль только, что Ататюрк был пьяницей и умер от водки. Но – великий человек.

Генерал Сокерин выложил на Прозе очередную честную, с цифрами, статью, полную боли за судьбу авиации, и мне дал ссылку в письме. Тут же на статью откликнулся какой‑то полуграмотный черносотенный болтун, Сергей Белашов, 1947 г. р., предрекающий стране революцию в 2013 году. Я на всякий случай поинтересовался, кто он такой: залез на его страницу, покопался в многочисленнейших его посылах… дерьмо, цитаты с какого‑то общественно–политического токовища. О себе Белашов пишет кратко, но ёмко: «Образование высшее педагогическое, высшее политическое, высшее инженерное, плюс повышение квалификации по социальной работе…» и прочая, и прочая, и прочая… к каждой жопе затычка. Известный тип придурошной личности, на ура принимаемой всякой бритоголовой дрянью. Три высших образования так и не научили его писать и выражаться грамотно. Он отрицает роль семьи в воспитании детей, ярый приверженец теории Макаренко и т. п. строем, с песней, в ногу.

А Сокерин с грустью пишет мне: в авиации коллапс, что в военной, что в гражданской, самолеты начнут падать в ближайшее время…

Да они и так падают, как листья с деревьев, причем, во всем мире. Бздуны взвыли: «как жить?»

Да так и жить, как живём. И не уповать на общественное мнение и влияние.

Красноярское телевидение задаёт прохожим вопросы о художнике Поздееве у памятника Поздееву на пр. Мира. Никто толком ничего не знает. Не знаю и я, к сожалению.

Залез в интернет. В двух словах: оригинальный, самобытный, не развращенный, мыслящий высокими категориями, художник–шестидесятник. Более ранние его работы ближе к реализму. По мере осмысления бытия все больше склоняется к эзотерике, абстракции; картины его утрачивают объем и превращаются в плоские геометрические философские символы, разобраться в смысле которых без помощи искусствоведа невозможно.

Отчасти поэтому и вознесён на пьедестал, известен за рубежом.

Нет пророка в своем отечестве.

Мне понравились его ранние работы, наиболее реалистичные. Что касается прославленных картин–символов, то чем дальше в лес – тем ну их на фиг… Я сугубый реалист, и приглашать искусствоведа мне недосуг, так же, как и разгадывать эти загадки.

Но все у него самобытно и оригинально, за это стоит уважать. И очень, очень скромен был в жизни; это для таких как я – пример.

Поражаюсь, какое огромное количество народу нынче интересуется оккультизмом, эзотерикой, каббалой и прочей хренью. Объяснение этому могу дать одно: безвременье. Человек ищет ориентиры, а так как он от природы склонен к лени, то пытается найти уловку, убежище, островок, где мозгу уютно и ничего не надо руками делать.

Мне почему‑то ближе те ориентиры, которые требуют конкретной работы, а не умствований о нечтом эдаком.

Интересно было бы пилоту в небе опираться на оккультизм.

А уж интерпретаторов… особенно среди нерусских. И имеют с этого копейку.

Вот, кстати, нашел интересный рассказ по теме Ататюрка и турецкого патриотизма:

…Человек идёт со своей невестой по ночному Стамбулу, навстречу шесть пьяных русских моряков, с ножами; пристают, грабят, провоцируют на драку; он терпит и избиение, и попытку изнасиловать девушку… он сдерживает себя: их явно больше, а людей вокруг нет. Но когда они начинают плевать на висящий на витрине портрет Ататюрка, демонстративно, по очереди, – он взрывается, нападает на одного, выхватывает у него нож и без памяти режет пятерых; шестой убежал.

Четверо моряков умерли, один выжил. Суд: человеку, строго по закону, дают пожизненный срок, потом скащивают до 40 лет; после отсидки 30 выпускают на свободу.

Но как он сидел! Он в тюрьме жил как султан, все его желания ублажались немедленно. И теперь, по прошествии 30 лет, окружающие выражают старику всяческое почтение. Девушка его так и не вышла замуж, храня в сердце его образ. Он национальный герой, его знают все.

Вот какой бывает патриотизм. Автор резюмирует: иного патриотизма и не бывает.

Интересно, если бы поменять декорации: Россия 70–х, турецкие моряки, портрет Ленина? Какой россиянин проявил бы в те времена подобный взрыв чувств?

Этот азербайджанский писатель, что написал рассказ о портрете Ататюрка, Эльчин Гасанов, меня заинтересовал. Ему 45 лет, работал в КГБ, в самое безвременье ушел от голода в фирму, стал писать о чем попало. Приобрел известность скандального писателя из‑за обилия грязной эротики. Но есть у него и хорошие рассказы и статьи; по крайней мере, он умен. Напоминает Веллера уверенностью и безапелляционностью в суждениях, желанием поучать.

Мне есть чему у него поучиться. Всегда интересно учиться у тех, кто умнее тебя.

Если бы мне не шел 67–й год, можно было бы взять на вооружение ряд его постулатов о том, как пейсателю сделаться знаменитым и пр. Но я уж как‑нибудь сам решу, делаться ли мне таковым или… Лучше не надо.

Он‑то сам уж прям знамент, блин, куда там.

Почитаю его статьи. В них открыто выражено мнение. А я своего мнения по многим вопросам не имею. Поэтому не грех полюбопытствовать и почерпнуть информацию, ознакомиться с ещё одной точкой зрения.

Собственно, мнение человека по тому или иному вопросу строится путем анализа мнений иных людей; из множества совпадающих частных мнений складывается мнение общественное. И можно сравнить его с заказными сценариями и посылами журналюг.

Читал–читал этого Гасанова… нет, не то. У него мощный крен в сторону стоячего члена. И только изредка прорывается мысль. А апломбу хватает. Всё, отодвинул его в сторону.

Теперь вот Довлатов. Шабалина говорит, что мой язык чем‑то похож на евонный. Ну, я от него не в восторге, однако решил поглубже познакомиться с его творчеством. Да, пишет он неплохо, но выводы сделаю позже. Правильная фамилия его Довлатов–Мечик: отец еврей, мать армянка, русский писатель из Нью–Йорка. Похоронен в Америке на армянской части еврейского кладбища. Питерцы от него без ума. Но надо знать питерцев, считающих себя прям носителями русской культуры и вообще, авангардом.

Вечером дочитал Кондакова. Ну, человек умен. Хотя… самую малость пробивается какая‑то фальшь… как будто он чуть натужно оперирует философскими материями, а образования у него для этого не хватает. Но само стремление осмыслить жизнь, масштабы его взглядов – впечатляют. И бог с ним, с этим тонким оттенком натужности… это мой вкус чуть протестует. Вот есть вещи абсолютные, а есть не совсем. Так вот у него, чую, – не совсем.

Жизнелюб; и он это постоянно декларирует. И мне, интроверту и рефлексирующему хлюпику, немного неуютно в бурном потоке оптимизма этого 75–летнего мужчины, начавшего летать пилотом в 17 лет и пролетавшего 43 года. У него практически нет сомнений, зато есть свое мнение по любому вопросу; у меня же – далеко не по каждому.

Надю коробит его интерес к женщине, к сексу и вообще к противоположному полу. И мне на ум тут же приходит та пожилая проводница, которая, поджав губы, вычитывала мне, когда экипажем пьянствовали в рейсе моё 55–летие и я без памяти плясал с «кузнечиком».

А вот Кондаков не оглядывается на годы. И увидев в жарком городе слегка одетую девушку, безапелляционно заявляет, что у любого мужчины это зрелище вызывает одно окончательное желание: немедленно трахнуть её.

Или сентенция об эротичности женского тенниса: то же самое.

По сути, так оно и есть. И нечего стесняться и поджимать губы.

Вот за эту искренность я его уважаю. Он, видимо, так и жил, без оглядки. А я держал себя в руках. Надя, поджав губы, всегда говорит, что я типа сексуальный маньяк и у меня одно на уме. Причем, говорит это так, что аж молоко киснет.

Так ведь мужчины все такие, от природы.

Заинтересовался я Довлатовым.

О Довлатове написано много. Но сам он, в общем‑то, не написал ничего крупного. Мастер рассказов, состоящих из диалогов. Рассказы описывают абсурдность нашей жизни. А так как абсурдность жизни наиболее ясно проявляется в выгребной яме большого города, то Довлатова на ура принял Питер.

Певец абсурда жизни. Неужели жизнь и впрямь столь абсурдна, что нужны её воспеватели типа Довлатова?

Почему я, пролетав всю свою жизнь, не видел в ней особого абсурда? Да потому, что моя деятельность была не среди людей, а среди стихии; стихия же вполне логична, если к ней присмотреться. А вот те, кто вынужден жить среди людей, должны вертеться и уметь ориентироваться в бесчисленном количестве коллизий, создаваемых червями при их попытках взаимного утопления в фекалиях. Питер и Москва – две самые большие общественные выгребные ямы страны: там зарождается политика. И это накладывает свой несмываемый отпечаток на их жителей. Красноярск в этом плане – просто маленький провинциальный нужник.

Почему я не пишу и не интересуюсь отношениями между людьми? Ведь любой еврей воспитывается именно в этом направлении и потом избирает стезю – среди людей. А я вот убегаю от людей и пишу не о людях, а о Личности.

Мне скажут: э, брат, зазнался ты, людей презираешь, а ведь каждый червь – тоже единственная и неповторимая личность.

Я отвечу так. Изворачиваться, надуваться и прогибаться могут почти все. Я признаю человека Личностью только в деле. Ты не извивайся, а покажи руками – и сразу станет ясно.

Многие из моих читателей, из узких кругов, цитируют именно этот мой постулат. Потому что этих городских личностей, умеющих вертеться, расплодилось до хрена, каждый желает урвать; а тех, кто тащит воз и умеет нести ответственность перед своей совестью, – в жизни вообще немного.

Довлатов пишет, в общем, о себе. Он сам говорит, что не состоялся нигде, ни в чем. Ну, как писатель‑то состоялся. Язык у него великолепен, и это только один из признаков его писательского таланта.

И Веллер – писатель. Тоже горожанин и тоже, в общем, пишет об абсурде жизни. Только он ещё поучает нас, как жить; Довлатов хоть, слава богу, на это не замахивался.

Может, Довлатов как личность близок миллионам несостоявшихся? Тех, кто мечется с работы на работу, не задерживаясь и не вникая в глубины ремесла, тех, кто истерически боится жизни и не способен грудью на поток?

Веллер ведь тоже помотался по жизни, трудовая книжка, небось, толстая. А Довлатов и вообще ухрял за бугор и нашел себя среди таких же. Нашел ли? Ведь умер рано.

Читаю литературную критику и рецензии на творчество Зощенко и Довлатова. Параллель между ними просматривается невооруженным глазом. И прихожу к одному выводу.

И Зощенко, и Довлатов считали жизнь в советской стране театром абсурда и абсурд – единственной формой жизни общества. Про Зощенко молчу, он мне как‑то неинтересен. А вот Довлатов, питерский певец абсурдной жизни, своим творчеством приоткрывает собственно мировоззрение обитателей мегаполиса. Оно истерично. Оно вызревало на кухнях в период хрущевско–брежневского застоя. И чего ждать от Довлатова? Анекдота, расписанного по всем канонам литературно–технологического искусства. Тут тебе и пласты, и слои, и течения, и формы, и всякая литературоведческая херня, от которой я далёк, но о которой со смаком распевает поколение питерской литературной интеллигенции, не способной ни на что, кроме разбора полетов. Летать‑то ей самой не дано.

И не надо сравнивать мой язык с чьим‑то иным. Может, где‑то, в чем то, и есть внешнее сходство. Но я пишу вполне самостоятельно, не опираясь ни на кого, кроме старых русских классиков. А Довлатова я впервые прочитал позавчера. Записки тюремного надзирателя. Я надзирателей… брезгую. Я пилот, летал всю жизнь над надзирателями; увольте.

Чистоплюй?

Увольте! Я дышал в небе свободным воздухом, и думал о высоком, и делал высокое Дело.

Может, немного не к месту, или притягиваю за уши… но вот представители того самого Дела, мои коллеги, нынче получили высокие награды. А надзиратель – он и останется надзирателем.

Ну, открыл мне глаза Довлатов на этот мир за колючкой. Да мне он как‑то до лампочки. А я открыл людям мир Неба, и сделал это, по отзывам читателей, неплохо.

Тут Довлатов где‑то упомянул, что его в детстве гладил по головке сам Платонов. Я открыл рассказы этого Платонова, почитал оценки его творчества спецами. Тоже певец абсурда.

Блин, как началась перестройка, как всплыла пена этих освободившихся литературно–кишечных газов, как повылезли эти абсурдисты и стали воспевать таких же абсурдистов… И появился этот интеллектуал–извращенец Набоков… из‑за бугра. А у себя откопали Платонова, Мандельштама, – и то только потому, что их гнобил Сталин. Эти горожаны, в безделье своем и в искусственности жизни, и мыслят‑то не так, как нормальные трудовые люди, и читают эту фигню, и задумываются: ах, как тяжело прозревал нарр–рёд…

Да не через Платонова и Довлатова он прозревал. Он и без них прозрел, жизнь заставила. А теперь они читают и ахают: во! Во! Как правильно описал! Как предвидел!

Через сто лет улягутся революционные волны, миллионы людей и знать не будут о той революции: мало ли какой прыщик выскочил, расчесался в язву, а теперь и следов не видно. И что тогда Платонов и Довлатов? А Льва Толстого читать будут, потому что он описывал нормальную человеческую жизнь. И скажут: во! Во! Так и есть! Это – и со мной, и с ним, и с тобой, и всегда.

Я думаю, моего «Пса» тоже будут читать. Потому что он открывает двери в иной мир. И читать его будут до тех пор, пока этот новый мир не станет привычным для большинства. Тогда забудут. Но мои книги и сейчас, сию минуту, зовут молодежь в небо, значит, от них есть реальная польза.

Теперь вот читаю о Бродском. Он из той же питерской бражки. Тоже диссидент, гонимый, поднятый на щит за рубежом, с семиклассным образованием получивший должность профессора и преподающий в американском университете историю русской литературы и пр. высоколобые поэтические науки, а затем выдвинутый и на Нобелевскую премию… известно же, как эти премии присваиваются даже сейчас.

Все они всплыли на волне диссидентства и нечта эдакого. Все они – дань борьбе свободы с авторитаризмом, в теоретическом её понимании. Все они – знамя, лозунг и фетиш митинговых крикунов.

А жизнь говорит, что иногда абсолютная свобода вреднее разумного авторитаризма. Франция вон с Англией вертятся под арабами, которых сами же пустили к себе в пределы, под свои знамёна свободного мира, – а те нынче уже правят бал и угрожают надеть паранджу на Европу. А тоталитарный Китай попер вперёд под вполне разумным руководством той же КПК, и обставляет передовые страны мира по темпам развития и по продажам автомобилей.

Стихи Бродского – полный бред. Неблагозвучный бред. Полная, абсолютная фигня, непостижимая и ненужная мне. Я тупой, я глупый, я дурак, я болван, я не понимаю Бродского.

Ну как же так? Почему я не люблю и не понимаю Ахматову, Цветаеву, Мандельштама, Бродского, Платонова, или этого Мечика, сиречь Довлатова? Почему они не достучались до моего сердца, сердца честного простяги–солдафона, – а Пушкин с Лермонтовым и Шевченко достучались? Да и стучались ли те? Или мне надо было вариться в таком же водовороте метафизических рефлексов, чтобы мое мировоззрение для восприятия глубинного смысла их шедевров перевернулось вот таким, через задницу, образом? И что – миллионы людей мыслят в унисон, ну, в резонанс, с этими абсурдистами?

Или таки король голый?

На что эти литераторы подвигли толпы, миллионы восторженных фанатиков?

Да и миллионы ли? Выросли ли из этой вопящей среды яркие личности, давшие человечеству что‑либо конкретное, полезное, яркое, гениальное? И точно ли это конкретное и гениальное явилось дальним плодом того катарсиса, что взорвался в душе благодаря Бродскому?

Судя по тому, что обе столицы наши погрязли… видимо, король таки голый.

А может… через десятилетия… взойдут бесценные демократические всходы?

Я не доживу. Я, старый, ворчливый дурак, умру со своими древними, замшелыми понятиями, с любовью к своему Пушкину, которому так же непонятна и противна была бы заумь нынешних дерьмократических пиитов.

Поразило отношение чилийских властей и всего народа к эпопее вызволения своих шахтеров, заваленных в шахте и отсидевших там 69 дней. Они теперь национальные герои, а событие будет отмечаться как национальный праздник. И Президент лично встречал каждого, каждого обнимал, и наградил и их и спасателей высокими наградами, и деньги им собирали всем миром… Вот как умело можно объединить нацию.

Медведев с Путиным, правда, пиарятся не хуже: наградили спасателей, отличившихся на пожарах этим летом, дома для погорельцев возводятся махом, и гораздо комфортабельнее, чем были сгоревшие; Путин говорит: вот, мы улучшили людям условия жизни. И в Сочи выселенным из олимпийской зоны построили целые дворцы, люди довольны.

Ещё скачал из Либ ру роман про атомных подводников. Автор служил на АПЛ матрозом, но проникся и наваял и про матроза и про капитана, причем, про матроса правдоподобно, а про капитана кое‑что высосано из пальца и сдобрено риторикой. Но мне просто интересны подробности этой нелегкой Службы.

Прочитал я эту книгу: в общем, понравилась, несмотря на не слишком грамотное изложение. Атмосферу лодки писатель передал хорошо. Много лишнего, ну, ему ж хотелось поподробнее. Чувство меры приходит со временем.

Подводников я стал ещё больше уважать. Это настоящие мужчины, Офицеры, богатыри.

Играет радио. Престарелая Ротару поет о любви… смешно: «страддаийюююю, гулляийюююю, варчююю, малчюююю, ох! хачюююю!» Тьфу.

Типичная история. Одно да потому. Все в старости поют о любви. Эти пожилые певицы, ну, многие из них, – чем старше, тем моложе: стягивают кожу на затылке, заводят молодых альфонсов… бегут, бегут от старости…

Не убежишь. Конечно, богатой бабе приятно, когда её огуливает молодой самец. Она может себе позволить. Но все это самообман. Он любит не старую женщину, а её деньги. А ей же кажется, что она ещё привлекательна.

А вот старый мужик может любить молодую женщину… да только физических сил у него на нее обычно нет. Ну, то, что баба любит не старика, а его деньги, это естественно. Это вечно.

Для старого мужчины молодая любовница – подтверждение его статуса. Для старой женщины молодой любовник – лишь повод для ухмылки окружающих. Но – огуливает.

Пусть простят меня женщины, старого циника.

Я с возрастом стал гораздо критичнее относиться к своему поведению на людях, и Надя ревниво за этим следит. Все‑таки новый общественный статус наложил на меня лапу. Это всерьёз понимаю только я, немного – Надя, а друзьям‑то невдомек. Они думают, что я зазнался. А мне просто трудно быть тем, прежним, беззаботным, способным ляпнуть что на ум придет, без анализа последствий. Я строго фильтрую базар… и я стал неживым. Это плата за известность, пусть и в узких кругах. Это плата за окно в новый, широкий мир, который открыло мне мое писательское хобби.

Но они читали же мои опусы.

Говорить много об том у нас не принято. Только поём.

А в принципе… это и есть самое главное. Я здесь чувствую себя членом сообщества, в котором легко. И зачем умствования. Давайте обнимемся душами и споём хором. И найдите мне другую такую же компанию, где так отходишь душой. А разговоры разговаривать я и все эти годы не пытался. Зачем, когда есть песня?

Все больше и больше льну к земле, к растительным радостям бытия. Слава богу, ещё есть желания, и даже есть возможность их как‑то удовлетворить.

Совсем перестал думать о хлебе насущном. Ушла в глубину вечная тревога о пенсионном выживании. Мало того, я так легко вообще никогда не жил: потребности мои увядают с возрастом, а пенсия потихоньку растет, и нет проблем. Единственно, Надя ещё не прошла этот рубеж и внутренне мечется.

Я только думаю, как бы сохранить Наде здоровье. Предлагаю ей бросить уже работу, а заняться каким‑нибудь фитнесом, чтобы жить легко, не принимая решений, в кругу единомышленников, в увлечении, в удовлетворении простых желаний, в умении этим наслаждаться. Ну, думаю, – и я, и её возраст, в конце концов, переломят её страх предстоящей ненужности обществу. Не век же ему, этому обществу, служить.

Старость – пора философская. Созерцай и размышляй, читай, открывай для себя мир, – ведь за проклятой работой было вечно некогда. Ходи в концерты. Раз в месяц мы вполне можем это себе позволить. Ковыряйся на даче до посинения. Близость с землёй в старости важнее близости с обществом. Зачем в старости конфликты и тревоги? Зачем нам политика? Жизнь без погони за куском хлеба – прекрасна. Человек должен в старости быть самодостаточен и как можно меньше доставлять тревог детям и внукам.

Такова была моя мама. 11–го ноября исполнится полгода, как её нет на свете.

Конечно, до 70 лет можно чуть–чуть, самую малость, ещё как‑то контактировать с тем обществом. Дальше – лучше не надо.

Мне проще, потому что живут мои книги. Вот пусть с ними общество и контактирует. А я тихо уйду.

Я никогда не лазил глубоко в интернет. Он полон слухов, сплетен, легенд, полулжи, грязи и гнилой московской городской политики. Я брезгую прикасаться ко всему московскому. Меня спасает моя провинциальность.

И без Москвы в Красноярске можно жить. И нужно жить, не думая о ней.

Поэтому для меня интернет ограничивается авиацией.

На авиа ру какой‑то зоил упорно и настойчиво, пост за постом, клюёт меня, обзывая графоманом и «далеко не Марселем Прустом». Что за Пруст – ну, найду, почитаю. Фамилию слыхал, но потребности ознакомиться с творчеством знаменитого пейсателя не было; теперь вот появилась.

Ага. В Википедии говорится, что Пруст – мастер психологического романа, писал на рубеже XIX и XX веков, прославился своим циклом «В поисках утерянного времени», самым длинным в мире художественным произведением; кроме того, сам был педерастом и содержал публичный дом для гомосексуалистов.

И правда… я не Марсель Пруст! Слава богу.

А читать этот цикл… 3200 страниц… 2200 персонажей… Увольте. Делать мне больше нечего, кроме как педерастические романы читать. Абзацы там бесконечной длины; не покидает удивление: как все это могло вместиться в одном мозге несчастного человека.

И Кафка такой же. Нет. Ниасилил. Это все – не моё. Честно – фигня на постном масле. На оливковом. Но оттого, что просвещенная, загнивающая, пресыщенная, порочная Европа вознесла этих аффтаров на щит – мое предубеждение против нее только возросло. Это всё – не наше, не русское, чуждое, деструктивное, отталкивающее нормального трудового человека, обволакивающее паутиной сладостного порока, бреда, абсурда, нечта эдакого. Это – не для сибирских морозов, это – салонная дрысня.

Мне лучше, честнее, душевнее – жить просто, в единении – не с окружающим социумом, а с природой, без утонченных выдумасов.

А нас упрямо тянут за уши в Европу наши молодые государственные лидеры, все в счастье от своей современности и приятия традиционных европейских ценностей… и среди них, ценностей этих, – и вот это утонченное, взбитое дерьмо.

Поистине, моя небесная, здоровая, честная, реальная и опасная авиационная жизнь в миллион раз проще и вкуснее, чем навороченный бред этих, хворых телесно и духовно, голов профессора Доуэля.

Я все дальше и дальше отхожу от этой интеллигенции, с её загибонами. Остаюсь верен своему духовому оркестру, Пушкину, Льву Толстому и прочим, устаревшим в понятии городского поколения пепси понятиям дремучего прошлого. Мы с этим поколением все больше и дальше расходимся, принципиально. Оно откровенно гомосексуализируется, употребляет травку, умствует, заражается цинизмом и игроманией и плавно устремляется в виртуальное пространство. Я же остаюсь в реалиях середины 20 века, у печки. И гляжу на нашу смену с жалостью.

Совершенно случайно зайдя по ссылке, нашел книгу Евгения Кравченко и Василия Карпия «С Антарктидой – только на «Вы». Запоем прочитал, проникся великим уважением к Кравченко. Вот это – Мастер!

И вообще, страдая особой страстью ко всему, что касается освоения Антарктиды, лишний раз убедился, что люди, работавшие там, – настоящие герои, а государство, пославшее их туда, – бездарно. Горькое чувство после прочтения: все просрали, все развалили…

Дочитал книгу Кравченко; сижу под впечатлением. Вот – Человек! Я против него просто щенок. А ну‑ка: 13 экспедиций в Арктике, 13 в Антарктиде. Работал на износ, фанатик, в лучшем смысле этого слова. Описания некоторых его полетов потрясают. Он единственный в мире, кто сумел взлететь в самых неприемлемых условиях — пробежав 12 километров по застругам, — и спас человека.

Правда, вторая часть книги, где он выступает уже в роли командира летного антарктического отряда, для меня менее интересна из‑за обилия технологических подробностей организации работы.

А вообще после прочтения охватывает чувство опустошенности. На примере Полярной авиации видно, как рушится вся наша авиация, как рушится страна. Мы сползаем в пропасть тупого потребительства, под ржание профессиональных шутов и фанфары политиков. Российский народ тупеет в бездеятельности и пустой болтовне. И не видно просвета. Эти дебильные десятидневные зимние каникулы – перманентная пьянка страны – как раз показатель нашего творческого потенциала. Хлеба и зрелищ… Ну, для россиянина хлеб – это водка. А зрелища прут отовсюду, и 90 процентов россиян тупо валяются у ящика, одержимые синдромом листания каналов… а там одно да потому. В интернете же – сплошной метеоризм. Каждый испускает газы из подворотни.

В искусстве – ни одной новой песни, ни одного толкового фильма, ни одной умной книги. Одни пародии, да пародии на пародии. Креативу нет в народе. Нету в нашей жизни темы, достойной внимания, нету темы, способной вдохновить художника. Жизнь наша течет вязким потоком переваренного на сто рядов дерьма.

И у меня нет вдохновения. Я для этих мальчиков с рюкзачками – старый графоман. Нет, я все больше убеждаюсь в бесплодности этого поколения. И не потому, что они там меня как‑то обозвали, нет. Просто у них нет почвы для собственного развития. Будут существовать на разлагающихся нынешних помоях. У них внутри ничего нет, кроме скепсиса и цинизма, ну, животного эгоизма. Их судьба – сидеть продавцом в магазине у компьютера, пытаясь выразить собственную индивидуальность в интернетовском газоиспускании, а отпуск посвящать поискам адреналиновых встрясок.

Так что для них я писать уже ничего не буду. Только для себя, да ещё для немногих, оставшихся в здравом уме, сумевших поднять себя над помойной ямой нынешнего бытия, осознающих цену вечных нравственных ориентиров.

Селиванов тут сослался в письме на Ричарда Баха, а именно на главу «Школа мастерства» из его «Дара рожденному летать». Пришлось скачать всю книгу, стал читать, увлекся, несмотря на многословие. Попутно нашел в сети повесть, по которой снят так разочаровавший меня «Размах крыльев», скачал. И ещё скачал постапокалиптическую книгу «Земля без людей» какого‑то Джорджа Стюарта: меня всегда притягивал сюжет о единственном человеке, оставшемся на земле после вселенской катастрофы.

Так что заняться есть чем.

Надя в разговоре о нынешнем отсутствии у меня креативности предположила, что если мне что и писать, то – подобное «Таежному пилоту». Ну что ж: она понимает, что писать мне необходимо для простого жизненного тонуса.

Но я подумаю об этом завтра.

До вечера читал я этот роман про последних людей на Земле. На 80 процентов – муть и философическая галиматья. Хотя рациональное зерно есть: оставшимся в живых после катастрофы не следует паразитировать на останках продуктов цивилизации, не надо тащить в свое будущее оставшиеся после нее внешние признаки, а просто вернуться к истокам первобытнообщинного строя и приучать своих детей жить в природе, опираясь только на природу, стремясь достичь гармонии с нею. Не трагедия от гибели цивилизации, а свобода от её уз.

Это мне близко: я начинал жизнь в куфайке и валенках – и закончу её в них же.

Спорим с Надей. Я не люблю горожан и офисный планктон. Надя наезжает: а почему? Это, мол, труженики и созидатели. Они проектируют, чертят, разрабатывают технологии…

Ага, щас. Если бы я не работал среди упомянутого слоя этих деятелей в СиАТе. Подавляющая часть этих приказчиков при компьютерах занята либо сочинением отписок на спускаемые сверху никому не нужные бумаги, либо изобретением обтекателей на задницу начальству, дабы стая, пардон, компания, выжила. Они по сути своей – мелкие интриганы. Они не движут стаю, пардон, компанию, вперёд. Они заинтересованы в сохранении статус кво. Я сам таким был, и тоже молил бога о здравии Абрамовичей, дающих мне неплохую кость, и чтоб все подольше оставалось как есть.

А технологии остаются прежними, на этой инерции мы ещё как‑то движемся.

Я не люблю мещанства. А оно прет изо всех щелей. Подавляющее большинство наших современных киноэпопей – дешёвое мыло взаимоотношений офисного планктона: жена, муж, любовник. Это потребители по самой сути своей.

Мещанство давило русский народ, как, впрочем, и любой другой. И русская интеллигенция пыталась Россию из этого болота вытащить. Песня о Соколе, Песня о Буревестнике при советской власти превратились в инструмент воспитания нового, жертвенного поколения. А спустя 70 лет все рухнуло, и мещанство, обывательщина, потребительство хлынули изо всех щелей и снова затопили нас помоями по уши.

Так и не смог нагнуть себя к Ричарду Баху. Ну, многословен он, до болтливости. И какой‑то чуждый он мне, хотя вроде бы тоже летчик. Янки он, натуральный, самодовольный янки. Хотя из тех янки он, может, и не самый худший, наоборот, может, один из лучших, ибо заставляет думать. Но – душа не лежит. «Чайка» эта его… галиматья. Посыл хороший, верный посыл – к совершенству. Но так оно как‑то по–американски… нет, не моё. Я про совершенство совсем по–другому написал.

Может – что конкурент?

Да какой я ему конкурент. В узких кругах…

«Чайка» его взлетела на волне гуманитарного всплеска 70–х годов в просвещенном европейском мире. А так бы – на фиг кому она была нужна.

Мой «Ездовой пес» стал востребованным на волне всеобщей аэрофобии, и только.

Наконец‑то МАК выложил окончательный отчет о смоленской катастрофе. Ничего нового я там не нашел. Все логично. Моя версия о неопытности экипажа и его ступоре в сложняке подтвердилась. Заходили они по спутниковой системе, молча, причем, вела она их только по курсу, а продольным каналом управлял КВС; в этом комиссия усмотрела его неуверенность в умении пилотировать врукопашную.

Мне добавить нечего. А тут меня как раз достала журналистка, я её отфутболивал, а после пресс–конференции Анодиной таки согласился дать ей письменное интервью; оно уже опубликовано в сети. Ну, выглядит оно прилично, даже Денис хвалил, правда, ткнул меня носом в то, что, оказывается, уже разрешается принимать решение на вылет даже без прогноза и фактической – лишь бы было два надежных запасных. Ну, мне, старику, простительно: я все‑таки уже почти 9 лет на земле, за их новыми странными правилами полетов давно не слежу.

И кто ж бы это вылетал, с Президентом на борту, по циферкам, не проанализировав детально, что его ждёт в пункте посадки. А эти мальчики и вообще без циферок вылетели. Профессионализм польской пробы.

Да, вот ещё какой‑то профессор метеорологии написал статью об отсутствии метеорологической экспертизы при расследовании авиационных происшествий. В частности, он привел пример с Ту-154, упавшим в ясную погоду с 900 м в Иркутске. Оказывается, за 40 минут перед этим там прошел холодный фронт, и как раз на 900 м, на 3–м развороте, самолет пересек фронтальную поверхность. А под нею, мол, была мощная мезоструя, ветер в хвост до 25 м/сек, и этот сдвиг, мол, был такой силы, что никакой экипаж бы не справился. И если бы привлекли метеоэксперта (а именно, его самого), то он бы доказал невиновность экипажа.

Я плакалъ… На расшифровках этой катастрофы почему‑то не видно резкого падения приборной скорости, а есть плавное, долгое уменьшение её аж до срабатывания АУАСП, т. е. обычный зевок. А дальше – паника экипажа, который поставил самолет на дыбы. Не сдвиг ветра, не турбулентность, а экипаж свалил машину!

Но я выступать по этому поводу не собираюсь.

С тоской читаю материалы форумов и прихожу к печальному выводу: ведётся планомерная, целенаправленная кампания по выработке общественного мнения, что самолет Ту-154 опасен и что эксплуатацию его надо прекращать в ближайшее время. Во всяком случае, пассажиры, начитавшись этих страстей, лететь на нем не захотят и проголосуют против него ногами.

Жалко машину, но летать на ней уже некому, а те экипажи, кого ещё наскребут по нужде, уже потеряли квалификацию, как и обслуживающие этот тип технари. Идёт к концу. Да и так Ту-154 славно поработал, 30 с лишним лет.

С этой польской катастрофой… Теперь как камень с души свалился. Но уже редко кто и вспомнит, как я тогда выступил со своей версией, как после нее загудел интернет. Жизнь журчит себе дальше. Стоило анус рвать. Никому до моих версий уже дела нет: теперь любому кажется, что и сам он с самого начала считал экипаж неопытным. А вот, мол, если бы этот неопытный экипаж летел на «Эрбасе», все могло бы обернуться благополучно.

Не мечи бисер перед неблагодарным офисным планктоном. Умолкни.

Поляки выложили фрагменты записей переговоров диспетчеров, группы руководства посадкой: по телефону, по УКВ, а также записанные микрофоном их разговоры между собой. Провели пресс–конференцию по этому вопросу. Наши тут же следом выложили те же материалы в сеть, но уже полностью, со всеми матюками. Пошло обсуждение.

Я внимательно просмотрел расшифровки переговоров. Создается одно впечатление: группе руководства посадкой было очень нелегко. Давление ответственности, полная неразбериха, внезапное ухудшение погоды, отсутствие четких указаний сверху, необходимость проявлять инициативу (безусловно наказуемую в армии) – взвинтили обстановку на КДП. Естественно, там сплошной мат. Они, как могли, старались предупредить нежелательное развитие событий: дали борту рубеж снижения по высоте – не ниже 100 метров, предупредили заранее по всем каналам, что туман уплотняется, беспокоились о том, хватит ли у поляков топлива до запасного, постоянно подправляли эти несчастные прожектора, гоняли с полосы придурков из оцепления… Короче, напряженная рабочая обстановка, направленная на обеспечение безопасности полета президентского борта.

Они явно думали, что самолет оборудован хорошей аппаратурой захода и что экипаж опытный. Як-40 их в этом убедил своей посадкой при видимости 300 метров.

А общее впечатление от свалившегося на голову нашим офицерам несчастья тягостное. Они ни в чем не виноваты! Свой Ил-76 они заводили по своим правилам, по РСП+ОСП, а насчет польских бортов им натолкали в голову легенд об их автономности, да что им нельзя мешать, да что они сами принимают решение… Это сквозит в репликах. И последние растерянные маты косвенно выражают отчаяние: «подставили…»

О какой там диверсии речь. О каком заранее запланированном убийстве. Бардак.

Жалко мужиков. Поляков мне не так жалко: знали, куда лезли. А диспетчерам не было иного выхода, кроме как ждать результата. И дождались.

Читаю Брэдбери. Ну, поэт…

И как‑то пришло понимание: я сам уже больше ничего не смогу создать. Отписался. Душа ни о чем не болит – раз, а второе – для кого писать? Разочарование в молодежной аудитории полнейшее. Они не такие, они не поймут. А те редкие читатели, кому я ещё нужен, все ждут от меня чего‑то. И ничего не дождутся.

В общем, я уже почти смирился с этой мыслью. Всему свое время; мое – ушло.

Смотрели тут сюжет про то, как в Израиле русскоязычное еврейство на общественных началах организовало полноценную школу на русском языке.

А у нас учительницу в государственной школе бьёт по морде родитель за то, что та поставила ребенку двойку.

Авторитет Учителя в России упал ниже плинтуса, и тому есть ряд причин.

Учитель в СССР по сути всегда был комиссаром, апологетом ленинских идей, воспитателем молодого поколения в духе социалистических ценностей.

Все рухнуло. Нет ни идей, ни ценностей, кругом разброд и шатания. Чему учить детей? Какому богу молиться?

История пересматривается. Грамматика пересматривается. Узаконивается мат в быту, в литературе и искусстве. Телевидение и интернет полны примеров насилия, разврата и извращений. Кардинально меняется и расширяется круг источников знаний. Книга теряет свою неоспоримую ценность.

И так далее.

Бедный старый учитель затолкан под лавку. А молодые педагоги не имеют педагогической традиции. Ещё она не выработалась, новая, капиталистическая традиция. Кругом эксперименты. И – нищета, мать всех пороков…

Кто же пойдет нынче в учителя? Каким образом теперь учить детей, которые просвещены интернетом чуть не с рождения? Как и чему учить молодых наркоманов, воров, насильников, бездельников, циников?

Куча вопросов. Большая куча больших вопросов.

Блогеры тут посовещались по Ижме и решили собрать деньги на подарок начальнику площадки Сотникову, несправедливо обойденному наградой. Привезли ему снегоход, «Ямаху», торжественно подарили, засняли весь процесс, потом выложили в сети отчет… молодцы.

Я, может, как никто другой понимаю и значимость, и резонанс этого благородного поступка: сам побывал в подобном положении, когда мне собирали деньги на книгу. Сотникова, честно исполнившего свой долг, ответственного человека в авиации, уважаю.

Смотрели тут с Надей мельком мыльный расейский сериальчик про извивания червей в помойной яме, типа богатые тоже плачут. Поразила какая‑то беспомощно–примитивная, прямолинейная подача интриги. Я заинтересовался: а не Донцовой ли сценарий? Полез в Яндекс. Оказалось, автор книги, по которой поставлен фильм, и сценария тож, – некто Олег… забыл, короткая фамилия… ага: Рой. Настоящая – Резепкин. Короче, это восходящая звезда, автор дамских романов, мощно раскручиваемый пресловутым ЭКСМО; он написал уже два десятка псьхьлгичьских книг о городском планктоне; книги погнали тиражами по 40 тысяч штук каждая. На него делают ставку: это теперь ключевой автор издательства. Смена, так сказать. Его сама Маринина продвигает.

Комментарии тут излишни. Пипло получило новый чан баланды.

Общество тихо пидоризируется. Кругом геи. Да ещё они считают себя чуть не самыми передовыми в борьбе за продвижение в массы современного городского искусства. С настойчивой повторяемостью у нас устраиваются выставки западной дряни: то из Франции, то ещё откуда‑то из центра искусств навезут мусору и выдают мазню за последний писк. Мы с Надей плюемся. Гарлемская помойка затапливает Россию.

А я им – про ездового вшивого пса.

Слушаю «Ой стога, стога…» – сердце песня рвет. И правда, вороны вьют свои поганые гнёзда в наших душах…

На глазах у нас, затмевая звезды,

Галок стая вьёт поганые гнёзда!

Магнитофончик стучит старые мелодии, под которые я ещё летал десять лет назад. И девять лет назад я ещё летал… в июне будет как раз девять лет, как ушел. И во что превратился за это время мой пилотский мозг? А я ж им все эти девять лет напряженно трудился. А если бы сидел на проходной? Да сейчас бы это была кость, крепче бетона. И в простейшем разговоре я бы с трудом подбирал слова, как некоторые мои престарелые коллеги. И разговаривал бы, в основном, матом.

А сейчас я мата стесняюсь. Два года вне пилотской среды, после ухода из СиАТа, отсутствие необходимости разговаривать на нем среди своих – вот, пожалуй, ещё один аргумент, почему мне не хочется встречаться с бывшими коллегами. Они помнят меня тем, обычным пилотягой, таким, как все… а я стал другой. Привычка осмысливать жизнь с более высоких точек зрения, обобщать, делать выводы, выражать их литературными словами, причем, в широкой аудитории, – обособила меня. Все это должно оттолкнуть людей. Причем, большинство из них не читало моих опусов и не приемлет их. Я для них буду теперь вроде как пробившийся по командной линии. Я уже не могу позволить себе материться среди людей. Я официален и некоммуникабелен.

И зачем бы оно мне? Поэтому я и удаляюсь в скит.

Включил ящик. Передача о культуре. Солидный человек, в годах уже, вещает в кругу. Мол, нынешние дети – они другие. Они живут в интернете, значительную часть времени у них занимают компьютерные игры. И здесь – поджимает конкуренция из‑за рубежа. Если мы сейчас не задумаемся, можем потерять…

Я было, дурак, подумал, что можем потерять детей, целое поколение. Но человек закончил: можем потерять эту нишу рынка.

Я выключил ящик. Пидарасы.

Денис Окань в своем блоге комментирует новые правила захода на посадку при минимуме погоды. Многа букафф, каждый чих обставлен десятью оговорками; явственный западный адвокатский дух. Меня воротит; Денис же прям купается в этом вязком словесном поносе. Интерпретирует, приводит примеры… авторитет.

Для меня ясно одно. Современная авиация для моего понимания уже почти недоступна. У нас все было на порядок проще – а летали же. А нынешняя летная молодежь пусть зубрит. За та–акие деньги…

Все слушаю «Ой стога, стога». От этой песни вся моя патриотическая шерсть встаёт дыбом, сижу и плачу: ведь черножопая наглая мразь лезет к нам изо всех щелей, с заморских помоек, через песни, через картины, через кино… Ей–богу, иной раз хочется встать в единый строй. Да только в строю этом – козачество, черносотенцы, скинхеды… оголтелое невежество…

А слова‑то к песне написал Алексей Константинович Толстой, ещё чуть не двести лет назад.

Вот вспоминаю Круга; вот читаю истерики Веллера или интервью с Захарченко… и чувствую душок этот: да – против гомиков, да – против нерусских, да – против еврейской экспансии, да – за наше, родное, русское… но во всем этом заметным привкусом присутствует, ощущается тонкая ложь.

И сам ведь ко всяким пидорам отношусь резко негативно. Это все приползло в Россию из‑за бугра. Но государственная политика сохранения чистоты нации в стране не проводится, а общественное движение вырождается в бритьё голов и обувание кованых ботинок, в арматуру и бейсбольные биты, в казачьи нагайки. Это все поползновения одного примитивного пошиба. Хотя посыл‑то верный! Но кто‑то умело использует его для дебилизации того самого народа, который эта толпа с битами вроде бы собирается защищать. Ведь лучшая, молодая часть нации устремляется неверным, ложным путем, теряя в себе извечные человеческие ценности в угоду одной выпяченной идее: бей!

Патриотизм в мирное время – опасная игрушка, если его пустить на самотек.

А демократия и политкорректные уступки напору извне? А свобода проституции, толерантность к разврату, всеобщее бесстыдство?

Но весь мир болеет этой же болячкой. И мне, деду, остается только плакать в одиночестве об ассимиляции русского народа среди стай налетевшей черноты, о размывании нашей чистой культуры струями негритянских фекалий.

Не так давно мне звонил Аркаша и просил дать автографы байкитским летчикам на моих книгах: мол, приедет человек, купили твои книги, принесет, так подпиши.

Ну, заехал человек, КВС Ми-8, только что ввёлся в строй. Их двое ввелось. Вот им я и подписал две книги, «Аэрофобии», они других не добыли. И ещё за них письмом хлопотал инженер из Байкита. Он с ними прислал мне книжку на религиозно–историческую тему, называется «Ошибка русского царя», вроде как в подарок пейсателю. Ну, я в знак благодарности подписал ему уже от себя «Аэропорт 2008» и передал с ребятами.

Так вот, к этой книге, посвященной ложной русской идее завоевания Константинополя, болтовне о пресловутом «Третьем Риме» и прочей галиматье, написанной каким‑то старообрядческим пейсателем, Борисом Кутузовым, есть послесловие: такая пространная историческая статья о параллельности путей развала Византии и нынешней России. Очень наглядная статья, хоть и попахивает заказом. Возможно, собственно из‑за этой статьи и вся книга написана. Книга‑то – полная херня… нужны мне проблемы раскола церкви… Автор же статьи – некто Валерий Шамбаров.

Я внимательно, два раза перечитал его статью. В целом, путь России мне и так понятен, особенно после прочтения трудов Гумилёва. Но столь популярного изложения, на уровне домохозяек, вдалбливаемого в их слабые умы одними и теми же параллельными терминами и понятиями, я раньше не встречал. Очень прозрачные параллели, очень наглядные примеры; поневоле задумаешься.

А так как рядовой человек на историю влияния оказать не может, то остается принять её как есть и спокойно наблюдать, как подтверждается прогноз.

И какой смысл мне искать пути к сердцу нынешней молодежи? Экзистенциализму во мне поубавилось, а брюзжание так и прет.

Но я все‑таки полез в Википедию и начитался в сети статей об этом Шамбарове. Все понятно: монархист, автор книги «Белогвардейщина» – о благородных дворянских рыцарях и диких пролетарских гоблинах, маасковский козак… Так что к его убедительности и наглядности надо относиться критически. Таки заказ новых националистов. Этот автор – из той же обоймы, что и всякие впопулярные радзинские, пикули, суворовы–резуны, прохановы и пр. И я рад, что нюх меня не подвел.

А книги его популярны в националистических кругах и издаются Эксмами и пр. На гребне пены…

Однако… кое в чем – да во многом, ой во многом – Шамбаров прав.

Я согласен с его мыслями о том, что либеральная идея, если вникнуть в её суть, ущербна, потому что в пользу эгоистичной личности страдают интересы государства. Тут можно добавить и Веллера, очень ясно заявившего об этом же в «Последнем шансе». Эгоизм приводит к отказу мужчин воевать и класть живот свой за родину, а женщин – к отказу рожать. О какой силе государства тогда можно говорить.

Я беру в руки свою книгу, перелистываю… И думаю: а ведь то, что её читают, и будут читать, и будут рекомендовать другим, – это успех. А земная суета, сиюминутные заботы, болячки, – это преходяще, это уйдет вместе с бренным телом; останутся только книги.

Уже привык к тому, что меня цитируют на всех углах, считаю это обычным делом. А иной человек страстно мечтает, чтобы о нем хоть словечко сказали на людях: «Попал под лошадь!»

Может, это и есть зримое подтверждение успеха?

Почему же тогда я этой успешности своей не чувствую? Я – обычный пенсионер, ну, ещё не спившийся. Заботы мои сиюминутны. Жить воспоминаниями успешных моментов как‑то негоже. Мемуары пишу не задумываясь, как птичка поет. И успех мой не принес мне материального богатства, только моральное… и то, внутри себя.

Но, с другой стороны, не это ли самое главное – моральное удовлетворение? Я пока ещё ощущаю, что нужен людям.

Опубликован новый закон о полиции. Я скачал его и проштудировал.

Ну, явный уклон к декларативной защите прав человека. Мол, мы идём по цивилизованному пути, мы – как все, как Европа… Правда, декларируются хорошие социальные гарантии полицейским. Но много оговорок типа «в соответствии с законодательством РФ». И если туда хорошо копнуть, там найдутся пути отхода, пути обхода и рычаги влияния на полицию, направленные на связывание рук инициативе снизу.

Эта т. н. аттестация, призванная отфильтровать 20 процентов из полутора миллионов ментов, пройдет формально. Важно будет под этот шумок сохранить своих и удалить неугодных.

Хорошо, если дадут больше свободы в применении силы при пресечении преступлений. Чтобы преступники поняли, что в воздух стрелять не будут.

Не верю в контроль действий полиции обществом. Для виду создадут комитеты, но в полицейском государстве эффекта от них не будет. Будут делать свое, а от общества отбрешутся.

Но все же тупых деревенских парней в полиции, надеюсь, станет поменьше.

Хороший пункт: при приеме новичка на службу в полицию потребуется письменное поручительство действительного полицейского, имеющего стаж не менее трех лет.

Поразило обилие званий – от рядового, через сержантов и прапорщиков всех рангов, – и до генерала арм…, вернее, генерала полиции. И если в США огромными полномочиями наделен просто полицейский сержант, то как различить полномочия наших: к примеру, старшего сержанта, старшины, прапорщика и старшего прапорщика?

Я заодно для общего развития пролистал и сведения о званиях юстиции, чинах прокуратуры, и прочая, и прочая. Там вообще: секретари, референты, советники всех рангов: и государственные, и действительные, и реальные, и фактические, и настоящие, и прочие.

Ну, тогда уж полез и к казакам… А там вообще сам черт ногу сломит: в военное время – одно, в мирное – другое; кого назначают, кого выбирают… У них совершенно свои, оригинальные чины, звания, уклад, расклад и служба. Ну, хоть не спутаешь урядника с хорунжим, а ротмистра с есаулом. А в юстиции… контора, канцелярия, секретари–референты…

Эх… служба государева. А сколько анусов надо вылизать за очередную звёздочку…

На авиа ру такое п…больство, что противно листать. Ерничанье, умничанье офисных приказчиков. Развлекалово между двумя чашечками кофею. Тьфу.

И ещё там пасутся стадами эти зажравшиеся паксы… я их уже ненавижу. Вот сейчас – ни за какие деньги я бы для них «Аэрофобию» уже не написал. Боитесь летать? Да хоть обосритесь от страха.

Я не люблю их за откровенное, декларативное потребительство, а также за презрение к летчикам. Это особенный, переходный класс, класс хама, пробившегося в панство. Они не способны возвысить себя до понимания сложности летной работы, зато всеми силами низводят летчика до своего, примитивного, зашмыганного и презренного понятия «водила».

Читаю о судьбе Соловьяненко. Отлученный в украинском безвременье от сцены, он вынужден был гастролировать… Умер в 67 лет от инфаркта. А ведь мне тоже доходит 67. И вот сейчас становится ясно: такой Человек – и как же мало прожил! А как много сделал для людей! Ему в Донецке стоит золотой памятник. Никогда не забуду тот его давний концерт в Красноярске.

Неужели и мне суждено рано умереть? Ой, не хочется. Я ещё не так стар.

Читаю споры вокруг моих книг на авсиме, на других форумах, обсуждение моих высказываний по поводу Смоленска… Надо быть терпимее, надо спокойнее относиться к лаю из всяких дырок. Время все расставит. И надо не забывать, никогда не забывать о том, что подавляющая масса интересующихся Ершовым – это нынешняя конторская молодежь. А у меня с нею очень мало общего. У нас совершенно, абсолютно разные взгляды на жизнь. Мы разделены разломом эпохи. Мой опыт тянет меня назад; мечты и надежды молодых увлекают их вперёд. Потом, когда они оботрутся по жизни, выстрадают своё и соотнесут наработанные собственные ценности с общечеловеческими, их взгляды, может быть, найдут точки соприкосновения с моими. Но мои взгляды уже вряд ли изменятся. Они изложены в письменном виде и известны всем.

Открыл тут снова Веллера: читаю про терроризм. Сначала кольнула прозрачная параллель с нынешним состоянием дел в России. А на прогулке, по зрелом размышлении, понял: да Веллер просто талантливый площадной шут. Он орет правду, но это… трюизм и эпатаж. Его рецепты пещерны и непретворимы в жизнь. Поздно человечеству пить боржоми. Цивилизация расплачивается за метрополию, как подмечено на одном из форумов. Арабский мир вошёл в нас навсегда, и кровь наша в скором времени будет основательно разбавлена.

Листаю записи за прошлый год. Было сплошное ожидание: с опубликованием повести, с сайтом, с рецензиями, с этими рейтингами, работа со сценарием, потом начались строительные заботы… все ушло. А потом упали поляки, завертелась карусель вокруг катастрофы… снова ожидание результатов, переживания за свое выступление в сети, письма, письма…

Все ушло. Я улыбаюсь. Хватит. За этот год пришло разочарование многими увлечениями. На фиг мне теперь рейтинги и места, отзывы и рецензии, общественная деятельность и результаты расследований, общение в сети и почта. Я под свою лошадь таки попал, и слава богу, что вылез из‑под нее живой. Я знаю всему этому цену.

Вася, дыши. Просто дыши и радуйся, что пока не дожил до своего рака. Наслаждайся остатками здоровья, любуйся миром… он скоро останется без тебя и будет столь же прекрасен. И никто о тебе и не вспомнит через пару лет. Ты‑то сам сильно о ком‑либо горюешь?

Настолько много кругом информации, что цена её и вес стремительно падают. Мы любуемся красотой отдельной снежинки; потом незаметно ветер начинает больно хлестать струями этих снежинок по щекам; далее уже спотыкаешься о снежные заносы, тонешь в сугробах; потом с крыши падает тонна этих прекрасных снежинок, со льдом, тебе на голову.

Так значимые вроде бы события замыливаются на глазах, меняют смысл и уносятся потоком времени во мглу прошлого. Так же и люди. Иных уж нет… и хрен с ними. Ушло…

Вот так же и о тебе скажут. И ладно.

Выпил за ужином несколько водки. И разсуждаю.

Какое‑то слишком легкое отношение к жизни у меня появилось. Мол, я свои трудности и проблемы все в жизни прошел, теперь имею право на отдых. Имею, мол, право легко жить. Пока в семье нет особых проблем – а они могут быть теперь только касаемо здоровья, – я тороплюсь жить легко. Тяжело станет потом, когда навалятся болячки. А сейчас у меня – в который раз об этом уже заявляю – лучшие годы жизни.

Или я неправ? Так в чем?

Да не зацикливайся, Вася, на судорогах совести. Что, мол, вон, в Египте арапов убивают. И черт с ними, с арапами.

Надя усиленно мечтает о том, чтобы я, наконец, нашел себе на склоне лет работу. Она считает, что без работы (от слова раб) человек не должен существовать. Причем, под работой она подразумевает любое занятие, требующее обязаловки, спешки, догоняния… ну и дающее какую–никакую копейку.

А я не хочу быть в зависимости. Ни от чего. Вот такой взбрык, аберрация, на старости лет. Я не хочу, чтобы в 67 лет надо мной был хоть какой начальник и командир. Кроме Нади, естественно. За эту свободу (кроме как от Нади, естественно) я согласен платить отсутствием лишней копейки. А Надино руководство я принимаю как должное, как неотъемлемую часть жизни. И не дай бог что… мне будет тяжело, я буду страдать без моей Нади.

Сейчас, зная, что Надя недалеко, час езды, я наслаждаюсь одиночеством и рюмкой водки, слушаю музыку и думаю, что не дай бог чего, я наверно так же точно смогу сидеть на даче, пить ту рюмочку, наслаждаться музыкой, писать галиматью…

Ага! Я буду рыдать от тоски и одиночества, от потери родного существа, у которого я знал наизусть каждую родинку…

Может, это любовь. А что. Мы стесняемся этого слова. А эти бесстыжие актрисы по пять и по семь раз меняют сексуальных партнеров – и все со штампом в паспорте, и чуть ли не с фатой… прям целки… и каждый раз глаголют о неземной любви. Суки. Но – суки великие. Мы пред ними преклоняемся.

Я‑то особо не преклоняюсь. Но – научился прощать людям их слабости. А себе… себе не прощаю, все ковыряюсь.

Вот это, наверно, и есть то, о чем говорят: жизнь прожить – не поле перейти.

Так же вот на меня снизойдет в мой смертный час прозрение: что вот как, оказывается, ЭТО бывает…

Позвонил Наде, доложил о проделанной работе. Она говорит: а ты что – домой сегодня не собираешься?

Так ты ж сама меня сюда гнала, даже дня на три, говорила. А тут соскучилась.

Два старых дурака. Сорок четыре года рядом.

Написал ещё главку. Тяжело идёт ещё оттого, что не припомню я никаких случаев. Ну не было их у меня. А писать, высасывая из пальца что‑либо стоящее, тем более, для контингента, которому нравится такого рода чтиво, – сложно.

Что интересно. Вот у всех этих авторов полно креатива. Так и прет из них. Им есть чего сказать… только не совсем умеют. Но таки говорят. Пишут стихов. Ваяют романов. У них не пропал ещё запал высказаться. У них есть аудитория.

А у меня запал кончился. Касаемо аудитории – я испытал уже не одно разочарование. Просто так болтать уже не хочется, а нового в голове нет; главное же – для кого и зачем писать? Для процесса?

Дал прочитать про Ил-14 Наде. Ей понравилось. Замечание: много пишу про полеты, мало про жизнь, надо кудрявить. Ну а стиль… выдержанно–интеллигентный, по её оценке.

Скачал и залпом прочитал уже полную книгу Герасимова «История авиакатастроф», отрывок из которой, выдранный из контекста, читал и критиковал недавно; а вся книга, целиком, понравилась. Молодец он: воздал по заслугам умнику Васину, да и бездействие МАКа развенчивает очень аргументировано.

Вообще говоря, благодаря книгам Шишкина и Герасимова, я начал на старости лет отчетливо понимать, какую большую и нужную работу проводило в свое время МГА и как нынче такой работы не хватает; да нынче в таком масштабе и с такой глубиной никто её проводить и не способен. И на этом фоне увядает авторитет Дениса Оканя как современного думающего пилота: слова его, самоуверенные и отметающие все старое, кажутся лепетом неоперившегося птенца. Уж слишком он вцепился в западный подход и западные стандарты, уж слишком верит, что современное РПП русской авиакомпании может оберечь от всех катаклизмов.

РПП – это самовар компании. А летать‑то приходится в Расее. Ни одна авиакомпания, ни одна нищая российская авиакомпания, – даже Трансаэро, даже Аэрофлот, – не сможет столь фундаментально собрать, обобщить информацию, провести исследования, тренировки и испытания, разработать мероприятия и обеспечить безопасность полетов так, как её обеспечивало наше министерство. Затраты будут слишком велики. Авиакомпании проще замять катастрофу, свалить причину на экипаж, получить страховку, выплатить родственникам компенсацию… и оставить все как есть, ну, пошептаться с пилотами в кулуарах, добавить пару абзацев в РПП.

Что мы и видим в случае с дагестанцами в декабре.

Появился на Прозе ещё один авиатор, способный писать внятно и интересно: бывший штурман Владимир Теняев. Я нашел его среди своих читателей. Он ещё на авиа ру вёл ветку «Полеты во сне и наяву, или есть ли жизнь на пенсии». Пишет очень грамотно. В общем‑то, байки, обо всем и ни о чем… но не оторваться, хорош язык. Ну, не буду спешить с выводами.

Удивляюсь, как много он помнит мелочевки и как вкусно о ней пишет. Собственно полета как такового у него нет, а вот околополетные перипетии вьются бесконечной стружкой. Он опускает глубину, оставляет размышления при себе, подает только факты, в основном, густо описывающие летную и окололетную жизнь. Это ж сколько их нужно было запомнить!

А я все прусь к читателю со своей душевной болью. Мелочевка кажется мне не заслуживающей внимания; я её забываю.

В общем, я занял свою нишу, и попытки выйти за её пределы не удаются. Поэтому мемуар и пишется тяжело, и все просятся на язык размышления, выводы и мораль.

А главное – память моя коротка. В то время я дневников не вёл, а в старости, после постижения самых глубин авиации, эти полеты на поршнях кажутся мне прекрасным сном, блаженством.

И все время оглядываюсь на читателя: будет ли ему интересно? Зацепит ли?

Засел снова за Теняева. Ну, мастерски пишет. Не оторваться. Явный, выраженный литературный талант рассказчика. Вот это – настоящий мне конкурент. Он по популярности меня превзойдет. И туда ему и дорога. Я‑то уже исписался. Но как хорошо, что появился такой свежий писатель. Прочитаю все, тогда напишу ему. Вот же молодец! Как‑то надо его продвинуть. Ведь на голову выше остальных, тужащихся; и выше меня, я это чувствую. Божий дар. Это явно не безграмотный апломб иных.

Единственно, ему надо все‑таки тексты редактировать построже, чтобы выдержать стиль. Ну, у него интуитивный вкус, он его и ведёт по верному пути, а со временем выработается и стиль.

Я понимаю, что у меня тон выше. Но читателей, испытывающих потребность в высоком тоне, явно меньше, чем любителей приятного, легкого чтива с авиационным уклоном и за жизнь. Поэтому популярность Теняева легко предсказать. А я уйду в тень, ну, как данность, постепенно покрывающаяся пылью.

Вчера работал по дому, и долбила в голову мелодия слов: «Сотвори свой полет! Сотвори свой полет, поднимись в Небо, посмотри на мир с высоты! Сотвори свой полет!» И т. д. Эдакая «Песнь о Взлетевшем». Лейтмотив: не сиди в выгребной яме, напряги все силы, поднимись, оглядись, – и ты увидишь жизнь по–другому, ты познаешь цену добру и злу, отряхнешь прах мелких конфликтов и обретешь благородство прощения. Создай себя вновь: ты сделаешься лучше, – и все это даст тебе сотворенный тобою Полет духа.

Но я подумаю над этим позже. Чтобы вылить и отковать фразы, западающие в душу, надо будет много потрудиться.

Черт возьми, не одна же дебильная, не нашенская, американская эта «причя», под названием «Чайка по имени Джонатан Ливингстон», должна будоражить души молодых.

Владимир Теняев все дальше отходит от собственно полета, все больше погружается в мир рыбалки, тайги, природы, житейских подробностей, анекдотов и историй. Видно, что эти увлечения занимают у него значительную часть жизни и очень важны для него.

Но если он слишком далеко отойдет от летной жизни, то потеряется интерес к нему как к летчику, а рассказы эти растворятся в море подобных, публикуемых на специализированных рыбалочно–охотничьих сайтах.

А собственно, может, он и не стремится описывать авиацию. Пенсионер, пролетавший 30 лет и рвавшийся к этой таежной жизни (тем более, последние 15 лет – зарубежные полеты на Ту-154), он теперь свободно купается в густых воспоминаниях лучших лет своей молодости. А авиация… умерла так умерла.

Я же остаюсь пока верным именно авиационной тематике, идея моих произведений одна: смотрите, что представляет собой именно летная работа, смотрите, как происходит становление именно летчика, сравнивайте со своим становлением, развитием и мировоззрением, черпайте, осмысливайте и становитесь лучше.

То, чем занят мой каменеющий центр черепа головы, называется внутренняя работа. Эти записи суть её следы. А Надя мечтает занять меня внешней работой, чтоб она давала ту копейку: ну хоть корректором, что ли. Все равно, мол, часами за компом сидишь.

Я полистал интернет по Красноярску. Корректоры требуются, но… куча ограничений и требований. Требуются почему‑то именно женщины, от 22 до 30, высшее филологическое, стаж не менее… умение владеть компьютером в пределах… адоб, эксель, фотошоп… составление и ведение блогов, умение писать статьи… зарплата от шести тысяч рэ.

Да пошли вы подальше.

А уж как предлагают работодателям себя эти спецы! «Патологическая грамотность от рождения!» 30 лет стажа! Спляшу на пузе и на голове, и глаза повыворачиваю! 10 рублей за тысячу знаков! Могу заодно и редактировать! И т. п.

Ну, давай, и я себя выложу на тарелочке: «Ой, я известный пейсатель! У меня издано книг! Самим ЭКСМО! В редакции автора! Вашей компании будет престижно!»

Ага: пошли, пошли вы подальше. Не хочу светиться, не хочу пресмыкаться.

Вот начинает складываться в мозгу главка о Левандовском. Он был у меня командиром ЛО ещё на Ил-14, и всю жизнь мы пересекались, а в старости я вполне смог оценить его роль, потенциал и подвижничество, работая под его началом в СиАТе. И вывод один: если бы побольше было у нас в авиации Левандовских, дела бы в ней были гораздо лучше, чем сейчас. Человек стоял у истоков Школы и сумел сохранить её принципы аж до начала 21 века. На этой нашей Школе зиждилась безопасность полетов раздолбанных сиатовских Ан-24 и Ту-134.

Короче, напишу. Воздать должное человеку надо. Он многому научил меня – и прямо, и опосредованно. Очень сильная, харизматическая личность.

Написал главку про Седова. Да… у Ершова тон высокий. И пусть посмеет какой‑либо столичный сопляк возразить или хотя бы скривить кислую мину. Вы, потребители, всем скопом не стоите его одного, Героя человечества. Георгий Седов – лучший из всех нас. Он показал, на что способен Человек. А на что способен нынешний офисный планктон? Пукать ртом. Делать деньги. И потреблять, потреблять! Ведь вы этого достойны!

Теперь покачу к концу. Быстренько – про летную каторгу, усталость и решение хрять на Ил-18. Ну, пару летных эпизодов.

Почта вялая. Читатель прислал мне пространное интервью какого‑то политолога Кургиняна ещё более какой то газете «Завтра». Говорит, что нашел там созвучные с моими мысли.

Я эти восемь страниц попытался осилить. Мне абсолютно похер эти словесные баталии интеллектуалов–политологов на токовищах. Они поднимают пену насчет того, что, мол, есть в нашем ыликтарате свежие политические силы, пассионарные, способные повернуть мышление наррёда…

Наш наррёд – общество потребителей. О его пассионарности в свое время хорошо сказал Гумилёв. И нечего искать на помойке свежую струю.

А эти телеящичные битвы, войны и прочие цацки, может, и созвучны моим мыслям… но – насчет того, что вы ж на моем хребте воюете. Все эти кургиняны, сванидзы, прохановы… дёргают за верёвочки и думают, что управляют процессом, а страна, независимо от их дёрганья, сама себе плывет по течению.

Скачал роман постапокалиптического писателя Доронина «Черный день», вот читаю. Пишет, прямо скажу, хорошо.

Зачитался, практически единым духом осилил. Жаль, оборвал он повествование на самом интересном месте. Ну, пороюсь, может, найду продолжение.

Книга Доронина добавила понимания, в какой стране мы живём. Все быстрее испаряются у меня остатки симпатии к правителям, вроде бы продвигающим страну из дремучести к цивилизации, а на самом деле просто плывущим по течению, создаваемому магнатами нефти и газа, масс–медиа и информационных технологий. Пена пенится, щеки надуваются, но кулачком стукнуть – нет характера.

Про эти несчастные Курилы идёт политкорректный спор. Японцы наглеют: всё чаще и чаще предъявляют претензии, летают над островами, осматривают их…

По мне так – загони туда пару ракетных дивизий, да под фанфары, под рекламу, направь ракеты на Японию и скажи: мы эти острова у вас отвоевали! Оружием! И нечего тут вякать! Иначе – вот оно, оружие, направлено на вас! Мы тут хозяева! Мы – великое Государство, и сила на нашей стороне! Молчать!

Не будет этого никогда. А будет политкорректность. А у японцев, между прочим, флот посильнее нашего тихоокеанского. Вот они и поднимают голову.

Исполнилось 80 лет Горбачёву. Медведев наградил его высшим орденом, какого‑то Андрея… Беспрозванного, что ли, – я в этих царских цацках, гальванизированных, не разбираюсь.

Пошел гул за кулисами. Одни клянут Горбачёва, другие – Медведева, короче, а–ла–ла. А я считаю, что Горбачёв вошёл‑таки в историю как личность, принявшая решение открыть вентиль и сменить систему. Пусть это был заговор Запада, пусть Горбачёв предал СССР… но я в тот СССР возвращаться не хочу. Я бы, скорее, вернул монархию, как вот Испания.

А так страной нынче правит олигархия воров. На мой век, конечно, трубы хватит, и нечего душой болеть за то, чему я в будущем помочь никак не смогу. Внукам нашим предстоит самим разобраться, без наших подсказок. У отцов наших была война, у нас был застой, у детей – перестройка, а у внуков наших будет какой‑то свой крест. Вот они‑то, а скорее всего, их дети, и оценят того Горбачёва, уже не с позиций патриотизма, предательства или разрушения страны, а через призму того, что будут иметь сию минуту.

Лукашенко молодец. Он не позволяет разворовывать свою страну. У него не разрушаются предприятия. Он задницу никому не лижет. Дерьмократическую пену у себя в стране прихлопывает решительно. Россиян, «случайно» затесавшихся в толпу протестующих белорусов, судит суровым судом – а не фиг вам, иностранцам, провокаторам, затесываться! Чтоб другим был наглядный урок: видите толпу в чужой стране – убегайте, пока целы!

Эх, нам бы такого президента.

А у нас президент громогласно снимает с должности главного краснодарского мента за развал, а министр НКВД тут же награждает проштрафившегося генерала медалью за заслуги. Народ возмущается. Маленький пеняет маленькому: ты че, оборзел? Ну‑ка отмени награду! Татарин тут же менту: вертай медаль взад!

Комедия. Великое государство… тьфу.

Собираются все‑таки поднимать самолет в Ижме: двигатели заменили, полосу раскатывают. Надо бы поторопиться, пока там ещё холода.

А мальчики бзделоватые в интернете спорят, что выгоднее и что безопаснее: зачем, мол, поднимать, когда и так под забором таких «тушек» полно ржавеет… зачем эти риски…

Эх… планктон. У них понятие Дух ассоциируется только с прямой кишкой.

С удовольствием перечитываю «Трех мушкетеров». Наслаждаюсь легким, понятным языком, сюжетом, интригой. Вот как надо писать.

Правильно заметил один нынешний молодой человек: если бы Толстому попался хороший редактор, он бы вычеркнул 500 страниц воды из «Войны и мира».

Мышление у них клиповое. Современной молодежи хватает и комикса. А подробно они читают сказки, типа Толкина – Юлька так примерно и сказала. Ей неинтересны «Два капитана»: у нее и своих проблем «за жизнь» достаточно.

Я все размышляю над «Великим последним шансом» Веллера. Там есть, есть здравые мысли. И под впечатлением от этих размышлений уже никак не могу уважать наших правителей. Они ведь Веллера тоже читали – и видно, что действуют практически по его советам… да только как‑то неуклюже.

Стране нужен герой? Пожалуйста – Ижма. Наградить.

Стране нужна жертва на растерзание? Пожалуйста – Ходорковский.

Надо показать, что мы становимся все сильнее? Пожалуйста – парад Победы, квартиры офицерам, новый ракетный комплекс.

Надо показать политкорректность? Пожалуйста, размазываем сопли перед Японией за Курилы.

Хотя, по тому же Веллеру, – надо бы те же Курилы японцам отдать. Либо, по Веллеру же, – стукнуть кулаком (он не всегда последователен).

Примеров можно привести много. Да все это – коту под хвост. Вон Ливия воюет, нефть в цене из‑за этого растет, в меру… нам и хорошо. Труба дело.

Всё листаю отзывы о Гришковце. Ну, в многочисленных блогах (кстати, на мой взгляд, в этой сфере 95 процентов примитивной болтовни) Гришковца хвалят за то, что он не пишет ничего особенного, но, мол, «я в его героях узнаю себя, свою жизнь в мелочах».

Ага, узнаешь себя… А пишет‑то он… ни о чем. Или, скорее, о том же, что и тысячи писак. Вот, мол, таковы вы, нынешние. Вам ничего не надо, вы никуда не стремитесь… гришковцы и робски в вас нашли своего читателя… ЭКСМО тоже нашло. Вы – никто, ничто, и звать вас никак.

Ничем особенным Гришковец не выделяется, разве только прыткостью. Таких как он – много. Он сам признается, что не мечтал стать, там, летчиком или ещё кем‑то подобным. Слишком уж там работать надо, заявил он. А болтать о мелочах повседневности – не кули ворочать. А вам – нравится, что вашу серую, мелкую, планктонную жизнь описывают пейсатели как что‑то значимое.

Я осмеливаюсь так говорить только потому, что если уж зайдёт разговор о Ершове, то об обыденности в моих опусах никто не осмелится сказать. А скажут об эксклюзивности и о призыве. А чтобы скрыть, что призыв этот их пугает тем, что там работать надо, обольют меня говном и закричат о яканье или о том, что ничего особенного в летной работе нет, и прикроются слоганом: работа как работа.

Я не пишу о мелочах около летной работы. Я высвечиваю её трудности и показываю их преодоление, а значит, рост человека над собой, и не в мелком быте, а в самом главном – в профессии.

Большинство современных молодых людей не стремятся расти над собой как личности, а только – как профессиональные делатели денег. То есть: карьера. Ну, у офисных приказчиков иного пути повысить жалованье нет. А карьера строится на мелочах конторского быта. Вовремя подсуетиться, занести семенники на повороте, подставить анус.

Для меня такой путь жизни вообще презренный. Презренна эта компьютерно–принтерная педерастическая жизнь, эти забегания, заглядывание в глаза, занесение яиц. Презренна, и всё.

Я, в конце концов, старый капитан. Вот это придает мне моральных сил: я проработал всю свою жизнь в небе, а книжечки пописываю на пенсии, так, для развлечения, ну, для открытия глаз тем, кто их таки хочет открыть. А все эти пейсатели – кормятся со своих опусов, пиес и прочей мелкоты, суетятся, отталкивают друг друга.

Я могу позволить себе не суетиться. Вы там себе критикуйте. Может быть, где‑то, в чем‑то, самую малость, я допустил оплошность или шероховатость, дал волю эмоциям, поворчал. Но это же – хобби! Однако я и это могу делать на уровне! Вы ещё попытайтесь хоть в своей главной деятельности к этому уровню приблизиться.

Я зову молодежь за собой вверх, показываю ей настоящие ориентиры. Они же гонятся за баблом… Мечу бисер, и правда.

Толя тут говорит: а на тебя в интернете… это… ссылаются…

Ага, ссылаются. Я уж привык. Очень много в сети советов по аэрофобии со ссылками на мои книги; да и так цитируют. Иной раз целыми страницами, иногда – выжимки или абзацы. Вполне достойные выжимки. Дай бог ещё тем гришковцам, чтоб на них так ссылались.

Вечером, уж для полноты счастья, в который раз посмотрели прекрасный фильм «Привидение», с безвременно ушедшим в мир иной Патриком Суэйзи, трогательной Деми Мур и бесподобно играющей Вупи Голдберг. Один из лучших фильмов про любовь вообще.

Вот старый знакомый только что вернулся из Киева, где переучивался на Ан-148. Хвалит антоновское ОКБ, которое хохлам удалось полностью сохранить, в отличие от разваливающихся российских фирм. Хвалит этот самолет: копия А-320; и он ничего общего уже не имеет со своим вроде как прототипом Ан-74. Умная, русифицированная ЭДСУ. Ну, и т. д.

Так вот, там к нему летчики–испытатели гурьбой: «Ты из Красноярска?» «Да». «А… это… Ершова знаешь?» «Дак работали вместе». «Да ты что?!!»

Короче… я широко известен. Маститые деды, летчики–испытатели, работающие в ОКБ аж с 58–го года, попросили передать мне книги, сопроводили их теплыми, пространными посланиями. Уважают, значится. Валеев говорит: ты для них – гуру. Во.

А мальчики нынче не уважают деда. Мох времён.

Ну, все антоновцы интересуются, где же можно найти мои книги, выложено ли что‑либо мною в интернете.

А Яндекс слабо нажать?

Ну, давай же включай интернет. Навел я Сашу на свои сайты, дал ему мыло и адреса для широкого пользования. Короче, показал рекламу.

Сижу дома. А что мне делать. Листаю интернет, читаю подаренную книгу. О катастрофе «Руслана» в Иркутске в ней упомянуто не столь подробно, как бы мне хотелось, но зато там же, в разных статьях, о многочисленных, чуть не ежедневных помпажах хваленого и проклятого двигателя Д-18Т написано более чем прозрачно. Дерьмовый мотор.

А его конструктор Муравченко уж так ерепенился, уж так защищал свое детище… только детище это так и остается сырым. Создали они новую его версию, через пятнадцать лет, вроде более надежную, – да только стоит она 4 миллиона долларов. Не по карману. А летают на той же нулевой и первой серии, и помпажи продолжаются.

Короче, предполагается, что в Иркутске бортинженер после отрыва ошибочно выключил вместо запомпажировавшего третьего – работающий второй (зафиксировано срабатывание электрокрана его останова). А на двух взлёт уже не продолжишь… вот и драли, тем более, там в 1500 метрах за торцом стоят дома. Помпаж ещё одного двигателя был уже непринципиален: они и так падали. Так что я был, в общем, прав. Причина не в топливе.

Погодите: лет через десять моя версия, как наиболее широко озвученная, хоть и не самая верная, глядишь, станет единственной, на нее и будут ссылаться.

По продолжению «Таежного пилота» на авиа ру – тишина. Дня через два–три, может, кто заикнётся. На Прозе почитывают, но пока тоже мало. А ведь для меня упоминание о новом опусе важно как поставленная в конце работы точка. Я понимаю, что незамеченным произведение не пройдет, но все равно неспокоен, чувствую себя подвешенным. Да и интересно: как же встретят?

На даче делать пока нечего. Может, по инерции, пока запал не прошел, начал бы я там, в покое, тему полетов на Ил-18. И первой главкой вставил бы на свое место написанный заведомо раньше, до времени, рассказ «Хитрый еврей».

Части этой, про Ил-18, можно дать подзаголовок, типа, «Золотой век советской авиации», или просто «Золотой век». Я именно так хочу подать её читателю. Это было как раз во времена застоя; так пусть мальчики не слушают кликушества новодворских, а читают воспоминания живого свидетеля и активного участника событий.

Надо четко дать понять читателю, что без огромной организующей работы и мощи «застойного» государства подобный эксперимент, единственный в истории авиации, был бы невозможен.

Что касается темы Ту-154, то она хорошо раскрыта в «Летных дневниках». Хотя, следуя традиции, первые впечатления о полетах на новой, реактивной машине можно и описать в четвертой части, аналогично предыдущим, и тогда «Таежный пилот» обретет завершённость. И войдёт он, родимый, в аналы.

А о чем ещё мне писать. Больше не о чем. Так, может, подвернется пара темок, наваяю рассказик–другой… зачем? Чтобы зоилы имели лишний повод позлорадствовать о деградации графомана?

Я и так уже много написал. Писать же ради писанины, для количества, как, к примеру, в старости Маркуша… Ведь читаемы‑то всего несколько его книг, остальное невостребовано.

Но деградация моска‑то развивается. Надо его чем‑то питать, тренировать ороговевшую кору. Правда, вот этот бытовой дневник и есть попытка, вернее, резюме таких умственных исражнений.

Может, подцепить к «Таежному пилоту» ещё часть – уже о наземной работе в СиАТе? Чтобы завершение стало ещё более логическим? И закончить на грустной ноте?

Четвериков все мечтал о том, чтобы я описал работу авиакомпании изнутри. Боюсь, мое описание будет не в его пользу… а ведь он дал мне хороший, очень хороший кусок хлеба с икрой.

На Либ ру надыбал рассказы бывшего военного летчика Сотникова, летавшего ещё в 50–е годы. Он вычленил и выложил их отдельным куском – из своей диссидентско–политической эпопеи, читать которую нет охоты ни у меня, ни у немногочисленных гостей его страницы.

Пишет он вроде бы правдоподобно, но очень тягомотно, разжевывает до безвкусия, подобно пресловутому Блеклову. И напряженность описываемой ситуации теряет остроту в многословии автора. Да и описывает он простые вещи: отказ двигателя на бомбардировщике над водой, отказ радиокомпаса при заходе во мгле, неотключение автопилота при заходе на посадку, простое обледенение в облаках, срыв в штопор… Чем‑то напоминает истерически–рефлексивный стиль «Последней бури» Шеналя.

Я, много пролетавший пилот, смотрю на его потуги со снисхождением. Один виток штопора он расписывает как целый роман. А там думать и рассуждать‑то некогда, там прыгать надо, работает подкорка.

В общем же, автор до смерти заражён политикой, а авиационные сценки, видимо, вставил в роман для оживляжа.

Тут какой‑то «пилот из Новосибирска», в возрасте 51 года, прислал краткое письмо по поводу «Страха полета»: мол, фантастика это – на скорости 400, на лед… да малейший крен, крылом за лед – и кувырком!

Человек невнимательно читал. Я ведь уже объяснил в повести читателям, почему на лед садиться безопаснее, чем на воду.

Он летал, максимум, на Ан-24, в Северном, и, видимо поэтому, скорость приледнения 400 кажется ему неимоверной.

Не, ну, блин, они учить меня будут. Я обдумывал эту ситуацию 15 лет, а пилот с Ан-24, едва прочитав по диагонали повесть, уже критикует.

Я вежливо ответил ему, что не разделяю его сомнений.

Сегодня в Ижму должны прилететь представители Алросы для принятия решения о взлёте самолета. Самолет готов, полосу раскатали. Дай‑то бог. Для меня важна моральная сторона дела: Ту-154 и не на такое способен!

В том, что взлетит, я не сомневаюсь. Дали бы мне возможность – я бы его сам перегнал, с моим экипажем. Чего уж там особенного.

Новосибирец в следующем письме написал, что чудеса, конечно, бывают; например, он привел мне как чудо факт спасения части людей в известной катастрофе Ту-114. Я объяснил ему подробности безопасной посадки на лед. А по катастрофе Ту-114 дал большую цитату из интернета, уточняющую детали. Да спросил, на чем он летал. Оказывается – вообще вторым пилотом на Ан-2, и то всего несколько лет; но летную судьбу свою описал он мне очень красочно.

Полез снова в интернет, открыл видеоролик Кубанского хора: «Ой, стога, стога…» Все равно, как и в первый раз: смотрю, слушаю и плачу. Ну, сильнейшая песня. Изумительный патриотический посыл. Вот уж чего у казачества не отнимешь.

И бесподобная Марина Гольченко… На ней вся композиция держится. Ой, хороша… Какая сильная женщина! И каков профессионализм!

Но переживаю это все в одиночку, теперь уж без свидетелей… Это – лично моё, духовное. Как очищает душу…

Да уж… Майкл Джексон, великий горожанский мастер, кумир миллиардов… вертится в гробу. Его искусство тоже очищает душу… негра. Вернее, так называть афроамериканца неполиткорректно. Правильно будет: черножопого янки.

Два полюса.

Вычитал тут рецензию на фильм «Тарас Бульба». Фильм дерьмовый, понятно. Но человек полез уже критиковать самого героя по самой повести Гоголя. И так это… видно, что еврею обидно за гоголевских жидов. Ни слова не говоря о том, что еврейство в польских местечках цепко держало в своих арендаторских руках весь народ и снискало именно этим всеобщую к себе ненависть, приведшую к погромам и резне, автор нападает на козаков, приписывая им всю жестокость, но не находя таковой у поляков, унижает запорожских лыцарей до уровня зверей.

Я так понимаю, что казак был и есть разбойник и мародер, только косвенно защищающий границу своей страны, да ещё под флагом истинной веры. И понимаю, что Гоголь идеализировал казаков только для того, чтобы поднять патриотический дух русского народа, детьми которого были, в том числе, и православные казаки.

Вновь перечитываю опусы Андрея Архангельского. Ну, заказной журналюга. Распечатал тут Наде очередной его перл: мысли о книгах, по его мнению, востребованных временем, о «книгах про тебя», занимающих нишу между очень высоким и низким. Жанр этих книг – исповедь, их персонажи – «простые представители среднего класса». Авторы, попавшие в рекомендуемый список: Робски, Гришковец, ещё какая‑то Метелица… Пишут они о жевании. Это то, что принято читать «на ночь», «книги, которые находятся в одной весовой категории с клубным концертом, скажем, Шнура, или походом в ресторан».

По Архангельскому, эти книги, это жевание – «памятник их незаметным страданиям, свидетельство эпохи, о которой потом, спустя 50 лет, будут слагать легенды».

Надя прочитала этот обзорчик и сказала: такая… потреба!

Я её поцеловал. Молодец. Ей обидно за меня.

А нынешним временем востребовано именно жевание – культурное, расчетливо–прагматичное.

Презренно нынешнее молодое поколение. Презренно!

Интересно, мой «Страх полета» подойдет этой категории читателей, на ночь глядя?

Нашел современные статьи Архангельского. Он как машина: пишет на любую заказанную тему, смело совмещает красное с холодным, а зеленое с кислым. Но прежняя весомость и высокий тон нынче у него размазываются о мелкую сиюминутность… да ведь и жизнь мельчает. Но умен.

Попутно нанюхал тут совершенно не связанную с данной темой, но интересную мысль. Гидон Кремер: «Информированность не гарантирует глубины и понимания». Это он об интернете как средстве познания. Да вот вся цитата:

«…Сегодня многие подменяют поиск сути банальным количеством, нагромождением информации. Но информированность не гарантирует глубины и понимания. От обилия информации нельзя стать умнее. Скульптор, чтобы достичь совершенства, отсекает от камня все лишнее. Человек же, ищущий смысл в интернете, подобен скульптору, который пытается создать скульптуру сразу из всех камней. Я же всю жизнь работал с одним камнем. И я до сих пор его обтесываю».

Когда я читаю в сети полемику о путях России, поражаюсь массовому оптимизму молодежи и смелой раздаче ими рецептов.

Ты летчик? Тебе мало платят? Так смени профессию. Или выучи инглиш.

Ты учитель, врач? Мало платят? Так открой рекламное (туристическое, риелторское, посредническое) агентство. Заведи свое дело. Ломай в себе совка. И будет, будет тебе счастье.

Через десять лет подавляющее большинство этих сопливых бодрячков увянет в офисном ярме и ипотеке.

Ты сначала попробуй врасти в свою работу, проживи в ней жизнь, а потом уж советуй сменить профессию. А я и погляжу.

Если кто‑то и вспомнит меня после смерти, то скорее – как угрюмого фанатика. Мой «памятник незаметным страданиям», мое «свидетельство эпохи», мои неумелые корябанья заскорузлой лапой ездового пса, – да и вряд ли об этих временах будут слагаться легенды. Не те ценности нынче в моде.

Будущий книголюб скользнет равнодушным взглядом: а… про авиацию… любопытно… занятно… забавно… на ночь полистаю.

А я все обтесываю и ошкуриваю один и тот же камень.

Наши спасатели из МЧС смотались на развалины Японии, вытащили несколько утопленников и умотали обратно. Соблюдены соболезнования и вежливость. Путин со щедростью предложил Японии наш газ, уголь и электроэнергию. Япония вежливо отказывается: не хочет впадать хоть в какую зависимость от нас.

Ужасные кадры: вода заливает улицы, чистая, морская; тихо, но стремительно, за минуту, поднимается её уровень… плывут автомобили, появляется плавучий мусор, его все больше и больше, валятся столбы, поплыли легкие здания… Да, цунами – это не стена воды, нет. Даже кадры из смываемого волной с набережной автомобиля показывают, что это вал текущей воды, без пены, просто пузырем… и поплыли…

По идее, тот, кто умеет плавать и кого вода застала прямо на улице, должен подплыть к любому прочному вертикальному сооружению, столбу, дереву, и держаться за него, плавая и дожидаясь, пока пронесет громоздкий мусор и уровень воды упадет.

Поразительный народ японцы. Вызывают во мне сугубое, искреннее уважение и сочувствие.

Уже в который раз вслушиваюсь в себя и спрашиваю: так устраивает ли меня мое нынешнее статус кво? Устраивает ли пенсионная жизнь, без нервотрепки, обязаловки и спешки? Не опускаюсь ли я в безделье?

Нет, не опускаюсь. Такая жизнь – по мне. Я всю жизнь о таком мечтал. Говорю это себе уже наверно в десятый раз. По существу, я для такой вот жизни и создан. Летные годы были для меня хоть и тяжелым, хоть и любимым, – но только периодом жизни. Оглядываясь, могу только испытывать удовлетворение от того, что пережил его достойно. И если меня кто спросит, а хто ты, собственно, есть, я смело отвечу, что я есть пилот. Я – пилот, а вот хто ты такой?

Ну, а теперь я ещё и вроде как признанный в кругах писатель, причем, писатель – так, между делом, в свое удовольствие. Смог себе позволить. На заслуженном отдыхе, на пенсии, после 60 лет. Ну, надо же чем‑то себя занять. Ну не водку же пить. Вот… кропаю потихоньку.

Так вот: такая жизнь, жизнь свободного художника, меня устраивает, не тяготит, а сейчас представляется единственно приемлемой. Общественное признание придает мне уверенности в праве на такую жизнь.

Потом мне будут завидовать: вот человек занимался всю жизнь тем делом, какое любил. И никогда не опускался до подневольного, нелюбимого труда. Вот – смог же!

Надо только не афишировать период каторги в СиАТе. Хотя… я там‑то как раз и занимался написанием своих книг. А инспекторская, конторская суета была так, между делом, ну, на хлеб насущный… Видимо, так будет писать обо мне биограф, если таковой найдется.

СиАТ дал мне много. Помимо заработков (спасибо Четверикову), я именно на той работе вынужденно освоил компьютер, сумев сделать это освоение увлекательным, ибо надо было печатать свою первую книгу.

Потом освоил интернет, так как именно там он был мне бесплатно доступен, а нужда в обратной связи с читателем толкала в спину.

Именно там, подталкиваемый обратной связью, я написал «Аэрофобию».

Именно там я написал все свои методические пособия и оформил «Практику полетов на самолете Ту-154». Сейчас зачётка работает на студента: я тычу носом в мои разработки всех тех, кто интересуется, «а что представляет из себя этот пейсатель Ершов как пилот».

Именно под впечатлением развала СиАТа я написал «Страх полета».

Именно СиАТ дал мне ясное представление об офисном планктоне как классе.

Именно СиАТ заставил меня расти над собой и окунуться в менеджерский, управленческий мир, получить ясное представление о служебной иерархии, правах и обязанностях, о взаимосвязях, ответственности, принятии управленческих решений, о силе бумаг; я научиться в них разбираться, сочинять и разрабатывать документы, – а в результате поднялся выше рядового исполнителя и расширил свой горизонт.

Но все это было вбито в меня через силу, через нервы, пропущено через призму новых, чуждых, бесчеловечных бизнес–отношений. То, что я сумел «показаться» генеральному директору, – счастливая случайность, давшая мне нравственные силы и уверенность в себе, и только. А здоровье при этом чуть не угробил.

Вот нарыл на Либ ру записки бизнесмена, харьковчанина, Алексея Коровина. Он кончал ХАИ в 90–е, но вынужден был заняться производством торгового оборудования. Ну, почитаю, как становятся бизнесменами, интересно мировоззрение этого поколения.

Прочитал. Мировоззрение простое: жизнь в общаге, молодая семья, нужны деньги. Присмотревшись, стюдент заметил, что в Польше на рынках палатки накрыты тентами, а у нас нет. С другом решили создать вручную тент. Сделали, продали, – и пошло, засосало, увлеклись, учеба уже чисто ради диплома. Параллельно занимался выбиванием долгов, охраной и прочим рэкетом. Когда дела пошли, организовали фирмочку; рэкет пришлось бросить. Мотался, мозговал, заводил связи, рисковал, и теперь у него фирма – чуть не монополист. Дальше уже идут размышления, связанные чисто с бизнесом.

Вот новый русский бизнесмен. Ну, украинский. И имя им – легион.

Настойчивость и риск стоит уважать. Стоит уважать и любовь к своим тентам. А потом уже деньги превалируют, тенты оставлены, пошли проекты иного масштаба… Бизнес засасывает.

Но особой симпатии к автору у меня нет. Начинал он как мелкий преступник, рэкетир… с незаконченным высшим образованием. Он предан просто бизнесу – хоть какому. Он теперь уже – менеджер, управленец. Он делает бабки. Грошi, грошi…

Я, пилот до мозга костей, таких бизнесменчишек повидал, и мне их уважать… не хочется. Это все равно – черви в выгребной яме. Я летал над ними всеми. Я отвечал за жизни двух миллионов человек, и я имею право их, бизнесменов, в общем, презирать. Ну… как Димирест у Хейли. Я видел Небо.

Они, эти… из выгребной ямы, может, и богаче меня. Но они вертелись среди себе подобных… а я – среди гроз. Они имели дело с людской массой, а я – со Стихией. Их – миллионы, а нас… сотни, ну, тысячи.

Он написал свою книгу, для себе подобных… таких книг много. А я пишу свои книги – для всех.

Архангельский пару лет назад написал рецензию на роман «Каменный мост» достойного, по его мнению, писателя Терехова, написанный о детках партноменклатуры, играющих во время войны в эсэсовцев. Он сам же отмечает, что язык вязкий, перенасыщенный и т. п., но читать роман надо, потому что! Там, мол, и дух, и текст, и их смесь…

Идея романа – антисоветская. Что при таких руководителях и при таких вот их детках строй, мол, рухнул ещё в 43–м. И – пошло–поехало.

Да плевать мне на строй. Я открыл этот роман… окунулся в тот текст: многа, многа, многа букафф, слофф, все это одним длинным предложением… Аффтар писал эту муть десять лет! И что она мне даст?

Автор признается: «то, что книгу издали – это чудо. Все остальное меня не интересует».

А для кого ж тогда ты её десять лет вымучивал? Подпирало? Испустил?

Пусть этого Терехова асиливает Архангельский. А Ершов для него, видимо, простоват.

Текст у меня, и правда, того… Простоват у меня текст.

Правда, в конце статьи критег делает вывод: «Чтобы быть писателем, им не надо работать… нужно писать без надежды на опубликование. Без надежды вообще. Только тогда и получается литература».

Я свои мысли претворяю в текст для того, чтобы их восприняло как можно большее количество людей, желательно молодых. Я очень надеюсь на это, и заинтересован именно в этом… но отнюдь не в том, чтобы наконец выпустить из кишечника через рот спертый воздух. И проблема опубликования, при нынешних‑то информационных технологиях, меня не волнует.

Ну вот. Взлетела ласточка в Ижме! Я же говорил. Всего 800 метров понадобилось. Есаян поднял.

Аж слеза прошибла. Хорошее дело. Прекрасное дело! Заткнули рот некоторым.

А тремя днями раньше в Конго при заходе на посадку разбился Ан-12: отказ двух правых двигателей, переворот… и всё; выложено впечатляющее короткое видео. Очередные русские авиагастарбайтеры погибли.

Перечитал все, что нашел у Архангельского. Мнение мое о том, что он заказной, немного поколебалось. Он заказан временем, а не людьми. Он сам пишет, что их поколению вывалили из интернета за пять лет всю ту кучу информации, которую мы, старшее поколение, добывали из газет, по крохам, двадцать лет, переваривая внутри себя каждое слово. А они скопом все заглотили и, не успев переварить, бросились в этом новом мире жить. Поэтому он, не особо стесняясь, топчется по старикам, а гегемона, достойного внимания, т. е. средний класс, ищет среди обитателей Рублевки и завсегдатаев московских театров. И то: уже и про Шнура своего, матерщинника, примолк, то же и про притыренную Земфиру; уже и про Робски пишет, что она деградирует со своими романами, уже и Гришковца как писателя–прозаика не хвалит.

Бог Александрова – либеральная свобода. Свобода выбора всего – от мата до порнухи, свобода принятия самостоятельных решений, начиная от детского садика. А запрещать, мол, — будет ещё хуже.

Свобода – это осознанная необходимость зажать себя, или оторвать от себя ради высокого. А какой же эгоист способен на это. У него такой необходимости нет.

Архангельский не возьмёт в толк того, что вся человеческая культура, в коей он считается явным авторитетом, зиждется на преемственности и воспитании младшего поколения старшим. Вплоть до розог иной раз. Потом тот детсадовец благодарить будет, что выпороли и научили несмышленыша вовремя.

А индивидуал, разбирающийся в порнухе с детства, спасибо никому не скажет. Он матом с детства разговаривать будет. И мат приживется в обществе уже в следующем поколении. Да уже приживается: иду тут по парку, а впереди мальчик с девочкой, разговаривают о любви… матом.

Архангельский говорит: ну что ж… давайте хотя бы узаконим и окультурим мат…

Нет уж: давайте поддерживать идею неприемлемости мата в обществе.

Личность становится способной работать над собой только под положительным влиянием разумно консервативного старшего поколения. А без такой строгой опеки получится поколение хунвэйбинов или стражей исламской революции, т. е. диких зверьков, ну, накачанных пердежом интернета, понимающих только анархическую, эгоистическую свободу. И какая тогда получится, к примеру, наша российская армия, из этих, свободных?

Поневоле восплачешь о твердой руке государства. И тут Лукашенко сто раз прав.

А у нас президент завёл себе твиттер. Ах, мол, какой я современный.

Архангельский напрочь отрицает т. н. официоз 70–х, в том числе, к примеру, охаивает песню «День Победы», что, мол, её «фронтовики не приняли». Это ложь. Вернее, это непонимание современным мальчиком сути того, о чем он робко сейчас задумывается как об «имперском мышлении». Что, мол, неплохо было бы его иметь… что это – высокое… это – Дух…

Ага. Запел. Так ведь и имперское мышление, и дух народа воспитываются преемственностью и уважением к делам предков. А эти… дети перестройки считают, что по ту сторону пропасти осталось все худшее. Песни советских лет им, видите ли, отдают нарочитой идеологизированностью.

А для нашего поколения лучших песен и нет. И уж точно, не будет.

Некоторые критики мне сами не нравятся. Вот Бойко, 30–летний физик, ставший критиком. Он в восторге от т. н. поэтессы Алины Витухновской, называет её не иначе как прям генийкой. Я полез читать её бессмертные строки, гляжу: те же «Ают оки, эют юки…»

Все с вами понятно. Куда уж мне, с собачьей мордой. Её вон в тюрьму сажали! Она политик! За нее заступались ведущие поэты! Сам Вознесенский! Сама Мориц!

Дерьмо. При желании и из малоуправляемой Агузаровой можно сделать звезду.

Написано о Витухновской много. Она – вроде как символ самых уж распросамых сва–абодных поэтов, она негативна, она сатанистка, она ниспровергательница…

Если бы все, пусть даже расталантливые, были как она, – мир бы развалился. Критик же, который от нее в восторге, вряд ли будет объективен по отношению к ездовому псу.

А ездовому псу все равно, кого возить за спиной. И этих талантливых болтушек тоже. Они умеют выспренно токовать на площадях ни о чем, об «уничтожении реальности» и «диктатуре Ничто»…

Мы это проходили… нечто эдакое. Это та же Новодворская, только ещё хуже.

Разворчался я что‑то. Да просто оттого, что чую: не примут меня там, в этом эстетическом мире. Я им чужд. И напрасно буду ждать доброго слова от их жрецов.

Почта пустая. Ну, вот пишет мне человек, фанатик авиации: решил в 42 года получить CPL, а пока имеет любительское свидетельство, 42 часа школы на Цессне и 10 часов тренажера Ан-2. Пишет, что читал Ершова «ещё пацаном». Врёт. А просьба у него: мол, в Енисейск на лесопатруль на Ан-2 его не берут, а вот если сам Ершов попросит…

Вежливо пошлю его в сторонку. Во–первых, врёт. Во–вторых, человек не понимает, что без штампа в пилотском о допуске на Ан-2 никто его в производственный отряд не возьмёт и учить там по школьной программе тем более не будет. Вот так я ему и отвечу. Пусть ищет пути и деньги для обучения на Ан-2, такие места есть. И без блата.

Шустрый какой. Развелось их нынче.

Забежал пилот Владислав Братков, принес книжку, чтобы я подписал её киевским испытателям. Гляжу: господи, книга‑то – мои «Раздумья», голубая, первый тираж… Где ж ты её взял? А… ещё тогда в летном отряде продавали… купил. А в магазинах уже не найти… вот, мол, отдаю свою…

Да что же это. Нашел я из своих резервов такую же книгу, подписал и подарил ему лично, а ту, что он принес, подписал Юрию Владимировичу Курлину, с добрыми пожеланиями летному коллективу. И ещё дал распечатку ссылок, где мои книги и методички можно найти в сети. И на словах просил поблагодарить за то, что столь заслуженные люди меня ещё за человека держат.

Царствие небесное и добрая память Володе Менскому, спасибо ему за доброту душевную, что продавал мои книги в отряде.

У Браткова и отец бывший пилот, вертолётчик, и сын сейчас учится в Сасово. Династия. Говорит, в училище все нормально, 120 человек набрали, порядок строгий, но… 20 человек сразу загребли в армию, суки. Зла не хватает на лампасников, сволочей.

А летать они будут на Ан-2, а выпускаться на Л-410, общий налет 150 часов – и вперёд. Ну, дай‑то бог.

Сам же Владислав хвалит Ан-148; вот переучился, едет на тренажер. Всем хочется, чтобы самолет пошел. А пресловутый Супер–пупер… не для наших он условий.

Одно дело – антоновская фирма, мощное гражданское КБ, с традициями, с реализмом. И другое – делать пассажирский самолет на истребительной фирме. Есаян тысячу раз прав: суховцы, бедные, столкнулись с таким клубком проблем, что никакие деньги не спасут. Тут нужен опыт, нужна преемственность, по очкам. А Погосян норовит сразу нокаутом. Он проиграет, а денежки в трубу.

Распечатал и дал прочитать Наде третью часть. Она просмотрела и сказала: тускло, невыразительно, повторы… хуже, чем про Ил-14, и заведомо хуже, чем про Ан-2. Но на потребу – сойдет.

Помня, как критиковала она рассказы из первой части, про Ан-2, как воевала против пафоса и других, по её мнению, неприемлемых вещей… а народ‑то принял, ещё как, – помня об этом, я не впадаю в печаль. Да, я сам заметил, что стал писать суше и торопливее. Но впереди ещё описание ввода в строй и год полетов командиром, там есть о чем сказать. Да и про проделки Шевеля ещё можно добавить.

И надо не забывать, что этот опус я таки пишу на потребу тем, кому не по душе «Ездовой пес». Наде третья часть не очень показалась, а им, может быть, этот мемуар как раз по душе.

Я все роюсь в блогах и архивах форумов, где упоминается моя персона. И делаю интересный вывод.

Там тусуется современная молодежь. Она жизни‑то вообще ещё не знает. А те знания, которые даёт ей интернет, неглубоки и зачастую уродливы. Выводы этих молодых людей поверхностны и рефлекторны, как лай. А я переживаю.

Надо прислушиваться к мнению стариков. Старики меня однозначно признали: Ершов пишет правду, он знает жизнь, он профессионал. И Пономаренко, и Кондаков, и Курлин, и неизвестные мне старые их коллеги, и сорокапятилетние летчики, – Ершова, по крайней мере, уважают. Они осознают, что другого такого авиационного писателя пока в России нет.

Вот для стариков я и кропаю своего «Таежного пилота», и они узнают там себя, свою молодость.

А молодежь… да ей пофиг. У нее другой жизненный императив: бейся за жизнь, делай бабки! Любым способом! Как на Западе! Какие там ещё замшелые псы…

Те же отдельные представители молодого поколения, кого ещё трогает ездовой пес, скорее всего выродки, недовоспитанные нынешним временем. Они романтики, они пока веруют. Впереди у них ещё много разочарований. А так как стариков–пенсионеров у нас в стране треть населения, а молодежи‑то… раз–два и обчелся, то я и биться в её сердца не буду. Я уже сказал свое слово: «может быть, это будешь ты». А теперь могу внутри себя добавить: «скорее всего, не будешь».

Я ведь писал, вдохновляемый верой в лучшее. А теперь этой веры все меньше; вижу я, что гнить будем долго и безрезультатно, а общество тем временем выродится. Так буду писать хоть для стариков. Я сам такой.

Открыл свои старые «Рассказы ездового пса». Прочитал про Шевеля… и дошло, ярко открылось: да я же уже явно деградирую! Я уже так ярко, цветисто, раскованно ничего больше не напишу. Груз последних прожитых лет, переживания, связанные с творчеством, да эта обязаловка обратной связи, да отзывы и критика, – все это заставило меня ещё крепче сжать губы. И из этих губ вырвываются теперь скупые, тощие, серые слова.

Если я это уже сам за собой заметил, то окружающие – и подавно. Ну, гурманы на мои опусы всегда найдутся. Но… планка пошла вниз. Нельзя опускать её! Надо уйти вовремя… который уже раз. И интерес писать напрочь пропал.

Итак, домучаю, завершу Ил-18 и перестану писать вообще. О Ту-154 все уже сказано.

Я отлетался. Я отписался. Сердце уже не рвется в мир творчества.

Горько? Нет, я спокоен. Подошло время итогов.

И в свои 67 лет я стану полностью свободен.

Для чего я жил?

Ну, естественно, для полетов. Я произвел много летной работы, вполне добросовестно, без брака, без особых издержек.

Попытался за штурвалом передать накопленный практический опыт молодым пилотам.

Попробовал обобщить опыт школы и выложить его в форме рекомендаций коллегам.

Ещё какую‑то пользу авиации принес, будучи на командной должности в СиАТе.

Попытался своими книгами привлечь в авиацию молодое поколение.

Попытался рассказать об авиации обывателю.

Просто поделился с людьми своими воспоминаниями о летной жизни.

Всё.

Ну, как‑то параллельно, между делом, жил и для семьи. Но преобладала во всем именно профессиональная составляющая. Так оно оборачивается и у моряков, и у офицеров, и у артистов… много таких профессий.

И вот, наконец, все устроено. Через месяц я допишу мемуары, сброшу их читателям и… что дальше‑то?

Вот – вопрос.

Но это ж не значит, что жизнь кончена. Буду питать мозг чем‑то другим. И хоть не стану часами засиживаться у компьютера, гробить позвоночник.

Не надо уподобляться престарелым лицам творческих профессий, в склерозе своем все ещё пытающимся что‑то сотворить. Обычно получается смешно и жалко. Ну что могут написать шеренги наших некогда знаменитых, популярных писателей, поэтов? Что писали на старости Вознесенский? Рождественский? Друнина? Что пишет нынче Евтушенко? И кому это все нужно? Что пишет Распутин? Белов? Что писал в старости Абрамов? Что вытворяет у кине Никита Михалков?

Да ничего.

Я не становлюсь в один ряд с великими, даже и не пытаюсь. Но мы с ними – дети 20–го века, и каждого из нас конец этого века потряс. Меня хоть спасала профессия пилота, а они, профессиональные литераторы, оказались вообще без почвы под ногами, в этом безвременье. Я‑то нашел в себе силы писать о том, чем занимался сию минуту. А когда сия минута кончилась, писал ещё по инерции. Но со времени полетов прошло уже почти десять лет; подпитки нет, эмоций нет, желания донести эти эмоции до людей – увяли. Тем более что люди эти оказались не совсем благодарными читателями.

Кто нынче читает упомянутых мною мэтров? Да старики. И меня читают старики. А молодежь, хоть и ведётся на блесну авиации, но слишком от той, описанной мною настоящей авиации, далека. И я для них такой же дед, каким для меня был бы, ну, какой‑нибудь соцреалист Кочетов.

А теми, кто помоложе, – Сорокин там, Пелевин, – ими увлекается поколение наших сорокалетних детей (к счастью, не моих).

Поколение рюкзачков вообще читает Гаррипоттеров. Этим сказки нужны – как уход от встающей перед ними пугающе–сложной жизни. Для них книга – только один из видов легкого наркотика. Айфоны, планшеты…

Поэтому, Вася, завязывай. Ты и так, против многих и многих, достаточно сделал для людей. Знай себе цену и помалкивай.

Сейчас краем глаза в который раз смотрим «Титаник» по ящику; он интересен, в основном, из‑за нового перевода. Хороший фильм, мы его уже наизусть выучили. И как бы его ни критиковали высоколобые любители Феллини, нам на них наплевать. Лучше Кэмерона нынче никто снять нормальный фильм не натужится. Ну не нагромождения же одиозного Михалкова смотреть. Не говоря уже о валовых однотипных сериалах, 99,9% мыла с незапоминающимися треугольниками и наковырянными из носа коллизиями.

Буду читать. Вот скачал повесть Лема «Непобедимый», а ещё – мемуары Ганса Руделя «Пилот «Штуки», которыми зачитывается современная молодежь, жадная до взгляда «с той стороны». Человек летал на протезе – оказывается, не один Маресьев на свете был, и не один он беззаветно любил свою родину. Эх, дедушка–фронтовик, с которым мы из‑за этого расплевались… жив ли ты ещё?

Рудель летал на «лаптежнике», оборудованном двумя подвесными пушками. Он совершил 2530 боевых вылетов, 32 раза был сбит, потерял ногу и летал без ноги; он считается самым результативным боевым летчиком Ю-87: уничтожил около 2000 единиц боевой техники, в том числе 519 танков, 150 самоходных орудий, 4 бронепоезда, два крейсера, эсминец и линкор «Марат», а также 2 Ил-2 и 7 истребителей. Профессионал. Награжден всем, чем только можно. Активный нацист. После войны выступал как апологет всех вояк в мире, чем перекликается и с нашими некоторыми афганцами. Кому война, а кому мать родна.

Как воин, патриот и профи Рудель достоин всяческого уважения. Настоящий зольдат, достойный противник. И на фоне такого профессионализма врага ещё больше начинаешь преклоняться перед духом советского солдата.

Прочитал Лема. Ну… написанное в 63–м году, оно было новацией. Мол, не разрушай чужой мир, как бы он ни был тебе враждебен. А так… ничего особенного, кроме, разве, чисто художественного, яркого, поэтичного описания. Так, как он или Брэдбери, нынче уже не пишут, а быстренько снимают боевичок по мотивам, типа «Звёздные войны».

Читаю Руделя. Ну, вояка. Пил только молоко, спортсмен, между вылетами бегал кроссы и играл в хоккей. А наши летчики, такие же ребята, после боя пили сталинские сто грамм и падали мертво спать.

Причем, эскадрилья его в день делает семь вылетов, командир – пятнадцать. Ну, боевой командир. И к середине войны у него были уже все мыслимые и немыслимые военные награды.

Вася, он же бил твоих соотечественников, он же фашист проклятый, нелюдь!

А я его уважаю. Сильного врага надо уважать: он самим фактом своего существования толкает тебя стать сильнее и расти над собой. Очень харизматичная личность.

Покрышкин тоже сильная личность. Но почему‑то немцы умели же для своих сильных воинов создавать боевые условия. Ни один летчик не сделал столько, сколько Рудель. Его КПД был использован на все сто. А наши увязли в согласованиях и неувязках, а победили не КПД, а мясом. Так кто же больше уничтожил наших мальчишек – Рудель или Жуков?

Читаю Руделя дальше. Ну, фанатик. После ранений летал с ногой в гипсе. Весь смысл жизни – уничтожать врага. Ни разу не бросил товарищей в беде. Подсаживался, спасал подбитые экипажи, раз из‑за этого чуть не погиб. Вынужденно оторванный от боев, он тосковал. Мужественный человек. Вызывает восхищение.

Дочитал. Да: вызывает восхищение. Пассионарий. Как Личность он совершил подвиг. Во имя чего – дело десятое; история рассудит.

Поражают отзывы на эту книгу русскоязычной аудитории на Либрусеке. Мелкая, ничтожная, обывательская критика шавок. Интернет дал возможность посредственности пукнуть вслух – так она прям исперделась ртом.

Я, советский летчик, склоняю перед этим фашистом голову. Ну, эти мальчики, никто, – они жизни не знают, они полета не знают, они черви городов, у них и оценки червей. А профессиональный пилот прекрасно понимает, как это – летать на маневренном боевом самолете, истекая кровью из незаживающей культи и пилотируя одной ногой. А непосредственно перед этим – летая с другой ногой, закованной в гипс.

Эти мальчики прыщик на седалище месяцами лелеют. Они – неспособны. Это сор земли. Неудивительно, что нынче в среде молодежи нет ярких личностей вообще. И о службе Отечеству речь не идёт. У них другие ценности.

А я для них старался… Дурак старый.

Воздыхатель мой перечитал ещё раз «Страх полета», прослезился вторично и желает обсудить. Он уж прям очень считает, что у меня есть писательский талант. А я так уже очень не считаю, и обсуждать написанное не желаю. Отпишу два слова, и пусть сидит себе, читает Гумилёва.

Вечером в который раз перечитывал «Летную эксплуатацию» Оуэнса, поражался невнятности его языка, неточностям перевода, – и на фоне этих недостатков удивлялся, как Грубий ещё и восхвалял во вступительной статье сей труд. Я, профессиональный пилот и инструктор, перечитывая в десятый раз, во многие моменты так и не смог врубиться.

Моя «Практика полетов» написанная русским и предназначенная для русских, как мне кажется, по сравнению с американским пилотом, более внятна.

А мысли по этому поводу меня посетили грустные. Какой задел, какой монолит единообразного подхода к безопасности полетов, созданный неустанными трудами УЛС, теперь разрушен и отдан на самопал авиакомпаниям, основной целью которых в нынешнее время является нажива за счет инерции советской авиации. Все пойдет на пропастишшу. И наши неопытные компании растеряют то, о чем как о несбыточной мечте вещает Оуэнс в своей книге, – а именно, единый подход.

Поистине, восплачем о единых НПП, НШС, НТЭРАТ, РОЛР, ППЛС, Инструкции по взаимодействию экипажа, Фразеологии радиообмена.

Денис Окань думает, что он освободился от совковых кандалов. Для него важнее то, что он теперь может сам создавать для своей компании руководящие документы, стилем своим согласующиеся с ИКАО. А я думаю о том, что авиация наша потеряла цельность и единый строй, утратила возможность централизованного проведения самых трудоемких, доступных только министерству мероприятий, направленных на общую безопасность.

Каждый теперь гонится за долларом в одиночку и громко блеет о свободе. А несвободы из‑за скупости топ–менеджеров и отсутствия денег на трудоемкие мероприятия по БП он не замечает.

Пока ещё в заднице у них играет пионерская зорька недавно обретенного вожделенного буржуинства.

Они пошли своим, самостоятельным, гораздо более затратным, может, кровавым путем. Им легче так, чем под гнётом КПСС.

Но зачем же отрицать опыт старших российских поколений?

Ещё меня настораживает то, что из вчерашних курсантов сразу норовят сделать международных пилотов. Ну нигде же в мире такого нет. Сначала пилот варится в соку внутренних, региональных полетов, а уж потом, путем строгого отбора, его берут на международные линии. Да и эти самые международные правила есть их родные, штатовские правила, с детства, на родном им языке.

А у нас сиюминутная тенденция летать только из Москвы и практически только за рубеж может привести к той же смоленской катастрофе на внутренних линиях из‑за отсутствия мягкой туалетной бумаги в кустиках.

Нарыл тут ссылку на себя, любимого, – и у кого? У одиозного Александра Никонова, певца капитализма и восхвалителя потребительства, явления, интерпретируемого им как катализатор процесса развития. Тоже… городской червь, эпатажный, автор матерной газеты «Мать» и «Ху…вой книги», защитник узаконивания проституции, и прочая, и прочая. Тьфу ты, блин… а как задиристо и уверенно пишет – прям второй Веллер. Вот, мол, город только и спасет страну, а деревня – одна грязь.

Испачкал он меня своим ниманием.

А вот скачал я книгу заслуженного пилота СССР Турыскали Мадигожина «Экстремальные полеты», почитаю.

Прочитал. Кстати, неплохо; в чем‑то перекликается с Кондаковым, но в художественном отношении несколько слабее. Однако материал интересный, особенно полеты на По-2 во время проведения ядерных взрывов под Семипалатинском.

Ну вот: хоть не русский, а казах, но какая разница. Он внятно описал рискованные эпизоды из летной жизни. Он долго работал зам. начальника Казахского управления ГА. Грамотный человек.

Интернет пуст. О смоленской катастрофе на форуме ни слова. Поистине, прав Губерман:

Как сдоба пышет злоба дня,

И нет её прекрасней;

А год спустя глядишь – херня,

Притом, на постном масле.

Бандерлоги города уже позабыли, как страстно схлестывались над ямой в высоколобых спорах на авиационную тему, в которой ничего не смыслят.

Вася, не ведись ни на какие вопросы, запросы и провокации в будущем. Самолеты падали и будут падать; и вновь журналюги полезут к эксперту… Не ведись, уверенно шли всех в эротический круиз. Не стоит выставлять свое мнение на позорище.

Да пошли они все. Чем дальше гляжу на авиа ру, тем сильнее презираю всю эту офисную шваль.

Заинтересовался творчеством Стивена Кинга, нарыл о нем в Википедии кучу информации, просмотрел сюжеты романов. Нет, что‑то о таком мне читать совершенно не интересно. Закрыл тему.

А вот примитивные вроде бы романы Гаррисона читаю и перечитываю. Видимо, мое развитие ограничилось неким средненьким уровнем, выше которого я не прыгну и глубже не нырну. Мне не открываются заумные шедевры для высоколобых. Изгибновения сюжета, на мой взгляд, достойные изощрённого ума шизофреника, да ещё придуманные одним–единственным человеческим мозгом, приводят меня в трепет. Я прост как духовой инструмент. И выше духового оркестра не стремлюсь; мне в оркестре хорошо, я его тонко чую. А большего мне не дано. Но лучше тонко чуять свое, чем делать вид, что голый король одет.

Читатель прислал скачанный где‑то любительский десятиминутный ролик о простейшем перемещении единицы городского планктона в метро, с комментариями–измышлизмами. Эдакое видеоэссе. Долго и ни о чем. Просит высказать мое мнение. Подземная жизнь…

Я и высказал. Мне их жалко… Чем живут люди… Я видел Небо!

Вот многие упрекают меня в излишней пафосности. Мол, надо просто молча делать свое дело, не возвышая его и не тыча в лицо другим, что оно лучше всех. Скромнее надо быть.

Свинья под дубом молча делает свое дело. Потом её зарежут и съедят, и не останется следа в памяти.

Им пафос режет ухо. Пафос отпугивает их тем, что будоражит в них остатки какого‑то кастрированного органа, беспокоит… когда так хорошо в теплом навозе города копошиться, похрюкивая. Пафос мой заставляет их вглядеться в свою внутреннюю пустоту, и они ёжатся.

Им бы интересно было просто прочитать в метро о полетах. Развлекуха.

Вот так и подмывает закончить свою литературную деятельность эдаким кратким послесловием, размещенным в конце того же «Таежного пилота». О пафосе. Что я ж таки надеюсь своим пафосом вытащить очередную единицу планктона из этого вечного, обезличенного, потребительского дерьмаа и поднять к Небу.

«Может быть, это будешь ты».

Листаю старые отзывы на свою «Аэрофобию». И откопал вот такой, восторженный: «Вы видели Бога! У Вас были крылья!»

Ну. Ага. Мой Бог – это Небо.

А интересно все‑таки. Книги, плод моих страданий, живут! Людям нравится. Видать, я что‑то после себя путное все‑таки оставил.

В Википедии меня где только не упоминают. Я стою в списках «Летчики СССР», «Летчики России», «Писатели 21 века», – стою рядом с такими людьми, перед которыми трясущейся рукой готов сдернуть шапку. И нахожусь я в этом ряду не по своей личностной сути, а благодаря только набору слов, слепленных в видимость художественного произведения. Как все‑таки это влияет на общественное мнение. А сколько среди нас таких пейсателей, целью которых только и является формирование этого самого благосклонного общественного мнения об себе, любимом. Тусуются…

Сколько ни копаюсь в отзывах, откликах, рецензиях и ссылках на себя любимого в интернете – все одно и то же. О Ершове уже все сказано, и нечего больше там искать. Общее мнение уважительное – как к профессионалу и как к писателю, открывшему людям кухню летной работы. Можно о нем спорить. Не во всем вызывает согласие. Отталкивает менторский тон и пафос, ворчание старика, непонимание современной специфики. Но, в общем, – интересно: лучше Ершова про авиацию все равно никто не написал.

Да. Кеосский обычай: осознаешь, что лучше в своей жизни уже ничего не сотворишь, – утешься этим, подведи черту и уйди.

Конечно, уходить вообще из жизни, именно по этой причине, как тот отравившийся публично великий скульптор с острова Кеос, – смешно. А применительно ко мне – тем более. Я занимался писательством играючи, почти шутя, баловства для. Я, в общем‑то, всем занимался играючи, не загружаясь, в одно касание, в удовольствие, в кайф. А будущая моя жизнь пока ещё привлекательна для меня другими своими проявлениями. Может, я ещё в чем‑нибудь кайф словлю.

Для меня даже летный период жизни, долгие 35 лет, был только этапом; он прошел, и я сильно не страдаю по летной работе, потому что полностью ею удовлетворен. Потом был период писательский – и он прошел; и слава богу, что хоть что‑то осталось людям. Я и писательством тоже удовлетворен и сыт.

А пока буду смотреть на жизнь другими глазами. Найдется новое увлечение – предамся ему.

Единственно что меня чуть настораживает с годами – это мое разочарование в людях. Я их и раньше сторонился, шел своим путем, а вот теперь стал прямо презирать людей за их слабости, за неспособность организовать толковое общество, способное к прогрессу.

А ведь общество‑то живёт. Как‑то там копошится. Что‑то там, у них, переплетается, что‑то отстаивается, что‑то созидается. Меняется, то к худшему, то к ещё более худшему… вот только к лучшему – в общем, явственно, – нет заметного движения. И я как был сам по себе, так и остаюсь, ну, наблюдаю со стороны. Право на это даёт мне возраст. Смешно было бы бить себя в грудь как тот, забытый нынче Лигачев, утверждая, что чертовски хочется работать.

Нет, мне работать не хочется вообще. Идёте вы пляшете. Я сам по себе.

Вот и настораживает это «сам по себе». Люди потихоньку от меня отшатываются.

Ага. И некому будет идти за гробом.

Да и хрен с ним, с гробом. Пока я жив – смерти нет, а умру – хоть сожгите тело и прах по ветру пустите… я этого уже не увижу. Останутся вам мои книжонки… почитывайте.

Счастливый период жизни: плавный переход в созерцательность, в равнодушие, в маразм, в младенчество… тихая слюнявая радость… на завалинке… и когда‑нибудь не проснусь, склею ласты. Дай‑то бог.

Cogito, ergo sum.

Мы тут в беседе с Костей затронули вопросы смены летных поколений. Он говорит, эти мальчики, что только из училища, как ни странно, моментально схватывают суть современных полетов и за полгода втягиваются, как век летали. А вот со стариками, переученными из совковой системы, вечные проблемы.

В училище современным курсантам дают теперь превосходную языковую подготовку, остается только подшлифовать обязательную фразеологию. ФАПы они тоже зубрят очень основательно, с этим проблем нет. То есть: училища заставляют ребят заранее готовиться к новой системе. И налет теперь дают 150 часов, и выпускают на двухмоторном Л-410.

Нас так не учили. Нас учила жизнь, уже в полетах, под крылышком у опытного дяди. А тут пацану надо быстренько самому становиться дядей, ибо лишних членов в экипаже нет.

Жизнь не остановишь. Но меня не покидает ощущение, что эти мальчики все‑таки недополучают – и никогда уже не получат – того, чем были с училища пропитаны мы. Все‑таки они уже в значительной степени компьютерные пилоты.

Макс вон, попав из СиАТа в Аэрофлот, долго сидел там на земле, чуть не два года, и только вот недавно начал летать на вожделенном аэробусе. Ну, там у них система такая. Высидел. Зубрил себе, зубрил… теперь вот летает за сайдстиком А-320.

Вообще, я, видимо, дурак. Вот я не могу врубиться в такое простейшее определение:

«Согласно экзистенциализму, интенциональность существования коренится в трансценденции существования, в его бытии–при–мире. Следовательно, преодолевается не только понятие сознания, но и бытие–вне–мира субъекта, оторванность субъекта от мира».

На мой тупой взгляд, это абсолютная херня. Философия для меня есть словоблудие. Но умные люди считают, что вызубрив философию, научившись ориентироваться в ней, затем приняв её всей душой, человек по идее должен выработать определенные взгляды и следовать им по жизни.

Для меня нет никакой нужды вкуриваться в философирование ради выработки каких‑то там интеллигентских взглядов. Я выработал свои взгляды и убеждения без какой‑либо философии. Мое бытие – не при–мире, а просто бытие. Лопата не мешает мне мыслить по–своему. А всех этих пидоров – сартров и камю, с къеркегорами и бердяевыми заодно – фтоппку. Случись на Земле катаклизм – их философиями и задницу не вытрешь. Это все – трансцендентальный, схоластический бред горожан. Бред.

А вот Лев Толстой – не бред. Однако, отрицая философию, отрицая как бред, не уподобляюсь ли я тому быдле, который ниасилил «французскую» главу «Войны и мира» и бахвалится своим комплексом полноценности и ощущением, что он без Толстого ни грамма не чувствует себя обделенным.

Люди разные. Кому‑то нет жизни без Камю и Сартра. А мне вот, дураку, – без лопаты.

Я весь вечер провалялся за книжкой; за три дня прочитал три части «Эдема» Гаррисона; заодно проглотил небольшую повесть про одинокого охотника Фому. Автор – путешественник, охотник и писатель Михаил Кречмар, пишет хорошо. Повесть пронизана светлой грустью житейской мудрости и полным неприятием городского бытия. Книгу эту дал мне Игорь.

Читаю Кречмара дальше: хороший, умный писатель, с прекрасным слогом и языком. Пишет о том, что хорошо знает: о Севере, тайге и её насельниках. Интересно и увлекательно.

Сам он егерь и охотовед, работает координатором каких‑то экологических программ, попутно пишет и издаёт книги, небольшими тиражами. Я занёс его в список избранных авторов на Прозе.

Я читаю много и быстро, даже пугающе быстро. Но пока читается, надо читать – самое для этого время. Как я об этом свободном времени раньше мечтал…

В порядке отдыха лениво листаю интернет в поисках отзывов о моем творчестве. Все одно и то же. Поражает только огромное количество сайтов, на которых тусуются эти… аэробздуны, сайтов, на которых меня и мои книги постоянно поминают. Бедные люди, они достойны жалости, но вместе с жалостью вызывают у меня презрение. Для них перемещение из пункта А в пункт Б в железной коробке – пытка страхом неизвестности; для меня Полет – счастье. Я видел Небо, которого они так боятся, я жил в нем как дома.

Чем дольше я имею дело с интернетом, тем больше убеждаюсь, что интернетовская жизнь бушует прежде всего в двух выгребных ямах страны – Москве и Питере. Это две язвы, из которых исходит зараза любого толка. Поэтому я твердо и последовательно дистанцируюсь от столиц, истово исповедуя провинциализм как наиболее близкий к истинному народному бытию образ жизни.

Треск СМИ надо воспринимать прежде всего как преломление событий через призму мировоззрения столичной молодежи – самой активной и самой непредсказуемой части населения страны. Столичное студенчество во всех странах – источник головной боли правительств; иной раз это слепая и абсолютно деструктивная сила, с которой надо справляться возможно более быстро и жёстко, не дожидаясь рецидивов, отголосков и брожения масс. Именно в этой среде возникают всякие завихрения, нарушающие течение жизни, а иной раз прямо угрожающие безопасности государства.

Но именно из этой среды и выходят яркие личности, оказывающие положительное влияние на жизнь. Из кучи навоза может вырасти и бурьян, и, в единичных случаях, яркий цветок. Такова жизнь.

Но тогда тем более надо относиться к столицам как на 99 процентов навозным кучам.

Тем и близки мне авторы вроде Нины Ядне, Анатолия Шишкина или Михаила Кречмара – что уходят от города в природу и видят в ней опору, искренность, пусть даже жестокость, но честную. А город по природе своей нечестен и подл.

Мой путь – деревня, земля, тишина и отсутствие беспокоящих и ненужных связей.

Но и без города не обойтись. Город даёт блага цивилизации, без которых старость будет тяжкой. Но контактировать с городом нужно как можно реже: набрал продуктов и товаров – и подальше от заразы: и от ОРЗ, и от политики.

В общем‑то, демократия и подразумевает это верчение червей. Она без него существовать не сможет.

Но я все больше и больше склоняюсь к просвещенной монархии. Должен быть человек, наделенный властью превыше несовершенного закона. Но такой человек, монарх, должен быть Личностью, умеющей видеть выше и шире буквы и параграфа и пресекающий бардак молниеносным ударом.

А то вот новосибирский пенсионер на свои кровные настроил детских площадок, был признан лучшим деятелем большого города, а бабушке не понравилось, что под стадион он снес на пустыре несколько деревьев, она написала кляузу, и завертелось дело, закончившееся штрафом. Несмотря на то, что человек, не дожидаясь репрессий, в пятнадцатикратном размере насадил саженцев в возмещение ущерба – по совести!

Вот тут нужен царь. Чтобы глянул сверху, быстро оценил пользу и вред, а паче общественный резонанс, и поставил на место зарвавшуюся в пролетарской ненависти, выжившую из ума демократичную старушку, а чиновников, не видящих доброго дела за параграфом, – в Магадан. Ну, не в Магадан, а снять с работы и заставить строить эти самые детские площадки в родном городе. А энтузиаста – показательно наградить за заслуги перед отечеством. И тогда видно станет, кто есть кто. Без суда, следствия и бурления помоев.

У нас же правители уж слишком всосались в стоки демократии – чтоб же ж как на Западе. А на Западе уже демократия в тупик зашла, увязла в своих же законах.

Мне понравилось, как Италия, захлёстнутая потоком беженцев из Ливии и Туниса, взывала о помощи к Евросоюзу, а тот умыл руки; и тогда итальянцы выдали тысячам беженцев временные визы и, согласно законам Европы, отпустили арапов бродить по этой самой Европе, которая от чернокожих уже воет. Евросоюз охренел, но закон есть закон – препятствовать сва–абодному передвижению негритянской личности не моги. Получите новую порцию безработных мигрантов. И вот теперь парламенты начали заседать.

Царь нужен для того, чтобы парламенты не заседали по мелочевке. В демократическом обществе любой, казалось бы, самый уж очевидный и не требующий доказательств факт обязательно найдет оппонента, и затеется спор, в который вовлекутся партии, засядет дума, задумается… всем же все понятно… но демократия требует дебатов. А в громадной стране парламент столь обширен, что консенсуса добиться очень тяжело. Я депутатам не завидую. Да они просто поняли правила игры и положили на все и на всех. Зарплата, льготы, безответственность, пенсия… Тусуйся там, изредка пукай ртом. Не все, не все, конечно же.

Вот, мне кажется, все‑таки нужен царь. Который бы периодически эту братию перетрахивал, как вот Лукашенко. Тот без обиняков заявляет, что демократии в Беларуси слишком много – вот уже и до взрывов в метро дожились. Он правит жёстко, и оппозиции вламывает периодически. Зато страна живёт спокойно, и жратвы вроде всем хватает. Ну, столица бурлит, как и везде, а в глубинке живут нормально.

Нормальному трудовому человеку нет нужды задумываться о тонкостях демократии. Ему важна работа, семья, кусок хлеба и социальная защищённость.

Демократия же, как мутная вода для махинаций, нужна столице. Там слишком много народу, мало хорошо оплачиваемой работы, а соблазнов миллион. И встаёт Хитрость. И т. н. демократия становится её орудием. И журнальная проституция становится Четвертой Властью. Тьфу.

Нет, нужен царь. Отец нации. Скромный и незаметный, как император Японии или король Испании. Но у него должна быть власть над законом. Вернее, помимо закона. В порядке исключения. Пусть регламентированная, но действенная и неукоснительная.

Хотя… в той же Англие война парламента с королем велась под лозунгом «Закон превыше короля».

Ну, пусть же существует закон, позволяющий отцу нации в исключительных случаях использовать свою абсолютную власть. Ведь введён же институт помилования.

У нас есть Президент. Но его указания вязнут в демократической машине. И Премьер. Но его указания исполняются только там, куда он лично приедет и ткнет носом. А верные слуги – воры. А Дума заседает. А жизнь поколения уходит, и следующему поколению тоже особо пути не видно. Остается Хитрость – основной инструмент городской демократии. Воруй, но не попадайся.

Так такой же принцип был и при царях. Но те воры хоть дело делали, а эти только бабло пилят и норовят ухрять за бугор. Исчез патриотизм. Оне – люди мира, блин.

Если делать все по закону, жизнь в России остановится. Пока тот новосибирский пенсионер утрясал бы по закону все согласования, энтузиазм его иссяк бы, увязнув в наших бюрократических дебрях. Да он и сейчас, скорее всего, плюнет и прекратит свои благородные деяния.

Оно, конечно, хорошо было бы, если бы все делалось по закону. Да только законы наши несовершенны, а коррупция цветет. Несбыточная мечта.

Сижу, отдыхаю, лениво роюсь в интернете. До сих пор меня поругивают за самомнение и раздутое «Я». Одного тут задело, как я в своих дневниках отозвался о профессии электролизника: он, мол, дворник при электролизной ванне. Ох, как этот утонченный обиделся!

Да пошли они все со своими обидами. Я, пилот, имею право так говорить о недоучке, вставшем у вредной электролизной ванны с осиновым колом в руках, шлак шуровать. И пошел он шуровать. Я больше за свою жизнь живых людей перевез, чем он истыкал в расплавленный люминь этих кольев. А за вредность работы он большие деньги от хозяина получает. И пусть ими наестся.

Или его что – Мечта в дымный цех загнала?

Вася, перестань обращать внимание на чириканье офисных московских мальчиков. Они – несчастные люди, вынужденные высиживать за компьютером свою плебейскую карьеру клерка. Не говоря уже вообще о болване у электролизной ванны. Если он попал туда после ПТУ – это ещё нормально, он на это учился; а если это инженер, не востребованный жизнью, и нанявшийся на каторгу ради копейки, то болван и есть, ибо он учился на другое.

Ты можешь себе позволить на 67–м году жизни так их оценивать. Ты заслужил свое «Я». А в нашей стране всякий труд почетен, в том числе — и дворника… при электролизной ванне.

Открыл вчера Сент–Экзюпери. Прочитал предисловие Галлая к книге. Задумался. Галлай пишет о весьма сдержанном восприятии товарищами–летчиками произведений Экзюпери из‑за излишнего, по их мнению, пафоса.

Мне это знакомо. Но различие наше в том, что Экзюпери‑то больше жил среди людей, чем летал. Летал он всего‑то, в общей сложности, восемь лет… о налете в часах нечего и говорить. Галлай прозрачно намекает, что как профессионал Экзюпери был не на высоте, часто разбивался, калечился на самолетах… какое уж там мастерство с такими перерывами в полетах.

А я, наоборот, всю жизнь летал и летал, избегая общения с людьми.

Поэтому он писал об общечеловеческом, окрашивая и добавляя пафоса с помощью летного антуража, а я – больше о летном, проводя параллели с общечеловеческим.

Писательские способности мои, зачаточные, ублюдочные, примитивные, не идут ни в какое сравнение с писательским талантом великого, признанного во всем мире Экзюпери. А выпирающее из всех опусов летное четко ограничивает круг моих читателей, отталкивая посторонних. И я вполне осознаю свое место: я – именно авиационный писатель. Пусть мемуарист, но новый пласт в авиационной литературе открыл именно я.

Не знаю, зовут ли нынче молодежь в небо книги Экзюпери; надо полагать, зовут. Мои – уж точно зовут. Мои опусы четко нацелены на раскрытие именно внутренней авиационной кухни, чтобы постороннему лучше были видны пути выбора. И в то же время я держу высокий тон, не позволяя низвести общее понятие о летной деятельности до уровня банального ремесла водилы.

Постепенно мнение посвященных о Ершове как о якающем выскочке сменилось чувством благодарности за высказанную общую летчицкую боль. Ведь непонимание обывателями нашей работы поневоле ставит летчиков в позицию кастовой замкнутости и презрения к непосвященным. Да и, по зрелом размышлении, летный состав приходит к выводу, что Ершов таки пишет окопную правду. Видимо, поэтому отношение ко мне летчиков улучшилось.

Надеюсь, со временем все отстоится. Хотелось бы, чтобы каждый смог найти в моих произведениях что‑то близкое сердцу.

А пока домучил «Южный почтовый». Первая часть ещё ничего; с трудом только осилил вторую часть, про эту Женевьеву. Слишком сложно для меня. Нечто эдакое так и прет. Концентрированная мысль, воплощённая во фрагментарных образах. И зачем? Повесть о любви утонченного летчика к несовместимой с ним по характеру утонченной женщине, не сумевшей перенести двойную трагедию жизни, и о бегстве отвергнутого ею любовника в тяжелую летную работу, приведшую к его безвременной гибели. Только и всего. Трагедия.

Но тут масса реминисценций. Вязкий, бесконечно текущий, засасывающе–однообразный цивилизованный мир, мир вещей и демагогии, мир, из которого бежит ищущий романтики мальчик, но без которого не прожить утонченной девочке; и тут же такой же вязкий, однообразный, застывший мир дикой пустыни, безразлично берущей свою жертву; параллельно мир природы, такой свежий и насыщенный в детстве и такой жестоко–бездушный в зрелости; воспоминания детства как отдушина в затхлости пошлых человеческих отношений; ценность и свежесть таких же обыкновенных отношений в условиях одиночества. И – нечто эдакое, неосязаемое, ускользающее…

Что – весь мир таков? Ускользающий от понимания? Непостижимый – вот–вот ухвачу… нет, не даётся… И описывается это массой слов, иногда – почти бессвязных предложений, неожиданных и необъяснимых сравнений, воспоминаний, ассоциаций, абстракций, и прочая, и прочая. Мастерство писателя, владеющего инструментом в совершенстве, но создающего этим инструментом уж слишком прихотливый орнамент.

А миллионам и миллионам читателей это близко. Го–ро–жан. Ибо писано для них, цивилизованных, живущих в одних и тех же трехсотлетних стенах «жизнью прабабки», что в городе, что в деревне, – у них там и деревня как городок. А деревенский русский мужик воткнёт лопату в землю и только плюнет: не о чем там рассусоливать.

Экзюпери – скорее импрессионист. А я – голимый, сермяжный реалист, типа толстовец.

Да с КЕМ ты тут себя сравниваешь…

Да с ними же, со всеми. Мы все стараемся донести до читателя нечто. И я ж, со свиным рылом, тоже несу свою ахинею в общий калашный ряд.

Было их время; настало моё: 21–й век.

Ага. В начале этого 21–го века ты и склеишь ласты. Ну, те, кто плакал над твоим «Страхом полета», может, и вспомнят потом.

Сижу, все смотрю ужасающие кадры видеосъемок цунами. На глазах оператора бегущих из последних сил людей вытаскивают буквально из‑под движущегося вала обломков… успевают не всех… И видел другую картину: ту самую волну, стеной. Ужас.

Поразило, что перед волной цунами по земле идёт стена пыли.

И какая‑то сука ставит этому ролику оценку: «понравилось!»

На даче копался в книгах… все дерьмо, соцреализм… Ага, нашел вот «Шагреневую кожу». Сел читать, спешить некуда… и увяз в словах.

Нет, времена изменились. Многословие нынче если и в почете, то у сильно высоколобых, и то, ни о чем. Отложил Бальзака до лучших времён. Мысли у него там хорошие, просматривается очень явственная параллель с нынешней постперестроечной Россией, но… ниасилил, многа букафф. Не в настроение.

Открыл ещё раз Мандельштама. Ну, шизоид. Закрыл.

И Сент–Эзюпери открываю и закрываю через страницу. У этих аффтаров, пусть они и очень великие… но уж слишком непонятны мне их вольные сравнения, в которых я не усматриваю похожести.

Они пишут примерно так: «Он был жёлт и неуловим, как селедка в маринаде, пляшущая на празднике святого Суходрищева». Ну или что‑то подобное: «Стоило ли волноваться по мелочам, когда встревожить нас могло разве что предательство луны».

Они говорят: «Я, художник, так вижу».

А я не вижу. Я беден воображением, я тупица. При чем тут луна?

Я люблю Толстого за то, что он пишет о понятном, и он пишет понятно. И я, читатель, вместе с миллионами таких же тупых, у кого нет воображения, говорю: да, именно так в жизни и бывает. Да, так было, так есть и будет у людей всегда – так, как пишет Толстой, как описывал Гомер.

Мне недосуг, тяжело и неудобно напрягать извилины для расшифровки этих кроссвордов. И утонченное наслаждение от того, что какое‑то образное сравнение торкнет меня в сердце, не стоит этой тысячи тонн словесной руды, которая плющит мне череп головы.

И в то же время я чувствую в словах Экзюпери огромную силу. И за нее я прощаю ему вольности сравнений.

Но против болтливого Бальзака Экзюпери просто молчун.

Ехал лесом, дымились туманы, оттенки свежей зелени радовали глаз. И подумалось: вот – настоящее, вот жизнь. А те, в городах, которые «так видят», художники всех мастей, – они живут в искусственном, недужном мире фантазий. Они называют это богатством внутреннего мира.

А я наблюдаю и впитываю богатство внешнего мира, в котором и мне есть место. И совершенно, абсолютно не понимаю театралов, наслаждающихся различными интерпретациями и перепевами одного и того же спектакля. Вот нынче старые мастера театра, мэтры, вновь, в миллионный раз, ставят «Вишнёвый сад», в новом истолковании, выпендриваются. А я еду и любуюсь бушующими настоящим вишнёвыми и яблочными садами, и садам этим наплевать на проблемы, которые ставил перед бездельной интеллигенцией неисцелимый врач Чехов.

Я любуюсь трудом моей Нади – и перед ним меркнут все ваши потуги. После вас не останется и дыма; после нее – цветущая земля.

Дома читал новую книгу Драбкина «Я воевал на бомбардировщике». Да выкопал старый рассказ Летчика Лехи о курсантской жизни, распечатал Наде. Ну, молодец он все‑таки. Пишет непритязательно, но интересно. Недавно выложил в ЖЖ прекрасное фото: «Анталия и Млечный Путь».

А на форуме выложили комикс: «Повесть о настоящем человеке». Рюкзачки оценивают шедевру: «Прикольно…»

Надо ещё для них «Планету людей» комиксом выпустить. А лучше Пруста.

Отзывы на «Страх полета» в каком‑то женском ЖЖ. Мадам пишет: «Пока прочитала, пять раз рыдала…» И тут же ей ответ: «Сколько можно читать этого графомана?»

Вот – два полюса. Люди разные.

Я, видимо, сам не знаю цены своему стилю, который так хвалят Пономаренко и подобные ему вдумчивые читатели. Теперь до меня доходит, что я владею (владел?..) интуитивной способностью самыми скупыми средствами пробиться к читательскому сердцу. Причем, сохранив самый чистый, традиционный, понятный русский язык. Без той повсеместной иронии, которая губит сердечность и доверительность в общении писателя с читателем.

Вот в этом – моя сила. Сознавая её в себе, буду и вести себя соответственно.

Эх, Вася. Да когда же ты перестанешь уже комплексовать? Да пошли ты их всех подальше и при вперёд! Вперёд и вперёд! Один! Сам!

Открыл «Страх полета», перечитал ещё раз, от Святого Носа и до самого конца. Вспотел.

Нет, сволочи, вы ещё не раз взмокнете, читая мою выстраданную повесть! И будете, будете её перечитывать!

А почему, собственно, сволочи? Нормальные люди. Но – даже сволочей должно зацепить! Пусть сравнят свое городское верчение с работой летчика.

Прочитал книгу старого летчика истребительно–бомбардировочной авиации, а потом испытателя, Ильи Борисовича Качоровского «Профессия – летчик. Взгляд из кабины». Он сам назвал её психологическим эссе. Ну, в общем, интересно, но мешает слишком подробный, скрупулезный самоанализ различных психологических состояний. Хотя… книга, собственно, об этом и повествует. Однако относительная бедность военной, а вернее, учебно–боевой темы, не даёт такой уж полной картины летной работы. Ну, полигон; ну, фигуры; ну, пилотаж в облаках по приборам; ну, показ; ну, парад. Он в Липецком центре работал. Последние главы посвятил чуть ли не анатомическому разбору красоты полета.

У меня богаче. Хотя богаче‑то просто потому, что я больше пролетал, больше ситуаций пережил. Я пишу гораздо эмоциональнее, не говоря уже просто о художественности языка.

Таки не конкурент мне Качоровский. Но – достоин всяческого уважения. Язык у него приличный, человек способен внятно говорить о профессии.

Ещё скачал «Моби Дика» на русском языке. Но так как я впервые познакомился с Мелвиллом на украинском, то теперь уже никакой другой перевод не может дать мне того эмоционального впечатления, какое я получил впервые, читая американца на украинской мове.

Открываю «Ил-18»… и закрываю «Ил-18». Ну, прямо как в старческом акте: гоняешь–гоняешь, а кончить никак не можешь. Так повис на мне и этот «Мемуар»: тащить тяжело, а бросить жалко.

А все дело в том, что это не мой стиль. Чуждо мне это. Я не запоминаю подробностей; мне важно осмыслить событие, сделать из него выводы и положить в копилку опыта. А описывать, как взмокала спина… я по кусочкам это все уже описал в предыдущих книгах.

Видимо, в этом плане я выродок. Ведь сколько попадается в сети попыток старых летчиков описать свои курсантские приключения… как они только все это запоминают?

Для меня это – взбрыки теленка, задравшего хвост на росистом лугу. Я отмечу себе: ну, взбрыки; ну, луг, обычное дело. Но мне важнее то, что луг этот, взбрыки эти дали теленку первый опыт и подвели к тому событию, которое круто изменило всю его жизнь. А то, что были самоволки, что были сочные бабы, что стоял как столб, что молодой самец рвал жирные куски жизни, давясь и глотая на ходу, – так это у всех. И сравнивать, как стоял у него или у меня… Да тысячи и тысячи произведений подобного рода написаны – и что они дают?

Так и курсантские полеты. Там одни эмоции. Мне же кажется, что людям интереснее читать о том, каким путем куется профессионализм, позволяющий достичь в жизни заметного успеха. Как человек осмысливает свой путь и как направляет себя вперёд, в неизвестность. И как он в этой неизвестности мучительно обретает уверенность – то, чего многим и многим так не хватает в жизни.

Все мои произведения – именно об этом. Поэтому я и не могу кончить. Нужен всплеск, новый раздражитель, смена позы. Но главное: мне вообще уже это все не надо. Я живу старым багажом, меня интересует только дальнейшая жизнь моих отстоявшихся и признанных опусов. Все уже сказано.

О полетах на лайнере Ил-18, символизирующем для меня золотой век авиации, надо писать только то, что подтверждает, что да, таки это был золотой век.

Вот и думаю. О том, что летали долго, а между рейсами была масса времени, написал. О том, что в воздухе было спокойно, что практически не было зон ожидания, что системы везде функционировали, что экипажи были слетаны, что все работали по единой технологии, написал. О том, что министерство таки организовывало и направляло работу всего аэрофлота, упомянул.

Написать об удивительной надежности машины.

О работе молодого командира в новом экипаже.

Ещё, что ли, о нюансах техники пилотирования.

О перебоях с топливом – как о начале конца золотого века.

О том, как реактивная авиация нарушила спокойное, неторопливое бытие аэрофлота и как пришло осознание того, что век этот уже никогда не вернётся.

Но я подумаю обо всем этом завтра.

Вообще же этот 2011 год явно отмечен быстрым сворачиванием моего творчества и ясным осознанием начала деградации. Насиловать себя не имеет смысла, чтобы не выглядеть смешным. Умерла так умерла.

Ну не может уже семидесятилетний старик сказать поколению своих внуков что‑либо новое. Как мы шашками махали? Кого смешить.

Да я и так рекорд поставил, начав писать после 60 и ещё добившись какого–никакого признания.

Включил в перерыве уборки телеящик. Что характерно: в последнее время все больше и больше передач о том, как здоровенные мужики возятся на кухне и искусно готовят жратву; началось это ещё лет 15 назад со «Смака» Макаревича – и пошло… А в передачах о ремонте и благоустройстве все больше и больше деловых баб, умело заворачивающих шурупы.

Глядя на это превращение, все больше и больше презираю нынешнее общество горожан. Мужик перекладывает бумаги в офисе и отдыхает на кухне у плиты. Баба бегает по дачам с дрелью в руке. Дети живут в виртуальном мире, не умея гвоздя забить. А правители разглагольствуют о демографии.

Я‑то выродок. Общее мнение всегда было таково: летчик не должен уметь ничего, кроме как держать штурвал да стакан, ну, приготовить шашлык.

Ну уж, хрен вам всем. То, что положено делать женщине, я умею; это тьфу. А то, чем положено заниматься мужику, я тоже умею. Разве что – кроме того, как делать деньги. Этого я никогда не умел, да и не надо мне.

На форуме все обсуждают катастрофу. И вот человек выкладывает как аргумент выдержку из забугорного документа:

Небольшая выписка из РУБП ИКАО (Дос 9859, редакция 2):

«3.3.9. Поскольку главной целью авиационных организаций является предоставление услуг, своевременное и эффективное предоставление услуг может иногда вступать в конфликт с соображениями эксплуатационной безопасности. Например, из‑за необходимости уложиться в расписание авиалайнеру необходимо совершить посадку в определенном аэропорту в определенное время, независимо от погодных условий, объема движения, ограничений аэропорта и аналогичных ограничений, которые имеют абсолютное отношение к предоставлению услуг. Если убрать соображения эффективности предоставления услуг (необходимость уложиться в расписание), эксплуатационная безопасность (неблагоприятные погодные условия, высокая интенсивность движения, ограничения аэропорта) перестает быть составляющим фактором. Данная операция будет выполнена только тогда, когда исчезнут ограничения. Это, однако, практически нереально, поскольку лишит авиационную отрасль жизнеспособности. Поэтому полеты авиации должны выполняться в условиях, которые диктуются не столько

соображениями эксплуатационной безопасности, сколько соображениями предоставления услуг».

Ну, язык, конечно, американский, дебильный… Но как же в этом документе открывается чуждый нам менталитет буржуинов. Авиация у них – услуга.

Я этого понимать не могу и не хочу. Оставьте меня в моем соцреализме. Я жил и летал в счастливое время, когда летное искусство считалось‑таки искусством, а безопасность полетов была абсолютным приоритетом. Во имя безопасности человека, строителя коммунизма, тоталитарное социалистическое государство могло жертвовать своевременностью и эффективностью предоставления услуг. А свободный капитализм жертвует безопасностью потребителей, тех, кому предоставляет услугу. Не хочешь – не лети. Рискуй сам. А авиакомпания будет руководствоваться соображениями предоставления услуг. И подстрахуется на всякий случай в страховой компании.

Мы при соцреализме не рисковали, мы просто работали. Старались летать по расписанию, руководствуясь не соображениями буржуина–хозяина, а по совести.

Сидим с внучкой читаем. Юлька «проходит» «Мертвые души». Говорит, написано очень уж длинно, мелко–подробно, и т. п.

Не так ли и я, читая Жюля Верна, Бальзака, да даже Сент–Экзюпери, ощущаю, сколь далеко ушло наше время от тех многословных описаний и рассуждений. И моя болтовня через десять лет уже покажется детям нынешних рюкзачков занудной галиматьёй. А уже их детям комикс «Повесть о настоящем человеке» покажется тяжелой классикой 20 века.

Они перегружены информацией.

Как жить? Боже мой!

Ага. Да пошли они все в задницу. Надо доживать свое время так, как хочется, говорить то, что хочется, и не закидывать удочку в будущее, подлаживаясь под мышление потомков.

Хорошо с Юлькой: она себе читает, я себе стучу на клаве; она не лезет, не интересуется. Вот так я когда‑то писал в столовой в Кайеркане, и никто из экипажа или проводниц не спрашивал, чем я занят.

Тихо звучит Реквием. Читаю «Гемофилию» Астафьева. Какой Мастер!

Дочитал мемуары Голованова. Подробности боевых операций и статистику пропускал. Интерес вызывают его отношения со Сталиным и его характеристики поступков и поведения Сталина, а также чисто летные рассуждения.

Поразило раскрытие им характера Гризодубовой на примере её буквально подлого поведения в своих корыстных целях. Я и предположить не мог, что всенародно любимая героиня, как оказывается, личность далеко не идеальная. Надо будет почитать о ней подробнее.

Открыл Википедию: да, Гризодубова оклеветала своего прямого начальника, руководителя Авиации дальнего действия Голованова с целью получить себе генеральское звание, а также сделать свой полк гвардейским. Клевета вскрылась, её отдали под трибунал, но связи в Политбюро как‑то помогли ей избежать суда.

После войны связи же помогли ей обосноваться в радиолокационном НИИ начальником летной службы. И дальше – сусальная биография народной героини, защитницы сирых.

Да уж. Авторитет этой героини в моих глазах напрочь облез. Сцена её слезных мольб на коленях в кабинете Маленкова омерзительна. Вёрткая по жизни, искусная в сраколизстве и кулуарной политике, вхожая в высокие кабинеты, зажравшаяся в своей популярности женщина. А в народе живёт о ней миф как о всенародной заступнице. Она, мол, самого Королева из лагеря вытащила! Никто и понятия не имел, какие гадючьи страсти бушевали в её сердце. И только неофициальная Википедия осветила этот позорный факт её биографии.

Может, это все ложь?

Не могут уживаться в одном человеке, да ещё столь заметном, подлость и благородство. Хотя… может быть, урок пошел ей впрок? Так это подвиг.

Читаю на авиа ру:

«В «Аэрофлоте» создана группа защиты прав гомосексуальных сотрудников.

Это первый подобный случай среди крупнейших компаний России. Аналогичные объединения приобрели широкое распространение в западных компаниях.

Как стало известно проекту GayRussia. Ru, группа работников авиакомпании «Аэрофлот — Российские авиалинии» объявила о создании первого в истории объединения в поддержку прав геев, лесбиянок, бисексуалов и трансгендеров в крупной российской компании. Об этом говорится в распространненом в понедельник 20 июня пресс–релизе учредителей «ЛГБТ–группы авиакомпании «Аэрофлот»».

В качестве эмблемы нового объединения избран стилизованный под радужный флаг международного ЛГБТ–движения логотип авиакомпании «Аэрофлот».

Основатель ЛГБТ–группы, бортпроводник «Аэрофлота» Максим Купреев заявил, что «в нашей авиакомпании, в особенности среди бортпроводников, работает много сотрудников, являющихся геями, лесбиянками и бисексуалами. Мы решили создать эту группу, чтобы вместе отстаивать свои права на рабочем месте».

Максим Купреев выразил надежду, что «создание ЛГБТ–группы в крупнейшей авиакомпании России положительно отразится на международном имидже российского авиаперевозчика, приветствующего разнообразие и идущего в ногу со временем. Представители ЛГБТ–сообщества вносят большой вклад в успех «Аэрофлота»».

«ЛГБТ–группа авиакомпании «Аэрофлот»» намерена добиваться включения прямого запрета дискриминации по признаку сексуальной ориентации и гендерной идентичности во внутренние документы российского авиаперевозчика. Кроме того, в планы группы входит борьба за признание однополых партнеров сотрудников, а также распространение семейных льгот на пассажиров, состоящих в однополых союзах.

По словам Максима Купреева, «сейчас, к примеру, пользоваться льготами по билетам и другими привилегиями могут только ближайшие родственники и супруги сотрудников авиакомпании. Мы считаем, что это несправедливо по отношению к тем работникам «Аэрофлота», которые живут в однополых парах. Их партнеры не могут получить аналогичные льготы».

Официальный представитель «Аэрофлота» Ирина Данненберг заявила в интервью GayRussia. Ru, что «пока ничего не слышала о создании данной группы», но подчеркнула, что «в нашей авиакомпании не разделяют людей по сексуальной ориентации».

Подобные объединения сотрудников уже существуют в других авиакомпаниях мира, в частности в «Air France – KLM» — главном партнере «Аэрофлота» по глобальному альянсу «Sky Team». Члены этой группы даже ежегодно принимают участие в парижских гей–парадах.

Практика создания ЛГБТ–групп приобрела в последние два десятилетия огромные масштабы в США, после чего распространилась на другие западные страны, в частности европейские. Подобные группы существуют практически во всех ведущих компаниях мира».

Полный pizdец…

Тут ещё кто‑то, прочитав мой «Страх полета», поднял тему пожара 2–го двигателя на Ту-154. Начались смешки, шуточки, подначки; меня походя щелкают по носу, Кочемасов и Окань меня защищают…

Я улыбаюсь.

Юлька на даче два дня жевала «Мертвые души». Не доставило.

Попытался поговорить с внучкой, приоткрыть ей глаза на то, зачем ей это нужно. Пусть она и не поймет сначала, но хотя бы мой авторитет, может, заставит отложиться в памяти, что вот дед считал это необходимым… и зацепка будет покалывать… до времени.

А я вспоминаю, как в гораздо младшем возрасте увлеченно читала Гоголя Оксана.

Но и мы, и дети наши недалеко ушли от наших отцов и дедов в способах восприятии информации. В основном, мы воспринимали её из книг. Скачок наступил именно на переломе веков. Внуки наши купаются в потоке информации, причем, считают, что так и надо, и что так было всегда… ну там, взрослые что‑то лепечут про давние времена, когда не было компьютеров…

Этот перелом в восприятии ещё надо осмыслить философам. Эра информационных технологий наступила по меркам истории мгновенно, молниеносно. Поэтому возник кризис образования. Чему и как учить теперь детей, не знает никто. Министр образования, седой человек, мировоззрение которого складывалось в 60–е годы, да ещё сам сын замшелого советского академика, да ещё чиновник, не может охватить всей сложности образовательной проблемы.

Поэтому… какие ещё, к черту, «Мертвые души!» ЕГЭ рулит!

Нам остается только наблюдать. Но я все равно пытаюсь направить мышление ребенка не только вперёд – с этим она и без нас справится, – но и как‑то наклонить к вечным нравственным ценностям, которые, в нынешнем водовороте инфы, способен найти и осмыслить только зрелый человек.

Достоевского пока фтоппку. Толстого туда же. А вот после 30 лет, если ростки мышления к тому времени не завянут в жару–пылу айфонов, – вот тогда можно и заглянуть в классику.

Да только пугает почти наркотическая зависимость, явная потребность нынешнего поколения в телефонном общении. Думать некогда. Думание надо направлять в оперативное пространство и вертеться по жизни.

Полез в Яндекс и узнал, что такое айпад, айфон и тач–скрин. Мне это все в жизни не нужно… а уже маленькие дети заказывают Деду Морозу тач–скрин! Не плюшевого мишку, не ружье, стреляющее пистонами, а навороченный мини–компьютер с сенсорным экраном.

Жизнь выдавливает стариков. Вот пришлось мне платить госпошлину за загранпаспорт. Оплата её, как и многих других услуг, производится теперь в терминале. Спасибо, стояла рядом девочка, разъясняла старикам, помогала набирать. Там, в общем, все логично. Набрать свою фамилию, адрес. Выбрать ранг услуги. Выбрать класс услуги. Выбрать собственно услугу. Тыкать пальцем в сенсор. Ошибаться, искать кнопку отмены, снова тыкать. Потом, на предложение собственно оплаты, совать купюру в щель, переживая, что – а вдруг сбой, как выручать деньги назад?

Это если без сдачи. А если со сдачей, то сдача пойдет в счет будущей оплаты мобильника, надо вводить номер…

А если мобильника нет? Не, ну–у, дед, ты ваще.

А дед – слепой, руки дрожат, грамотно слово набрать не может, с логикой уже нелады. Он растерян, он переживает, попав в непривычное информационное пространство, как в темный лес ночью.

Иди тогда, дед, по жаре, прей в живой очереди к кассиру, наживай инсульт. Так ведь кое–где и кассиров по этой услуге уже нет, как вот в моем случае. Спасибо девочке, откуда она взялась, дай ей бог здоровья. А дел‑то – две минуты. Потом я уже и сам смогу.

Жизнь выдавливает стариков. А сколько их, туповатых и недоверчивых маразматиков… Полстраны. Рискуйте – у нас сва–абода!

Или вертись, успевай, будь фтеме… или сдыхай.

Сижу вот, слушаю козацкий марш «Гайдамаки», с рогами, сопелками, бандурами, литаврами и мощными однообразными ударами басов, – такая чуть разухабистая, чуть плясовая, но очень маршевая мелодия на темы украинских песен. И сразу представлются широкие шаровары, расшитые сорочки, лохматые шапки–кучмы, пляс вприсядку в пыли и устремляющаяся куда‑то вдаль толпа загорелых запорожцев, обвешанных оружием, с оселедцами на бритых головах и с люльками в зубах. Хорошо передан козацкий колорит в этой музыке, в залихватских трелях сопелок, в рокоте бандур, в навальном, долбящем ритме басов.

Полез на Ю–туб, там много вариантов этого марша. И заодно – пропагандистские ролики… И такая это западенська тенденцiя… всякие вуйки в расшитых кептарях, шикарные, но не наши Карпаты, полонины, бандеровцы в униформе…

Ой, думаю, ненько рiдна, ну и захомутала тебя Галичина…

И какое, скажите мне, отношение имеет закарпатский вуйко в шляпе с пером и узеньких белых штанцах к Запорожской Сечи?

Скачал тут книгу ветерана авиации Константина Михаленко «1000 ночных вылетов». Человек налетал 25 000 часов, в войну летал на По-2, потом работал в Полярной авиации. Он сам журналист, грамотно и увлекательно пишет… но много, очень много, о–о–очень уж много подробностей, портретов, характеров… короче, собственно авиационное тонет в потоке общечеловеческого. И пафос. Ну, человеку 90 лет. Он в прошлом году написал ещё книгу об Антарктиде «Здесь все не так», но её пока в сети нет.

Ну, листаю по диагонали.

Нет, неинтересно. Многа букафф. Собственно о полетах – мало. Работа. А самолет у него – как инструмент; чего там особенного, в инструменте.

Не особо‑то любили они свой самолет.

Листаю интернет. Моя «Практика полетов» весьма часто цитируется. Гляжу, она упоминается и в библиотеках летных училищ, в том числе военных. А так как в нее вошли практически все мои методички, то их отдельно почти не цитируют, больше дают ссылки на определенные главы «Практики». Ну, читайте на здоровье.

Читаю Гроссмана. Умно, сильно, страстно пишет. Выстраданное. Но… мне не хочется знать слишком много об этом. Это прошло. Оно прошло мимо меня, прошло до меня. Уже подходит к концу и моя немаленькая жизнь; судьба, выпавшая на мою долю, тоже не очень легкая. Правда, я практически не знал ни человеческого предательства, ни страха перед Государством. Я пролетал над всем этим, спасаясь от мрачных и непонятных для меня земных вещей в просторах светлого, особенного, родного мне мира. И оставьте меня в покое. Тот светлый надземный мир был тоже очень не прост, далеко не по плечу каждому; я завоевал право считаться жителем этого зыбкого облачного пространства. Так что я уж как‑нибудь обойдусь без горестных воспоминаний людей из‑за колючей проволоки.

Вот я пишу: валяюсь да отдыхаю, – а ведь, по сути, я веду очень активную жизнь. Через день и каждый день мотаюсь за рулем; всю весну вкалывал физически, делая рывок, благоустраивая под старость усадьбу и гараж, пока силы есть; сейчас вон занялся бетонными и плотничными работами. А параллельно ещё и книгу свою пристроил… иные пейсатели только этим всю жизнь и занимаются, а я уж – так, между прочим. Да и не бегаю я по издательствам – они сами меня находят и мне предлагают.

Надо полагать, окружающие думают, что жизнь моя успешна.

Для возраста 67 лет – конечно. Иные и не доживают до таких лет, а то – погрязают в пьянстве, снедаемые болячками и тоской безделья.

Но усталость от жизни таки чувствительно давит плечи. Интересно, дотяну я до семидесяти? Какое ещё заделье придумать, чтобы продолжать активный образ жизни?

В прошлом году я тоже был занят по горло. Начиная с весны, с этого гаража во дворе, да смоленская катастрофа, да куча писем, да потом Игарка, потом Ижма, да летные дневники – голову некогда было поднять. Осенью ещё с Игорем огород довели до ума, да тамбур, да низ дома внутри удалось обшить – куда с добром. И ещё съездили на озера и в Турцию.

Итогом того года стал уход в себя. Я практически перестал общаться с людьми. Форум авиа ру открываю с брезгливостью. И все больше и больше презираю нынешнюю вроде бы активную молодежь… ну, от восемнадцати до сорока лет. В массе своей это балласт. И мне все яснее становится, почему у нас в стране так популярны смех…чки.

И пропала охота нести людям свои мысли. Одно – то, что мыслей, в общем, уже нет. А другое – плавно пришло осознание того, что эти думают иначе и стремятся к другим ценностям. Пипло всеядное, городская саранча. Они проглотят мои мысли наравне со всяким другим кормом – и тут же высерут.

Вот для таких червей демократия – любимая выгребная яма.

Я вот думаю, эти мои последние полтора года полетов в начале нового века были уже лишними. Условия работы и производственные отношения изменились. Развалился мой экипаж, летал я с кем попало, и только фатализм спасал меня от переживаний, что спина не прикрыта. Противоречие – между желанием родных и близких, чтобы статус кво не менялся, и моей растущей ненавистью к этому разрушающему образу жизни (при том, что полеты мне все равно нравились, несмотря на все большую сложность принятия решений) – это противоречие терзало душу, и это не добавляло нервного здоровья. И я ушел.

Постоянно держа руку на пульсе откликов на свои опусы, прихожу к уверенному выводу. Современная молодежь не способна увлечься романтическим порывом. Её убеждает статистика и примитивная, тупая логика. Цифровое мышление. Поэтому не стоит обольщаться тем, что я дал молодежи новый импульс, нет. Информацию к размышлению – да. И не более. А раз такой информации вокруг море, то явлением в молодежной среде мои книги не стали.

Я отворачиваюсь от молодежи. На сорокалетних мои книги ещё могут оказать какое‑то влияние; больше же всего они ностальгически востребованы старшим поколением и моими ровесниками. И если их и читает молодежь, то только в связи с повальной аэрофобией среди массового потребителя благ: мол, а вот почитайте‑ка Ершова, может, его книжка поможет перестать бояться.

Ну что кроме презрения к этим прагматикам, может вызвать такой вот потребительский подход к книгам об авиации, книгам, которые автор написал кровью сердца и с надеждой на то, что факел вспыхнет. Нет, не вспыхнет. Он жирно воспламенится, только будучи смоченным мазутой стремления к наживе. А тонкий эфир романтики испарился вместе с моей лебединой песней.

А ты ж, Вася, мечтал о капитализме как о нормальной жизни. Ну, вот тебе норма. Норма‑то какая – та же тройка, которую ты всю жизнь презирал. Эти рюкзачки могут отлично знать цифры… но по жизни это – троечники, посредственности, расчетливые лавочники. Энтузиазм масс, умело поддерживаемый в свое время партией, кончился, расплескавшись о бетонную скалу расчета.

А я же летал, в общем, не за деньги.

Ну вот тебе и ушат холодной воды. Охолонь. Весь твой порыв улегся в примитивное русло стариковского ворчания перед непонятными проблемами нового. Так это было, так это и будет. А писать для своих ровесников надо было в молодости.

Старик никогда не будет понят молодежью. Разве что гений. И то: для рюкзачков гении – помоешный плясун Майкл Джексон; ну, какая‑нибудь футбольная марадона или сатанистка–поэтесса Витухновская, ниспровергательница устоев; ну, ещё великая ихняя певица–наркоманка, ныне, естественно, уже покойная, Эми Уайнхаус. А простой труженик… скучно. Мы, мол, все тут тупо трудимся, тупо зубрим и тупо зарабатываем бабло любым путем, а ты нам, старый пердун, мох свой на уши вешаешь.

Вчера прочитал про Мермоза. Вот кто был романтик. Вот кто был Летчик. Там Экзюпери и рядом не стоял, ну, может, только чуточку, краем, настоящую работу зацепил. Не дотянулся как профессионал.

Но имена Мермоза и Гийоме упоминают именно рядом с именем великого Сент–Экзюпери.

Все знаменитые писатели, поэты, о которых я читал, имели особенностью странные черты характера, которые обыватель отнес бы к проявлениям шизофрении. Видимо, эта черта как раз и подпитывает то необщее, что толкает писателя раскрыть душу людям.

Читаю очерки «Сто великих писателей», читаю прямо из интернета. И так это… увлекся. Такие трагические судьбы. Моя против них – тьфу, благорастворение воздухов. Ну да я и не великий. А чтение это для меня является примитивным селфом эдьюкейшеном.

Упадок творческих сил у меня совпал с упадком сил физических и эмоциональных. Это, в общем, депрессия. И вызвана она душевным переломом от осознания тупика, в котором находится страна. Не вижу смысла писать без немедленной обратной связи. Вот как ослабляет дух писателя интернет. А обратной связи нет потому, что мои мысли об авиации нынче не ко двору. Не в восторге от них моя аудитория. Дед, уйди в тень, не мельтеши, не мешай делать бабло.

Что делать – я упадаю духом и телом.

Смотрел тут по ящику околоавиационную передачу для слабоумных о том, как в Америке появилось понятие, аналогичное нашему сдвигу ветра. Ну, тупизна, понты, помпа, накручивание страстей… для домохозяек. Это, значится, их опытнейшие пилоты лезут по глиссаде через столб осадков под грозой, стоящей аккурат перед торцом полосы. Раз в инструкциях ничего не запрещается, то отчего же и не лезть. И попадают, естественно, сначала в порыв встречного ветра – сдергивают газы, потом в нисходящий поток – добавляют газы и тянут штурвалы на себя, а под конец получают пинок в зад от «кормового ветра», теряют скорость и сваливаются со штурвалами до пупа.

Это было в 85–м году на большущем самолете Локхид-1011. Я уже тогда ввёлся командиром на Ту-154 и хорошо знал, что лезть в заряд низьзя. Наши правила запрещали влезать в столбы осадков: в них же может быть и град, и молния может ударить. А америкосы переговариваются в кабине: вон гроза, я вижу молнию, – и таки лезут.

В общем, передача поразила некомпетентностью, тупым разжевыванием прописных истин и умалчиванием главных причин катастроф, о которых я бы смог популярно рассказать в двух словах, расставив приоритеты. Да ещё этот термин «микровзрыв» – и этим микровзрывом журналюги хлещут направо и налево. И НАСА проводит ряд экспериментов и изобретает «допплеровский радар», который, мол, теперь стоит на всех ихних самолетах и предупреждает, что сейчас будет микровзрыв и надо бы добавить скорость и уйти на второй круг.

Какая хрень. Какие ещё допплеровские радары. Фигня. Вот мои знакомые ребята летают на американских «Боингах» без всяких допплеровских радаров, опираясь на показания обычного локатора и здравый смысл, который гласит: не лезь в жопу! Умей её распознать заранее, на то ты и есть капитан; умей обойти опасные метеоявления.

Скачал себе три книги Федора Углова: «Под белой мантией», «Сердце хирурга» и «Человек среди людей». Буду читать на досуге.

Углов импонирует мне тем, что всю жизнь делал свое большое и благородное Дело, в котором был авторитетным специалистом, и в то же время написал несколько весомых книг, каждая из которых может стать нравственным ориентиром для молодого человека. Я, некоторым образом, иду по его стопам; конечно, несравнимо, но хоть приблизительно.

Иной раз видишь по ящику репортаж, как немощные старички и старушки, а то и вполне здоровые, ещё молодые люди живут в разрухе, не бия палец о палец, и только требуют от властей: дай!

Я этого не понимаю.

Да возьми ж ты в руки молоток. Нет материала – да пройдись по окрестностям, поищи, подбери, стырь, наконец…

Нет. У них нет такого понятия: искать что‑то глазами и мысленно приспосабливать его к своим неудобицам. Им просто не надо. А зачем? Они будут век жить в грязи, приспособятся к ней, а в старости, когда уж совсем под себя срать придется, восплачут и будут обвинять власти, что те о них, потребителях, не заботятся.

Я стараюсь приспособить усадьбу к своим потребностям до такой степени, чтобы, когда не станет сил, все было готово и все под рукой. Десятки лампочек с выключателями, розетки на каждом шагу, столики, верстаки, уголки для отдыха, полки, стеллажи, инструмент, механизмы – все это исправно, почти все это пока интенсивно не используется, но пригодится в немощной старости. Или детям.

И не надо мне заботы властей. Единственно – чтобы они регулярно выплачивали честно заработанную мной пенсию. И чтоб ничего не менялось в государстве ещё лет двадцать.

В новостях третий день обсасывают волнения черновсякой молодежи в Лондоне. Кого‑то там из этих зверьков пристрелила полиция: он был связан с уголовным миром.

Так что ты! Все иммигрантское арапское отребье вылезло и стало громить цивилизованный Лондон. И полиция политкорректно попыталась приструнить грабителей и поджигателей, но ей это как‑то не удалось.

Что бы там нынешняя молодежь ни говорила о проклятом сталинском наследии, но будь там Сталин – сгребли бы всех этих негрских мальчиков моментально и отправили в английский Магадан, а зачинщиков бы показательно судили и расстреляли. И больше ни одна черномазая сволочь, возомнившая о себе как о равноправной личности, не возомняла бы, а тряслась.

Английский народ хотел было устроить им самосуд – так полиция их народу не отдала. Полиция пострадала за этих хлопчиков: около сорока раненных толпой офицеров.

Да Сталин за раненных офицеров НКВД устроил бы им чистку, подобную той, что прошла в свое время в Чечне. За одну ночь все были бы в эшелонах.

И английский народ закрыл магазины, забил фанерой окна и трясется. А стая галок, свившая поганые гнёзда в Англии, торжествует: мы им показали!

Гниёт политкорректная Англия, гниёт и вся Европа. Уже всем ясно, что впустили в дом змею усобиц, лютую змею!

У нас, под руководством твиттеров, будет то же самое, только лет через двадцать. К счастью, я не доживу.

Сижу вот, скачиваю своего любимого Круга, уже больше десятка песен. Вот есть что‑то в нем, что не даёт забыть, торкает в сердце. Может, это северные воспоминания, когда мое существование в рейсах заметно скрашивалось этими бесхитростными песнями. Да, собственно, как услышу Круга, так перед глазами и встаёт дорога из Алыкеля в Кайеркан, да гостиница с тараканами, такая теплая и уютная, да мой отдельный номер, где я на тумбочке, скорчившись, пишу свои «Раздумья», да столовая, где мы все тихо сидим, занимаясь кто чем под стук моего красного магнитофончика… Я его и сейчас храню, хоть он уже и не крутит кассеты… раритет.

А то, что низкий пошиб… да мне нет дела до пошиба. По сердцу, и всё. Да и я выбираю все‑таки лучшие его песни, сердечные. Жалко мужика, мало пожил на свете, а след оставил яркий… плевать мне на пошиб.

Читаю интервью с Евгением Евтушенко. И, между прочим, зацепила его сентенция: мол, нынешнее поколение теряет музыкальную культуру, в частности, искусство застольного пения.

Я полностью согласен. Молодежи оно не надо. Есть караоке – заливай глотку, бери микрофон и ори, самовыражайся. Караоке в руках бездарности – страшное оружие.

А хором, слаженно, прислушиваясь друг к другу, – это тонкое искусство теряется, уходит, как ушла из нашей народной жизни частушка. Рюкзачкам, видимо, наши совковые песни представляются примерно, как вот мне – фольклорные ансамбли: в старинных одеяниях, с пением, которое невозможно понять о чем, не разберешь слов, да под гнусавые рога и трескучие ложки, да с дурацкими приплясочками.

Жизнь идёт, и так не хочется осознавать, что и мое поколение уже на обочине.

А рюкзачку с микрофоном от караоке в руке кажется, что именно вот это торкает в сердце.

Оксана же говорит: да мы выросли на Майкле Джексоне! Он нам близок. Он гений. Он нам так много дал!

Вот, Вася, насильно поворачивай свою голову и гляди на музыку под другим, чужим углом зрения. Так же глядят и другие на твою любимую музыку. Для кого‑то она – низкого пошиба, и люди удивились бы, узнав, что Ершов, пишущий о высоком, Ершов, изо всех строчек которого сочится неуместный нынче пафос, – и любит уголовного Круга!

Я очень осторожен в расходовании своего здоровья. Берегу его, вслушиваюсь в себя, распределяю силы, по–стайерски прохожу свою жизненную дистанцию. Рывки мне ни к чему. Хворый я буду не нужен родным и близким; им нужна будет только моя пенсия, и меня будут растительно беречь в клетке заботы. Поэтому я и берегу себя сейчас.

Вот сижу и думаю. Переход от активной деятельности за ту копейку к беззаботному пенсионерскому существованию я пережил. Правда, и до сих пор ещё иной раз поражаюсь тому, что это же мне уже никуда с утра бежать будет не надо.

Но мои ровесники, чтобы поддержать беззаботное существование, вынуждены подрабатывать к пенсии, за ту же копейку. То есть, и в семьдесят лет обременять себя заботой: с утра бежать и где‑то садиться на привязь.

Вот этим и ценна летная работа: она выжала соки, зато теперь даёт возможность жить без забот о куске хлеба, и вообще без забот, кроме как о здоровье; ну, здоровье – это у всех.

Разврат, конечно. Уже вроде бы и не надо работать над собой: незачем. Уже отработано. Сиди себе на лавочке, отращивай живот, пей, жри, опускайся и жди смерти.

Тут на днях встретил бывшего соседа из старого дома. Он говорит, Леха П. уже и с кровати не встаёт, борода до пояса, запился вконец.

Говорили мне, что и Юра Ч. вот так же лежит на диване и пьет, деградировал напрочь.

А я все ищу себе цель внутри, все к чему‑то стремлюсь. Пусть не в писательстве, но хоть в дачном строительстве.

Читал вчера отзывы трехлетней давности на выложенный в сеть проект «Аэрофобии». Ещё я тогда в робости своей советовался с массами, так сказать. Шел диалог, была критика, иной раз и неконструктивная. Я под нее чуть–чуть даже прогнулся.

Что же произошло за эти три года такого, что оттолкнуло меня от вынесения на публику своих мыслей?

Я все думаю и думаю об этом. Неужели это зазнайство мэтра, изданного, признанного, цитируемого… в узких авиационных кругах?

Я как‑то в те времена больше верил в людей, доверял их мнению. Но, порыскав по сети, убедился в том, что слишком идеализировал их, раскрывал перед ними душу… а они смеются. Они, судя по постам на форумах, мелки, трусливы и корыстны. Люди вообще деморализованы, живут судорожно.

Я всегда примерял свои опусы к будущему, пропускал их сквозь призму лет и пытался понять, что же останется?

И вот теперь и думаю: а для кого останется? Для тех немногих, кто ещё верит в старые идеалы?

Вот Никита прислал мне образчики современного музыкального творчества некоего Васи Обломова, отечественного рэпера. Тот под барабаны речитативирует опчественные тексты. Про нравы. Про полицию. Про Магадан. Про социальные сети. Про бизнес. Про Родину.

Я ну только что не резко ответил Никите, что рэп за искусство не признаю.

Они вот такие теперь. Цифровые. Это вошло в их плоть и кровь: они ведь родились уже в компьютерном веке.

И я должен до них доносить боль моего коммунистического сердца?

Я не вижу нравственной связи. Оно, это новое общество, живёт другими идеалами; вернее, оно отвергает идеалы – романтику, порыв, полет… Им нужно только бабло, да ещё адреналин для встряски. Они и Небо стараются принизить до своего потребительского уровня. Они погибают от наркомании всех видов, уходят от тяжести новой жизни в мир иллюзий.

Правда, мне кое–какие оппоненты пытаются возражать… с позиций того очкастого рекламного мальчика, который под руководством доброго дяди познал романтику биржи.

Я ж говорю: другие они. Они никогда не примут моего яканья, они мыкают, они живут стаей, командой – и ради чего!

И я под их косвенным воздействием должен меняться не в лучшую сторону?

А с другой стороны. Вот вчера ковырялся в гараже; пришла соседка по гаражу, ещё крепкая старуха. Муж её умер; она бьётся одна. Ей в том гараже, собственно, нужен только погреб, который постоянно заливает водой. И она вечно ноет. Увидев, что я себе поднял и забетонировал порог, она заныла, что вот… заливает… трещина… а если обрезать ворота да бетонировать – надо нанимать людей… дорого… а вот был бы жив муж, позвал бы друзей, поставил бутылку…

Вот это твердое пролетарское убеждение, что – друзья, да за бутылку… это как‑то нивелирует людей. Это теперь – другой полюс. Там – стая умных офисных планктонов, а здесь – стая физически крепких пролетариев. Те стаей добиваются результата – кучи бабла; эти стаей выживают, помогая друг другу латать дыры.

А я бьюсь за личность. Недаром один из читателей назвал мои книги смесью Хейли и Джека Лондона. Я сам в любом деле стараюсь обойтись сам, без друзей, собираю все свои силы, и решаю задачу в одиночку, не будучи никому ничем обязанным. А в стае ты обязан всем. Ты будешь жить по их правилам.

Скучный интернет. Авиа ру – болтовня. Очень много политики. Где‑то под Питером какой‑то мудак попытался пролететь под мостом на легком самолете, взяв с собой двоих пассажиров. На выходе врезались в переход ЛЭП, погибли. Вялое гав–гав–гав.

Малая авиация России обретет какой‑никакой разум только после определенного количества вот таких катастроф, и говорить тут не о чем. В небо идут те, кто обладает чувством риска; смерть же их обсуждает офисный бзделоватый планктон. Общественное мнение всегда возникает на крови. И когда её наберется много, рисковые люди задумаются и определят для себя рамки… такие же, какие уже давно существуют в цивилизованной авиации; они их поневоле примут как необходимость.

Вообще же судить о жизни по интернетовской болтовне не надо. Иначе схватишься за голову и будешь задавать себе сакраментальный вопрос: «Боже мой! Как жить?»

А моя жизнь как текла, так себе и течет. Я перешел в разряд бесстрастных наблюдателей. Как жить, я знаю.

И ведь не объяснить никому, почему я ушел от общества. Никто не поймет меня. Надя – и та ворчит и говорит, что я ненормальный.

Ну да на старости люди и не такие взбрыки выкидывают. Мне осталось прожить не так уж и много; потерпят.

Выкристаллизовывается и твердеет мысль, которую мельком, созвучно, прочитал у Доронина. Сотни миллионов людей на земле заняты тем, что перегоняют электронные строчки из одного столбца в другой. Жизнь взаймы: ты пообещал мне, я пообещал ему, он пообещал тебе. Пустая, виртуальная, конторская жизнь. И если в результате этой конторской суеты что‑то и производится на планете, то в абсолютном большинстве это, производимое, человечеству, по большому счету, не нужно. Не нужны миллионы автомобилей, телевизоров, компьютеров, мобильников, тряпок, электронно–бытовых приборов всех мастей. Без всего этого человечество свободно жило ещё сто лет назад. Сто лет! А сейчас оно во всем этом тонет.

Да, удобно. Одним нажатием кнопки. Но без этого можно было обойтись. А уж тот, кто без этого обойтись буквально не может – презрен. Он – ничтожество, озабоченное только тем, чтобы «не отстать от Джонсов».

И вот таких ничтожеств на земле наберется миллиард, а то и два.

Но ведь это же прогресс!

Да, прогресс. Но если прогресс ведёт к деградации личности… А он‑таки к ней ведёт.

Если взять весь объем компьютеров в мире и выбрать из их деятельности только то, что действительно ведёт человечество вперёд, то этого, прогрессивного, наберется едва ли ноль целых хер десятых. Остальное идёт на удобство.

Причем, это удобство захлестнуло человечество так, что в автомобильных пробках, потоке порнографии и прочих пороков, в сетях пустой телефонной болтовни, в телесериалах и шоу, в шопинге и обжорстве – гаснет его творческий потенциал. Человечество страдает и деградирует от этих удобств. Человечество начинает понимать, в какие колеса затянуло его стремление к комфорту. И уже ничего сделать нельзя.

Большая часть человечества работает впустую, на какое‑то вселенское, сатанинское шоу.

К счастью, Сибирь пока ещё велика и считается глухоманью. Вот здесь мне и место.

Да, у меня на даче есть электричество и газ, я кипячу воду в электрочайнике с блокировкой, разогреваю продукты в микроволновке, смотрю телевизор, а если захочу, то видюшник; воду мне качает электронасос, а дом греет водяное отопление. Но на плите стоит чугунная сковорода, воду я могу вскипятить и в жестянке на буржуйке, а добыть её можно ведром из колодца; правда, далеко ходить. Вот оно, неудобство.

Сто лет назад скважины били так же, как и сейчас, ставили ручной насос и качали, качали воду, либо копали колодец и таскали воду вёдрами. Печи сто лет назад клали так же, как я и сейчас могу, и пилили дрова, и кололи их топором. Землю копали лопатами, а не взрыхливали мотоблоком. Траву косили литовкой, а не триммером. Миллиарды людей трудились физически, а в конторах сто лет назад сидели уж явно не миллионы приказчиков, и считали они на счетах, а не на компьютерах. Провизоры приготовляли лекарства вручную, а не спекулировали привезенными из‑за границы таблетками и микстурами.

И так же точно строились корабли, автомобили и даже самолеты; солдат мог пешком пройти полсотни вёрст, был ежедневно способен за несколько часов вырыть себе окоп в полный рост в любом грунте и не заботился о туалетной бумаге; гомосексуалистов в те времена сажали в тюрьму, а люди не боялись гулять по темным улицам.

Я ни к чему не призываю. Прогресс не остановить. Но вот мысль выкристаллизовывается и твердеет. Городской 21–й век мне чужд, и общество потребителей мне противно.

Уходит моя жизненная активность. Я неуклонно теряю интерес к, казалось бы, значимым событиям. «А через год глядишь – херня…» Губерман молодец.

Надо как‑то пережить этот период. Он пока переходный; я ещё немножко мечусь.

Это я устал за год. Все‑таки не без дела сидел. «Таежного пилота» продолжал. И много и постоянно работал физически.

Но основная усталость, внутренняя, нравственная, – от переоценки ценностей и определения своей нынешней и будущей позиции. Перелом сознания. От этого снижен тонус, от этого наваливается усталость физическая. Слишком я переживаю внутри себя этот этап, потому что он – результат созревающего внутреннего убеждения.

Вывод прост. Жизнь жесточе, чем я прекраснодушно её представлял. Я пытаюсь метать бисер перед свиньями; редко кто это оценит.

Да и метать‑то уже практически нечего; бисер тот кончается.

Спасает меня в моральном плане только то, что я считаюсь отработавшим свое пенсионером. Имею право вроде бы опустить планку. А внутренний голос – незатухающее честолюбие мое – протестует. Вот в этом суть внутреннего конфликта.

Так‑то вроде должно тешить душу признание меня авторитетом в среде аэрофобов. На безрыбье. Множество источников образуют довольно мощный поток общественного признания: а вот, мол, почитайте Ершова…

Я бы мог сделать больше. Но время и энергия были упущены в дурацких борениях и поисках. Сейчас вроде причалил к устойчивому берегу, а сил уже нет.

Я писал в эйфории – пытался поскорее донести до благодарного читателя тайну Неба.

А благодарному читателю оно, небо это высокое, как оказалось, не сильно‑то и нужно. Ему нужна услуга: поскорее через то небо пролететь, и обязательно с удобствами. Благодарный читатель столь быстро изменился за десяток лет, что я остался с открытым ртом.

Пока я прекраснодушно мечтал о том, как увлечь, как передать огонь души… молодежь воспитывалась и жила другими, приземленными, шкурными интересами. И они теперь превалируют. А над моим пафосом прагматики смеются.

Теперь мой Ездовой пес – не ко времени. Любопытно – да. Но и только. Информация. Капля инфы в бурном потоке.

Больно это сознавать, а никуда ж не денешься. И я замыкаюсь в своем мирке. Лучше совсем отойти от темы, чем продолжать вникать в нее на старости лет.

Открыл я пятую часть своих летных дневников и зачитался; так всю до конца и прочитал. Да уж. Понятно, почему в 20–летие ГКЧП этот опус интересует людей.

Перечитал вторую часть «Таежного пилота». Самому нравится. Все равно, никто из нынешних летающих пилотов не сможет так написать.

Может, этот, пока не совсем угасший интерес все‑таки оживет осенью и подтолкнет меня дописать третью часть?

Перечитал третью часть. Ну, осенью попробую продолжить.

Завершился МАКС-2011. На форуме обмен мнениями и фотографиями. Больше на форуме ничего нового нет. Ну, упал под Питером ещё один Як-18Т: старый летчик катал пассажиров и не вышел из плоского штопора. Выложили видео горящих останков самолета с горящими трупами людей. Поднялся политкорректный вой: ах, ах, как можно такое показывать.

Такое нужно показывать постоянно. Чтоб эти экстремалы думали головой.

А в общем, идёт болтовня.

Читаю книгу Тенцинга Норгея «Тигр снегов». Ну, уважаемый человек. Он в 53–м году заслужил мировую славу, выше которой была потом только слава Гагарина. Неграмотный шерп, но мужественный, мудрый и порядочный человек.

Заодно нашел в сети и скачал любимую свою книгу «Покорение гигантов» – о восьмитысячниках. Была когда‑то такая у меня, да дал почитать её – и заносили.

Читаю вторую книгу Тенцинга: «После Эвереста». Ну, сравнивая с первой книгой, – небо и земля, в буквальном смысле. Родня, встречи, поездки, впечатления, общественная деятельность, работа альпинистского института, технология обучения альпинистов и т. д. и т. п. Скучно.

Ага: ты же сам в «Откровениях» описывал технологию воровства, сдачи бутылок и гаражную эпопею.

Но я хоть разбавлял эту бытовую тягомотину описанием полетов. А тут сплошной быт служащего, да ещё политические игры, в которые этого неграмотного служащего затянула слава.

А потом подошла старость. К этому времени умер Неру, ушли и другие высокие покровители Тенцинга; новые руководители страны обошли прославленного земляка вниманием, он вынужден был подать в отставку и долго не протянул: умер в возрасте 72 лет, уже никому не нужный.

На авиа ру народ приходит к выводу, что причиной деградации форума является общий развал нашей авиации и связанные с ним упаднические настроения.

Поэтому я и ушел с форума. Не о чем говорить.

В стране за последний год произошло столько знаковых катастроф, что невооруженным глазом видно: все рушится. Сегодняшний невыход грузовика «Прогресс» на орбиту – ещё один звонок.

А твиттеры озабочены футболами, универсиадами, выборами и прочими шоу, с которых им в будущем отломится.

Мировой авторитет государства заключается не в его популярности, не в том, что оно тоже «как люди». Авторитет всегда зиждился на грубой силе, мощи и техническом прогрессе. Когда англосакс хочет – он идёт и берет. А уж как там это преподнести миру – дело дипломатов.

Авторитет же государства внутри страны физически выражается в ощущении народом стабильной уверенности в завтрашнем дне. Отсюда идут все патриотизмы, нравственности и морали.

Россия нынче – сырьевой придаток развитых стран, хоть и загнивающих. То, что она привязывает мир к своей трубе, – хорошо. Но нужна твердая и бесчувственная, аморально–прямолинейная рука на кране. Кто кого кормит в этом мире.

У нас внутри страны такая рука есть, она цинично–жёсткая и держит за горло и правителей, и весь народ. А вот взять за горло мир мы не успеем по простой причине: мир ведёт курс на планомерный развал российского этноса всеми доступными средствами. Нас скоро отравят наркотиками различных видов: начиная от элементарной травки и кончая потребительством как идеологией жизни. И мы будем бояться того, что если, не дай бог, случится сбой с поставками нашего газа в Европу, то Европа нам не даст айподов. А без айпода как жить. Нас насаживают на европейскую иглу, отучая от творчества и созидания.

Скорее всего, искушённая Европа первая успеет деморализовать Россию.

Наша молодежь не понимает, что айфоны, впариваемые нам, создаются из нашего же газа. Приоритеты поменялись местами. Мы, старики, видевшие воочию мощь Союза, ещё можем в этом разобраться; молодежь, рюкзачки, – нет. Мы задыхались от дымов над заводами, производящими продукт для отечества; молодежь же довольна чистотой экологии. Они растут с телячье–радостным сознанием того, что Россия, мол, – тоже европейская страна и что нам надо стремиться к сиське Запада в будущем, а самим – торговать, потреблять и посредничать.

Сосет же сиську родины–мамы все‑таки Запад. А мы сладостно упиваемся его калом.

Нет, все‑таки, по большому счету, даже бедно жить – но в самодостаточной стране, за железным занавесом, – это лучше, чем быть на побегушках извращённой европейской демократии, в погоне за мифическим богатством. Я вот теперь прямо‑таки склоняюсь к этой мысли. Я и умру с нею.

Если бы меня спросили сейчас, согласен ли был бы я, чтобы вернулся Сталин, отвечу: согласен. Демократия и я – вещи несовместимые. Как ни тяжел был партийный, застойный гнёт, но, попробовав за двадцать с лишним лет той демократии, я бы под него охотно вернулся. Сколько той жизни осталось. Те нравственные издержки социализма – ничто по сравнению с нынешними.

Для меня гораздо ценнее нынешних открывшихся возможностей – прежнее ощущение единого, сплоченного народа, мощного государства, национальной идеи и стабильной жизни. Я в ней всегда приспособлюсь. А те, для кого эти возможности нынче открылись, только грабят и обескровливают страну, которая катится по наклонной плоскости наркотического безумия к полному распаду.

Стоя у развалин любимой моей советской авиации, я горестно вою. И так – везде.

На днях открыл же распрохваленую «Лолиту» Набокова. Боже, какая гадкая мерзость, какая шизофрения. И не говорите мне о свободах – эту книгу надо прятать от подростков. Уважения моего к этому педофилу нет, несмотря на то, что эстеты восхваляют его язык.

Это совсем не то, что, у примеру, говорят о картине «Проселок» Саврасова: грязь – и чистым золотом! Нет! Глядя на полотно Саврасова, возвышаешься душой, становишься благороднее и чище, начинаешь видеть в любом, самом захудалом уголке красоту и величие твоей прекрасной Родины. Читая же «Лолиту», опускаешься в помойные глубины низких инстинктов, как бы о них возвышенно и «чистым золотом» ни вещал извращенец. И если Европа видит в этом обогащение души… то фтоппку Европу!

Набоков был очень рафинированный, утонченный, несчастный, больной человек, с воспалёнными яйцами; они его мучили. Энтомолог–самоучка, он исследовал гениталии бабочек.

Запад, загнивающий, наркотически–педерастический Запад, воспринял шизофреника Набокова на ура.

А теперь мы в России имеем то же самое. Уря, урря! набоковым. И лолит у нас до хера.

Порадовал один из моих старых читателей, ныне пятикурсник Ульяновска. Прислал хорошее, искреннее, умное письмо: рассуждает о своем понимании летного труда, сетует о судьбе школы, которую мы явно теряем, об общей деградации летного персонала.

Естественно, благодарит за тот толчок, которым мои книги заставили его добиваться цели. Выстрадал человек. Видно, что с него будут люди.

Сколько уже я таких писем получил… и счет им потерял.

У меня возникает шизофреническая мысль. То я все трындел о том, что мир ушел вперёд, а мы отстали. А теперь все яснее вырисовывается картина общего загнивания не только нас, но и того, ушедшего вперёд мира. Так что не одни мы в дерьме. А значит, надо на тот мир вообще не оглядываться, а жить как живётся.

Предстоящее двенадцатилетие при ожидаемом президентстве Путина представляется мне тем медленным периодом, когда в стране самопроизвольно будут утрясаться капиталистические отношения, сопровождаемые звоном колокольчиков неких показных реформ. Основой, конечно же, будет труба, которою при моей жизни страна ещё как‑то сможет распоряжаться, держа за спиной проржавевшую насквозь ядерную дубину. Что там дальше за Путиным, я и не загадываю, ибо прожить больше 12 лет вряд ли мне удастся: а в возрасте 80 лет уже все равно.

Мир же, зависящий от нашей трубы, за 12 лет вряд ли сможет собрать силы для решающей битвы с умирающей Россией за нефть и газ. К тому времени, возможно, разработают альтернативные источники энергии. А может, тот мир уже окажется неспособным создать что‑либо более существенное, чем айпод. Мир тупеет, погрязая в потребительстве. Может, и неплохо было бы остановиться в технологическом развитии, потоптаться на месте и осмыслить статус кво.

Но, боюсь, к тому времени народы Земли сильно подсядут на всевозможные реальные и виртуальные наркотики, дающие возможность хоть на время уйти от земных проблем. И Россия, как неблагополучная страна, подсядет сильнее других. Но об этом думать не хочется, это уже после меня.

Спасением для России было бы закрытие железного занавеса. Но и за этим занавесом для реального спасения нации понадобился бы страшной силы государственный террор, куда тому Сталину вместе с Гитлером.

А если идти по демократическому пути… это говорильня твиттеров на куче использованных шприцев.

Все эти теории Гумилёва о пассионарности, циклах и прочая – не брали во внимание спровоцированную информационной революцией внезапную, бурную, стремительную деградацию человечества, погрязающего в удовольствиях сомнительного толка. Не ядерная война уничтожит народы, а наркотики: спиртное, травки, синтетики, извращения, телевидение, игры, социальные сети, бегство в интернетовские, виртуальные, компьютерные миры. От любого из этих наркотиков в обществе потребления личность распадается, и это хуже эпидемии. Те же, кто, думая управлять миром послушных и отвлеченных от проблем людей, ныне активно садят человечество на иглу, – просчитаются: они будут жить среди скотов, среди новых еху, которым до их богатства, величия, власти – не будет дела. Правители мира будут вынуждены быть санитарами в гигантском рушащемся дурдоме, уйти из которого некуда.

Народы же Африки, до сих пор местами живущие первобытным строем, цивилизацию не возродят. В худшем случае они вымрут от СПИДа, в лучшем – будут влачить то же самое жалкое существование, только осложненное высокой рождаемостью, эпидемиями и хронической нехваткой пищи.

Так что лучше не заморачиваться общественными проблемами, а наслаждаться теми радостями, которые даёт обычная, пока ещё не испоганенная особо цивилизацией жизнь сибирской глубинки.

Мысль посетила. До 60 лет я вёл самую обычную жизнь, в чем‑то однообразную и тягомотную, в чем‑то интересную, но, в общем, правильную, без взбрыков. А с 60 лет начался какой‑то творческий взлёт… и вот около года назад он плавно растворился. Пришла усталость; основным итогом мыслительного процесса стали разочарование и цинизм. Но эти шесть–семь лет отмечены явным подъемом, вспышкой, закидонами, большим жизненным напряжением. И вот вопрос: что это было?

Скачал книгу, написанную машинистом метро Максом Рублевым с участием пресловутого Олега Дивова: «Не прислоняться. Правда о метро». Ну, кухня ремесла. Уже в сети читатели сравнивали эту книгу с моей «Аэрофобией», противопоставляя явную нелюбовь метровского машиниста к маасковской толпе – доброжелательности Ершова к авиапассажирам… обосрались бы они мне.

Написано динамично, но несколько суховато и чуть непонятно в терминологии (я‑то читателю все разжевываю), в расчете, что читатель сам врубится. Но главное отличие сабжа от моего опуса заключается в том, что книга написана москвичами, написана для москвичей, написана о москвичах, которые «сами виноваты» в том, что их так много, что им приходится биться за существование в мегаполисе и что они сами друг другу мешают, заклинивая работу системы метрополитена.

Пока аналогий с работой пилота не нахожу, разве только что у поезда масса 400 тонн, да скорость, да ещё постоянное желание спать. А так – несравнимо. Примитивно. Труба; светофоры; станции; блокировки. А главное, как я понял – двери, двери, двери и график, график, график. Конвейер. Справляют малую нужду в открытую дверь на ходу, на долгом перегоне, при зеленом свете, по потоку. Проза. Вся жизнь в трубе. Одномерное движение, вперёд и вперёд: быстрее, ещё быстрее, стоп, снова вперёд, быстрее, ещё быстрее…

Из эстетического. На море не спеша читал «Мастера и Маргариту», растягивал удовольствие, наслаждался булгаковским языком.

А вчера Надя попросила найти песни группы «Белый день», где‑то ей порекомендовали. Нашел, послушал – как из чистого родника испил. Хорошие, народные, близкие сердцу песни. До слезы проняло. Вспомнились покойные Евдокимов и Заволокин. И мы с Надей перед сном сидели и слушали, слушали… Скачал альбомчик себе. На фоне современной городской помойки – чистая струя; каждая песня – искренний рассказ о жизни. И автор всех песен – солистка Лена Василёк.

Надо отметить высочайший профессионализм ансамбля. Тут, как мне кажется, «Золотое кольцо» немного уступает: не тот вкус. Хотя и те, и другие работают в одном полезном направлении.

Медведев сообщил, что вот, мол, авиация наша пришла. Наша авиация, оказывается, имеет проблемы. А ну‑ка, быстро! принять исчерпывающие меры, запретить Як-42… ну ладно, не запрещать… провести среди них проверку; заодно укрупнить авиакомпании, а те из них, которые не обеспечивают безопасность, прикрыть.

Главным же пуком гаранта была такая декларация: безопасность потребителя важнее отечественных приоритетов. Не можете делать свои безопасные утюги… тьфу, самолеты, – покупайте безопасные за границей. И при чем тут отечественный авиапром. Выделить миллиарды, закупить за бугром цивилизованные учебные самолеты для училищ. И т. д. Пусть обыватель, то есть, народ великой мировой авиационной державы, будет уверен в том, что великая авиационная держава закупила для евонного седалища надежные зарубежные самолеты. И пусть она, держава эта, бывшая, превратится в великий сырьевой придаток цивилизованного мира – зато заднице будет безопасно летать. А потом придет цивилизованный англосакс и уверенно возьмёт нашего обывателя за задницу.

Президент сказанул, а через полгода, согласно правилам демократии, его пнут. Ну, посмотрим, в теме ли Путин. А тема серьезная: у нас в стране сильный, ливневой самолетопад. О котором ещё десять лет назад кричал Пономаренко; ну, и я, сирый, тоже вякал. И самолеты будут, будут, будут ещё падать. Школа деградировала, новая ещё не сложилась, а симбиоз собранных по сусекам пилотов совковой формации с джойстиковыми самолетами непрочен и чреват. Заплатим большой кровью.

РЕН ТВ прислало мне просьбу выступить с телеинтервью по больной теме. Я решительно отказался. Они тогда попросили порекомендовать кого‑то, кто может рассказать, «как провожают самолеты»; я навел их на Дениса, тот многое сможет разъяснить лучше меня.

Все ищу в сети отзывы о своем творчестве. И все чаще проскакивают реплики ценителей насчет того, что Ершов таки не писатель, что Ершову надо бы хорошего литературного редактора, что характеры у него примитивны и т. п.

Вася, шли их всех в круиз. Это молодежь, не читавшая классиков, считающая их отстоем, это молодежь, выросшая на кафках, прустах, муракамах, на изощрённых хитросплетениях интеллигентских интриг и на языковых новациях новых футуристов. Ершов для них, и правда, пишет уж больно примитивно.

Примитивно же – означает, что уж слишком просто и ясно, скучно уму молодого горожана, истосковавшемуся по новым языковым извращениям.

Вася, при вперёд ледоколом. Время все расставит. Ведь все поголовно утверждают, что у Ершова талант ясно доносить мысль и внятно рассказывать. И большинство таки признается, что читают Ершова на одном дыхании.

Посмотрим, как будут читать мои книги через несколько лет.

Вывод, который напрашивается уже давно, горек: мы растеряли профессионализм старой школы. Старые экипажи долетывают на авось, на старых наработках, надеясь на матчасть и молясь, как бы чего не вышло… ещё годик, ещё полгодика… Профессионалов среди них – единицы. Фактор старости (который я вполне ощутил и на себе, отчего и ушел на пенсию), ведёт к похуизму и потере страха: «а – извернусь как‑нибудь». В стрессовой ситуации старики теряются, не говоря уж о недоученных молодых… сорокапятилетних мужиках.

На старой технике остались далеко не самые талантливые летчики; скорее – самые ленивые, неспособные, туповатые, не наделенные высокими нравственными качествами. Это подтверждается рядом последних катастроф, где нарушения летчиками элементарных правил, приведшие к гибели людей, просто аморальны.

Причина этой аморальности не в недоученности или недисциплинированности пилотов, хотя это – само собой. Причина в той аморальной атмосфере, которую создали правители страны, бросив стратегически важную отрасль на самотек, да ещё капнув туда яду коррупции. И в авиации возобладал рваческий принцип временщиков. Тут уж не до шлифовки мастерства.

Я озабочен снижением нравственного качества в среде старых летчиков на старой технике; Денис Окань говорит о том же в среде пилотов, эксплуатирующих иномарки. И там, и там главенствует принцип: ещё годик… полгодика… а там – трава не расти.

Это как нынешняя обстановка на дорогах. Из‑за тесноты и перегруженности, из‑за перенасыщенности пространства автомобилями водители плюют на правила и используют тесное пространство в меру своей наглости, нахрапа и изворотливости. А та точка, на которой насыщение общества автомобилями надо было бы придержать, давно пройдена. Общество потребителей уже не может без удобств; удобство передвижения захлестнуло нашу жизнь, превратившись в свою противоположность на той же МКАД, да и во всех дворах.

Так и в авиации: успеть хапнуть высокие заработки, пока тебя не раскусили и не поперли. Пропихнуть сынка, кума, свата. За мзду. Не до профессионализма, тем более что техника пришла надежная, только кнопки нажимай.

В результате имеем самолетопад и на старой технике, и на новой. И даже прогрессивный Запад падает над Атлантикой, столкнувшись с нестандартной ситуацией в обычном полете.

У меня зреет желание написать на эту тему трактат. Но я прекрасно понимаю, что, обнародовав его, только настрою против себя всех летчиков – и старых, и новых. И все равно ведь ничего не изменю.

Левитин же лепечет перед депутатами о недоученности пилотов и старой технике. Но ни одно из последних авиационных событий не связано с отказами старой техники, везде только нарушения, некомпетентность и низкие личностные качества экипажей.

А депутатам, доживающим последние месяцы в теплых думских креслах, – наплевать. Бабло за лоббирование уже попилено, теперь только досидеть.

Вот так же точно досиживают в пилотских креслах старые волки советской школы, летающие на стереотипах и здравом смысле.

Переходный период этот продлится ещё лет десять. За это время должны сформироваться новые командные кадры из нынешних патриотов авиации, вроде Дениса, у кого душа болит не за сынков, не за бабло, а за Дело. А старое все уйдет естественным путем. И вот только тогда начнет формироваться нормальный человеческий подход к нравственным ценностям авиации. Правда, из их списка напрочь исчезнут романтика и Дух. Останутся логика, дисциплина, долг и чувство справедливости.

Но без государственной воли, рыночным путем, этот процесс может и не пойти. Человек нетерпелив, а без хорошо видимых ориентиров в жизни склонен махнуть на все рукой. Тот же Денис годам к сорока поймет, что проще плюнуть и ухрять за бугор, как, к примеру, прижился в Эмиратах известный на авиа ру Арабский Летчик. Тихонько себе летать, делать свое дело, опираясь на здравый смысл, и не думать о мучительных путях становления новой русской авиации.

Государство же наше бессильно даже определиться с концепцией. Размытый принцип «безопасность потребителя превыше всего» никак не определяет государственную волю ни в последовательном развитии отечественного авиапрома, ни в государственной поддержке авиапредприятий, ни в прозрачной политике решения транспортных проблем отдаленных регионов. Даже в отношении военной авиации нет четкого государственного подхода. Твиттеры откровенно не в теме. Им тоже лишь бы до марта досидеть.

Нажарил котлет, теперь сижу и слушаю музыку Вячеслава Овчинникова, который, оказывается, в определенных кругах считается непризнанным гением чуть не всех времён и народов. Надыбал я его опусы по очерку о нем, размещенному на Либ. ру. Ну, нашел музыку, послушал. Скажем прямо: пока не доставило. Ну, потом послушаю ещё, может, откроется. Музыка у него классическая. В частности, он написал музыку к «Войне и миру» Бондарчука… и музыка эта мне не запомнилась.

Вот: нашел бал Наташи, вот клип… прекрасно играет актриса… а музыка… нет, не цепляет. Сложно для моего деревенского, духового восприятия. Симфонично. Под такой вальс не потанцуешь. И мелодии нет.

Вот под «Вальс–фантазию» Глинки – потанцуешь, потому что это действительно Вальс! Хотя и концертный. А вальс Овчинникова – сложная симфоническая музыка, написанная на три четверти.

Значит, он – композитор для утонченных. Поэтому и скромен до полной замкнутости. Широко известен в узких кругах.

Вася, никаких параллелей. Это не твое.

На днях тут звонил мне неизвестный человек, заикнулся, что, мол, тоже работал в системе Аэрофлота, интересуется историей красноярской авиации, прочитал мою книгу, завалявшуюся на полке магазина, понравилась. Мол, хотелось бы встретиться, поговорить…

Ясно: журналюга. Я вежливо его отправил на Прозу, чтобы глубже ознакомился с другими моими произведениями, потом, если пожелает, пусть задаёт вопросы в письменном виде, я охотно отвечу; встречи же с читателями я давно прекратил. Он молча положил трубку.

При этом Надя, подслушивающая во вторую трубку, срывалась и вслух подсказывала, что мне с ним надо делать и куда его послать. Реплики её были неприятны.

А вчера вечером позвонил мне Сергей Бурлаку. Я рад был поговорить со старым знакомым, который лет пять назад сделал самое удачное из всех моих интервью и таким образом дал в интернете хорошую рекламу моим книгам. Очень неравнодушный, адекватный и порядочный человек. Сейчас он главный редактор журнала «Земля и недвижимость Сибири». Публикует, в частности, статьи о путешествиях и пр. Считает, что пришло время вернуться к теме первого нашего интервью, поговорить о нынешнем состоянии дел в авиации, которое его буквально шокирует.

Я сначала вяло, по инерции, отбрыкивался. А потом подумал, что можно попытаться изложить свои мысли по этой теме, используя не широко известные своей продажностью конъюнктурные московские СМИ, а в провинциальном журнальчике; интервью же все равно будет растиражировано в интернете. И Сергей – как раз тот журналист, который сможет сделать это профессионально и правильно расставит при этом акценты.

Договорились, что журнальный вариант будет кратким, а полностью интервью он выложит в сеть и даст на него ссылку. Но прежде пусть продумает свои вопросы и сбросит их мне на мыло вечером в воскресенье, а в понедельник встретимся у него в редакции.

Я попытаюсь обобщить свои разрозненные мысли и, как авторитет в авиации, резюмировать складывающееся общественное мнение.

То же самое делает в своих статьях Роман Гусаров. О том же переживает в своем ЖЖ Денис Окань. Ко мне, как и к ним, таки прислушиваются. А так как я одним из первых поднял тему упадка в авиации, то тем более.

Думаю, это будет мое заключительное общественное выступление.

Крутятся в голове абзацы несуществующего рассказа о вечере у камина с моими учениками… Крутятся, переплетаются… и внезапно пресекаются отчетливым пониманием того, что уже не встанет у меня на создание мало–мальски стоящей вещи. Такое ясное осознание своей творческой импотенции. Ум, может, ещё бы и не против, а сердце… не загорается.

Какая‑то параллель с сексом. И здесь, и там осознаю, что конец процесса недалек. Да и время уже. А то, что некоторые говорят, что у них и после семидесяти кровь ещё поигрывает, – так и я буду… говорить.

Ничего я не хочу. Не имеет больше смысла. Подредактирую это последнее свое интервью, хорошо так подредактирую… и все.

Это как стоять перед тяжелым мешком и думать, как же ж‑таки взвалить его на горб. А надо ли вообще? Может, обойтись без мешка? Сколько я их уже перетаскал. И зачем?

Уже никаких сил держать планку нет. Вот обязаловка писать про Ил-18 – кому это надо? Это уже будет полу–ложь, высасывание из пальца, одно да потому.

Значит, и во мне умер Моцарт.

Уже почти не протестую против подступающей старости. Старость эта вполне заслуженная; я в почете.

Как вчера бегал вокруг меня старый, уже седой журналист Сергей Бурлаку… чуть заметно – но таки заметно. Мне было даже неловко.

Как Димка сказал: «Ваша книга взорвала мозг…»

Чего ж мне стесняться. А я все равно забиваюсь в свой лесной угол на Вечернице, рядом с кладбищем и стараюсь стать ещё незаметнее.

Вот открыл и ещё раз перечитал часть про Ил-18. А ведь неплохо написано. Ну, есть наметки, и вроде появляется охотка продолжить. Но не будем спешить.

Где взять сил для творчества? Чем вдохновиться?

Оказывается, вдохновение – не пустой звук. Оно необходимо. Во имя чего‑то (или кого‑то) стоит напрягаться… но во имя чего?

Во имя себя никто никогда не достигал никаких успехов. Всегда надо показать эти успехи кому‑то достойному. Либо достичь какой‑то цели и тем самым доказать, показать им всем…

Робинзон на острове никому ничего не доказывал и не показывал. Не было смысла. И чего он достиг?

Перелистывая страницы дневниковых записей двухлетней давности, поражаюсь, как я тогда рефлексировал, как мне тогда важно было заиметь статус уважаемого авиационного писателя. Но и духовная жизнь была активной, я интенсивно работал над выпуском в свет своих опусов. А теперь уж все. То, что я дал читателю, ушло в историю, и никуда мои труды уже не денутся: они есть, и это непреложная истина. Имя Ершова теперь неотрывно от истории российской авиации.

А самому Ершову как писателю–летчику, исчерпавшему себя, надо исчезнуть с литературного горизонта.

Перечитывая Летные дневники, прихожу к мысли. Вот я описал в них десятки и десятки самых различных посадок, каждая с десятком вариантов и нюансов. И вот думаю себе: читая эти записи и вдумываясь в них, испытывают ли пилоты компьютерных, автоматических самолетов чувство зависти к нам, старикам? Способны ли они ощущать всю тонкость, сложность и красоту соприкосновения с матушкой–землёй? Замирает ли у них сердце при этом?

Если нет… мне их жалко.

Да и вообще… читают ли они Ершова?

А Дима Хохлов говорит мне: Василь Василич, но, помимо всех этих дурацких заморочек на земле, – ведь есть Полет в небе!

Он‑то понимает. Ему книга моя взорвала мозг.

Зачем я езжу на дачу?

А – лениться. Мне надо лениться, хоть понемногу. Турецкий отпуск промелькнул, как прекрасный сон, как один долгий выходной между этими, будь они уже прокляты, домашними проблемами, требующими напряжения всех мышц и суставов.

Мне надо лениться, мне надо спать по десять часов в сутки. Ну, старики под семьдесят уже не должны ворочать тротуарные плиты, не должны месить бетон, не должны долбать лопатой засохшую в камень землю. Это все давно уже положено делать за них молодым, до 50 лет, людям. А старикам самая нагрузка – ходить с газонокосилкой по травке, ну, копаться на цветочной грядочке, или там забить несколько гвоздиков в доску, или что‑нибудь подкрасить. Старики должны больше времени проводить за книгой или в беседах.

А я же вкалываю как молодой, хоть уже и через силу, уже скрипя зубами от злой надсады. И Надя все так же требует с меня, как с молодого. Хотя и до нее уже стало доходить, что дед есть дед. Но она очень боится, что бросив вкалывать, я опущусь, запью, деградирую, и прочая, и прочая.

Поэтому я езжу на дачу лениться в одиночестве. Налитые руки не хотят напрягаться. И я рад дождю, не позволяющему работать на улице. Я иду в гараж, не спеша разбираю там инструмент, чиню отказавшую электродрель,

выпиливаю надфилем из пластмассы миллиметровые заклепочки и ремонтирую отломавшийся замок на папке–чемоданчике для бумаг. И тяну, тяну время за компьютером, выкладывая в дневнике ленивые, повторяющиеся мысли и набившие оскомину сентенции.

Надя, чтобы не опуститься и не взбеситься, продолжает работать. Но она там хоть физически себя не нагружает, она там указывает людям, исполнителям. Мозг её загружен в меру, ей на работе комфортно: она чувствует себя на своем месте.

А у меня кризис зрелого возраста. Я не на своем месте. Я пережил полеты, пережил писательство, пережил строительство дачи… хочу покоя и комфорта. И если покой и комфорт быстро приведут меня к смерти, значит, таков мой век, большую часть которого я посвятил Небу.

Я устал от высоко поднятой планки; я хочу швырнуть её под ноги… нет, пока не могу. Эта тяжесть гнетёт. Я хочу лениться, не думать, не переживать, почивать на лаврах и блаженствовать в маразме.

Другие запиваются с тоски и приносят страдания близким; я просто уезжаю на дачу, поближе к природе, и отхожу душой. Мне не надо всех тех банальных радостей жизни, которыми услаждается среднестатистический человек. Я не пью, не курю, не играю в азартные игры, не нуждаюсь в наркотиках любого толка, равнодушен к тряпкам, к обжорству, к славе, к путешествиям; мне уже не надо и женского тела. Ни новости, ни политика, ни катастрофы, ни фильмы, ни книги меня не трогают и почти не интересуют. Люди мне неприятны, я по возможности бегу от них; общение не даёт мне ничего, кроме чувства сожаления, что опять в разговоре показал себя болтливым старикашкой. У меня нет навязчивой идеи, нет хобби. Все прошло.

Надя скажет: шизофрения. Нормальный человек – должен желать!

Я рано постарел душой. Но, ребята, я ведь и выдал больше, чем среднестатистический человек; а это же кусок моей жизни, переплавившийся в востребованный продукт. Я ради этого продукта сжег все свои желания. А теперь остался пустой чехол вместо живого человека и чувство удовлетворения от недаром прожитой жизни. Мелкие желания ещё возникают и тут же вяло гаснут, как язычки пламени на догорающих углях. Новая машина, издание книги, письма читателей… все это эфемерно. Я славно пожил, я видел Небо, пошли все на фиг, хочу покоя.

Умер великий гений современности Стив Джобс. Я ничего до этого о нем не знал, теперь знаю много. Действительно, великий человек. Хотя сфера его деятельности вроде бы далека от моих интересов и для меня непривлекательна. Но я, как и сотни миллионов людей на земле, пользуюсь его разработками персонального компьютера. За это я ему благодарен. Я был неправ в невежестве своем, походя отвергая Джобса. Он был великой Личностью. Склоняю голову.

Хотя примером для меня он будет только в бытовой скромности своей, да в том, что пер вперёд ледоколом. И ещё: он обладал даром предвидения в своей области. Все остальное в его мировоззрении мне чуждо, как чужд и собственно капитализм, который не задумывается о последствиях, ориентируясь только на прогресс своего продукта.

Да, айфоны заполонили мир. Да, это безусловный, прямолинейный успех изобретения, а значит, его создателя. Но вот каковы последствия массовости этого приборчика для человечества. Станет ли оно от этого лучше? Или хуже?

В принципе – стало ли человечество лучше оттого, что кто‑то изобрёл и распространил по всему миру унитаз? Или, ближе к теме цивилизации, – автомобиль. Стало ли человечество здоровее от обилия автомобилей? Нравственнее? Добрее? И так далее.

Срать… то есть, ездить, – да, стало удобнее. Мне вон на почту 300 метров пройти – я еду туда на автомобиле. Я нахожу этому оправдание: экономия времени… суставы… непогода…

А планета Земля теперь задыхается от вязкой, вялотекущей массы авто. И люди от наличия и от давящей силы этой массы не стали лучше ни в чем. Ни в чем! Хуже – да.

И никуда ж не деться от автомобиля – он, действительно, нынешней цивилизации очень нужен. Невозможно представить себе жизнь без автомобиля.

И без айфона не представишь жизни через полтора года. Люди будут все больше связаны этой массой коммуникаций… и все дальше и дальше будут стремиться отдалиться друг от друга, ненавидя эту легкодоступность, от которой не укрыться нигде.

Айфон – разновидность цивилизационного наркотика, похуже автомобиля.

Я с этим ничего поделать не смогу, кроме одного: не вестись на цацки. Но это уже внутренний стержень личности. Мне помогает здоровый, аж через край, консерватизм возраста и природный аскетизм. А что ста–аличный молодеж? Ему только подавай… а дальше – игла, на которую неизбежно сядет поколение молодых. Они обречены на муравейную обобществленность и на контакты. Они обречены разговаривать через СМС. Они обречены искать любую информацию только в сети. Они обречены на атрофию собственного мышления. Они обречены вращаться во все ускоряющейся воронке общей мясорубки. Они станут фаршем, цементом этой самой, вожделенной демократии. Ими легко будет управлять через всемирную сеть, причем, их сознание будет умаслено лживым умозаключением о собственной свободе и значимости. Ха–ха. Улей Хельстрема на более высоком технологическом уровне.

Так что роль Стива Джобса в создании персонального компьютера сравнима с ролью создателей атомной бомбы. Действительно, великий человек.

Да уж. Мышь, которой таки действительно удалось изобрести мышеловку.

Свобода выбора, которой так щеголяют иные нынешние ораторы, есть прямой путь к деградации человечества. С гениальных экранов Джобса льется мутный, нездоровый поток примитивной, растительной, жевательной субстанции. Экраны Джобса не заставляют людей задумываться, напрягать извилины, развивать ум. Экраны Джобса выращивают тупого потребителя, который одним мановением перста может вызвать любой образ, любую картинку, любую информацию, в любом виде и концентрации – от высоколобых формул до примитивного комикса. И человечество – я уверен – идёт, скользит именно по наклонной плоскости, ибо все живое склонно именно к лени и насыщению, а сытое – не требует работы над собой. И из всего того, что придумано гением человечества, компьютер даёт самый легкий путь к возможности насыщения ума. А потребность в насыщении он же наиболее эффективно и губит. Поэтому человечество, сидящее на информационной игле, тупеет.

«Ухо мальчика – на его спине». Раньше потребность к усиленному напряжению ума вбивали розгами. Теперь в этом никто не видит необходимости. Ни в тех неполиткорректных розгах, ни в потребности развивать ум. Люди уже разучились считать в уме – всего только благодаря простейшим калькуляторам, наводнившим рынок лет тридцать назад. Теперь они отучаются читать. Вскоре не надо будет размышлять о развитии вселенной. Труба вставлена в рот – только глотай… и далее – напрямую на выход.

Но кто же тогда разрабатывает и производит эти чудеса техники, кто при этом вовсю напрягает ум?

А это напряжение ума – лишь одна развитая функция конструктора. Во всем остальном он непроходимо туп. Да ему и не надо. Он однобок.

Михаилу Перельману, напрягавшему мозг в решении теоремы Пуанкаре, больше от жизни ничего не надо. А ведь Перельман – это не американский узкий профессионал. Он пока ещё русский человек, воспитанный на чтении книг. Но ему уже не надо ни–че–го. Пока ещё он считается чудаковатым бичеватым гением… погодите, лет через пятьдесят общество деградирует и все будет состоять из таких перельманов, уткнувшихся в свой уголок, ну, в экран. Экран будет как кардиостимулятор для смертельно больного сердечника: оторви, отключи – и смерть. Ну, не смерть, а животное состояние.

Слишком резкий переход от состояния постоянного творческого физического труда к состоянию тупого потребительского созерцания – каких‑нибудь сто лет – губителен для человечества. Новые элои быстро превращаются в новых еху.

На Прозе посыпались хвалебные рецензии. Старается престарелый истребитель Игорь Теняев, уж без меры меня хвалит. Я прочитал Наде несколько подобных рецензий… молчит.

Я уже привык к тому, что меня практически не критикуют. В течение нескольких лет, ревниво вслушиваясь в хор похвал, пришел к убеждению: таки я достойно писал. И если кому‑то вздумается облить меня грязью, я только улыбнусь: ну не катит у вас, ребята. Но никто не обливает. А читают меня десятки тысяч – это только та обратная связь, которая фиксируется всего на двух русскоязычных литературных порталах; на самом же деле читателей немножко побольше.

Мои опусы останутся после меня в сети так долго, как долго сеть будет существовать. Это – то главное, что я оставил после себя, ради чего прожил жизнь. В свете этих незамысловатых рассказов меркнут и моя летная биография, и мое летное искусство, и мой опыт пилота и инструктора. Оказывается, это было не главное, а только преамбула, необходимое условие появления в свет раздумий старого ямщика, которые нынче интересны читателям.

Вчера смотрели мы по первому каналу, в «Вестях», модный нынче мини–диспут о жизни офисного планктона: типа, служебные романы – это добро или зло? И там витийствовал приглашенный модный пейсатель, плодовитый локомотив ЭКСМО, Олег Рой, в миру – Резепкин.

Ну, посмотрели мы на молодое, но уже уверенно вцепившееся в литературный небосвод светило. Оно аж пенилось и слова никому не давало вставить. Оно извергало из себя. Я так и не вкурился в тему… да и на фиг бы мне жизнь этих компьютерных каторжников. Я только и сказал Наде: вот, смотри… их, этих сисадминов, в галстуках и лаковых ботинках, миллионы сидят покуривают в конторах… а я горжусь тем, что прожил настоящую мужскую жизнь пилота.

И Надя, плюнув, переключила канал.

Вот кумиры нынешних приказчиков.

Случайно наткнулся в сети на видео: экскаватор рушит беленький Як-40; на заднем плане ржут мужики. Слезы навернулись… И там же, чуть ниже, приведена цитата из моих «Раздумий», в тему, как ломали Ил-18.

Убили Муаммара Каддафи. Топтали тело ногами… что за звери эти арапы. Мужик погиб за свои идеи, он до последнего отбивался от хищных налетов НАТО… Говорят, при нем арапы и учились, и лечились бесплатно, и за жильё не платили, и молодоженам пособие выдавалось, и бензин был дешевле воды… Может, это легенды?

Но погиб он как мужчина, в бою. Уважаю.

Тела Каддафи и его сына выставили на позорище в холодильнике одного из супермаркетов. Зверьки ходят, фотографируются на фоне поверженных тиранов – целые толпы, очереди… Я и так особо не жаловал арапов, а теперь я их просто презираю. Это мусор человеческий на земле. И этим полуживотным Европа впаривает демократию? Никогда не поверю.

Каддафи прекрасно понимал, каким народом правит. Деньги от продажи нефти, свалившейся стране на голову, он использовал для блага этого народа. Но этим и развратил бедуинов. Зачем работать? Да и работали ли когда‑либо эти неблагодарные племена? И укусили руку, дающую кусок хлеба, укусили, оря при этом «аллах акбар». Вот твари.

А их же сотни миллионов.

Казалось бы, взглянув со стороны, мое нынешнее состояние души можно охарактеризовать как глубокий депрессняк. Но это далеко не так. Интерес к жизни у меня остался, но – совершенно созерцательный. Я не хочу вмешиваться в течение общественной жизни. Я – сам по себе.

Перечитывая записи, зацепился за наблюдение, что когда у меня возрастает нервное напряжение, я начинаю агрессивно вести себя за рулем. И в связи с этим прихожу к мысли о том, что новая скоростная машина должна стать для меня стимулом к переходу на самую осторожную, стариковскую манеру езды, к каковой я последнее время стремлюсь, но не могу реализовать её на старой «семерке», пилотируя которую в потоке машин, привычно наглею на пределе её возможностей. Новой же машины я пока побаиваюсь: у нее более острое управление: и руль, и тормоза, и приемистость. Вот это побаивание и надо использовать для вхождения в аккуратный старческий стереотип вождения, крайне нужный мне сейчас на фоне прогрессирующего склероза и потери реакции. Потише–потише – и так до конца дней.

Да, Вася, вот тебе и ужасная старость пилота на нищенской пенсии.

Для меня новая машина должна стать символом вполне достойного завершения активного периода жизни. Чтобы окружающие не поглядывали со снисходительной жалостью на шаркающего дедушку–пенсионера в обносках, ковыряющегося под старенькой «Жигой», а удивлялись тому, что бодрый старик ещё способен удивить окружающих своими возможностями.

К машине придется прикупить приличную одежду… ну как женщина прикупает модную машину под цвет своих платьев и сумочки. Я ведь обносился.

То есть: новый автомобиль должен стать для меня стимулом к ещё одному усилию в работе над собой. Придется шевелить себя изнутри.

Ага, успешный дед, ты ещё автожир прикупи себе. Станешь тогда притчей во языцех. Оно тебе надо?

Там у Грецие наррёд заволновался, что правительство его прижимает в угоду Евросоюзу. А Евросоюз тот озабочен тем, что это ихнее единое экономическое пространство, где каждый должен другому, а тот третьему, а десятый – тебе, – так вот это пространство, карточный домик, может рухнуть из‑за дефолта в Греции, а значит, надо раскошелиться и заплатить за Грецию долг, то есть, перегнать ряд цифр из компьютера в компьютер.

Если только какая‑нибудь из этих повязанных круговой порукой европейских стран, пусть та же Греция, скажет, что король голый, – возникнет мировой кризис, то есть, цифры в компьютерах как‑то собьются, и станет непонятно, кто же кому сколько должен.

Театр абсурда.

МАК провел пресс–конференцию и выложил заключение по катастрофе Як-42. Я читаю, и мне скучно. Пилоты взлетали… одновременно тормозя педалями. Самолет тянуло на нос. Скорость нарастала медленно. Добавили стабилизатора, вывели на взлётный, уже за полосой, на грунте, кое‑как оторвали, с усилием на штурвале 70 кг, в четыре руки… и машина тут же пошла на петлю, правда, сразу свалилась из‑за выхода на закритический угол атаки. Ото и все.

Что ж за пилоты? Ну, типа тех поляков. Недоучки. Хотя у второго пилота, хваленого инструктора и по совместительству зам. генерального директора по ОЛР, общий налет за 13 тысяч, все равно общий налет на Як-42 у них был на всех троих около полутора тысяч, т. е. по 500 часов, да ещё с длительными перерывами и совмещением ввода на Як-42 с полетами на Як-40. Явный перенос на Як-42 навыков положения ног на педалях со старого Як-40, приведший к непроизвольному обжатию педалей на разбеге. Они и не могли чувствовать поведение машины, потому что только начали её осваивать.

Ни к селу ни к городу МАК ещё приплел факт употребления вторым пилотом психотропных препаратов из‑за нервного заболевания ног, вообще не позволяющего ему летать. Это так, к слову.

Вот такой летный контингент имеем на старых советских самолетах. И качество его будет и далее ухудшаться. Опытные старики ушли, остались недоученные, бесталанные ученики их учеников, дети безвременья. В лихие 90–е научить этот контингент правильно летать уже не было возможности.

Следующая катастрофа, и не одна, будет тоже по вине пилотов. Это объективно.

На днях в Варшаве пришлось приземлиться на брюхо Боингу-767 авиакомпании Lot. Капитан Тадеуш Врона, молодец, притер машину к бетону как пушинку. Ну, ВПП была полита пеной, поэтому чуть–чуть только искры летели из‑под правого движка на пробеге. Что там у них произошло, непонятно, но факт: не вышла ни одна нога шасси. Народу на борту было больше 200 человек. Вот – профессионализм. Таки умеют летать поляки!

Правда, если невыпуск шасси произошел из‑за какой‑то ошибки экипажа… Но в частном случае посадки на брюхо капитан Врона идёт по стопам пилотов в Ижме. Президент обещал наградить экипаж.

Я сознательно отхожу от размышлений. Ностальгия по прошлому для меня не характерна. Живу заботами сегодняшнего дня, нахожу наслаждение в простых житейских вещах. Оправданием такому образу мышления служит железобетонное сознание того, что я всю жизнь пахал как вол, пахал для людей, оставил какой‑никакой след на земле и в небе и этим заработал себе право на покой. Необходимость заставляла меня отказываться от простых радостей жизни; теперь я наверстываю… когда уже нечем. Ну, хоть тем, что у меня осталось.

Утром время возле компьютера пролетает незаметно. Пока читаю почту, знакомлюсь с прогнозами погоды, с новостями – общими, авиационными и автомобильными, – проходит два часа. Потом зацепишься за что‑нибудь интересное в сети, роешь, читаешь, – глядь, а время уже ближе к полудню. А потом с горки покатилось: надо готовить что‑нибудь на ужин, только успевай.

После пяти, как накормишь Надю и она упадет возле ящика, начинается тоскливый вечер. Ну я часок гуляю. Потом валяемся на диване, лениво общаемся… говорить‑то не о чем. Таскаем куски, пьем чай… семечки там, фрукты. Телевизор как фон. Ждём десяти, падаем и дружно засыпаем. Растительная стариковская жизнь.

Вот так же пропадает интерес и к машине: ну, разве что необходимость ездить заставляет, а так – есть она, нет её, безразлично. Ну, есть.

А пропадет интерес к даче – и машина станет не нужна, отдадим её детям.

И так постепенно интересы сожмутся до чисто внутренних: поесть, вовремя сходить в туалет, поспать.

Потом и еда станет просто способом поддержать жизнь между периодами сна.

Потом пропадет интерес и к еде.

Так тихо угасла моя мама.

«Лучше умереть, чем спать».

Но это не значит, что я теряю интерес к жизни. Просто отшелушиваю все лишнее. Книги вот раздаю – зачем они мне. Вот ещё дисков на авиационную тему много скопилось, кому бы их спихнуть.

Мечты уходят. Все несбыточное надо просто отодвинуть за сужающиеся пределы реальной жизни. А то, что осталось со мной, надо использовать. Ещё целы зубы. Ещё ноги могут пройти пять километров за час. Ещё руки и спина позволяют ну хоть лопатой снег отгребать. Ещё реакции нормальные, можно смело ездить за рулем. И если всего этого хватит хотя бы года на три – да куда с добром. Дожить до семидесяти без особых болячек летчику–профессионалу, это, считай, – везение.

Жить и любоваться миром, который для меня скоро померкнет; ждать, думаю, уже осталось недолго. Дал бы бог ещё лет десять, чтобы не задумываться, не тревожиться, а просто жить. Тихонько дыбулять с бабушкой под руку по парку, берегом Енисея… Ну там, глоточек коньячку…

Кстати… вот: налил и выпил, катая языком обжигающую жидкость во рту. И кусочком вареного мяса закусил.

Гуляя вдоль дороги, с сугубым интересом выискиваю среди потока машин мелькающие знакомые силуэты: чаще Солярисы, а Рио что‑то не видать. Оглаживаю их глазами так же, как когда‑то оглаживал взглядом прелестные выпуклости женщин. Но тех прелестей мне уже и не надо, а вот к машинам интерес ещё есть. Ну и хорошо. Живём пока.

Внимательно вчитываюсь в книгу Ризова. Дневниковые записи стареющего, умного, тонкого, даже тонкокожего, страдающего человека. Многие мысли перекликаются с моими. И то: все старики думают почти об одном и том же. Но я все же гораздо оптимистичнее смотрю на жизнь и умею наслаждаться малыми её проявлениями. Может, мне легче от того, что я атеист. Может, Ризову тяжелее, потому что он верующий.

Что я не приемлю? То, что он постоянно обращается к «старцам», ищет в их афоризмах отголоски своего – и эти сырые зацепки выкладывает читателю как ребусы. Мне не хочется ломать голову, ни расшифровывая сами афоризмы, ни пытаясь понять, что этим хотел мне сказать Ризов. Нечто эдакое.

Если уж ты выкладывешь миру свои дневниковые записи, озаботься, чтобы выложенное было, по крайней мере, понятным. А то сам же говорит, что талант – это умение найти наиболее короткий путь к читателю… а у самого этот путь извилист и размазан.

И вообще, я не приемлю эту религиозность. Она ввергла автора в метания и тяжелую депрессию… этого мне только и не хватало на старости лет.

Ризов так был занят собой, своим внутренним миром и осмыслением мировых проблем, что потерял сына. А ведь он – не летчик и постоянно был дома, мог контролировать.

Ну, ум очень изысканный, литературный талант явный… но – не далее Перми. Человек явно не от мира сего.

И его любимые старцы ведь тоже были не от мира сего.

Ну давайте все станем старцами, удалимся от мира. А кто же будет делать руками?

Только… старцы ведь несут в себе мудрость патриархальных веков. Человечество же скачком влетело в 21 век, из которого прошлое рассматривается только через компьютер.

Но Ризов натолкнул меня на дневник Нагибина, который он сам читал с достаточным пиететом… потому что, мол, Нагибин напитался мыслями Розанова… вроде так.

Я открыл Нагибина, читаю пока с удовольствием. Прекрасный язык, ясные мысли. Хотя сама личность Нагибина, писателя соцреализма, весьма противоречива. Он не брезговал литературной халтурой ради весьма уважаемых им благ жизни. И баб любил без меры, шесть раз женат был.

Вот и Ризов, при всей своей глубочайшей интровертности, не отказался от самой что ни на есть общественной должности руководителя Пермского отделения Союза писателей. Мне с трудом верится в то, что он удачно запряг в свою телегу столь разных лошадок.

«Я ухожу…» Ага, как же.

Сегодня приснился под утро тяжелый сон: я вроде бы вернулся летать вторым пилотом на Ту, командиром у меня бывший радист Юра Лукин, он оставил меня на предварительном старте, а сам выскочил уточнить маршрут руления; я решил вырулить самостоятельно… по каким‑то коридорам, цепляя кромками крыльев за стены; проход все уже и уже, все вниз, в какую‑то яму… впереди встал проем двери – не пролезть… куда я заехал? И т. д., и т. п. Тьфу.

Пока не сделал зарядку, перипетии этого тупика все не шли из головы.

Обычный сон старого пилота. Обычный. Именно такая хрень и снится старикам. А молодым снится сияющий простор и крылья за спиной…

Цивилизация накладывает на личность тяжкие вериги ответственности. Иногда они становятся неподъемными. И конфликт между приказом топ–менеджера и невозможностью решить задачу – законными путями, а иной раз и чисто физически, – становится типичной интригой нынешних сериалов и прочего мыла.

Мальчики летают, им страшно интересно. Потом начинают кряхтеть. Потом задумываются. А на всем этом их недолгом летном пути встают опасности, иной раз далеко не атмосферического толка. И таки придут молодые пилоты к тому же состоянию, которое сформировалось во мне к концу моей тридцатипятилетней летной жизни… только придут гораздо раньше и не сохранив здоровье как я.

По наводке Либрусека я по диагонали за полтора часа пробежал «Мою золотую тещу». Да уж, силен был боец–секач Нагибин: видать, эротическое начало в нем было таки хорошей иллюстрацией теории Фрейда. Но… как‑то мне это неинтересно. Не мое это. Все эти страсти далеки от моих желаний и возможностей. А он в этой сперме прям купался.

Богема городов считает такой род отношений очень интересным, питательной средой для всяческих ихних пиэс. Русская деревня считает это грехом и б…дством.

Страшно далеки они от народа – и правители, и втершиеся к ним в доверие классики соцреализма.

А нынешние правители направляют наш народ по пути просвещенной Европы, которая это б…дство уже прошла сто лет назад и выбросила его на помойку… внуки наши им кормятся теперь.

Теперь вижу, что книга Ризова идёт прямо по стопам и таки сильно под влиянием нагибинского дневника. Но, видя, что Нагибин уж больно невыигрышно выставил себя в своем нравственном эксгибиционизме, Ризов пошел выше. Он и пейзажи описал более подробно и украсил их кружавчиками, и не стал выворачивать на виду у читателя потаенные углы души, оставив только божественное, и навалил нечта эдакого, чтоб интеллигенты поломали голову над расшифровкой.

Ну а личность Нагибина… у меня вызывает омерзительное чувство. Поистине, цветы иногда вырастают и из дерьма. А – таки талант. Но писать халтуру… увольте. Вот уж на это я совершенно не способен. Я сгорал вместе со своими книгами. А этот только успевал баб менять. Однако сам понимал, что он говно–человек, страдал от этого понимания, зарабатывал литературной халтурой немалые деньги и запойно жрал водку.

Дворянская кровь, блин. Талантливый человек, но… раб своих страстей, которыми его Бог таки не обделил. И очень слаб на передок, отмечает с подробностями все, что хоть мало–мальски относится к сфере половых сношений. Это ему страшно интересно.

Он очень порядочен во всем, кроме сношений с бабами. Он считает, что огулять все что движется, – не грех, а обыденность… даже необходимость.

В один день упало два легких самолета: в Ростовской области и под Питером. В обоих случаях инструктора возили крутых учлетов. И мое мнение тут совпадает с общим: крутые пацаны, загнув пальцы, пересели прямо из джипов в самолеты, а менталитет прежний.

На заре авиации человек, готовясь уйти в полет, собирал все свое мужество, все умение, всю волю, все знания – и концентрировал их для того, чтобы только подняться в небо.

Нынешний же потребитель, даже садясь в новый навороченный джип, редко удосуживается хотя бы просмотреть инструкцию. Что уж говорить о самолете, когда для этой крутизны летательный аппарат – лишь новое транспортное средство. Бабло плачено, дядька–водила быстренько научит, чего уж там особенного. Иной раз и с похмелюги… а че такого?

Я более чем уверен, что и безногий академик Федоров летал на опасном и капризном французском вертолетике с таким же примерно отношением и к машине, и к собственно полету. Для новых хозяев жизни летные законы относятся к той же категории, что и законы земные, – мол, ерунда, их можно при случае и обойти. Но… не обошел. Как не обошел и низко летевший по дороге губернатор Евдокимов, и прочая, и прочая… несть им числа.

Дозвонился до меня тот человек, что беспокоил ночью. Какой‑то кинооператор из Питера: предлагает экранизацию «Страха полета». Я мялся и мямлил, что повесть некиногенична; Надя прыгала рядом и шептала, чтобы я сразу не отказывался. Ну, договорились, что они сначала ознакомятся поглубже с моим творчеством, а потом, недельки эдак через две, созвонимся. Обнадежил их, что буду сотрудничать.

Эти москвичи–питерцы хотят нагреть руки на моем хребте; ну, может, и мне копейку кинут. Но – таки всего копейку… жадность российская. Да и когда это ещё будет. Курочка глубоко в гнезде… Доживу ли.

Однако же разбудила меня мысль о том, что поставить фильм по моей повести никак невозможно. Представив себе всю меру предстоящих трудностей с её экранизацией, я окончательно проснулся, и мысли эти невеселые лезли потом в хмурую голову даже во время физзарядки. Главной же занозой было явное нежелание влезать во всю эту суету и потом вновь подвеситься, сжигая себя в постоянном ожидании, как это было у меня с книгами

Ладно, будет день – будет пища.

Будущий фильм спас бы только хороший актёр, играющий Климова. Интересно, кого они прочат на эту роль?

Красноярский врач Дима, периодически сбрасывающий мне на почту всякие литературные цитаты, поздравил меня с имевшим место быть 7 декабря Международным днём гражданской авиации и, между прочим, напомнил, что когда‑то со мной в переписке состоял питерский профессор Лебединский, российское анестезиологическое светило, – так вот, мол, он передает Ершову привет и постоянно использует его труды в качестве иллюстраций к своей теории внедрения в экстремальную медицину авиационных критериев безопасности и дисциплины.

Я начисто забыл про эту давнюю переписку с профессором, найти её в архивах своей почты не смог; а вот Надя припомнила, что таки был упомянутый факт. Дима же, весь в восторге от личного общения со светилом анестезиологии, сбросил мне e‑mail профессора «на всякий случай»… а мне это лишняя головная боль. Надо будет – он сам меня найдет, а я навязываться не буду. Хотя, вроде бы, профессор работает над каким‑то фундаментальным трудом и хотел бы, чтобы я лично написал одну из глав, касающуюся авиации.

Ну, захочет – сам выйдет на контакт. Оно мне надо…

Вот: хотел свободы и покоя. Хренушки. А уж дифирамбы мне этот Дима воспел:

«Полно Вам, Василий Васильевич, голубчик, ну чего Вы, ей–богу, заладили все про склероз–маразм и прочее подобное? Ну не в возрасте дело, уж поверьте мне как врачу! В конце концов, Вам же не в космос лететь или, скажем, покорять горные пики. Говорил Вам однажды и повторюсь ещё раз в том смысле, что БЫВШИХ летчиков НЕ БЫВАЕТ!

Вот смотрите, что получается. Киношники домогаются, книжки издают, друзья и ученики не забывают; мы, огромная армия читателей и поклонников Вашего таланта всегда помним о Вас, почитаем, читаем и перечитываем Вас.

Это я ещё не упомянул про семью, супругу, дочку Оксану и внучку, которая (см. Ершова В. В.) играет золотой медалью деда. Кажется, был ещё кот Мишка, который все время норовил ухватить зубами кончик Вашей авторучки, когда Вы писали свои мемуары, и в чью теплую, уютно пахнущую домом шерсть Вам порою хотелось зарыться, убегая от усталости, жестокости и несовершенства этого мира.

Вы по–настоящему счастливый человек, Василий Васильевич, и я Вам по–доброму завидую. Забудьте Вы о годах и дело с концом!

Да, вот ещё Вам в довесок, как говорится. Если помните, то в стародавние времена высшим шиком в споре с оппонентом было сразить его правильным подбором цитат из «изьмов», и я не откажу себе в этом удовольствии. Итак…

«Хлопнула дверь, вошёл новый экипаж, обдав нас с улицы свежим холодом. Старый капитан, сняв потертую фуражку, негромко поздоровался со всеми, взглянул на карту, перебросился парой слов с синоптиком, отпустил экипаж и тихо уселся в углу длинного дивана. Я обратил внимание, что москвичи очень дружно ответили на его приветствие и назвали по отчеству: то ли Сергеич, то ли Семеныч… не помню. Видать, уважаемый человек. Он не встревал в разговор, а вроде как задумался о своем, полуприкрыв усталые глаза и сложив на коленях руки с набухшими венами. Старик… Москвичи многозначительно кивали на деда, прикорнувшего в углу дивана: вон, уже под семьдесят, а летает как бог… и не мыслит себя на пенсии.

Я пристальнее вгляделся. Сморенный сном пожилой капитан сидел, свесив голову на грудь; жилистая шея выглядывала из‑под каракулевого воротника пальто. Старость явственно выпирала во всем: и мосластые руки, и набрякшие веки, и глубокие морщины на шее и по бокам рта, и седая щетина на подбородке, и, главное, какая‑то особо видимая в сонном человеке старческая сгорбленность, долгая усталость от жизни.

Наверное, тут вот, в этой штурманской, сидят его ученики. Старому ездовому псу Аэрофлота есть что передать молодым… да уж и не молодые, у самих, небось, уже свои подмастерья, а то и молодые мастера…

Цвет Аэрофлота, жрецы, носители опыта сидели рядом со мной – лысые, не особо привлекательные, измятые, устало матерящиеся… в общем, как все. Но за их плечами, за этими золотыми нашивками на погонах, понимающий человек представил бы себе миллионы перевезенных живых человеческих душ. И о каждой такой живой душе у них болела своя душа. Хотя… вряд ли кто из них скажет об этом. Зачем? Коню понятно… работа.»

И ведь не на «кукурузнике» поля опрыскивал, Ил-62 привел откуда‑то с Камчатки, если я не ошибаюсь. Это я ещё не упомянул о том, как лихо «дедуля» обскакал Вас в Домодедово, выскочив впереди Вас по косой скоростной «рулежке».

Да, а не далее как на прошлой неделе Ваш покорный слуга имел честь в стенах Краевой больницы осматривать перед операцией генерального директора компании «АэроГео». Ну, помимо собственно медицины поговорили и за авиацию. Он, между прочим, очень хорошо Вас знает, выразился в том духе, что вот, мол, Ершов это да, того, ЧЕЛОВЕЧИЩЕ, МУЖИК, МАСТЕР. Я абсолютно серьезно. В общем, никакие ссылки на возраст и маразм, уважаемый Василий Васильевич, не принимаются!»

Вот… подбадривает меня человек. А у меня моральных сил уже нет. Слишком поздно ввязался я в эту писанину, а теперь задор иссяк.

Дима назвал Лебединского труэнтом за его разносторонность. Я нашел разъяснение этого термина… выходит, и я тоже труэнт? А что: помимо основной профессии, в которой я достиг определенных высот, моя деятельность распространилась и на литературу. И вроде бы там тоже меня считают успешным. Вернее, это многочисленные читатели считают меня типа писателем, а профессиональные литераторы, члены этих своих союзов, молчат. И что – я прям плачу от обиды, скриплю зубьями и не сплю ночами? Ну–ну. Для меня это только хобби. Хочу – пишу, не хочу – не пишу.

А… не хочу.

Страна пережила 90–е и движется вперёд. Да, при этом и на этом наживается определенная, активная, хищническая часть населения, это в любой стране так. Но народ, масса, стал жить гораздо, неизмеримо с 90–ми, богаче. От машин уже не продохнуть; в каждой семье машина. И квартирный вопрос решается – количество новых домов в городе едва ли не удвоилось. В эту гонку втягивается все больше молодежи, она становится не инертной массой, а активной, жадной, действующей частью населения большой страны. И в этом верчении много пены. Пена и сейчас бурлит на Болотной площади в Москве… название соответствует содержанию. А для тех высоколобых, кто не может найти работу, Путин понастроил вокруг Питера заводов, где высокий конкурс к конвейеру. Так поди же попляши с гайковёртом.

А в результате я, пенсионер, могу купить себе приличную машину, а значит, жить лучше. И большинство живёт лучше, и холодильники ломятся.

Все эти годы перестройки я жил все лучше и лучше; теперь уже и желать‑то нечего, все у меня есть. Мы как пахали, так и пашем, а не бегаем на болотные площади. А заказные пейсатели, вроде престарелого радетеля Нагибина, как писали халтуру, так и пишут. Совесть наррёда, видите ли. На халтуре мягко спал и сладко ел, мучаясь еврейским вопросом… алкаш московский.

Нет, личность он явно неординарная, но уж слишком раздвоенная, не цельная. Двуликий Янус. Ведь он много и хорошего, честного написал… но кому нужны сейчас его Трубников или «Бабье царство?» Ну, ещё востребована читателем его золотая любовница–теща… это модно… клубничка. До глубокой старости этот момент его волновал.

А меня вот уже в 67 перестает волновать. Чего там нового.

Пробежался по диагонали через житие Мандельштама по Нагибину. Ну, прям новый Христос. Не зацепило меня утонченное нечто эдакое. Может, и правильно пожалел Нагибин таких как я в своем последнем абзаце: мы слишком погрязли в реалиях жизни для того, чтобы поднять голову из грязи и попытаться взглянуть в те горние выси… и т. д.

Мы все погрязли. Новый век пришел, и в нем нет места высокой поэзии, той, что не от мира сего.

Ну, был Мандельштам. Ну, гений он. Но стихи его невостребованы. А стихи Пушкина и Лермонтова востребованы. Время расставило все по местам.

Жаль Мандельштама… которому было жалко нас, сирое людьё.

Но и сам Нагибин практически не востребован будущими поколениями.

Ага. Ещё Марка Шагала вспомним.

Они как‑то… сами в себе.

И чего я все время мучительно стучусь и стучусь туда, в их непонятный мир, ощущая собственную неполноценность?

Скучно мне. Той зимой я хоть работал над «Таежным пилотом». Но тогда ещё было желание что‑то донести до людей; теперь же… нет.

Вот анонимный читатель просит помочь в споре о пресловутом пилоте Литвинове: мол, прав он был или нет в своем решении не задерживать рейс из‑за опаздывающего губернатора.

Я сухо ответил, что десять лет уже не летаю, нынешней авиационной кухни не знаю и не желаю её знать. Привел пример из своей практики, как в середине 90–х задержал рейс из‑за губернатора Зубова и что ни у кого тогда не было никакого повода к возмущению. И конкретно сказал, что личность Литвинова мне антипатична.

Вообще, нынче те, кто лезет в политику, да ещё с эпатажем, это либо наивные, прекраснодушные дурачки, идущие на поводу у манипуляторов, либо люди, добивающиеся своих корыстных целей. Назвать Литвинова неумным не могу. Ма–асквич…

Нашел я внезапно открывшийся в сети его ЖЖ. И там он такой уж правильный, такой борец. Но… две цитаты: «Не верьте тем, кто говорит, что политика – грязное дело» – это раз. И второе, убийственное: «Жаль, что эти два петербуржских кадра никогда не вступят со мной в открытый диалог. Мне бы хватило тридцати–сорока минут, чтобы развенчать миф об их грамотности, порядочности и чистоплотности в делах».

Каковы амбиции. И не дурак вроде… и таки болван. Меры не знает.

Явно, поддерживают его те силы, что поднимают пену против тандема. Ну, поглядим, как отреагируют упомянутые петербуржцы.

Вполне возможно, через таких вот литвиновых пресловутый тандем просто выпускает пар. Мол, у нас демократия, предвыборная кампания, можно всех критиковать… Ну, поорите до весны, а там мы вас заткнём, и надолго. А пока бодайтесь с презиком в твиттере… сколько ему там царствовать осталось.

«А через год глядишь – херня…»

Но человека видно сразу.

И ещё, как он заявлял: «Да меня – с моей квалификацией, с моими допусками, – да любая зарубежная компания… да с руками отхватит!»

Нет, личность антипатичная, однозначно.

Вася, а ведь и ты заявил о себе: я – Мастеррр!

Да, заявил. Но я заявил о достоинстве Мастера в контексте общего троечного уровня народа и такого же троечного отношения народа к настоящему мастерству. Я пытался поднять Мастерство на пьедестал, чтобы люди потянулись вверх. А Литвинов машет своим личным мастерством как защитой от возможных репрессий за длинный язык в этой стране.

А все‑таки я счастливый человек. Иные в возрасте под 70 не имеют за душой ничего запоминающегося: ну жил себе человек, трудился на своем месте, как все, потом ушел на пенсию, растерял связи, растворил память… скромно доживает свой век.

А у меня есть и что вспомнить, и трудился я не как все, не на земле, а в небе, и прожил в нем целую жизнь, добился мастерства, имею учеников, написал об этом несколько книг, имя мое известно в авиационных кругах, круги эти меня не забывают, ученики и читатели благодарны, смена есть, пенсия достойная… Ну о чем ещё мечтать. Это наверно и есть то самое счастье: удовлетворение от недаром прожитой жизни.

Высокие слова. Но ведь так оно и есть. Мне нечего стесняться, не нужно прикрываться ироническим самоуничижением, тайно оправдывающим внутреннюю несостоятельность. Я вполне состоялся.

И это я говорю не какой‑то там аудитории – это я говорю сам себе, на склоне лет. Вот если бы каждый из нас мог так же уверенно и спокойно оглянуться на прожитые годы и констатировать: достойная жизнь.

Вот так примерно может сказать о себе и Надя.

Листаю и вчитываюсь в строчки своих «Откровений». Тихо грущу. Никогда уже не будет во мне того таланта, того азарта, той убежденности, того фанатического желания раскрыть людям суть. На склоне лет я все больше убеждаюсь, что… оно им и не надо – суть эту познать. И писать для них не имеет смысла. Для них все мои летные переживания – вчерашняя херня на постном масле. Размышлять, раздумывать им некогда. Прыгать надо.

И все увяло во мне.

Вчера на перекрестке наблюдал картинку. В соседнем ряду пацан управлял на повороте Жигулями, одновременно тыча правым пальцем в сенсорную поверхность навигатора, укрепленного на торпедо, и ведя оживленный разговор попеременно то с пассажиркой, сидящей справа, то по мобильнику, который он держал в левой руке вместе с сигаретой. Чем он переключал передачи, я могу только догадываться: ым, наверно.

Так вот: у подобного парнишки мои описания взлётов–посадок вызовут лишь пренебрежительную ухмылку. Старрё… Ты, дед, чёнить поновее бы придумал, чё ли.

Они вёрткие по жизни, бледные черви больших городов. Только жизнь эта зыбка, изменчива, неосновательна, так, трепыхание. «Пац–цаны как всегда торопились…»

Вчера звонил мне какой‑то зам. начальника из Абаканских авиалиний. Через него мне хочет передать свою книгу бывший главком ВВС Петр Дейнекин – тот, что в свое время подписал мне медаль, эту… как её… «За присутствие в авиации». Главком где‑то добыл какую‑то мою книгу, она ему понравилась; вот в знак уважения презентует мне свою; договорились, что меня найдут по телефону и завезут.

С утра я поехал в управление, дождался человека из Абакана и получил тяжеленную книжищу Петра Дейнекина в подарочном варианте, небезопасную, если читать перед сном. Ну, пролистал. Обычные мемуары, занимающие достойное место в общем ряду; много фотографий, грамотный, простой язык, но ничего особенного. Проскакивают попытки брюзжания, стыдливо пресекаемые самим же автором.

Несколько дней читал Дейнекина. Хорошо, умно, грамотно, доходчиво написано. В щекотливых ситуациях, где автор мог бы выглядеть в невыгодном свете, – там да, иногда чувствуется скороговорка. А так, в общем, – добротные мемуары, роскошная книга, подарочный вариант, масса прекрасных цветных фото, очень много добрых слов о коллегах… человеку будет приятно, когда в подаренной автором книге он найдет добрые слова о себе.

И больше читать там нечего, перечитывать – тем более. Обычные добротные мемуары, каких много. А главу о казаках (автор нынче возглавляет комитет по делам казачества) я даже не открывал, мне это неинтересно.

Несмотря на то, что книга уважительно подписана автором на мое имя, без сожаления отдам её Бахиреву – пусть украшает его большую авиационную библиотеку, там, может, она кому и пригодится; у меня же только покроется пылью.

Я раздаю свои книги, понимая, что в гробу карманов нет, а уходит человек из этого мира голым, как и пришел.

Вот получаю письма от читателей: люди мне открывают душу, иной раз аж за сердце трогает… и чуть не каждый второй пишет: «перечитал все ваши произведения, начинаю по второму разу…»

Вот это для меня важно: перечитывают по второму разу. Прям почти как ту Донцову. Значит, есть там что‑то важное, во что читателю хочется вчитаться ещё и ещё раз.

Да что я сам‑то себе доказываю. Мои книги уверенно заняли свое весомое место в авиационной литературе, и, как сказал тут Денис Хомицкий из Нижнего Новгорода, аналогов им в наше время нет.

Вот читаю отзывы современной молодежи о фильме «Высоцкий. Спасибо, что живой». Сценарий написал его сын. Фильм для меня – прекрасный. Отзывы же, в массе своей, отрицательные. Молодежь завистлива, недоверчива, прагматична. Ей недоступна романтика. Она считает Никиту Высоцкого бездарью, сынком, на котором природа отдыхает. А я считаю, Никита сделал все что мог, чтобы память о его великом отце пробилась к потомкам. Я зауважал достойного сына. И я проникаюсь все большим и большим презрением к современной молодежи, которая в голову ест.

Они шли на фильм, неся перед пузом пятилитровые(!) ведра с попкорном и двухлитровые бутылки Кока–колы. Они жрали эту кукурузу, набивая ею кишечник, а мочевой пузырь заполняли этим пойлом. Хотелось выгнать жующих из зала – но тогда пришлось бы выгнать весь зал. И теперь они – судят. Сво–ло–чи.

Эти люди заплачут над фильмом… ага, как же… давясь чипсами.

Я в такой кинотеатр больше не пойду. Там в подлокотник каждого полулежачего кресла вмонтированы вместительные урночки для объедков. Духовный мир… Культуррря… мать бы её…

И даже не за отрицательные отзывы я перестаю любить нынешнюю молодежь, а за то, что она – продукт эпохи. Мнения о фильме могут различаться на 180, но даже простое выражение этих мнений в сети даёт картину. Нынешняя духовность общества потребителей и прагматиков примитивна. И члены общества жующих скотов никогда не будут решать для себя непростые нравственные вопросы, которые вставали перед героями этого выдуманного, далёкого от исторического реализма, но такого пронзительного фильма.

А моск, набитый жвачкой, не пронзишь.

В воспалЕнном мозгу крутятся фрагменты той, главной статьи, ещё не написанной, которая должна определить и сформулировать идеологию новой российской авиации, идеологию её человеческого фактора.

Первым, главным и основополагающим постулатом должна стать Личность Капитана. От Личности и плясать. Незыблемой аксиомой в сознании российского общества должно стать понимание того, что Капитан в авиации был, есть и будет главной личностью, ядром, вокруг которого свивается кокон из тысяч нитей структуры отрасли.

Если это понимание не взрастить, если не вбить его в головы потенциальных пассажиров всей пропагандистской мощью государства, если и дальше позволять оскорбления и низведение Летчика до уровня водилы маршрутки – мы авиацию не поднимем. Она, конечно, будет как‑то развиваться, спотыкаясь о постоянные катастрофы, может, потом и встанет на твердое крыло… но через большую кровь граждан. И кровь эта – не на некомпетентных и жадных менеджерах, не на разваливающейся авиапромышленности, не на несовершенной структуре управления. Кровь эта – на государстве.

Второе, и, пожалуй, главное. Восстановление отечественной авиации надо сделать важнейшим приоритетом, государственным проектом, может, номер один. Жильё – да; рождаемость – да; здравоохранение – да; армия – да; нефть и газ – боже мой! – конечно, да, да, да! Но, теряя сотни живых, неповторимых человеческих жизней по близорукости и головотяпству государства, надо таки объявить первоочередной приоритет: авиация есть вершина цивилизации, её уровень определяет действительный потенциал государства; назрело время твердой державной рукой поддержать её, вывести на мировой уровень и подтвердить нравственное право России называться великой, а не развивающейся страной.

И вот в этом национальном проекте восстановления авиации краеугольным камнем должна встать Личность. А значит, начинать надо с воспитания нравственных качеств у наших детей.

А исходный материал для этого имеем такой: маленькие зрители кинотеатров с большими вёдрами попкорна на животах. Мы сами строили им эти развлекательные центры: потребляйте! Наслаждайтесь! И они растут в комфорте, регулируя свою жизнь нажатиями кнопок.

Потом, окончив школу, такой недоросль, ни разу в жизни не запнувшийся и не разбивший нос, поступает в летное училище. Он учится на летчика, в его представлении – человека, нажимающего кнопки, а оно летит. И за это платят бешеные бабки!

Но небо всегда одно, ему плевать на уровень цивилизации. Для работы в этой, чуждой земному существу, опасной стихии требуются не водители, а личности – обученные, тренированные, умные, закалённые, умеющие выжидать, терпеть, страдать, принимать решения без опоры под ногами, несущие тяжкий груз ответственности, способные разумно рисковать и добиваться решения поставленных задач – в трёхмерном пространстве, в условиях, очень далёких от попкорна.

Но – большие деньги! Нынче в авиацию просто‑таки хлынул поток людей, уже зрелого возраста, придавленных нищетой и мечтающий об одном: вытерплю все, тупо вызубрю наизусть все формулы, все графики, этот инглиш, сдам экзамены – и вот она, кормушка! Закрылки, подкрылки… рельсы, шпалы… Что? Это паровоз? А бабки хорошие? Да пусть будет хоть и паровоз – вызубрю! И, наконец, стану человеком! Буду строго исполнять выученные инструкции и мануалы, буду правильно взаимодействовать с коллегой в кокпите, правильно нажимать на кнопки – и мой самолет… или там паровоз… никогда не сойдет с рельсов! И за это мне будут платить сотни тысяч в месяц!

Вот основа мышления подавляющего большинства школьников в нарождающемся и матереющем обществе потребления.

А небу нужен человек–созидатель. Потребители за штурвалом всегда плетутся в хвосте ситуации, и некоторые из них иногда отстают от реального развития событий, на те самые секунды, которыми определяется в воздухе безопасность полета.

Ну вот: готовое начало статьи. Я буду над нею работать не спеша, и в процессе написания вживусь так, чтобы потом, в случае необходимости, убежденно доказывать оппоненту свою мысль, не отвлекаясь на поиск слов или образов. Это будет, собственно, итог размышлений о нынешнем состоянии авиации и путях её спасения.

Порылся на вирпиловском сайте Сухой. ру – искал отзывы на свои опусы. Отзывы есть, но там сильно напакостил небезызвестный Горыныч, вовсю обгадивший меня в свое время и на Авсиме. Правда, здесь он, между делом, сказал золотые слова: мол, подождем годика 2–3, и если любой встречный, навскидку, среди популярных авторов книг об авиации назовет Ершова… Это было сказано в 2007–м.

Ну чё тебе надо. Ну чё ты все роешься.

Да вот не даёт покоя явное неприятие моего пафоса читателями, которым мое яканье режет ухо. Неужели я действительно так зарвался? Как же они не заметили того главного, что я пытался донести до них?

Может, элементарная зависть затмила им глаза? Или они просто неспособны были понять?

Вот что не даёт мне покоя. Не обида, нет. Я вижу явную деградацию молодого поколения, для которого внешнее важнее внутреннего. Им недосуг вдумываться – они напрочь отвергают то, что, по их мнению, портит Нагорную проповедь – одно неудачное слово! И из‑за одного неудачного слова летит в корзину все произведение, написанное кровью сердца.

Да только ни одной моей книжки в мусорную урну не выброшено, уж точно.

Сижу, размышляю о положении дел в авиации. Читаю старые статьи, интервью, свои и чужие. Надо быть в теме и готовиться к ответам на любые вопросы. Конечно, если мне их соизволят задать. А для этого надо написать эти тезисы или статью.

Старики–летчики все как один предлагают возврат к МГА. Но у нас в стране всего несколько штук министерств, причем, промышленностью и торговлей заведует одно единое министерство (кстати, заведует неважно), здравоохранением и соцразвитием – другое единое, а транспортом, всеми видами сразу, – третье единое. О каком ещё министерстве какой‑то специфической сраной ГА может идти тогда речь – масштабы не те.

Старики предлагают ряд мер по изменению структуры, по управлению, по дотациям. Все это правильно. Однако в их мыслях и речах априори подразумевается, что пилот изначально высоконравствен и беззаветно предан, а ума и знаний ему, мол, добавят в летной школе. Но это же не так.

Материал, из которого мы собираемся ваять новых пилотов на американский манер, совершенно не похож на тот, из которого лепится стопроцентный янки. Любой американец несет в себе свой, особый национальный набор ценностей, который свойствен ему с пеленок и развивался в нем генетически, в течение нескольких, может, десятка, поколений.

Американские дети трудолюбивы, прагматичны, дисциплинированны и беззаветно преданы своим идеалам. Они растут с ясным сознанием значимости своей державы, своей неповторимой личности, своих прав и свобод – и боже упаси их нарушить! Они прекрасно понимают роль государственных структур, законов, умеют использовать суд и СМИ для защиты своих интересов. Они умеют действовать строго в рамках инструкций, причем, осознанно и убежденно.

Вот под такие черты характера и под такой менталитет построена вся законодательная база ИКАО, причем построена более полувека назад.

Я не буду останавливаться на наших национальных чертах, нравственных ценностях и особенностях менталитета. Они другие. А самое главное – они уже претерпели необратимые изменения в сторону… а черт его знает, в какую сторону меняется мировоззрение наших внуков.

Но я твердо убежден: нынешнее поколение двадцатилетних россиян, горожан, выросших в тесной, динамичной социально–информационной среде, радикально отличается от послевоенного поколения советских детей. И в части, касающейся применения этого человеческого материала в авиации, надо учитывать такие злокачественные изменения как отсутствие привычки к тупому физическому труду, к терпению тягот и неудобств, к использованию житейского опыта старших поколений, барство; нынешняя молодежь в массе своей малограмотна, не любит читать, воспринимает информацию, в основном, из интернета, обладает обостренной тягой к виртуальной реальности и постоянному поверхностному, зачастую анонимному общению с себе подобными; нервное напряжение снимает наркотиками, нравственные критерии её крайне размыты, а суждения поверхностны и агрессивны.

Если я что‑то упустил из этого бесконечного списка недостатков, пусть меня простят. Если же я в своих оценках неправ, пусть лучше меня кастрируют, но я не изменю своего мнения.

Есть и положительные изменения, о который мы, дети военного времени, не могли и мечтать, а нынче можем только позавидовать своим внукам.

Молодежь 21 века имеет невообразимо больший, чем в прежние времена, огромный по объему, доступный практически в любом месте источник информации, интернет, открывающийся простым нажатием кнопки. Она живёт в значительно более качественных, может, даже чрезмерно комфортных, тепличных условиях. Ей предоставлено право собственного суждения и свободного высказывания по любому поводу. Она не строит иллюзий и смотрит на жизнь прагматически, что гораздо ближе к естественному биологическому существованию. Она не знает пресса тоталитаризма и развивается свободно.

А авиация всегда требовала, и требует, и будет требовать единоначалия и умения подчиняться.

Неумение подчиняться – основной источник нынешних конфликтов среди солдат в армии. В авиации это недопустимо.

Авиация требует умения сдержать свои желания, позывы, импульсы, зажать их, уметь выждать время и определить единственный момент для решающего действия. А нынешняя молодежь нетерпелива.

Авиация требует выносливости, физической и нервно–психической. Жизнь же у компьютера вырабатывает только одно из необходимых пилоту качеств – усидчивость.

Авиация требует цельности характера, умения не размениваться на мелочи, а неуклонно идти навстречу поставленной цели и добиваться её.

Характер человека определяется, в частности, его умением анализировать информацию, вырабатывать свое мнение до полной убежденности и следовать этому убеждению через все преграды и соблазны.

Авиация требует от человека умения идти на разумный риск, учитывая не только опасность для своей жизни и жизни пассажиров, но и ответственность, и возможные санкции.

Авиация требует убежденности в том, что цель может быть выше денег и когда‑нибудь потребует поступиться комфортом или имиджем. Пример: Смоленск.

И так далее.

Короче, требования к качествам личности, которые предъявляет небо к человеку, слишком высоки для общей массы нынешней городской молодежи. Нужен отбор. Но для отбора следует пригодную часть молодежи сначала все‑таки подготовить: идеологически, эмоционально, психологически, практически.

С какого момента начинать эту подготовку? Видимо, с младенчества. Если с юных лет в ушах будут звенеть слова: пилот, пилот, пилот, небо, небо, небо, самолет, самолет, самолет… то они могут запасть в душу как нечто естественное.

Ребенок должен расти в атмосфере государственного признания героизма и благородства авиации, её прогрессивного места в жизни, открывающего достойные перспективы, способного зажечь мечту.

Не после тридцати, уже хорошо разбираясь, откуда в жизни пирогами пахнет, – а с малых, дошкольных лет человек должен понимать, что авиация есть мечта, что авиатор – настоящее мужское слово, синоним богатыря, нечто высокое и пока недоступное, но притягательное.

А потом пойдут книги, фильмы, симуляторы. И если уж нынешний ребенок с детства прикован к компьютеру, то из всех действующих ныне виртуальных прыгалок–стрелялок наиболее реалистическим и наиболее применимым к небесной жизни является именно флайт–симулятор. Если уж ребенок прикипел к экрану, то пусть он получит настоящие, взаправдашние, нужные в жизни знания, которые помогут практически осуществить мечту о небе.

Тут на днях типа второй «Титаник» затонул. Ну, нынешние круизные лайнеры гораздо, в разы крупнее тех: «Коста Конкордия» имела водоизмещение около 115 000 тонн.

Но величайшая трагедия в нынешнем варианте обратилась почти что в фарс. Напороться на камни у самого берега, не суметь организовать эвакуацию пассажиров, не дать сигнал SOS, бежать с тонущего корабля чуть не в первых рядах – такие вот чудеса творил этот капитан Скеттино, со стажем аж 11 лет. И фамилие евонное созвучно нашему русскому «скотина».

Фарс фарсом, но трое погибли, а сколько ещё осталось в полузатопленном лайнере… Пока что считаются без вести пропавшими несколько десятков человек; их ищут. Корабль лежит в пятидесяти метрах от берега, на боку, там глубина всего метров 20. Единственное правильное решение капитана: выброситься на мель у берега. Но судно стоимостью 450 миллионов евро порежут на лом.

Это произошло через сто лет после гибели «Титаника», 13 января, в пятницу. Поневоле поверишь в приметы.

Про капитана скотину говорят, что он хотел выпендриться пред другом–моряком, проживающим на том острове, ручкой помахать, – и сознательно подвел лайнер на недопустимо близкое расстояние к берегу, где и нашел тот риф. Выложено фото: пробоина страшенная, весь подводный борт изорван и изжёван, как раз в районе машинного отделения; в дыре застрял громадный обломок скалы. Управление лайнером после столкновения отказало, и на мель неуправляемый корабль выскочил случайно. Так говорят СМИ.

Прокуратура обвиняет капитана в том, что он покинул судно в числе первых. А капитан оправдывается тем, что, мол, был уверен, что все пассажиры уже покинули судно, вот и он покинул… вроде последним, как положено по морскому уставу.

А бедные перепуганные пассажиры эвакуировались самостоятельно до самого утра.

Вот тебе и цивилизованна, дисциплинированная, высокооплачиваемая Европа. Болванов везде хватает. А этот скотина ещё, вдобавок, перед назначением на должность капитана такого лайнера, заведовал безопасностью плавания в компании. Специалист.

Из СМИ вырисовывается неприглядная картина вокруг катастрофы «Коста Конкордиа». Личность капитана скотины отталкивающе мерзкая. Приведена стенограмма радиопереговоров руководителя, взявшего на себя командование спасением пассажиров и буквально силой загоняющего обратно на борт сбежавшего на берег капитана. Трус, паникер, хвастун, нерешительный, растерявшийся в опасной ситуации, бросивший на произвол судьбы своих пассажиров и озабоченный в это время на берегу вопросом, где можно купить сухие носки…

Корабль совершенно случайно выскочил на отмель и буквально висит над 90–метровой подводной пропастью. Хороший шторм грозит сорвать его вниз. Это счастье, что люди успели спастись. И никакой роли капитана в этом счастливом совпадении факторов нет. Он сидел с бабами в ресторане и ждал десерт даже после того, как лайнер напоролся на рифы, а повара уже не могли удержать падающую на палубу посуду. А лайнер по инерции тащило на островок.

Скотина, и все. По меньшей мере, 35 жизней на его совести. Весь мир содрогнулся, Италия стыдится, что такое вот чмо её опозорило. Антигерой Земли. Продукт цивилизации.

Мальчик тут письмо прислал. Мол, я красноярец, 23 года, мол, мечтал летать, да здоровье не позволило. Успел немного полетать на планере ЛАК-15, да на Як-18 64 часа; теперь, мол, не летаю. Увлекся симулятором Ту-154, потом стал ходить на тренажер (правда, цены конские), есть практические вопросы: по выдерживанию вертикальной на глиссаде, да курс по директору, да направление движения при касании и т. п.

Ну, явно, пацан, симмер. Где б это тебя учили летать на рекордном, штучном планере ЛАК-15. И где и на каком таком Як-18 нынче летают. Но для понту… слыхал звон… пальцы гнёт.

Я его мягко ткнул носом во враньё, дал пару советов. Он сам признается, что читает «Практику полетов». Ну, читай же ещё, и внимательнее.

А мысли в связи с этим пришли такие. Надо дать пацанам, мечтающим стать пилотами, краткий список направлений работы над собой. Ну, к примеру, вырабатывать точность. Обязательность. Наблюдательность. Усидчивость. Ковать характер. Умение не пасовать перед трудностями, не истерить, допуская ошибки. Не бояться огромного объема работы. Умение думать. Умение анализировать. Принятие решений. Самостоятельность. Решение задач движения. И т. д. Раскрыть каждое направление, привести примеры.

Этот список должен органично войти в статью «Личность пилота».

Вот оно тебе надо? Клялся же, что – всё: завязал. Так нет – гложет…

Умру я – кто ж им обо всем этом расскажет. Ну, Анатолий Маркуша, покойный, много работал в этом направлении, и многие из его мыслей и сейчас востребованы. Но они разбросаны по его книгам, часто имеют вид общих фраз. А я хочу конкретизировать направления и свести их в какое‑то подобие системы.

Тот «пацан–симмер» таки учился летать на планере, только не на ЛАК-15, а на ЛАК-16М, он объяснил: простейший, типа БРО-11. И на Як-52 в аэроклубе под Москвой летал. Второе письмо написано уже явно взрослым человеком. Благодарил за советы, обещал им следовать.

Ну, пусть себе летает на здоровье. Мне гораздо важнее те мысли, что пришли в голову после его письма.

Вечером смотрел ролики и читал про самолетик «Кри–кри», двухмоторный, весом конструкции 75 кг. Вот же настырный француз Коломбан, изобрёл и довёл вещь до ума: по всему миру их собрано вручную, по его чертежам, несколько сотен. Каждое крыло весит 7 кг, фюзеляж 15. Скорость 200, расход – 5 л/100 км. Таких экономичных и автомобилей‑то нет.

Два сильных впечатления: одно от фильма об атомной подводной лодке и жизни подводников в 2002–м году; также прекрасный фильм об империи Елисеевых.

Посмотрел на жизнь подводников, и чувство великого уважения было перехлестнуто чувством великой горечи за несуразную нищую жизнь этих людей.

Посмотрел фильм о династии купцов Елисеевых, о великой жертве и великой любви… Как просто перечеркнуть дело всей своей жизни, поддавшись чувствам в ущерб разуму.

Продолжаю работать над статьей. Много невнятной бормотухи. Но это все пока – набор материала. Потом определюсь с приоритетами, разложу по полочкам, расставлю акценты, поддам пафосу, выкину лишнее.

Заглянул в записи конца прошлого года, в частности, о нынешней молодежи. Вот из всего этого надо выбрать квинтэссенцию, убедить оппонента, а затем по пунктам разложить методику отбора и обучения – и план государственных мероприятий.

Надо будет отдать статью на рецензию нескольким уважаемым, думающим летчикам. Испросить совета, принять критику, внести исправления и изменения.

Появился у меня неплохой молодой собеседник, журналист из Владивостока. Разговор завязался о двух позициях общества, о старом и новом, о винтиках и личностях, о правде и лжи. Мне это интересно, в частности, с точки зрения на личностные качества молодого поколения, на степень его самосознания, на уровень его претензий. Он прислал пространный ответ на мое вчерашнее, тоже пространное письмо; завязалась дискуссия.

Я хочу соединить рвущуюся на глазах тонкую связь поколений. Нельзя молодежи отвергать опыт старости. Но это все попозже, не сгоряча, осмыслив. А пока есть другие дела.

Едва выложил на Прозе свой новый опус, как пошли читатели. Сотни прочтений за вечер, по крайней мере, так отмечено в странной таблице на портале. Короче, есть интерес; уже и рецензия приспела.

Тут же, в течение часа, была выложена и ссылка на форуме авиа ру, появились первые отзывы. Общее впечатление положительное; вижу, что зачётка работает на старшекурсника: что бы Ершов ни написал – все нравится.

Думаю, моя будущая статья, если я её приведу в божеский вид, тоже получит массу отзывов. Поэтому, чтобы оградить себя от лая неизбежных шавок, следует обработать текст с максимальной политкорректностью. Это заодно придаст статье весу. И хорошим лыком в строку пригодится дискуссия с владивостокским журналистом, потому что разговор‑то как раз о нынешней молодежи. А мальчик умный.

С утра засел за большое письмо владивостокскому корреспонденту. Спорим. Он рекомендует мне «Эхо Москвы», «Новую газету» и «Ленту ру» как образцы демократической прессы; я же ими и задницу бы вытереть побрезговал. Но я направил его мысль на раскрытие качеств современной молодежи, объяснил, зачем мне это надо. Думаю, почерпну кое‑что.

Ещё ветка на авиа ру: «Главная книга об авиации». Топикстартер так классифицирует самых значимых, по его мнению, авторов:

1. Антуан Сент–Экзюпери. Это классика, романтика неба, восхищение самолетом как средством исследования себя и планеты.

2. А. Хейли " Аэропорт» – наилучшее раскрытие работы такого сложного организма как аэропорт.

3. В. В. Ершов – лучше всех сумел раскрыть философию гражданской авиации.

4. В. Меницкий «Моя небесная жизнь» – очень интересно, правдиво и неполитизированно описана работа испытателя ОКБ «МИГ». Здесь уже раскрывается философия испытательской работы.

Я прям воспарил в блаженстве.

Чтой‑то я в последнее время увлекся политикой. Читаю статьи обозревателей во «Взгляде» и задумываюсь – ни много ни мало – о путях России.

Наверно старость. А надо просто беречь здоровье, тогда, может, удастся ещё несколько лет понаблюдать, а то и прочувствовать на своем горбу эти пути.

Если принимать близко к сердцу все проблемы, поднимаемые аналитиками, – волосы дыбом встанут. Людям свойственно сгущать краски. Тем более, москвичам.

Но показателен сам интерес к общественной жизни. Старость моя пока ещё активно нуждается в информации.

Тут красноярец Дима прислал очередной отзыв на мой крайний опус. Пишет: «читал и тихо плакал…»

Ну, делаю скидку на его экзальтированность. Над чем там плакать. Я так всегда писал, так и закончил писать: простым, честным языком. Да там читать‑то, собственно, нечего.

Отмечаю за собой явную душевную лень. Иной раз сверкнет яркая мысль… вот тут же сразу бы и записать её. Но просто лень работать мозгами.

Вот и над статьей этой – иногда проскакивают искорки, а садиться за клаву лень. Иной раз просто гнёшь себя изо всех сил. А сел, расписался – пошло.

Ну, я всегда был лентяй. А нынче моя лень постоянно подпитывается банальным: «А зачем? Кому это надо?»

Нужна ясная цель, а я её не вижу. Так, что‑то размытое, за горизонтом.

Открыл статью. Нет, не встаёт. Закрыл статью.

Что интересно. Вот были события перед Новым годом. Умер Ким Чен Ир – сколько было шуму… земля тряслась. Вот утопили плавучую буровую платформу… Лайнер на камни посадили… Где это все? Забыто. Не прошло и пары месяцев.

Нынче вот Иран… Сирия… Да провались они все. Так же и эти предвыборные митинги, и комментарии к ним…

А у меня склероз прогрессирует. В ушах постоянный звон, усиливающийся после сидения за компьютером. Мозг костенеет.

Разве если ещё чем увлечься – меня на пару месяцев хватит, загорюсь. Но потом же, после любого увлечения, голова болит. Я это четко понял на примере с покупкой машины, нагляднейше: загорелся ожиданием, увлекся мечтой… а получил машину в руки – через две недели все угасло. Голова только потом две недели побаливала. Ещё месяц поддерживал искусственный интерес, просиживая на автофорумах… ушло.

Нет, Вася, сиди и не рыпайся. Поздно.

Ага. Поздно… Вот пришло предложение о сотрудничестве с журналом «Проблемы безопасности полетов» ВИНИТИ. Я вежливо ответил, что стать одним из их авторов вряд ли потяну, но если возникнут вопросы – помогу. Поблагодарил за лестное предложение, расшаркался.

На кой хрен я им сдался? Мало специалистов? Или – свадебным генералом? Они в Википедии публикуют список своих популярных авторов, видимо, для пущего авторитету.

Ну да бог с ними. Посмотрю, что мне предложат. Может, и увлекусь на месяц.

Блин, Вася, ты востребован. Другой бы плясал… козырял бы…

Да была бы польза – писал бы. Ту же статью о личности пилота… разместить в солидном журнале Всероссийского Института научной и технической информации… Вес!

А зачем. Чтобы потом всякие научные горынычи с уранами обзывали меня парвеню?

Правлю ответ оппоненту. Явственно прослеживается в нем молодежный стихийный протест против несправедливости и нечестности жизни, подогретый жизнью в мафиозном Владивостоке и интернетовским флудом. Пытаюсь с высоты своего возраста как‑то его приземлить. Ну нет другого выхода у России, кроме стабильности, и слава богу, что у нее есть вполне вменяемый и достаточно современный 60–летний Путин и что конкурентов у него нет.

Думается, и эти мальчики, порядочные, наивные и самоуверенные в своем интернетстве, как‑то поспособствуют развитию общества. Хотя высот этому нашему обществу, серьезно болеющему западными трипперами, уже не достичь. Тут Гумилёв прав: протянем ещё лет 200 – и до развала. Вектор пока направлен на стабильность – так оно и будет, если Путин удержит власть. А за шесть лет можно сделать много добрых дел для страны, поднять престиж государства и утихомирить протестантов реальными переменами к лучшему.

Игорь дал мне хорошую книгу Кара–Мурзы: «Россия и Запад. Парадигмы цивилизаций». Я вполне разделяю идею автора: Росиия не есть Европа, у нее свой путь, патерналистский. Демократия европейского типа в России неприменима.

Писать дальше статью… нет, она не идёт, и я начинаю понимать почему. Я не определился с понятием менталитета современного пилота. Или он традиционный русский, или он уже таки западный. Вот эти сомнения и не дают развернуться свободной мысли.

Самолюбование. Снова, в который уже раз, открыл с середины «Страх полета» и зачитался. Снова весь взмок, переживая этот полет, как будто сам там был.

Даже если читатели и забудут, даже если им это всего на несколько дней, – то для себя я написал впечатляющую вещь, она до могилы будет напоминать мне, что когда‑то я кое‑что таки мог. А нынче мною рулит склероз.

Вот – польза графомании.

Чем дальше задумываюсь о судьбе нашей авиации, чем больше получаю о ней информации, тем больше ощущаю себя некомпетентным. Я ничего не понимаю. Поэтому от должности свадебного генерала откажусь.

Вот умолк же этот научный журнал, нашедший было во мне специалиста по безопасности полетов. Я как‑то, двумя словами, сразу убедил их, что, мол, пошли вы на хрен.

Что‑то стала почта меня напрягать: на одно–единственное письмо ответить не могу, маюсь. Надо просто замолчать на неделю.

Увлекся «Взглядом», читаю политические статьи и отзывы на них. Вообще увлекся политикой. Зачем?

А – хочется разобраться, куда мы идём. Видимо, старость.

Второе: не могу продолжить статью, не разобравшись в приоритетах современной молодежи. Что ей важнее всего в жизни?

Книгу Кара–Мурзы штудирую. На простые вопросы автор даёт наглядные ответы; в разборе политики революционеров многословен и невнятен. Ну, политолог; и что с него взять простому пилоту.

Но убеждение в патерналистском, традиционном пути России, сложившееся у меня ещё десятилетия назад, только окрепло. Мы – не Европа, мы только пользуемся тем лучшим её наследием, которое движет вперёд науку, технологии, а в общем, идём своим путем. Худшее же, что может впарить нам Европа – это её демократия. Инъекции этой гнилой вакцины привели только к длительной болезни России, а уж об арабах и говорить нечего. Ещё как‑то Турция приняла демократический путь, но о стабильности в этой стране говорить все равно не приходится. Она была и осталась Азией, и богатства особого в ней не видать, хотя уже почти 90 лет там нет этих султанов, а есть президенты.

Дочитал Кара–Мурзу. Общий вывод: мы, нынешние россияне, кинулись имитировать западную модель, парадигму, не имея для этого никаких оснований. Мы – другие, и нам эта модель не подойдет, потому что этого не может быть никогда. Но определенная, прозападная часть общества, в основном, столичная интеллигенция, увлекшись нравственными ценностями Запада, неприемлемыми для России, пытается все‑таки повернуть наше общество по ихнему пути. И даже если Росиия по этому пути пойдет, то ничего толкового не получится, только развал народа и государства, в чем Запад очень, искренне, веками, заинтересован.

Путин, если исходить из данного вывода, пытается удержать Россию на своем, российском, не западном пути, беря от Запада то разумное и полезное, что может увеличить мощь государства. Вот и все.

С утра написал вступление к статье. Смысл его заключается в том, что у нас, мол, рынок, гражданский пилот на нем востребован, а военный пока нет. Личность летчика вынуждена формироваться в неблагоприятных, прагматических, рискованных и неопределенных условиях.

Мое «ыссэ» пока не движется. Никак не сформулирую и не увяжу вступление. Сначала надо констатировать положение вещей. А оно так глубоко увязает в политике, что моих аналитических и творческих способностей явно не хватает для краткого, весомого и убедительного введения читателя в суть дела.

Нынешнему состоянию нашей авиации хорошо подходит былое меткое определение, метафора, шаржированный портрет Российской империи пушкинских времён: блестящий гусарский полк, скачущий по нищим деревням. Разговариваем‑то по–аглицки, кивера и лосины загранишные, а душа‑то пока ещё русская… и ведь её не переделаешь. Вот, собственно, об этом и все эссе.

Состояние авиации. Рынок. Рыночное мировоззрение общества. Какая часть его уже исповедует рыночные взгляды, а какая – ещё советские? Как говорится, ХЗ. Перспективы развития авиации и основные направления.

Состояние безопасности полетов. Причины катастроф. Человеческий фактор. Деморализация.

Роль государства, именно, его неучастие. Самотек рыночного пошиба в авиации.

Взгляды общества на спасение авиации. Взгляды бизнесменов, политиков, действующих пилотов и военных летчиков, взгляды старшего поколения, отставников. Взгляды массы потребителей: пассажиров и авиалюбителей. И отдельно – взгляд молодежи.

Стиль должен быть не менторский, а риторический: вопросы, вопросы.

Размышления о смене поколений.

Мотивация летной работы. Анализ: что нынче привлекает молодежь летать? Что может стать романтическим посылом для нынешнего обывателя–потребителя?

Знает ли нынешняя молодежь историю авиации, её пути, движущие силы, жертвы? Её философию? Её тяжесть? Понятно, что высокая зарплата. Но остальное?

Анализ человеческого материала. Есть ли ещё возможности выбора кандидатов?

Дать тот самый список человеческих качеств, которые требуются современному летчику.

Пути подготовки. От игрушки до флайт–симулятора и тренажера. Тряпколеты.

Система отбора. Пути обучения. Финансовые барьеры. Соответствие КУЛПов современным профессиональным требованиям.

Четыре пути: аэроклуб, ГА, ВВС, частная авиация. Мотивы. Реалии.

Роль государства.

Я оставляю пробел: тут ещё можно дополнять и дополнять. Но красной нитью через весь опус должно проходить формирование личности летчика. Читать‑то будет молодежь, умные мальчики. Будут же давать друг другу ссылки: а вот почитай‑ка Ершова… И каждого заинтересованного молодого читателя я должен убедить в том, что профессия летчика не есть что‑то ординарное и такое как у всех, а нечто особенное, духовное, сродни служению, а значит, надо готовить себя к этому со школьной скамьи.

Как бы мне хотелось, чтобы этот труд засел в мозгах будущего летчика и при каждой неудаче молотом долбил и долбил: ты недостоин! Ты недоработал! Ты слаб! Нет характера! Куда ты лезешь?

Многих должно оттолкнуть. И правильно. Это ж не паксы, которых компания старается завлечь и удержать любым способом. Здесь начинается отбор достойных. И дай бог, чтобы их набралось хоть полпроцента.

Никак не наклоню себя к работе над опусом. Знакомлюсь с предвыборными статьями будущего президента Путина и ловлю себя на мысли, что опаздываю. Видимо, придется всю политику опустить и оставить только психологию.

Вот и Гусаров: бьёт по хвостам своей статьей «Нам Боинг дал стальные руки–крылья». Он констатирует. А надо упреждать.

Но больше всего меня тяготит внутренняя лень. Ну совершенно не хочется трещать мозгами. Мне и так хорошо; я как в раю. Все проблемы позади, остается чистое созерцательство, разбавляемое только необходимым легким физическим трудом. Вот сегодня пойду разгребать снег вокруг гаража, потом прогуляюсь по солнышку… и на хрена бы мне та авиация, за верность которой мне прислали медальку.

Как только лень перестанет тяготить – значит, я дедушка. А пока ещё маюсь совестью – вроде не дедушка.

Вчера прислал мне обширное и искреннее письмо читатель из Красноярска. Вот думаю, как ему ответить. Такие письма приходят довольно часто. Я, по идее, гордиться должен… а оно что‑то не гордится, скорее тяготит.

На Либ ру крайние оценки «Страху полета» – подряд девять десяток. И уже десять оценок третьей части «Таежного пилота», средний балл – 9,48.

Там у Мошкова на Самиздате «эксперты»: какая‑то Асмус, какой‑то Чувакин… Я глянул на более чем скромные цифры оценок читателями их собственных литературных творений…

Ты не языком болтай, а покажи руками.

На Прозе тоже: у каждого графомана там не столько читателей, сколько рецензий. Бешеный обмен рецензиями, состоящими из пустых слов.

Я получил там 67 рецензий. Не ответил ни на одну. Я необщителен и удален от них всех. А рецензии все восторженные.

Казалось бы, вот типа Ершову‑то и положено давать рецензии на опусы менее удачливых пейсателей. А я не имею морального права. Я не профи в этом деле, а просто любитель. Так, баловство на старости лет. Мы литинститутов не кончали. Да и заводить вежливую болтовню вокруг оценок моего или чьего‑то творчества считаю мелочевкой.

Сергею Сотникову из Ижмы дали правительственную награду: медаль ордена «За заслуги перед Отечеством» II степени. Как говорят, в свое время Ростропович небрежно отказался получать тот орден II степени, промолвив: «То ли заслуги – второй степени, то ли Отечество…»

Я порылся в сети, нашел статут ордена. Там иерархия: сначала медаль 2–й степени, потом медаль 1–й степени, потом орден 4–й степени – и далее идут ордена по восходящей. Так что Сотникову открыта дорога к более высоким наградам… которых он за всю последующую пенсионерскую жизнь физически не заслужит. А сразу орденом не награждают по статуту.

Все равно, человек показал, как надо просто исполнять свои обязанности. Уважаю.

Если сомневаешься, выключать или не выключать реверс на скорости 120, – не выключай.

Если сомневаешься, сказать слово или промолчать, – лучше промолчи.

Читаю блоги молодых москвичей, посвященные всем этим дряблым флешмобам, акциям и митингам. Бедная молодежь. Она выросла в наэлектризованной атмосфере верчения червей в клоаке. Она ничего не понимает в жизни, но считает, что понимает всё. Она действует. Она берет крррясный флак и бежит по Садовому кольцу. Она что‑то кому‑то хочет доказать – окружающим, властям, Путину…

Путину на них, этих… активных, в общем, плевать. Не они, безмозглые, напичканные обрывками, не знающие реальной, замкадовской жизни, будут решать судьбу страны. Это столичная пена. Я эту массу презираю.

Все понимают, что за Путиным большинство. Я пойду голосовать за Путина, потому что он даёт ясную программу. А эти, с флаками, с ленточками, с гандонами, эпатажные, активные, митинговые крикуны – они поймут позже… и улыбнутся. Пассионарии на час.

Я сам был такой до сорока лет. Ждал перемен, дождался их, настрадался ими в течение четверти века своей неповторимой, индивидуальной жизни… больше не хочу, наелся. Я старый дед и теперь по праву старости ворчу во все горло.

Насозидался? Теперь стань потребителем. У тебя есть все – по тому минимуму, которым, согласно Сенеке, определяется богатство. Вот и живи себе, в богатстве своем; ты это заслужил.

Открыл тут краткое (на 40–50 минут чтения, как указано под заголовком) содержание эпопеи Пруста «В поисках утраченного времени». Попытался вкуриться. Вникал в суть размышлений героя, в прихотливую вязь знакомств, манер, стилей, в утонченность рассуждений, в эфемерность воспоминаний… Запутался, увяз… бросил.

Для меня, пилота, небожителя в физическом смысле, имевшего возможность взглянуть на мир с высоты, познавшего понятие «грудью – и на упругий поток», занимавшегося настоящим, реальным, мужским делом, захлёбываясь при этом валом эмоций высоко над землёй… это, салонное… недоступно даже в кратком изложении.

Нет, я просто далёк от этого мира утонченных постельных и салонных страданий городских бздунов. Я груб.

Почему же тогда миллионы образованных, цивилизованных горожан находят в этом полотне что‑то созвучное их внутреннему миру? И неужели мой внутренний мир беднее?

В чем, собственно, заключается богатство внутреннего мира?

Делает ли прочтение этого произведения людей духовно богаче? Подвигает ли их на большие, высокие дела? Или всего лишь приглашает уютно расположиться внутри скорлупы своего столь утонченного внутреннего мира? Уйти от реалий непростой жизни в эдакое виртуальное пространство?

Обогатится ли червь, пропустив через свой канал такое огромное количество слов, столь долгий, бесконечный поток букв?

Ну, станет жирнее.

Я понимаю, есть утонченные, творческие личности. Начитавшись, они, к примеру, ставят новые, омерзительные интерпретации спектаклей, либо малюют калом нечто эдакое для столь же утонченных.

А что они могут изменить в реальной, грязной, несовершенной, тревожной жизни?

Не, ну я сам‑то кой–чего тоже для людей накропал. Так люди же подвиглись и с взорванным мозгом пошли через препоны к заветной небесной мечте.

Конечно, общее гуманистическое направление Пруста я приемлю. Люди внутри себя должны расти и становиться благороднее. Но при этом я жёстко считаю, что благородство должно обращаться в материальное. Начитался, стал лучше – быстрее нажимай на кнопки и энергичнее тащи мешок, свалившийся тебе на горб. И человечеству от этого станет легче жить.

Вот они и бегут на Садовое кольцо, обвешавшись презеративами, пардон, ленточками. Их внутреннему миру неуютно. А над ними в небе тянутся белые полосы от самолетов, за штурвалами которых сидят не читавшие Пруста, грубые, примитивные мужики, не любящие пидарасов.

Способен ли столь рефлексирующий, эфемерный, утонченный человек на принятие быстрых и ответственных решений? Или – только затеряться в море планктона?

Мучаюсь неопределенностью относительно главных нитей в своем будущем эссе. Раньше я писал об авиации не задумываясь, будучи твердо, кристально убежденным. Сейчас, переварив отзывы, нахлебавшись обратной связи, я стал сомневаться. Это – обратная сторона интернетовской медали, довольно деструктивная. Интернет способен разрушить решимость личности, растворить её в говне лая из подворотен. Только сильный характер способен противостоять этому напору.

Глядя на какие‑то определенные сдвиги в авиации, вижу, что простые определения и закаменелые формулы нынче явно неубедительны – да просто отстают от действительности.

Армия начинает меняться. Военные летчики получили топливо, какие‑то новые машины, стали больше летать, при этом чувствуется забота государства и об их надежном тыле. И как тут писать о том, что военный летчик не востребован государством.

Мальчишки–лейтенанты на вопрос, зачем пошел в военную авиацию, все как один отвечают: есть такая профессия – Родину защищать. И ведь они правы. И я испытываю прямо‑таки зависть и уважение к ребятам, принявшим присягу и положившим жизнь на алтарь.

Как я был неправ и какая вина перед военными летчиками лежит на мне, писателе, бросившем в их адрес неосторожную, обидную фразу, – начинаю понимать только сейчас.

Надо будет всю иронию, все эмоции и весь протест спрятать подальше. Писать просто и убедительно. Но сначала наточить и закалить свою убежденность… а я пока не готов.

Не отстают от меня. Журнал «Православное книжное обозрение» тут хочет выдвинуть меня на Патриаршую премию-2012, просит согласия.

Посоветовался с Надей, она говорит, что дело мое; но не укусят же – чего терять.

Короче, поблагодарил я и дал официальное согласие. А чем черт не шутит, когда сама Православная Церковь выдвигает. Вдруг победю. Ха–ха–ха.

Ага. Нашли пейсателя, внёсшего вклад. «Для поощрения писателей, внёсших существенный вклад в утверждение духовных и нравственных ценностей в жизни современного человека, семьи и общества, создавших высокохудожественные произведения, обогатившие русскую литературу».

Ну вот, ты, Вася, уже не просто писатель, а ещё и внёсший этот самый вклад.

Лестно? Да нет, скорее, грустно.

Эх, если бы это лет хотя бы десять назад… А сейчас… спокойно. Ну, внёс вклад. Ну, обогатил. Я и так знаю. Но – не Шукшин, нет. Далеко не Шукшин. И даже не Крупин, ставший первым лауреатом этой премии имени Кирилла и Мефодия.

У меня раньше и в мыслях не было, чтобы вот, мол, выдвинуться бы на соискание какой‑то там премии. Все эти Сигмы, РосКоны, Интерпрессконы, Звёздные Мосты и Филиграни насквозь ангажированы, коррумпированы, и я уверен, вокруг них одна московская грязь. А уж вокруг Шолоховской, Фединской и протчих – вообще содом. А Писатель года, Бестселлер года, Книга года – пустышки под Донцову.

А судьи там – кто?

А кто судьи в этой церковной комиссии? Попы?

Ладно, церковь нынче в фаворе, она работает на возрождение ндравственности в обществе потребителей, и кто кого сборет, ещё непонятно. Но мне пока с попами типа по пути.

Сегодня день отдыха, и я наслаждаюсь чтением материалов по Патриаршей премии. И вот все думаю: а подпадаю ли я под клитерии номинантов?

И да, и нет. Но так как премия считается не только узко–религиозной, а допускает и светских авторов, то тогда, косвенно, подпадаю.

Вообще‑то, если эти эксперты прочитают мои произведения, или даже хотя бы откроют их, они будут поставлены перед непростой задачей. Мои опусы не укладываются в схему, хотя несут определенно мощный эмоциональный и нравственный заряд, будучи при этом написанными самым внятным литературным языком, без вывертов. Impression!

И мальчишки идут в авиацию! То на форуме был почти вакуум, ну, пресловутая ветка Баранкина, а теперь поднялась волна. Уже от этих бесчисленных веток на авиа ру становится тоскливо: «как стать гражданским пилотом? Куда пойти учиться на пилота? Хочу стать пилотом!»

Конечно, не один я руку приложил к стремлению пацанов – но факт налицо.

Я таки ещё раз просмотрел произведения прошлых номинантов, попытался понять их стиль и язык. И никак не вкурюсь: ну чем же таким должны брать эти опусы читателя? На что и каким образом они его подвигают? Какова реальная польза от них? Только опосредованная? Кто их реально оценивает и какова обратная связь читателей с автором?

Ну, допустим, лауреат нескольких премий этот писатель. Ну, пишет он о священниках, о религии… мне это чуждо. Но, главное, – нет в интернете его произведений. Ну, издал он 5 тысяч книг. Ну, пришло ему сто писем. И всё? И по этим письмам он мнит о себе, и благодаря им (ну и, естественно, божьему вдохновению), продолжает кропать свои шедевры? И его выдвигают в узкие круги писательского руководства союзами? И уже он там получает должность?

Так это ж получается не писатель, это – чиновник. И таких среди номинантов трое или четверо. И с ними вместе на подиуме толкаются выживающая из ума берлинская бабка–эмигрантка, пишущая галиматью, фэнтези это… православное. И питерская тетя–драматург, написавшая недавно (и, возможно, уже издавшая) прям‑таки безсмертный роман–эпопею, за которую её и выдвинул неизвестно кто, хотя временем этот опус ещё не проверен. И интервью попавшего в финал попика я прочитал… сыплет цитатами.

И все они такие прррявославные… воротит.

По мне так – пиши, не пиши, но если конкретного движения жизни от твоего опуса нет… лучше не бери в руки перо. Ну, разве что – на будущие века, если ты гений.

Я не задумывался никогда, православны ли мои книги. Я знаю, что проповедую общечеловеческие истины, которые были и до православия, но которые нынче православная церковь активно эксплуатирует и выдаёт только за свои. И по этим критериям, возможно, мои труды – подпадают. Читателя сначала завлекает только и только авиационный оживляж, вернее, авиационная оболочка. А под оболочкой, между штурвалами, грозами, ветрами и обледенением, проступают те самые истины, ненавязчиво, между делом. Этим мои книги, так сказать, всечеловечны, ну и навроде того что православны. Но главное – они действенны. Это подтверждается живой и непрерывной обратной связью с моими читателями. А читают меня многие.

Спорим с Олегом Д. о литературе. Он, филолог по образованию, терпеть не может Толстого и Горького, в основном, за их человеческую, политическую позицию, неприятие которой он переносит и на их произведения. Зато любит Донцову, причем, именно как легкое чтиво, дающее возможность временного ухода от реалий жизни. Ну такова, мол, нынче роль литературы в обществе.

Между прочим, он любит песни Шнура. Он вообще любит трэш, сам подвизался в этом матерщинном жанре на Прозе, пока не выгнали.

Открыл я Шнура, полистал его дворовые опусы. Дерьмо. У него есть песня «Вот такая …уйня». Точно. Она самая.

Ну, люди разные. Олег сам с пеной у рта утверждает, что молодежь нынешняя не хуже и не лучше; она – другая. Правда, какая такая другая, не расшифровывает. А термин этот, «другая», уже приелся в полемике. Когда нечего сказать.

Я не приемлю такого поверхностного определения и докапываюсь: на что опирается нынешняя молодежь, есть ли у нее нравственные ориентиры, соответствуют ли они вековым общечеловеческим ценностям и т. п. И никак не могу поверить, что, имея таких кумиров, как несущий матом благородные идеалы Сергей Шнуров и прочая подобная гопота, – молодежь стремится в горние выси. Скорее поверю в её деградацию. Спорим об этом.

Таким как Шнур скушно в питерских подворотнях, им не так, им хочется нечта эдакого… они идут на поводу у манипуляторов с болотных площадей. А для молодежи он прост и клёв, и нечего, мол, тут рассуждать.

И ещё мысль о литературе. Занимаясь профессиональной писательской деятельностью как ремеслом, автор не может гореть постоянно. Горение вызывается вдохновением, типа шизофрении. Я по себе знаю. А в быту, да ещё в нынешнем безвременье, это нереально. Кропают на потребу. Есть потреба читателя уйти от реалий, ну вот хоть на поездке в метро – вот тебе в руки покет; потом хоть выбрось. Товар. Инфа. Прочитал и забыл, отвлекся, разрядился.

Из Питера написала девушка: хочет всерьёз организовать школу симмеров для пацанов, просит поддержки. Ну, я ей кое–чего посоветовал. Моя поддержка, в основном, моральная. Но то, что находятся желающие претворить мои идеи в жизнь, радует.

На форуме общаются между собой действующие опытные пилоты: Арабский Летчик, Летчик Леха, Гарнаев… Обсуждают особенности освоенных тяжелых типов, сравнивают, комментируют, отвечают на вопросы. Я тихо завидую им, ребятам чуть помоложе меня. Мне этого уже не понять, не догнать. А им повезло налетаться и на советской, и на иностранной технике. Некоторые нюансы мне близки и торкают в сердце. Но моя стезя иная, иной крест.

Включил Круга, и навалилась ностальгия по осеннему Кайеркану. «Косой осенний дождь…» Вот было время! Ну никаких тебе забот: фюрер думал о нас, кушать, пить и спать у нас было в избытке, времени тоже. Наша задача была только одна – хорошо отдохнуть перед рейсом.

Конечно, все плохое быстро забывается. Остается одно хорошее, приятное. Ну и что – я и запомнил приятное. И на всю жизнь этот засранный, каменный, протараканенный Кайеркан будет мне родным. И всегда у меня будет мечта вновь посидеть с экипажами в этой кухоньке, оклеенной жёлтыми осенними обоями, с набитым жратвой холодильником, с негромкими разговорами о жизни за бутылочкой–другой водки, весьма скромно употребляемой, под музыкальный канал телевизора или под мой красненький магнитофончик. А в моей комнатке на тумбочке будет ждать раскрытая общая тетрадь с наметками «Ездового пса…»

Но нельзя дважды войти в одну и ту же реку. Она давно унесла этот кусок моей жизни в Лету, оставив только теплые воспоминания в сердце.

Только сейчас я осознал, что та стайерская программа, на которую

запрограммирован мой организм, сработала на шестом десятке лет жизни мощным эмоционально–чувственным всплеском, какой у нормального человека бывает лет в 20–30. Результатом его стали мои книги. В их фундамент легли все впечатления тех лет; они ещё эхом отзывались после шестидесяти, этакими душевными афтершоками. От 30 же до 50 я был увлечен процессом летания до такой степени, что все остальное просто не выпускал наружу, либо изливал в дневники. Выплеснулось оно аж в 53 года… а заглохло в 64, может, в 65, после «Страха полета». Все, что я ни делал потом, было лишь ненужными веществами.

Вся моя жизнь была внутренняя. Наружное было вторично, обязаловка, текучка… ушло и почти не запомнилось. А все вехи – внутренние. Никому этого не понять, да никому до этого и дела нет. Для всех я – скучный, неинтересный, необщительный, почти аутичный человек. А у меня от 53 до 65 была настоящая, яркая, сильная, насыщенная, плодотворная жизнь. Вот именно – в возрасте свежей старости. Все, что происходило до того, было лишь сжатием пружины. А сейчас я уже явственно доживаю век. И, думаю, после 70 начнется обвальное, равнодушное старение.

Мне тут во сне привиделось: ощущение ПОКОЯ, такого абсолютного, о котором принято говорить «вечный». Вот это состояние и есть порог смерти. И покой тот был привлекателен именно как наивысшего уровня жизненное состояние. Вот, будучи в том покое, я – и УЗНАЮ ВСЕ, а после спокойно переступлю порог.

С таким состоянием души я до восьмидесяти явно не доживу – да и зачем.

Зацепился глазом за свое эссе, поработал часок… или два. Много слов. Но пока это все преамбула. Допустим, я убедил читателя в том, что авиация в загоне, что нужна государственная воля, наметил приоритеты, остановился на личности Капитана и на исходном материале для формирования этой личности. Теперь нужен конструктив.

Нижайшая производительность труда у меня. Обсасываю каждое слово. И все маюсь сомнениями, что мне нечего им сказать.

Ради чего я пишу? К кому обращаюсь? Может, только чтобы выложить очередной материал в сеть и насладиться тем, что курилку ещё обсуждают?

Вот преследует мысль, что все это напрасно, никому не нужно, устарело и вызовет лишь досаду у читателя.

Вчера дал Наде прочитать наброски своего эссе, получил серьезную критику. Аккуратно, щадяще так, поспорили. И как‑то во мне ясно и холодно прорезалось осознание того, что брюзжание деструктивно и что я застрял в замшелых понятиях. И снова встал вопрос: зачем? Что нового я смогу сказать молодежи? Да ничего, кроме того, что уже сказал в книгах.

Принял же решение в прошлом году: прекратить литературную деятельность? Вот и прекращай, не смеши людей, не копай под себя. Жизнь ушла вперёд.

Надя твердо убеждена, что, несмотря на вселенский информационный скачок и разрыв между поколениями, молодежь находит свой путь и смело отбрасывает старый опыт. Тем более, Надя с этой молодежью нынче работает и видит её потенциал своими глазами.

А уж в авиации, где сейчас, фигурально выражаясь, арбалеты и луки быстро сменились ружьями, – кому нужен опыт оперения стрелы или натягивания тетивы?

Ну, есть ещё провалы, связанные с несоответствием компьютера реалиям уходящей старой жизни. Но та жизнь осталась на обочине, а компьютер несется вперёд. Через 20 лет без компьютера жизнь окажется невозможной, а навыки работы с лопатой окажутся невостребованными.

Цивилизация подняла наших внуков на высокий уровень, и если нынче вымытый доместосом унитаз вызывает у стариков улыбку, то через пять лет это будет столь же естественным, как рулон туалетной бумаги против скомканной газетки. И уже так будет всегда. Ну, как нынче – мыть руки перед едой.

Я ещё не верю автомобильному компьютеру, показывающему расход топлива, и мне пока ещё удобнее и надежнее считать расход по литрам заправки в бак и пройденным километрам, складывая и деля в столбик. А молодежь этим не заморачивается и верит в то, что даже если сейчас тот компьютер и привирает, то потом все равно он будет усовершенствован, а в столбик складывать и делить – анахронизм, как нынче пользоваться логарифмической линейкой.

И так везде. А уж что касается необходимых будущему пилоту качеств, то не надо быть столь категоричным и не лепить беззаветную преданность сталинского сокола к айпаду прагматичного мальчика 21 века.

Они сами разберутся, какие качества им пригодятся в полете.

Но то, что нынче сталинский сокол стал оператором бортовой вычислительной машины, – несомненно. И мне там нечего делать.

Таким образом, прихожу к выводу, что эссе мое никому не нужно; бросаю: я закостенел в старых понятиях, мне не хватает образования. Старое не должно висеть на ногах нового.

Снова засел за информацию вокруг этой премии. Изучил состав прошлогоднего экспертного совета, почитал персонально труды каждого. И попечителей почитал.

Господи! Все там такое церковное, такое прррявославное, все крутится–вертится вокруг да около несуществующего лучшего писателя на церковно–нравственную тему… Приходишь к нелепому выводу: да не о чем там говорить и незачем было огород городить. Не родилось ещё такого писателя, и пока книга есть товар, такой писатель не будет массово востребован. Бисер перед свиньями… Канет эта премия в карман очередному окололитературному деятелю.

А я‑то тут при чем? Мои дилетантские опусы, не подпадающие под стандартную классификацию, хотя и с претензией на нравоучение молодежи, и с самолетным оживляжем при этом, – ни ухом же ни рылом не лезут в прокрустово ложе требований Патриаршей премии.

Это ж в каком провале нынче церковная пропаганда, что главный журнал ВПЦ не может найти православного писателя, западающего в душу; приходится искать на стороне, рыться в завалах… И вот он – стоящий особняком, на безрыбье… раком, Ершов, атеист, не умеющий даже правильно перекреститься, – со своим экзотически–дилетантским производственно- мемуарно–публицистическим триллером, написанным на коленке, да ещё и не профессионал–писатель, а литературно безграмотный невежда–пилот, вообще никому не известный.

Нашли нравственного христианского пейсателя. Ориентир, блин.

Нет, Вася, тебе там не светит, и даже не тлеет.

Но пусть же они хоть ознакомятся с твоим корябаньем, ездовой пес. Хотя… уже по анкетным данным – выкинут не глядя.

Я вот все думаю: где они увидели во мне «писателя, внёсшего существенный вклад в утверждение духовных и нравственных ценностей в жизни современного человека, семьи и общества, создавшего высокохудожественные произведения, обогатившие русскую литературу?» И где там Ершов «сочетает в своём творчестве высокие эстетические и нравственные идеалы?»

Мне тут позвонил знаменитый профессор Богаткин из Питера, автор учебника по авиационной метеорологии: дали ему ссылку на мои книги, зацепило… Потом он прислал ещё и письмо, с небольшими мемуарами впридачу. Я прочитал… сначала вроде интересно, почти как у Житкова; а вот в третьей части институтские интриги испортили все впечатление от предыдущего неплохого описания армейской жизни, с обязательными байками. А в общем, пишет он внятно и грамотно. Только питерское происхождение его немного портит. Старикуу 75 лет, но бодр и активен. Типа Кондакова.

Прочитал «Три жизни» и заодно пролистал учебник метеорологии Богаткина. Хороший язык. В дебри науки я не лез, так, просматривал… оно мне уже не надо. Написал ему короткое хвалебное письмо.

Покоя мне не дают. Директорша Книжного клуба Союза писателей России просит представить ей названия книг, выставляемых мною на выставку–продажу в фойе зала Церковных Соборов Храма Христа Спасителя в день вручения Патриаршей премии 29 мая.

А мне выставлять‑то нечего. Книг у меня нет, я их пацанам раздал до единой. Их и вообще в магазинах нет. Ну, единственно, за рубежом издаётся «Страх полета»; если хотят, пусть заказывают по 1700 рэ за штуку.

Во, скажет, номинант тоже. Графоман интернетовский, а туда же.

Но что‑то отвечать же надо.

Звонил коллега, старый пилот. Ну, как всегда… тягомотная беседа ни о чем. После инсульта он передвигается только по квартире, левая сторона тела почти не работает. Сидит себе… Я пытаюсь заинтересовать его интернетом… нет, ему это не надо.

Вот такой старости я и боялся. Пока же, слава богу, и общаюсь, и встречаюсь с людьми, и действую – и пенсионерская жизнь раскрывает свои прелести: беззаботная активность, пока без особых болячек.

Ответил Богаткину: дал комментарий к его отзыву на «Страх полета». Ещё написал молодому пилоту, у которого трудности со связью в первых полетах в МВЗ. Вот e‑mail – лучший для меня способ общения из всех возможных.

Руки–ноги болят. Спина болит. Шея болит. А вес все равно около 89 кг. Как же тяжело его держать в старости. Нагружать себя надо, пусть и через боль. Вот и вся прелесть старости: терпишь боль, зато ж вроде как молодой. А как только поддашься боли и лени – все: покатился под горку.

Что такое бессонница, мы с Надей не знаем. За ночь суставы отдыхают, утром разомнешься и снова готов работать. Вечером едва дотягиваешь до постели.

Майор Сергей Солнечников на учениях накрыл собой гранату, отскочившую от бруствера под ноги солдату, спас ребят, сам погиб. Светлая память Офицеру…

Сегодня под Тюменью разбился ютэйровский ATR-72, на нем было около 40 человек. Самолетопад продолжается.

Самолет упал на взлёте, между ближним и дальним. Возможно, сваливание. Возможно, из‑за обледенения: было около ноля, точка росы -1, тыл фронта, были заряды и ветер.

Говорят, несколько человек выжило. Погибло 16 человек. Говорят, упал не за полосой, а в 25 км от аэродрома, у деревни Горьковка. А деревня Горьковка как раз за полосой. Ну, журналюги…

И тут же сообщают: МЧС готовит вылет Ил-76 из Шереметьево в Тюмень; на борту спасатели, психологи, оборудование…

На хрена? Ну на хренаа гнать из аэропорта в аэропорт эту бригаду? Там и без них уже всех спасли, развезли по больницам и успокоили. Нет, МЧСу надо себя показать. Тьфу.

Экипаж пацаны: командиру 27 лет, второму – 23. Погибли. На фото КВС – совсем мальчишка… уши торчат… Фотографии самолета выложены: обломки лежат в чистом, заснеженном поле, самолет сгорел, хвост валяется отдельно.

Могу предположить нештатную ситуацию на борту, отвлечение внимания, острый дефицит времени, невозможность вдвоём, с малым летным опытом, обработать большой объем информации; в результате потеря скорости, либо пространственной ориентировки.

Обледенение на обработанном ПОЖ самолете исключено. На необработанном – таки да; тем более, был случай в Емельяново с Ан-12: свалился в мокром снегу, упал где‑то в 8 км за торцом. А этот импортный ATR-72 страдает чувствительностью к обледенению в воздухе. У него ПОС резиновая, а элероны склонны к обледенению; были доработки.

Но упали‑то через две минуты после начала разбега! Ну, отрыв с полполосы, а обломки лежат в 2,5 км за торцом. То есть, вместе с траекторией падения он пролетел чуть больше 3 км. Значит, падать начал, едва пролетев 2 км. На скорости 250 (70 м/сек) – это полминуты набора после отрыва. Если по 5 м/сек набирал, то высота у него была не более 150 м. Возможно, как раз начало уборки закрылков и связанная с этой процедурой нештатная ситуация. Обледенеть же до сваливания за период полминуты–минуту практически невозможно, даже в мокром снеге.

А может, ошибочно уборка закрылков вместо шасси? В этом случае, если сдуру драть, самолет ещё сможет за счет углов атаки продолжать набор, с неизбежным сваливанием.

Я все рассматриваю возможность ошибки неопытного экипажа. Просочилась уже инфа, причем, вроде бы из уст высокого чина из летного училища, что второй пилот был слабый курсант, абсолютный троечник. Не помощник.

И ещё информация, от ИАС: этот КВС – единственный из всех вылетающих этим утром, кто отказался от облива ПОЖ. А ведь самолет несколько часов простоял на перроне в условиях дождя со снегом. Не повторение ли катастрофы с Боровиком?

А отказаться молодой КВС мог из‑за того, что самолет был полупустой, и он, возможно, понадеялся, что взлетит без проблем.

СМИ надрываются. «Экипаж сделал все, чтобы спасти людей». «Пилоты развернули самолет для экстренной посадки».

Да пилоты и «мама» крикнуть не успели.

Большинство на форуме склоняется к версии о взлёте на обледеневшем самолете. И я так думаю. Надо полагать, КВС оторвал машину на повышенной скорости, аккуратненько, с запасом по углу атаки. Но закрылки‑то имеют предел по скорости, да и их же надо когда‑то убирать. В условиях обледенения это очень тонкий переходный этап набора высоты.

А уже была подобная катастрофа в Америке: на обледеневшем самолете снижались с закрылками, скорость подошла к пределу, пришлось закрылки убрать – и тут же срыв потока.

Так что и в Тюмени, вероятнее всего, сваливание при уборке закрылков. Самолет упал плашмя, разброса обломков почти нет.

На Кубе на таком же лайнере обледенели на эшелоне, и хотя и был запас высоты, можно было отдать от себя, разогнаться… нет, тянули на себя… Самолет тоже упал в лес плашмя, на нулевой скорости, разброса вообще нет.

То есть: этот самолет чувствителен к обледенению, сваливается и парашютирует вертикально.

Хотя… не уверен. Полезу в сеть за подробностями.

Так. На Кубе было сильное обледенение на эшелоне; свалились с высоты 6 км и не смогли вывести до земли.

А вот в Штатах ходили 40 минут в зоне ожидания, в условиях обледенения; пилоты заметили, что тангаж великоват, да и бортпроводница пожаловалась, что ей неудобно ходить с тележкой по салону. Они выпустили закрылки на 15, нос опустился… и создались условия для ещё большего обледенения верхней поверхности крыла. А на снижении, как только убрали закрылки, угол атаки резко возрос и тут же произошел срыв. Причем, сначала подсосало и забросило вверх элерон, самолет стал крутить бочки, а экипажу не хватило сил справиться со 100–килограммовыми усилиями на штурвалах.

Ну, в Тюмени об этом и речи не было. А вот ошибка в выдерживании запаса скорости при уборке закрылков могла иметь место. Самолет‑то шел на предкритическом угле атаки… а прибора, показывающего этот угол и запас по сваливанию, на нем нет. А ведь профиль крыла на АTR суперкритический. Машина строгая, создана на острие экономического прогресса, рассчитана на умного, ошибок не прощает.

Основное правило при полетах в холодное время года: самолет должен взлетать абсолютно чистым. На Западе обливают уже при температурах +5 и ниже.

Абсолютно чистым после ночной стоянки в условиях дождя со снегом и последующего понижения температуры ниже ноля самолет быть ну никак не мог. В советское время ИАС бы просто не позволил взлетать на необлитой машине; нынче все решает капитан.

Посмотрим, что скажет по этому поводу МАК. Все расшифровки сделаны успешно.

МАК опубликовал первые результаты расшифровок. Полет длился 40 секунд. Набрали 210 метров; в конце уборки закрылков возник левый крен 35, потом правый более 50; самолет так с креном и упал. Сваливание.

Все ясно. Истина, как всегда, банальна и проста.

Ребята рассказали, что на этом рейсе летел важный чин из Газпрома, со свитой, один из ихних Хозяев. Торопили экипаж – пацан и поддался. Шансов спастись у них не было.

Это в одном ряду с Лебедем и Качиньским.

Президент посмертно присвоил майору Солнечникову звание Героя России. Правильно: Герой и есть, настоящий, в которых так нынче нуждается общество. И через месяц забудут, в суете и потоке информации.

Сагань прислал короткое письмо – ссылку на некий сайт, где опубликованы произведения Михаила Тарковского, енисейского охотника, по образованию географа–биолога, ныне живущего в Бахте. Я открыл первый же его рассказ и сразу понял: настоящая, высокая литература.

Тарковский напоминает Шукшина. Пишет просто, ясно, ёмко, глубоко и немногословно. Может быть, ему не хватает шукшинской отточенности. Но тем и отличается великий художник от выдающегося, или как там у них по классификации. Ну, почитаю ещё, тогда сделаю вывод.

Так‑то, кажется, много интересного в литературе, только сиди и читай. Но моя деятельная натура протестует против рассиживания на заднице: надо же что‑то делать и руками! И поэтому высидеть дельную мысль не получается. Жизнь калейдоскопична, интернет этому ещё больше способствует, а возраст и склероз не добавляют остроты увядающему уму.

Погиб Руслан И. Летал в пятницу вечером под Калугой с тремя пассажирами; упали недалеко от дороги, как пишут СМИ, на площадку, собственником которой является ДОСААФ. Гаишники увидели, вызвали помощь… все мертвы. У самолета практически нет носовой части, а фюзеляж и хвост целы.

Только накануне Руслана поздравляли с днём рождения: 43 года.

Такая вот судьба. По словам самого Руслана, вытащил его обратно в авиацию после 20–летнего перерыва не кто иной как я. Свел их с нынешними пилотами тоже я. они вывозили его на Цессне и выпускали самостоятельно. И вот Руслана больше нет. Форум скорбит.

Налет у него был всего 1500 часов, и после такого перерыва он быстро стал инструктором. Возможно, роковую роль сыграла эта пресловутая первая тысяча самостоятельного налета, эйфория.

В тот же день упали ещё два вертолёта: в Татарстане погиб пилот Белл-407, в Карелии авария Агусты, 4 человека покалечились. Ну, и там, и там резкое ухудшение погоды. Может, и в Калуге тоже?

Я весь день ходил сам не свой. Как же так! Жалко парня, такой умница, такой энергичный, пробивной, такой живой и общественный был человек. Что же произошло?

Читаю дальше Тарковского. Плачу. Господи, да почему же мы мимо‑то проходим? Вот он, Писатель, настоящий, от Бога! Плачу от читательского наслаждения, оттого, что пронзает насквозь… и от писательской зависти: Господи, ну почему Ты меня‑то обошел? Тарковский настолько выше, что мне просто стыдно за свою плоскую беллетристику. Плоскую!

Вот талант, по крайней мере, равный Шукшину. И – абсолютно сам по себе. От Бога. И молод же ещё. На пятнадцать лет меня моложе.

Эх, было бы мне сейчас те самые пятьдесят три, когда зажигалку с пола зубами поднимал и жизнь бушевала… А сейчас – только в расход. И бабы уже не надо.

Ну вот, читаю рассказ про запойного пьяницу. А как написано! Волшебство слова. Причем, слово‑то это – простое, разговорное. Но каков глаз Художника…

Эх, Вася, ничего‑то ты толком в этой жизни не умел, все по верхам. Как тебя только Господь в полетах берег. А туда же.

Нет, брат, настоящее – оно и есть настоящее; тебе не достичь.

Труженик, и пишет о Труде. Но пишет о труде, понятном каждому. А ты пишешь о летной работе; это так, экзотика, горчичка к жизни.

И снова, и снова Тарковский. Какой честный писатель. Да против него, и против его героев, простых, диковатых, примитивных таежников, – эта сраная десятимиллионная Москва, с её урбанистической, педерастической, потребительской культурой, с её политикой, эпатажем и пустотой слов, – просто ничто. Гадостная, гадючья язва, полная червей.

А ведь я в свое время пролетал – и над той Москвой, и над тем Туруханским районом. Но почему‑то мне очень близки туруханские охотники. И всеми фибрами ненавижу эту столичную гомосексуальную креативную и бесплодную срань.

Вот она – Русь, настоящая, живая, глубокая, енисейская Русь. А столица её, Руси этой, – мерзостное гнездо разврата и гнили.

Читаю дальше. И так плачу, как давно не плакал, – чистыми слезами; плачу от чистоты этих рассказов, от их простой житейской честности, чуждой всем этим горожанам, но такой естественной у нас по Енисею.

Ну, Мастер! Пишет о той жизни, какою сам живёт. И ведь это цивилизованное, выросшее на попкорне поколение вряд ли поймет его боль и его честность. Без жоп, сисек и убийств, без иронии и без дефективы, без подлости человеческой, без утонченных страстей… Низменная, нестерильная жизнь, с примитивной дыркой в нужнике, – а то и вообще без оного!

Тарковский очень близок мне. Я ведь пишу о том же самом. Да вот цитата:

«И росла в нем безотчётная гордость за свою жизнь, за это нескончаемое чередование тяжкого и чудного, за ощущение правоты, которое даётся лишь тем, кто погружен в самую сердцевину бытия».

Да, именно правоты. Я это все именно так и чувствовал, летая.

Обидно только, что основная масса читателей в нашей стране роится именно в двух столицах.

Но автор должен утешаться простой мыслью. Неважно, что мимо выстраданной и кровью сердца написанной твоей книги пройдут миллионы равнодушного столичного планктона, – важнее, что её прочитают и слезой умоются сотни твоих провинциальных единомышленников. А для миллионов планктона – и для армии мусорщиков – свои одноразовые нетленки тоннами гонят с конвейера донцовы и резепкины. Да и в столицах наших все‑таки есть же ещё и нормальные труженики, у которых душа способна войти в резонанс с чистой мыслью честного, скромного писателя.

Вот ведь как старость подкралась. Я все надеялся, что, уйдя с летной работы на землю, раскачаюсь, разработаюсь и восстановлюсь. Ага. А оно оказалось, в 58 лет уже вполне наступила физическая, суставная, мышечная старость. И все мое биение вокруг физической нагрузки было только борьбой с неумолимой старостью. Не восстановилось, а только стало хуже. И так оно тянулось десять лет. А теперь я вполне отдаю себе отчет в том, что я дед, старик. И все мои мечты обернулись одной мольбой: Господи, дай ещё немного здоровья – и больше мне ничего не надо.

Ничего в этой жизни мне не ново, всему я знаю цену. И последние амбиции гаснут в отчетливом понимании: дед, все, что ты мог сделать в своей жизни, ты уже совершил. Больше сделать у тебя ничего не получится, просто по старости. Потолок. И пока ты ещё способен воспринимать удовольствия – пусть главным из них станет ощущение собственной состоятельности. Вот им и наслаждайся. Благодари бога за то, что ещё на своих ногах.

Поэтому какие‑то там издания, премии, поездки, встречи, заседания и прочее надувание щек – это мираж.

На авиа ру обсуждают выкатывание Боинга в Ростове: человек на посадке не стал заморачиваться, а просто перелетел пупок, ну, как нас Фуртак учил; полосы чуточку и не хватило. И между делом вспомнили, что, мол, Ершов был мастер по посадкам на пупок; кстати, как там дед, жив ещё?

Вот так. Да и Димка с Олегом признались, что меня за глаза дедом зовут, правда, Дедом, с большой буквы.

Я‑то сам иной раз брошу взгляд на себя в зеркале… таки седой и лысый, морщинистый дед с тусклыми глазами. Все позади. И воспоминания, гревшие душу ещё совсем недавно, теперь как‑то бледнеют и растворяются в сиюминутных заботах. Ну, было. Ну, прошло.

Сижу в сумерках, слушаю давние песни молодого Киркорова. Хороший он певец, хорошие песни были; нынешние против них – барахло. Грущу.

Нашел в сети старые его песни «Небо и земля» и «Страна моя, тебе не до концертов», и ещё скачал два десятка старых любимых песен, которые записаны на магнитофонной кассете, а в машине‑то на флэшке не было; теперь есть.

Я вот смотрю на лица одиозных авиационных деятелей, периодически мелькающие на экране. Ну что они уже могут в авиации? Да ничего, тусуются, произносят правильные, пустые слова… москвичи. Они – уже отработавший свое человеческий ресурс, и мне нечего им уподобляться, тем более что о них через десять лет и не вспомнят: они не смогли реализовать себя в активный период жизни, не оставили следа; теперь вянькают вдогонку.

Руслана похоронили в Ташкенте; перед отлетом было краткое прощание форумян с покойным.

Специалисты предполагают сваливание в плоский штопор. Самолет упал вертикально плашмя. Причины могут быть разными – от потери скорости или запредельной перегрузки на маневре до смерти пилота за штурвалом. Записей никаких нет, МАК выдаст предположительную причину.

Вчитавшись в рассказы Тарковского, прихожу к выводу, что это писатель, пожалуй, уровня Шукшина, особенно в раскрытии характеров, в пейзажах и в языке героев. Явный ученик Астафьева, но не подражатель. Подкупает правдой жизни и честностью. Только вот не очень нравится мне его анализ отношений между мужчиной и женщиной… ну не его это. Да и не мое. И водка, водка постоянно. Но таковы реалии сибирского житья.

Рассказы у него хороши, это его жанр. Повести – нет. Не нашел я в повестях той струны.

И ещё: ему нужен литредактор, чтобы расставить абзацы, унимающие скороговорку и придающие повествованию весомость.

Если Тарковского выдвинули на премию, то, по–моему, в самый раз. Он заставляет читателя думать о своем несовершенстве и плакать от пронзительной правды бытия.

Короче, на нашем смутном литературном горизонте появилась яркая личность.

Открываю свои косопузые опусы, читаю с любого места, вслушиваюсь, ищу фальшь… я полировал их десять лет – и что же почувствуют умудренные, искушённые литературные мамонты, вчитываясь, да пусть даже пробегая их по диагонали? Торкнет ли их в заскорузлые московские сердца?

Ведь я понимаю, что на нынешнем безрыбье, ну, в сорных стаях яркой, но бесполезной литературной рыбешки, мои книжки смотрятся вроде ж чем‑то настоящим.

Ну, подожду уж две недельки, тогда прояснится с этой премией… и я успокоюсь.

Главное ведь… после прочтения моих книг мэтрами никакого движения не будет. Будет тишина… день, два… месяц… и – как и не было в литературе автора такого, Ершова. Ездового пса замолчат. Пройдут мимо.

Ишь ты, какие амбиции. А ещё десять лет назад мечтал всего лишь об одном – издаться! Подержать свою книжонку в руках и осознать, что я ж тоже вроде как пейсатель.

Тут на авиа ру выступил старый, 78–летний Заслуженный летчик–испытатель Николай Бездетнов, вертолётчик, первым поднявший «Черную акулу». Он обеспокоен «некоторыми проблемами» в авиации и по этому поводу написал эмоциональным и полуграмотным языком большую статью. Общее впечатление: маразм. И вроде по делу, и вроде конкретно, и вроде специфически… а таки маразм. Глас вопиющего деда.

Такая же статья испытателя Томилина была месяца два назад. И тоже маразм.

Так вот, Вася, не будь таким. Понятно, деды бьются за авиацию, душа у них болит… но и ДЭП, дисциркулярная энцефалопатия, рулит. И они уже отбились за свое, и ты отбился. Не надо больше высовываться – твои книги работают за тебя. А выступления твои нынешние будут явно против, они низведут тебя на общую полку и убьют авторитет.

Планку надо держать высоко. Деды вот эти, уважаемые, Мастера и Герои своих лет, попытались её снова поднять, да только опозорились. Всему свое время, и уходить надо непобежденным, молча, с достоинством.

Опубликована расшифровка переговоров в кабине тюменского экипажа. Ну, все как я и предполагал. Автопилот они включили на высоте 190 м, ещё до уборки закрылков; автоинформатор доложил, что тот включён и что подошла белая метка минимальной скорости начала уборки закрылков. Они их и убрали. Самолет затрясло, закачало.

Шо такое? Шо за отказ? Шо доложить? Ёптыть! Падаем!

Сунуть штурвал от себя, а закрылки обратно на выпуск, переиграть назад, как учит красноярская школа и как я рекомендовал сделать бы ещё Корогодину, – у них ни опыта, ни тямы не хватило. Как не хватило мудрости подождать с уборкой хотя бы до красной метки – максимальной скорости по прочности закрылков. Да они, видимо, обледенением вообще не заморачивались, делали все как обычно, как подсказывал компьютер. Дети.

Налет у КВС 2600 часов, практически весь – вторым пилотом ATR. В качестве КВС – всего 240 часов, из них 50 на ATR-42, а остальные 190 – на ATR-72. Второй пилот имел налет 1700 часов. Это он, опытный помощник, кричал: «Что доложить?»

Они так ничего и не поняли. Фактически, два вторых пилота–оператора на борту. Что – считать налет пары сотен часов, да ещё с постоянным включением автопилота на высоте 190 метров, – серьезным командирским опытом?

Такой вот самолетопад. Летают вроде бы уже по иноземным правилам – но работать приходится в суровых условиях русской действительности, где все пока ещё по понятиям.

Земля тоже хороша: технари не настояли, да, видимо, особо и не настаивали на обливе. Решает, мол, КОМАНДИР, а мы умываем руки. А он что… салажонок.

За это сажать бы технаря надо.

Вчера составили список покупок; вот только что вернулся из магазина, привез ну прям все. И управился за полчаса. Вспоминаю совковое безвременье… на всю Зеленую Рощу один хлебный магазин, да один молочный…

Но сейчас‑то мы уже товаром наелись, заелись, зажрались, избаловались… и стали типичными потребителями.

И вот здесь бы – стоп! И – твердая социалистическая рука партии: ребяты, не забываем о национальной идее! Насытились – теперь поехали дальше, вперёд, к победе…

Ей–богу, несмотря на развитой капитализм, испытываю чувство ностальгической тоски по тем временам, когда хоть видимость той идеи была. Был Советский Союз, и был вокруг враждебный мир. Надо было бороться, стремиться, доказывать.

А сейчас гедонизм, шенген, политкорректность, педерастия… «не дай себе засохнуть»… и ох как важно, чтобы российский диплом котировался в том либерастическом мире. А значит – даёшь ЕГЭ! Из‑за того, что отдельные личности стремятся с этим дипломом рвануть за рубеж, предавая свою Родину, – все российские школьники, собирающиеся использовать свой диплом в России, должны дебилизироваться по европейским идиотским стандартам. Этого я понять и принять не могу. Мне плевать на тот, не российский мир, на его безнравственные, расслабляющие, деструктивные ценности.

Но наши правители, наш креативный класс, наша совесть нации, да и наше поколение рюкзачков уже так намертво присосались к анусу гнилой Европы, что куда тем магдебургским полушариям.

Я только наблюдаю.

Ага, а рюкзачки читают твои летные дневники и удивляются дремучести твоих перестроечных взглядов.

Ничего, мои доски уже сушатся. Я скоро уйду в иной мир – но уйду туда со своими ценностями. Единственно, что нынче радует: вполне обеспеченная старость, практически без унижения по помойкам, даёт возможность созерцать.

На авиа ру 85 страниц флуда около тюменской катастрофы. Как всегда, несмотря на совершенно очевидные факторы, которые могли привести и наверняка привели к сваливанию, выдвигается куча всяких заумных предположений: мол, то, что не облили самолет и свалились, выглядит уж очень примитивно, просто, очевидно… ну не может же такого быть! А вот центровка… птица… несинхронная уборка закрылков…

Ага, ребятки. Причина, как обычно, банальна. Может, вполне может такое быть: вот взял сопливый командир – да и не облил самолет. Я бы мог много чего рассказать на эту тему. Я по этой теме непосредственно работал в СиАТе, да и полетный опыт тоже кое–какой имею.

Для этой школоты, тусующейся на форумах, возраст пилота 28 лет – очень много. А для меня 28–летний КВС – птенчик, налетавший самостоятельно к этому возрасту всего 240 часов. Я сам в молодости допускал подобные ошибки.

Сагань прислал отрезвляющее письмо. Эти эксперты вообще не читают выставленные на конкурс произведения. То есть, шоу заранее расписано между известными вдоль и поперек московскими литераторами, членами писсоюзов – Союза писателей России, Союза российских писателей, ну и Московского союза тех же самых писателей.

Надо никогда не забывать о том, что мир циничен. И если тебя втравливают в какую‑то авантюру, следует ожидать, что на тебе хотят только нажиться.

То есть: мне в перипетиях вокруг этой премии отведена роль массовки, фона. На фоне вот этих всех выдвинутых на премию пейсателей (в том числе и какого‑то там Ершова) высокая экспертная комиссия рекомендует Попечительскому совету обратить внимание на узкий кружок выдающихся православных деятелей отечественной литературы, настоящих профессионалов, не раз уже доказывавших, что завоевание любой премии им по плечу.

Интересно, прошлогодний победитель Крупин войдёт в состав экспертного совета? Денюжку‑то отрабатывать надо…

Литераторы обсуждают литераторов, москвичи москвичей. А без фона… оно как‑то уж слишком голо и неприглядно.

Попутно Сагань, порядочный человек, редактор из церковного журнала, подыскивает материал в очередной номер. Вот Ершов и пригодится. Давайте Ваши фотографии, Василий Васильевич. И рассказик опубликуем. И пусть этим экспертам будет стыдно, что, мол, главный церковный журнал выдвинул автора, а вы на него даже внимания не обратили.

Тарковского вообще не выдвигали: он в тайге, связь с ним только по радио.

Представляю, как эта стая литературных галок рыщет, отыскивая очередную открывшуюся кормушку, и как дружно они налетают, распределяют роли и отпихивают иногородних.

Ну да я сильно рот и не разевал. Однако известие о том, что эксперты вообще не читают, убивает. Ничего искреннего нет в этом мире. Везде бизнес. Поэтому вдвойне достоин уважения Тарковский, ушедший в тайгу.

И мне теперь яснее стало, что публичность развращает. Тот путь, который я выбрал себе в литературе, виртуальный, оказывается самым верным. Круги в сети потихоньку расходятся, и уже не вырубить топором. А кто вспомнит Крупина?

Но фотографии свои Саганю отправлю. Он все‑таки как‑то борется за свою идею. Ну, добавится у меня читателей ещё и среди верующих. И в зобу дыханье успокоится.

Надо как‑то стать выше всего этого.

Но все‑таки время летит гораздо быстрее в этих увлечениях. То этот Совет при президенте, то завершение «Таежного пилота», то статьей о характере пилота увлекся, то всякие катастрофы, то ремонт, то Патриаршая премия. Каждому их этих событий я уделяю много внимания, мозг занят, телу тоже особо отдыхать не приходится; глядишь – уже, считай, полгода позади, ну, сто дней.

Но что интересно: все эти события приносят мне только и только разочарования: окончательное крушение иллюзий. Все это можно резюмировать одним словом: старость.

Однако… все вовремя. К семидесяти годам подобьются все бабки. И тогда, собственно, наступит тот самый, старческий, созерцательный период жизни. А пока все бьюсь, шевелюсь, ворочаюсь. Духовной силы у меня ещё хватает, я самодостаточен и вполне способен не поддаться упадническим настроениям. Я славно пожил, я видел Небо. А возня вокруг премии заставила лишь ещё раз оглянуться, подбить итоги и объективно оценить свои невозможности.

Надо бы написать Саганю письмо… а нет охоты. Как‑то резко свернулся во мне интерес к этой премии, а паче к вхождению в настоящую литературу путем представления мэтрам своих опусов. Им мои опусы пох. У них свой замкнутый мир, в котором они делают свои деньги.

Думаю, бумажной литературе в нынешней России уготована незавидная участь. Поэтому я интуитивно и взял курс на интернет. За ним будущее, причем, уже недалекое.

В Норвегии судят этого фашиста–герострата, убившего несколько десятков человек, как он сам утверждает, «в защиту Норвегии от мультикультурализма». У него, у суки, трехкомнатный номер в тюрьме: в одной комнате он спит, в другой у него кабинет с компьютером и электронной почтой, в третьей – тренажерный зал… За свой проступок он максимум может получить 21 год, причем, защита его в растерянности, потому что он сам объявляет себя пострадавшим от заполонивших страну чурок.

И мать одного из убитых этим выродком парней говорит: ну что ж, человек потерялся в жизненной ситуации… не надо судить его так уж строго… Мать, потерявшая ребенка!

Пиzdец просвещенной толерантной Европе. Нам, русским, её не понять.

Я вот думаю: моему поколению, приученному родителями к самостоятельному выживанию в условиях, далёких от городских, эти навыки пригодились в полной мере. Детям нашим уже нет и смысла учиться белить, клеить обои или класть кирпич, да и копать землю тож. Им проще нанять человека. А внукам даже знать об этом не стоит: им предстоит жить в цивилизованном городе, где давно уже существует устойчивое разделение труда.

Юльку Оксана учит только вкусно готовить. Делать варенья–соленья внучке тоже уже не придется: она их купит. Да и какая польза от тех солений, когда магазины ломятся от любых продуктов. И шить учиться нет смысла. И стирать тоже. И посуду мыть.

Единственно, надо получить такую профессию, которая даст материальный достаток, остальное приложится.

Мы спросили у детей, куда они тратят деньги. Дык… на жильё, на бензин, на техобслуживание, на стоянку; на салоны, парикмахерские, косметику; на хорошую, практичную одежду; на танцы и костюмы к ним; на репетитора, на подготовительные курсы, на интернет, на видеодиски, на книги; ну, на хорошее питание у них тысяч 20 в месяц уходит. По мелочам много растекается, но безболезненно. Хватает.

Ради всего этого они пашут на трех работах с утра до вечера. И считают такую жизнь нормальной.

Тут «Аэрофлот» вышел на Минтранс с просьбой уменьшить отпуска пилотам, а то, видите ли, у наших пилотов самый большой отпуск в мире: 70 дней. Мол, нерационально столько времени отдыхать, да ещё при острой нехватке летного персонала.

Через год они предложат увеличить саннорму до 100/1000 часов.

«Мы же вам платим во–от такие бабки!»

Идут разговоры о повышении пенсионного возраста.

То есть: прослеживается тенденция к интенсификации труда российского народа.

И лет через десять моя так называемая каторга советских лет покажется раем.

Так что нечего приучать детей к совершенно не нужному, только отнимающему драгоценное время физическому труду, как и к полезным в деревне хозяйственным навыкам.

А нам с Надей это таки пригодилось.

Скачал на рабочий стол фотографию байкальского льда. Прочитал ещё раз концовку «Страха полета». Если вот это – не настоящее, то уж и не знаю…

Нет, Вася! Это‑то как раз и есть настоящее. Время рассудит.

Что – если сам Тарасов признает тебя пейсателем, то можно и умирать спокойно?

Да пошли они все… литераторы. Я – сам Ершов.

Тарасов написал пару–тройку книг: о Паскале (ЖЗЛ), о Хомякове, о Тютчеве. И все: он уже известный профессиональный писатель. И уже учит других писательскому мастерству, возглавляет Литинститут, где учат на писателя. Авторитет. Среди таких же как он.

А Ершов – дилетант.

Вчера вечером смотрели хороший фильм с участием покойного Михаила Евдокимова: ну, как он бочку со спиртом в реке выудил… Забыл название… а… «Не валяй дурака», кажется. И так стало жалко мужика: ну зачем он полез в эту гнилую политику? Страна не заметила потери ординарного чиновника; народ потерял любимого Артиста.

Залез тут под днище новой машины и поразился: как же там все подогнано, как плоски, обтекаемы поверхности, как не пожалето корейцами сил и средств на надежные кронштейны с амортизаторами крепления труб выпуска и глушителей, как все изолировано и спрятано от случайного повреждения… да. Сравнивать выпуклости и углы «семерки» просто некорректно – не тот век. А железо‑то на КИА тоньше жести. Советское же автотворчество отличалось толщиной брони, которой не страшны никакие повреждения, ну и, естественно, лишним весом. Расея верна себе: силушка богатырская не предполагает ни хитрости, ни элементарного ума.

Часто сижу у компьютера и мучаюсь отсутствием информации. Казалось бы – вот он перед тобой, весь интернет. А я как‑то не могу там рыться. Ну неинтересно мне. А информацию ищу сугубо специфическую, связанную с авиацией или литературой. Это означает, что интерес к жизни у меня вполне сохранился, он избирателен, а значит, я ещё не закостенел.

Вот снова открыл отзывы двухлетней давности на «Страх полета». Теперь на нападки отдельных зоилов смотрю с улыбкой: жизнь подтвердила многие мои взгляды на нынешнюю авиацию и опровергла нападки критиков. А благодарностей стало ещё больше.

Менее болезненно я стал реагировать и на упреки в малохудожественности. Сколько людей, столько и мнений. Большинство признает повесть художественным произведением, очень многие – высокохудожественным.

Главное, повесть выдержала испытание временем, она не затерялась, она – явление. Я это чувствую интуитивно.

Собственно, все, чего мне хотелось бы, это получить критику профессиональных литераторов. Из‑за этого я и влез в шоу с премией.

В Пакистане разбился Боинг-737 при заходе на посадку в грозу. Скорее всего, сдвиг ветра, подсосало; упал до полосы. Как всегда, нашлись «очевидцы»: в грозу, в ливень увидели, «что он загорелся ещё в воздухе»; журналюги тут же подхватили: мол, пилот доложил, что у него горит топливный бак.

Фигня. Нечего было лезть.

Обычные дачные заботы. Но ведь сколько ещё на земле людей, которые в эти мелочи не вникают, а озабочены тем, где раздобыть дозу, либо как бы просто нажраться, или там как подставить подножку ближнему.

Бог с ними; кто чем озабочен, тот пусть этим и занимается. Мне эти мои заботы придают смысл существования в старости. После меня эту дачу – да хоть под бульдозер. Но все эти мелочи создают атмосферу творчества, созидания, пусть и на туалетном уровне.

Все на земле создано умом и руками человека–творца… и все это прожирается и просирается человеком–потребителем. И как‑то так стало в мире, что этот никчемный потребитель, в капризности своей, диктует миру, как жить. Элои заправляют миром, а морлоки вынуждены направлять свое творчество в угоду и на потребу.

Но ты же возил людей, а потом и сам пользовался плодами их творчества. Почему же тогда ты считаешь их элоями?

Да простой пример. Выучился ребенок в школе, потом в институте, нашел место в конторе или там в магазине, мебель продает. Смысл его жизни в том, чтобы забежать вперёд покупателя, привлечь его внимание к вещи, произведенной кем‑то, и впарить её ему. Потом часами сидеть в ожидании следующего покупателя, между делом листая интернет. Прям рыбалка.

И таких рыбаков – бессчётное количество. Получив свою долю прибыли, рыбак идёт на шопинг, и тут уже перед ним забегают и впаривают. А он пальцы гнёт, капризничает. И уже тот, другой продавец анализирует капризы и информирует старшего продавца, тот – ещё более старшего, а тот – руководителя фирмы. Идут запросы, предложения, вал информации, анализ, концепция – и наконец морлоку даётся команда: сделай так и так. И этим вот коловерчением занимаются миллиарды.

Тоже своего рода творчество. Но мне, пилоту и писателю, этого не понять. Я привык создавать: полет ли, или там книгу, или сидушку на унитаз, – вещи, которые элой может прочувствовать, пощупать, которыми он, возможно, восхитится и от этого сам постарается стать чуточку лучше, а может, и сам попробует. Нагнуть элоя к реальной творческой жизни.

Я всегда мерил людей по их потенциальной способности выжить в любом катаклизме. На необитаемом острове, когда придется отдать себе отчет в том, что прежняя их деятельность теперь – ничто.

Так вот: миллиарды элоев–горожан – не выживут. А я выживу. Выживет Тарковский. Выживет оленевод, чукча, крестьянин. А весь компьютерный мир погибнет.

Нам описывают ужасы космических катаклизмов, падение кометы, атомная война… Да запусти в международную интернетовскую сеть серьезный вирус – и мир встанет.

Но правит миром каприз богатого дурака. А править ведь должен созидатель. Так было при СССР. Коммунисты, при всех их недостатках, все‑таки были, по сути, созидатели. Да, ширпотреб был не на том изысканно–капризном уровне удобств. Но всем необходимым страна себя обеспечивала. А нутро народа было благороднее.

Сейчас, наевшись удобствами Запада, начинаешь видеть, что за ними – тупик.

Я пытаюсь проанализировать направление моего мышления за период крайних тридцати лет. И получается интересная картина.

В конце семидесятых я начал осознавать, что наше общество болеет. О том, что общественный строй, отказавшись от диктатуры, почил на лаврах и зашёл в тупик, я ещё не подозревал. Просто давила ложь жизни.

Перестройку поначалу воспринял как благо, как свежую струю, как путь к улучшению. Потом гласность открыла глаза на наши язвы. Я в ужасе отшатнулся и повернулся лицом к капитализму, к рынку, к естественному ходу вещей.

Но надежды на то, что общество само как‑то образуется в рыночных условиях, не оправдались. Страна увязла в беспределе и резко затормозилась в развитии. И мы стали жить, упиваясь вещами и помоями Запада. Мы наелись западными продуктами. Но при этом стало понятно, что игры в политику по западному образцу только сильнее погружают народ в грязь и страх. Возжелалось перемен.

Молодые, начитавшись про ужасы посткоммунизьма, мечтают все изменить, не понимая того, что «все» – это только результат двадцатилетнего периода, случайно совпавшего с продолжительностью их коротенькой жизни, вывих страны, споткнувшейся на тысячелетнем пути.

Старики мечтают вернуть то, что для них и для поколений их предков было опорой всех долгих, многих десятилетий жизни: Веру и твердую руку Отца. Старикам есть что и с чем сравнивать; молодежи – не с чем. А Запад, видя шатание России на краю пропасти, подзуживает молодежь на переворот. И молодежь свято верит в то, что если посадить всю коррумпированную пирамиду в Магадан, демократия все преобразует… вон видите, как там у них, на благословенном Западе!

И вот я снова возмечтал о твердой, суровой руке партии. Лучше партсобрания, чем эта демократическая брехня. Хотя понимаю: любая партия – гадюшник. Но и рынок – гадюшник. И демократия – гадюшник. И диктатура – ещё какой гадюшник. Монархию, что ли, вернуть?

Та пирамида, которая за двадцать лет у нас образовалась, из зависти к Западу, есть залежь, наслоение пластов чиновников. Оказалось – демократии, чтобы ж быть справедливой, требуется огромное количество контролирующих инструментов, а по сути – стада педелей.

При большевиках хватало просто райкомов и парткомов, держащих руку на пульсе. Не было коммерческих или там личных тайн – была одна, партийная тайна. И не было педерастии во всех сферах, в смысле – не было пидарасов. Были коммунисты, всех рангов и мастей, но пидарасов не было. А теперь их развелось.

И, главное, ничего своего за эти десятилетия мы делать путем так и не научились.

Ну, ворчать можно сколько угодно. А теперь что есть, то есть. Мне остается доживать век, терпя эти новшества.

Рано или поздно к пожилому человеку приходит понимание того, что он в этой жизни немощен и всем просто обуза. Этим оправдывается равнодушие старости к проблемам детей. Вы уж там сами как‑нибудь. Вот и я приближаюсь к такому возрасту.

Читаю материалы о судиях Патриаршей премии. И чем дальше погружаюсь в мир этого православия, тем больше душит ладанная атмосфера слащавой традиционности. Знавал я таких интеллигентов, которые в свое время заседали в парткомах, а нынче воцерковились, унюхав в гнилых религиозных ветрах перестройки запах пирогов.

Как же только затащил меня Сагань в это умозрительное словоблудное болото… Да вот благодаря невежеству моему. Ей–богу – как упирающегося лохматого дворового пса на верёвке, заманивая запахом дотоле неведомых яств.

Они, судии эти, члены союзов, пиарятся почем зря и где попало, сплетясь в московском хороводе, надувают щеки и делят пирог: ты мне – я тебе. И собачку между делом потреплют по загривку: хорошая собачка… Что – она ещё и пишет? Любопытно! А–а, про самолетики… Ну иди, иди себе с миром… И потом вымоют руки.

Вот, что ли – настоящие христиане?

Вася, держись подальше от них. Ты – сам по себе. Грызи свою кость молча.

Ну кто через двадцать лет вспомнит того Ганичева или ту Олесю Николаеву, прыскающую всем в глаза на каждом углу религиозными сладостными соплями.

А то, что благодаря рекламе Саганя у тебя, возможно, прибавится читателей – это хорошо. И только. Но – не издателей.

Какой‑то очередной из многочисленных авиационных форумов, кажется, диспетчерский, обсуждает мой опус. И тут метеором влетает туда небезызвестный Uran и выкладывает свои соображения, те же самые, что и два года назад на Авсиме: мол, это – не проза, это – не художественная литература. Его подзуживают на более аргументированное объяснение, и он разражается пространным литературоведческим эссе, именно как литературный критик, окончивший, по его словам, Литинститут, в котором, по его же словам, ему привили чувство литературного вкуса… и прочая. Он сам, мол, поэт… волею судьбы 18 лет просиживающий штаны в отделе перевозок одного из московских аэропортов.

Это – первая в моей жизни критическая рецензия, скажем так, «от профессионала». И хотя она насквозь пропитана досадой на то, что, мол, Ершов, типа прекрасный публицист, написавший уже немало хорошей литературы, взялся за литературу художественную, к которой у него нет ни малейших способностей, – несмотря на это, я ему благодарен. С точки зрения техники письма и элементов художественной речи автор прав. Он все разложил по полочкам. Он, наверное, хорошо учился в своем институте.

Но его не тронуло. Не зацепило. Не выдавило скупой слезы. Не торкнуло. Он споткнулся о букву. Он ни идеи, ни пафоса в повести не нашел.

Ну, ты же навроде того что поэт. Ты же прекрасно должен понимать… а впрочем, ни хрена ты не должен. Не дал тебе бог сердца – ты и сидишь в своих несчастных перевозках два десятка лет. Тебя научили складывать красивые слова, но на твои стихи никогда не будет сердечных отзывов. Ты это понял, тебе досадно…

А насчет ремесла написания литературы он прав: я таки слаб в этом. Поэтому больше ни за какие художества и не берусь. «Страх полета», кусок жизни, вырванный из моей души, повесть, написанная кровью сердца, – не художественна, отнюдь. Нет в ней Изящной Прозы. Она написана на канцелярите. Литредактор ей ой как нужен.

У меня открылись глаза. Действительно, что скажет учитель этого Урана, тов. Тарасов? Да то же самое и скажет: это – не литература. Кто только выдвигал этого Ершова на премию? Сагань? А–а–а… Что ж, тов. Сагань, плохо мы вас учили. Пло–хо. И вас ещё держат за ответственного редактора в главном церковном журнале? Придется поговорить на эту тему с митрополитом Климентом…

Что касается личности этого Урана, касательно литературы, то мне кажется, это что‑то типа Олега Т. Несчастный человек. Никто и никогда не скажет ему даже простого спасибо. Только досадливо отвернутся от его правды, выраженной методом логореи. Дрысня ртом.

Сагань натолкнул меня на мысль, вернее, он сам её очень точно выразил. Современная молодежь лишена большого наследства и паникует. Писать старику для этой аудитории сейчас практически не имеет смысла: она не поймет, не врубится. А вот для среднего поколения Ершов написал нужное; когда эта молодежь дорастёт и станет средним поколением, тогда поймет. Сагань назвал это моей пастырской миссией. Ну, спасибо.

На авиа ру какой‑то пассажир выложил снятый из салона ролик взлёта аэрофлотовского А-320 с крылом, покрытым слоем сухого снега, обычное дело. Снег на разбеге слетел, а вонь на форуме осталась. Какой‑то ретивый говнюк раскрутил целое частное расследование, по образу и подобию ПРАПИ. Летный директор Аэрофлота оправдывается, что, мол, все законно и опасности не было. И т. д.

А я себе и думаю: как же вовремя я закончил свои полеты. В мои времена никакой поганый пакс не совал свой нос в летные дела и не нападал на пилотов. А теперь и Денис, и Кочемасов вынуждены объясняться с паксами, с этим презренным контингентом, который считает себя главным кормильцем в авиации. А он ведь – только её сырье.

Да уж: «не делайте из летчиков культа…»

Картина норвежца Мунка «Крик» продана за 120 миллионов долларов. Мазня. Рисунок цветными карандашами. Юлька у нас лучше бы нарисовала. Но… раскрутка. Нет, нам эту утончЕнно–педерастическую Европу отнюдь не понять. Ведь голый король! Голый!

Я уважаю Норвегию. Она дала миру Грига, Ибсена, Гамсуна, Нансена, Амундсена, Хейердала. Но Мунк… Шизофреник.

Да уж, в конце концов, нам, русским, есть что с чем сравнивать в живописи!

А нынче у норвежского обывателя новый герой ихнего времени: убийца Брейвик.

Шесть лет катастрофе А-320 в Сочи. На авиа ру идёт обсуждение, выдаются рекомендации, как надо было поступить. И вот какой‑то пилот А-320 оглашает: да ни в одной компании мира не учат уходить на второй круг вручную – только в автомате! Ведь это очень сложно – уходить на второй круг в ручном режиме! А в Сочи руководство аэропорта не забило в какой‑то там АИП схемы автоматического ухода, и поэтому ни на одном порядочном самолете они в память компьютера не заложены… и т. д. и т. п.

Во. Дожились.

Я таки вовремя ушел. А вы там себе летайте, как уж вас научили зарубежные мастера.

С утра смотрели парады Победы, начиная от Владивостока, ну и свой, красноярский. Этот праздник со слезами на глазах… что‑то я стал к старости уж сильно сентиментален. Да ещё набрел на ветку на авиа ру – без срача, с искренней благодарностью людей ветеранам войны. Вот – единственный праздник, который объединяет весь советский народ. И пока будет жив хоть один ветеран той Великой войны – в его честь будут устраивать парады. И потом надо так и продолжать, в назидание нашим правнукам.

Перелистываю свои летные дневники. Зачитался. Рассматривая их с точки зрения читателя, нынешнего и будущего (в том, что будущее дневникам обеспечено, я уверен), вижу, что высокий тон, который я интуитивно выдерживал всю жизнь, абсолютно уместен: он‑то и поднимает это, казалось бы, рядовое чтиво до уровня настоящей литературы. Оборачивается так, что я вёл, по большому счету, высоконравственную жизнь. Спасибо за это прежде всего моим родителям. Как раз доходит годовщина смерти мамы, царствие ей небесное. Ей, к счастью, довелось дожить до осознания того, что её сын таки писатель. А искренность моя писательская, честность, позиция – как раз от нее.

9–го мая на демонстрационных полетах в Индонезии разбился наш Суперджет. Полеты производились с пассажирами на борту. Хрен поймешь: самолет ещё числится в экспериментальной авиации (именно этот экземпляр), а уже возит пассажиров. Экипаж – опытнейшие летчики–испытатели, виртуозы полетов по кругу. Ну, полезли они к тому вулкану, давай около него кружить, показывать заказчикам красоты. Потом запросили снижение. Диспетчер разрешил – а чего не разрешить‑то, если демонстрационные полеты проводятся по ПВП. А там облачка; они, видимо, нырнули в них, напрочь позабыв, что местность там не просто горная – кратер старого вулкана! Ну и врезались аккурат в отвесную стенку, уклон 80 градусов… не хватило им метров сорок высоты, чтоб перескочить.

Пилот с налетом около 10000 часов, 57 лет, и в ГА летал, и с космонавтами что‑то испытывал, ас из асов, вёл Суперджет ещё до его рождения, начиная с тренажера.

Но летчик–испытатель мыслит все равно как король круга и зоны: наверняка, ни маршрут на карте не проложили, ни командные высоты по сторонам не подняли, ни… Короче, в смысле маршрутных полетов некоторые летчики–испытатели – слабаки. Это подтверждается катастрофами, навскидку: Вьетнам – «Витязи», Иран – харьковские, и вот Индонезия – суховские. Везде в горах им чуточку не хватило высоты.

Я даже малейшего сомнения не испытываю – это чистейшей воды человеческий фактор. На экипаж подспудно давило желание показать им всем, как мы могем; это так на любых показательных полетах; плюс ненавязчивые советы манагеров, присутствовавших на борту: мол, покажите, как мы могем вокруг вулканов на высоте ниже безопасной; плюс неопытность экипажа в предварительной подготовке к полету в сложной горной местности, неучет безопасной высоты, запрос снижения до 6000 футов, когда там рельеф 6200; плюс разрешение диспетчера снижаться – а диспетчеру похер: летает русский визуально, запрашивает снижение – это его личное дело, не моя зона ответственности. А экипаж – опытнейший испытатель, да второй испытатель, да ещё штурман с ними был, – они думали, что диспетчер видит и руководит. А комплексное самолетовождение для них дело непонятное; им привычнее действовать по командам РП или лидера. Чё неясно‑то. Так же было и в Камрани.

Короче, сорок пять человек размазало по скале и ссыпало вниз, в кучку. Там собирать‑то нечего. Удар чудовищной силы… и по нашему авиапрому, и по престижу страны, и по авторитету русских летчиков, на которых свалят все 100 процентов вины.

Толбоев уже выступил. Правда, что там он говорил о летном мастерстве своих коллег, я не слышал, но раньше он противопоставлял ошибкам гражданских пилотов мастерство истинных профи, испытателей, готовых к любой ситуации… кроме той, в которую они по разгильдяйству и неподготовленности сами себя загнали, да ещё с пассажирами на борту, про безопасность которых и не думали.

Экономика довлеет над безопасностью.

Деффка–проводница из Аэрофлота в своем твиттере прокомментировала катастрофу: ха–ха–ха, жаль, мол, что это не новая сырая аэрофлотовская машина разбилась… говносамолет… Ну, дурочка. Уволили.

Снова засел за летные дневники. Нет, недаром на Либ ру читатели их и сейчас оценивают на десятку. Явственно прослеживается гуманистическая, нравственная, созидательная составляющая жизни. На нынешнем истерически–педерастическом фоне, в мутных потоках низменно–грязных, порочных страстишек, Ершов в лихие девяностые выглядит как‑то цельно и мощно… но он как инородное тело, мешающее примитивным, растительным, потребительским наслаждениям народных масс: «Не дай своему очку засохнуть – прими гея! Ведь вы этого достойны!»

И вот поэтому‑то мне тиражей не видать. Только интернет. А массам – миллионными тиражами Донцова и этот… Резепкин. Ну там, гаррипоттеры, экшен…

Обама тут, к слову, публично заявил о своем расположении к педерастическим бракам. А чё: две его дочери, мол, общаются с друзьями, воспитанными в гомосексуальных семьях – и чё? И ничё! И никому из молодых, мол, и в голову не придет, что это противоестественно!

Так вы ж сами вот так толерантно воспитали молодое поколение, смену вашу. И будут они лелеять анусы друг друга, а воспитывать в своих пидорских семьях будут арапских выблядков, ваших будущих граждан. И будут США Содомскими Штатами.

Читаю про испытателя, погибшего в Индонезии. Вроде грамотный, карьеру быстро сделал. Даже получил звание космонавт–исследователь. И везде‑то он был старший или ведущий. Потом, конечно, в середине 90–х, жизнь его помотала, вплоть до ухода в ГА. Правда, в гражданской авиации он полетал лишь вторым пилотом на Боинге, немножко, примерно год. Так что психология его осталась явно испытательской.

Характерно его заявление накануне рокового полета: «хотелось бы испытать поведение самолета в условиях тропического ливня». А на том вулкане постоянные грозы; в его окрестностях, по словам аборигенов, не гремит всего‑то дней 40 в году. Так что вполне можно предположить, куда направлен был вектор интересов пилота возле той горы.

В условиях мощно–кучевой облачности могло и швырнуть вниз потоком. О полетах в горах Индонезии у него не было ни малейшего понятия. Местные пилоты особо отмечают сложность и опасность полетов в этих местах, там часто бывают локальные смерчи. И так уже на склонах горы лежит семь самолетов; теперь вот восьмой.

Кто надоумил менеджеров и кто утвердил выполнение показательных полетов, да ещё с пассажирами, в столь опасном месте, конечно, выяснится.

Думается, возраст и опыт летчика тоже сыграли тут свою роль. Я прекрасно помню себя в таком возрасте, в конце летной карьеры. Вот и ему тоже было 57 лет и более 9000 часов налета. Страх потерял? Самоуверенность?

Жорж Шишкин считает, что у испытательского экипажа не было опыта международных полетов, что это короли круга, что они, будучи в Индонезии впервые, не подготовились к полетам в горах, не проконсультировались с местными пилотами, не облетали предварительно маршрут на легком самолете.

Ага. Там – давай–давай; какие ещё консультации…

Герасимов говорит, что, возможно, экипаж отключил систему предупреждения об опасном сближении с землёй, чтоб не мешала. Это подтверждается и снимком в кабине, сделанным репортером перед полетом, на котором видно, что пресловутая лампа–кнопка отключена.

Но дело ж не в этой ССОС, или GPRS, или как там её, а в нарушении безопасной высоты при полете вне видимости земли!

Почты практически нет. Написал мне один старый переводчик, исповедующий принцип «делай это красиво». Ну, это просто ещё одно письмо пожилого человека; молодежь мне практически не пишет. Молодежь забивает меня в друзья на всяких фейсбуках, моих мирах и прочих вКонтактах. Им важно похвалиться перед себе подобными, что у них в друзяках сам Ершов, вот! И я было покупался, давал на это согласие – мне не жалко было… Дурак старый. Теперь прекратил, все просьбы о дружбе немедленно удаляю. Идёте вы пляшете.

В многочисленных выступлениях церковных иерархов на литературную тему меня зацепило высказывание украинского архиепископа Антония о том, что его тревожит литературная всеядность нынешней молодежи, ведущая к безвкусию.

Я разделяю это беспокойство. Сначала меня поражало декларируемое в интернетовских ЖЖ огромное количество поглощенной этими блогерами литературы: ой, какие вумные люди! Но теперь, с высоты возраста, начинаю понимать: какая же белиберда, какая похлебка, сродни помоям, что наливают в корыто свиньям, болтается в мозгах у этих молодых людей! И как же может всеядное животное выработать вкус? Да оно жрёт все подряд, сравнивая прожевываемое ну разве что с только что проглоченным… а там забудется.

Мне могут возразить, что сам, мол, жрёшь щековину с черным хлебом и картошкой, а туда же – беспокоишься об отсутствии вкуса у молодежи. По крайней мере, судить о вкусе вустриц может лишь тот, кто их ел.

Но мы говорим о литературе. И уж классиков я таки перечитал, и вижу в них образец. А те, всеядные, потом вырабатывают в своих пресыщенных мозгах ужасающие теории… и появляются брейвики.

То же и с изобразительным искусством. Мне есть с чем сравнивать – я в зрелом возрасте имел возможность долгое время наслаждаться настоящей живописью и имею право сравнивать с тем говном, которое нам впаривают эти скандальные галеристы и кураторы гельманы, – несмотря на то, что народ интуитивно гонит их в три шеи, – а они лезут и лезут. Современное изобразительное искусство есть городская свалка, призванная вызывать вот в тех, напичканных помоями мозгах всяческие абстракции… а потом обладатели этих засранных мозгов выходят на площади и выражают свою скуку жизни: перемен! Мы хотим перемен! Хипстеры… что с них взять.

Я начинаю понимать, почему мои опусы подвергла критике современная молодежь. Причем, не про полеты, а за жизнь. Мол, сильно об себе понимает, якает – это раз; ноет и брюзжит – два.

Они выросли в море информации и в страхе за свое неопределенное будущее. Поэтому проявление автором своих личностных качеств, как‑то: достоинство, профессионализм, забота о смене и пр. – не вписывается в понятие большинства молодых о верчении планктона среди себе подобных в борьбе за комфорт жизни.

Что касается брюзжания, то им и вообще не понять того чувства, на котором я вырос: была мощная держава, и я был сын этой державы. А они – люди мира, вынужденные по рождению своему жить в этой варварской стране, где им не дают свобод и где не заработать денег на то, чтобы вырваться за бугор.

Среднее и старшее поколение не растеряло сознания того, что хоть страна и варварская, но была сильнейшей на планете, ну, второй после США… и то, ещё доказать надо, кто сильнее был. Старшие поколения на своей шкуре испытали государственную мощь; нынешней молодежи этого и не снилось, их воспитали западные пидоры.

А про полеты – что ж: развлекуха… любопытно.

О высоком им лучше не говорить – не поймут. Просто не поймут. И если бы я осознавал это в двухтысячном году, никогда бы не опубликовал свои «Раздумья». Но я понял это только сейчас.

Что ж, пусть читают старшие. Они, может, уже не играют активной роли в жизни страны, но хоть косвенно как‑то будут влиять на формирование нравственных качеств молодежи, хоть примеры приведут, из того же Ершова.

Только не церковь. Там – ханжество тысячелетий. Уж церковную фигню, навороты и ритуалы, а главное, ВЕРУ, – не примут. И пусть церковь не надувает щеки. Понятия греха вообще нет в современной жизни.

Ну, малую часть детей, может, и оболванят. Но мощь всех цивилизованных церквей мира – только старческий пук против мощи СМИ. И дети эти, трепетно несущие свою взлелеянную священниками нравственность в выгребную яму города, столкнувшись с житейскими фека… реалиями, быстро её растеряют… и потом проклянут тех попов.

Читаю во «Взгляде» статью интеллигентки. Современная дама, гендиректор Роскино, патриотически восклицает:

«Прежде всего надо вспомнить свои корни. Поднять высоко голову и сказать себе, что мы страна Чехова, Достоевского и Набокова, мы страна Прокофьева и Чайковского, мы страна Эйзенштейна и Ромма, мы страна Додина и Гергиева, мы страна Кандинского и Малевича, мы страна Ландау и Циолковского…»

За Ландау, Гергиева, Чайковского ничего не скажу, согласен. Додина Льва Абрамовича вообще не знаю, говорят, это кумиррр театралофф. Но вот имена, которыми гордится нынешняя российская интеллигентка (по фамилии Мцитуридзе), интуитивно вынося их на передний план: Чехов (надо полагать, его бессмертные пиесы), Набоков (надо полагать, его бессмертная «Лолита»), Прокофьев (я лично его вообще никогда не считал понятным композитором), Кандинский и Малевич (ясен пень, эти не идут ни в какое сравнение со сраными передвижниками)…

Нечто эдакое, навскидку, выпирает. Креатифф.

А впрочем, я лично уж очень кондов, все на классику нажимаю. Мы страна Пушкина, Гоголя и Толстого, ну, само собой, Достоевского. Мы страна Шишкина, Крамского, Саврасова и – не счесть скольких ещё звёзд живописи, причем, звёзд первой величины. Мы страна и Чайковского, и Глинки, и Бородина, и – тоже не счесть сколькерых равных им композиторов.

Ну… и Малевича. Который показал миру кукиш. И Кандинского, который писал пеструю фигню.

Как эта грузинка ещё самого Мандельштама пропустила. И Мейерхольда. Ах, да – Додин, Лев Абрамович… Корни наши.

По катастрофе в Индонезии общественное мнение плавно и неуклонно склоняется к выпендрежу опытнейшего экипажа. На эту тему все разговоры одинаковы: идёт самолетопад, надо что‑то делать с авиацией.

Ага. Спохватились. Тему эту я поднимал одним из первых, ещё в конце 90–х; тогда, может быть, было ещё не поздно, а теперь поздно. И те, кто меня знает, думаю, понимают, почему Ершов ушел с интернетовского горизонта.

Тем не менее, я спокоен, бодр и даже благодушен. Еду себе тихонько за рулем и напеваю. Одной авиацией жизнь не ограничивается. И моя верность авиации – не лебединая.

Ехал тут, размышлял о роли религии и испытывал спокойную уверенность от того, что совершенно не нуждаюсь в ней как в стержне, опоре, поддержке и светоче жизни. Мне ничего этого не требуется; я самодостаточен. А вера в спасение души – вообще блесна, чтоб простой человек, не способный оставить что‑либо после себя на пользу и на память обществу, услаждался мыслью о вечной жизни, в которой, может быть, он ещё себя реализует. И цепляясь на эту блесну, миллионы верующих кормят попов. А я как‑то обхожусь. Ну, ритуалы красивые смотрю, музыку церковную люблю… такая Византия…

Но представить себе, что человек по доброй воле с детства наизусть выучивает все эти ритуалы… мне таких жалко. А они говорят мне, как во время оно тот гомосек на суде: «А ты, прежде чем судить, попробуй! Тебе откроется!»

Ага. Ты уколись пару раз, чтоб хоть иметь же представление…

Не хочу воцерковляться. Извините, обойдусь без божьего рабства. Мне вполне хватает реального мира. Ледокол туп, но он таки ломает реальный лед.

О современном театре:

«На днях к уполномоченному при президенте Российской Федерации по правам ребенка поступило обращение от группы родителей, которые выразили обеспокоенность участием их детей из детского хора музыкального театра им. К. С. Станиславского и В. И. Немировича–Данченко в постановке спектакля «Сон в летнюю ночь» по одноименной комедии У. Шекспира», – говорится в сообщении пресс–службы Павла Астахова.

В письме родителей рассказывается сюжет постановки, в которой, по их мнению, присутствуют сцены вопиющего пренебрежения к нравственности.

«Главный герой – мальчик, который был изнасилован в школе учителем–педофилом, – под влиянием выкуренной сигареты с марихуаной погружается в сон–воспоминания, содержание которых, воспроизведённое на сцене, может при просмотре спектакля детьми причинить вред их психическому, духовному и нравственному развитию», – следует из письма.

По словам родителей, второй и третий акты спектакля пронизаны развратными сценами совращений и призывов к сексу, пропагандой употребления алкоголя и наркотиков, нецензурной лексикой. Все это происходит на глазах не только зрителей, но и участников детского хора театра 6–14–летнего возраста.

Авторы письма сообщили, что инициатором и воплотителем постановки является народный артист России, худрук оперы театра Александр Титель, которому в прошлом в постановке оперы «Травиата» «уже удалось «протащить» на сцену пропаганду откровенных развратных действий».

И как прикажете относиться к этим… театралам? Катарсиса им, бля, захотелось.

Александр Титель. Корни наши…

Когда одолевают тоскливые сомнения в собственных литературных способностях, я открываю свои дневники на любой странице, читаю их минут десять и плавно успокаиваюсь. Были у меня те способности или не было их – а летные дневники мои, уникальные, единственные в мире, существуют теперь независимо от автора. Самое ценное в них – искренность. Я не лгал себе, не лгу и читателям. И приходит спокойная уверенность в своей правоте.

Моему любимому маршу «Прощание славянки» сто лет. Бессмертное произведение Василия Ивановича Агапкина и сейчас считается лучшим российским маршем. Тамбовчане молодцы: к столетию марша на его родине открыли мемориальную доску, провели фестиваль духовой музыки.

Интересная аналогия. В лесу перед нашим окном растет пересаженный васильковый куст. Сорняк, но культурный, заботой садоводов превращенный в украшение сада. Не знаю, рвался ли он обратно из сада в свои пампасы, но мы его высадили в лес. Изредка поливаем, но, в общем, бросили на произвол судьбы. Приспосабливайся, если хочешь жить.

Вот так же, чужой волей, северяне в Америке принесли рабам–южанам свободу. Которой те не особо‑то и хотели, боялись её и с ужасом думали, как жить дальше.

Вот так же, примерно, царь избавил крестьян от крепостного рабства. Из которого на свои хлеба не очень‑то многие рвались, особенно дворовые.

И так же точно либералы принесли нам в начале 90–х капитализм и прям кучу свобод… которые мне и на фиг не нужны, хотя я заикался о них в молодости. А в зрелой старости… да лучше бы добрый барин меня кормил баландой до смерти – но я бы знал, что защищён от превратностей судьбы.

Так думают и многие армейские, и космонавты, и представители других госструктур.

А теперь мне говорят: рискуй! Выбирай! Ты свободен! Куча возможностей!

На фига мне теперь ваши возможности. Ну, ладно, я старик, дотерплю.

Так вот. Как ни трудно, как ни страшно было, а судьбу, ниспосланную свыше, крепостные приняли, да и деваться было некуда. Стали поневоле сами думать о своем будущем и добывать свой кусок хлеба.

Прошли десятилетия – не века, нет! И уже дети этих крепостных восприняли новую жизнь такой, какова она есть, и с ужасом вспоминали они теперь о страшной судьбе своих предков, и радовались они своей свободе, и оценили её. И как раньше привычно было жить крепостным в страхе перед гневом барина, так их детям стало привычно жить в страхе перед поворотами судьбы, и они вертятся, и их потомки будут вертеться.

И уже моя внучка растет в страхе перед своим будущим, и задумывается о профессии, и предпринимает какие‑то превентивные шаги. А я в её возрасте ещё в песочке играл.

Вот теперь тот василёк мается в засуху, выискивая каждым корешком живительную влагу, – и никто его больше не польет! А через пару лет он приспособится, корни разрастутся, – и как век там жил.

Поэтому не надо бояться за судьбу своих детей и внуков. Они справятся.

Мы оцениваем их умение выжить, ориентируясь на наши, старые, проверенные способы выживания. Они же найдут свои возможности, новые, пусть непонятные и сложные для стариков. Жизнь пойдет вперёд.

Один из читателей поделился ссылкой на новую авиационно–писательскую звезду, из военных летчиков. Мой полный тезка, полковник В. В. Чечельницкий. Друг ныне покойного Тимура Апакидзе, тоже увлекается восточными единоборствами, плюс – горными лыжами, имеет более 800 парашютных прыжков, 13 переломов, 32 года летного стажа, причем, большинство налета – на Ту-22М3, Заслуженный военный летчик, Морская авиация; Сокерин должен его хорошо знать; при случае заикнусь.

Пишет он рассказы из летной жизни, автобиографические, увлекательные. Язык культурный, внятный; единственно, сильно злоупотребляет кавычками, что сразу выказывает человека, мало знакомого с литературным трудом. Если судьбе будет угодно нас познакомить, я ему на эти кавычки осторожно намекну.

А так – да, действительно: яркая судьба, есть о чем писать, есть своя линия, и что особенно импонирует – острая нравственная направленность.

Но читая его рассказы все дальше и дальше, прихожу к выводу, что он не совсем нормальный, проще говоря, чокнутый экстремал, постоянно нуждающийся в адреналиновой подпитке. Кроме того, он живёт в напряженном и отвлеченном от действительности внутреннем мире восточных единоборств, эзотерики, экстрасенсорики и прочей для меня галиматьи. А пишет хорошо. Ошибочки встречаются… ну, не всем же быть такими уж грамотными.

Но личность явно незаурядная, умная, героическая, слегка эксцентричная, может, даже шизоидная… и, скорее всего, внутренне одинокая.

Вчера был день Морской авиации. Я поздравил Сокерина, попутно спросил, что он может сказать о Чечельницком. И тот меня ошарашил: да это, мол, болтун, любитель приукрасить. Его и космонавты матерят, и коллеги: пишет иногда о том, чего вообще не было. Да и сам Чечельницкий признается, что его «заносит» и он ничего с собой поделать не может.

Сокерин говорит, после гибели сына полковник полтора года пил, теперь вот с головой нелады. Но – чертовски талантлив. И как летчика и командира те же самые коллеги его хвалят.

Молодец, Вася, что не поддался восторгам первых ощущений. Ведь было сомнение, что ну никак не может быть столь насыщенной – и столь залихватскими событиями – жизнь одного человека.

Сокерин тут сбросил мне «Советы ротмистра Кульчицкого» – эдакий кодекс чести и нравственных принципов офицера царской армии начала ХХ века. Причем, предложил мне лично взяться за подобную работу в отношении нашего летного состава.

Ну… слишком уж высоко он меня оценил. Да и не испытываю я ни малейшего желания. Поэтому ответил одним словом: «Нет». Но скачанные эти афоризмы дали мне пищу для размышления. Ведь они применимы в любом обществе. Это кодекс чести порядочного человека. Поблагодарил Сокерина.

К списку, безусловно уважаемых мною людей добавляю: Валентин Михайлович Кульчицкий, русский Офицер.

Заодно генерал сбросил мне ссылку на материалы о возможности ремоторизации старых Ан-2 и Як-40. Причем, моторы на них собираются ставить турбовинтовые (по крайней мере, на Ан-2), американские, дорогие, и стоимость установки их на Ан-2 будет около 800 000 долларов, а на Як-40 и все 3 000 000. Явно откатный прожект.

Не, ну хоть заговорили в правительстве о региональной авиации.

Почти каждый день приходит мне благодарственное письмо от читателя. Народ пишет зрелый. Вежливо отвечаю привычной формулой: «Спасибо за добрые слова». Да уж. Контингент читателей несколько не тот, что я ожидал, выкладывая в сеть свои «Раздумья». Таки мои книги серьезно цепляют за сердце именно зрелых людей. Может, и молодежь… да ей благодарить автора недосуг… «пацаны, как всегда, торопились…»

А Надя все криво ухмыляется: «На безрыбье… Дурачки тебе пишут…»

Ну.

От скуки перечитал третью часть «Таежного пилота». Оценки‑то мне ставят высокие: фальши нет, людям интересно.

Сегодня один мой читатель в письме обозвал меня гением краткости и ясности изложения. Ага, в натуре гений, блин.

Ого: он ещё и выложил это самое письмо на ветке форума. Ну, сейчас полетят в мою сторону какашки.

На форуме вокруг меня тишина. Даже ещё один человек присоединился к предыдущему оратору: просит меня не умолкать, писать, хоть что‑нибудь.

Ну, будет желание и тема – отчего ж и не написать бы раскас. Но только о чем?

Там какая‑то Олимпиада в Лондоне идёт. Но наши спортсмены на ней особенно не кажутся, и интересу у меня нет. И вообще, ни к чему интереса нет.

Ну, умер на днях этот пейсатель, Гор Видал, защитник гомиков. Он – видал… гор, лесов, полей и рек, и 55 лет жил в анус с бойфрендом. Он в свое время взорвал консервативную Америку своими педерастическими откровениями… и вот теперь там правят бал геи. Осинового кола в могиле своей он не видал…

Я гомофоб. И пошли они все.

На Прозе читатель просит продолжить «Таежного пилота», описать период начала моих полетов на Ту-154.

Я и сам подумываю об этом, а то вроде как дырка в воспоминаниях получается. Тем более, человек сам напомнил мне мое же высказывание, что сначала‑то самолет мне вроде тяжело давался, а потом открылось. Вот об этом можно кой–чего накропать. Но, думаю, это уже осенью, после моря.

И где‑то на дальнем горизонте маячит повествование об инспекторской работе в СиАТе. Но это уже будет спасательный круг от полного маразма, и, скорее всего, этот раскас пойдет в стол.

Глядишь, после моей смерти кто‑нибудь возьмётся разбирать эти мои старческие, дачные дневники, да ещё и накопает в них толковых мыслей. Да, возможно, я и сам все эти размышления вышелушу из пресных записей о дачной жизни, да и обработаю – как раздумья пса на тряпке у порога.

Короче, такого уж беспросветного отчаяния, что, мол, писать уже не о чем, пока нет; а заделье уму можно найти всегда.

А все же какую опору нашел я себе в старости. Литература поддерживает меня и заставляет надувать щеки: вроде ж я значимый человек. И народ на мои опусы ведётся. А я цепляюсь за эту обратную связь и в ней нахожу какие‑то силы трепыхаться.

Но лень, вселенская, вечная лень, мой крест и судьба, все сильнее и тяжелее давит. Борьба с ленью у меня и есть борьба за жизнь. Сегодняшний раунд я явно проигрываю.

С социальными сетями я завязал. Со скайпом и вообще особо не дружил; а теперь – все, забросил веб–камеру в дальний угол. Не испытываю желания. Уединяюсь. На письма отвечаю сухо, отпугивая собеседников. Да я и не беседун. Сижу, думаю, думаю…

Да это же шизофрения, дедушка Вася.

Ну, ладно, умру шизофреником, но книги‑то мои кем‑то там востребованы.

Среди ночи звонок. Срочно требуется интервью газете «Взгляд». Тема: региональная авиация.

Ну, сбросьте ж ваши вопросы мне на e‑mail. Лег снова спать… поворочался… мысли лезут и лезут. Но таки уснул.

Вот тебе и новенькое… Но это ж не на авиа ру, а в серьезной газете. Ладно, выражу свой взгляд на эту проблему.

Утром встал – список вопросов уже пришел. Вопросы, в общем, серьезные. И мне есть чего на них ответить.

Написал ответы. Не нравится мне то, что в них превалирует дух разочарования и неверия, мало оптимизма. Поэтому тон очень сухой. Но ничего не могу с собой поделать: я – не верю! Все эти поползновения есть судороги нашей издыхающей авиации.

Ну, выдержу тон, уберу эмоции, дам оценки. Главное – выждать и потом свежим взглядом оценить.

Ловлю себя на мысли, что очень тяжело подбираются слова. Сгоряча прям ступор иногда. Это говорит о том, что ни в коем случае мне уже нельзя ввязываться в устную полемику – проиграю вчистую. Я не оратор, не трибун. Мне проще обдумать и потом несколько раз выправить.

То есть, я ремесленник… а туда же.

Надя прочитала, сделала несколько замечаний. Я согласен с ней, что не стоит приводить пространные цитаты из моей давней статьи, лучше в двух словах передать суть, а на статью дать ссылку. Ну а так вроде ничего.

Хорошая сентенция Михаила Тарковского:

«Тайга отнимает физические силы, но душу лечит и восстанавливает. А город душу вынимает. И писать я привык только у себя. Если меня запереть в городской квартире, тоже что‑нибудь напишу, но будет сложнее. Общий фон города – бесконечное столпотворение людских воль. Плотность людей недопустимая, противоестественная, даже унизительная. Ты перестаешь к человеку относиться как к человеку, как в деревне или на реке, где каждый человек – событие. (Конечно, сам виноват, что не хватает тебя на другое отношение). В итоге, как уже говорил, устаешь дико. А главное, земли не слышно, а человек не может без её свечения, поэтому горожане стараются за городом жильё хоть какое‑то иметь».

Во. Уже оперативно выложили во «Взгляде» мое интервью. Уже и откликов немало. Естественно, два полюса. Ну, само собой, проехались по деду, носителю «окопной правды», не врубающемуся в реалии сегодняшнего дня. Но и согласны с тезисом, что правители просрали авиацию. А в общем… дилетанты кругом, дилетантские и комментарии.

Думаю, больше интервью на такие темы давать не стоит. Пользы от них нет.

Снова пристает телевидение: канал «Звезда» собирается делать документальный фильм о самолете Ан-2, и продюсер, осыпая меня комплиментами, предлагает мне стать одним из героев фильма… бла–бла–бла…

Ага. Свадебным генералом. Я отказался.

Умер какой‑то театральный режиссер Петр Наумович Фоменко. Я о нем ничего не знаю. В Википедии сказано, что это был парадоксальный режиссер, великий лицедей и провокатор, протестант и ниспровергатель. Воспитал плеяду театральных актёров, ни единого из которых я не знаю, ну хоть бы одна знакомая фамилия. Поставил целый ряд пьес, названия которых ни о чем мне не говорят. Из телефильмов – «Метель» и «Пиковая дама» мне, правда, знакомы.

Награжден орденами «За заслуги перед Отечеством» 4–й, 3–й и 2–й степеней. С ни хера – и сразу такой орден!

За какие заслуги? Перед кем? Перед узким кружком маасковских театралофф?

Это точно так же, как та Патриаршая премия: поделили между своими.

Гения, блин, московского потеряли.

Вечером смотрели с Надей финальный матч по волейболу Россия–Бразилия. Мы любим волейбол и всегда с удовольствием его смотрим.

На этот раз общее минорное впечатление от выступления наших олимпийцев превалировало, и мы никак не ожидали результата от волейболистов, тем более, с бразильцами. Ну, серебро и серебро. Да ещё сразу наши не нашли свою игру и продули две партии подряд. На третьей вроде сравняли счет… я пошел глянуть в интернет, каков же результат матча… ведь в записи…

Оказалось, что это идёт прямая трансляция! И вот тут‑то мы и заболели. Мизерные шансы отыграться ещё были. Судья подсуживал бразильцам. Но как‑то так получилось, что ребята переломили ход матча. И пошло: мы с Надей метались по квартире, судорожно зажирая волнение чем попало и оря при каждом удачном мяче. Сердце колотилось. Я измерил давление: 170/90. Ну, для порядку глотнул таблетку лозапа.

Ну, победа! Ну, молодцы, надрали‑таки бразильцев! Ну, Мусэрский! Ну, ура… но никаких сил. Как теперь уснуть, когда сердце колотится, аж весь подпрыгиваю. И Надя такая же.

Как‑то мы все же уснули, часов в двенадцать. Вот же дураки старые.

Но какое острое, сильное ощущение причастности.

Как оказалось, россияне на Олимпиаде даже превысили прогноз по золотым медалям, и вообще по медалям. И в общем, выступление нашей сборной хорошее. Последние три дня были просто золотыми. Выступления художественных гимнасток доставляли изумительное наслаждение. Ну, молодцы.

А я не верил…

Завидую Михаилу Тарковскому. Он ещё молод, силен и уверен в себе. У него – потенциал. Это – помимо зависти к его таланту. Он свободен и сам себе хозяин. Где‑то там, далеко, у него жена, дети… а он – сам себе.

Потом скажут: вот – настоящий русский писатель. В таком безвременье – и писатель уровня Шукшина. В тайге.

Только вот… пишет ли он ещё, или бросил? Или ударился в бесполезную нынче поэзию?

Усталость. К вечеру… и к закату жизни. Нормальная усталость пожилого человека. Я – пожил. Мне через два года стукнет семьдесят. Боже мой. Ко мне люди обращаются так: «Василий ВасилИевич».

Пошел прогуляться. Вышел в поле, потом свернул на параллельную улицу, и так постепенно обошел свой околоток по периметру. Традиционно посетил старое, заброшенное кладбище, оно в сотне метров от моего дома. Ходил по людям и наблюдал, как из них растут деревья. Никто этого не видел, никому до этого нет дела. Я был там один. Думал о том, что многие из тех, кто лежит под ногами, прожили меньше, чем я. Уходя, поклонился им. Пусть простят меня за то, что я живу дольше.

Это все глубоко интимно.

Цени жизнь. Каждый день, каждый час.

Пасмурное утро. Возможно, пойдет дождик, и тогда временно свалится обязаловка возиться на огороде. А пока засяду‑ка я за раскас. Писать надо с утра.

Причем, как это у меня водится, начинаю с конца. Вот описываю разницу между московской и красноярской летными школами, осуждаю потребительский подход, который нынче превалирует. И думаю себе: ну что почерпнет из этих разсуждений читатель, ездящий на современном импортном автомобиле с автоматом. Он скажет: так ведь удобно же! Зачем, мол, мне заморачиваться поведением машины, когда она начинена автоматикой и ведёт себя соответственно задаваемой мною манере езды. А я решаю другие задачи.

Я ведь сам езжу на автомате, и мне нравится. Но… нравится не совсем. Иной раз хотел бы чуть подинамичнее… эх, нет под рукой знакомой «кочерги»…

То есть: автоматика загоняет человека в прокрустово ложе потреблятства.

Если бы при этом человек раскрывал освободившиеся возможности и таланты на созидание нового – да я бы обеими руками был за. Но ведь не раскрывает! Глохнет в нем творческое начало, убаюканное услужливой автоматизацией жизни, услажденное множеством услуг, растворившееся в лени удобств и удовольствий.

И современный пилот из того же теста. Автоматизированный полет, полет по нажатию кнопки, одним пальцем, ну никак не подвигает к творчеству. Обычная операторская деятельность, перед экраном монитора. Удобный столик. Джойстик. Ну, не на земле, конечно. И болтанка бывает, и боковик на посадке. Но – в общем‑то? Ленивое лежание в кресле.

Да что там. Я сам все последние годы полетов именно вот так возлежал в кресле, а самолет летел, управляемый либо автоматикой, либо моим экипажем. Но – не мною. Мне было лень. Мне было по–барски.

Поэтому я и переживаю. Одно дело было – барствовать, зная, что отработал свое, что зачётка работает на тебя и уже немного осталось. Другое – начинать свою долгую деятельность в опасной профессии, имея при этом кучу удобств и обволакивающих услуг. Нынешние пилоты–операторы не знают иных тревог, кроме операторских. Им неведома тревога о месте самолета, о том, правильны или ошибочны были расчеты, оправдается прогноз или нет, и вообще, тревога подвешенного между небом и землёй человека, ответственного за жизни доверившихся ему людей. Они оказывают услугу, и услугу эту надо оказать качественно, иначе затаскают. Их тревоги – бумажно–адвокатские.

Но как можно назвать авиацию услугой? Как можно считать услугой медицину? Ага: я тебе плачу деньги, а ты окажи мне услугу – качественно вылечи от рака.

Точно так же авиация: я тебе плачу бабки, а ты доставь меня в срок к важному совещанию, на котором решается судьба моего бизнеса. А если не доставишь, я тебя затаскаю по судам за утраченную выгоду и моральный ущерб.

Но молодые пилоты – дети того самого общества потребителей. И они, со своими потребительскими взглядами на жизнь, идут в опасную, но высокооплачиваемую профессию и считают её такой же, как и любая другая: оказание услуг по перевозке; но при этом высокооплачиваемой… ну и навроде того что опасной.

Бывает медицина бессильной; Бывает бессильной и авиация. И пожарные иной раз бессильны оказать услугу. Но они относят эти риски к прогнозируему проценту.

Реальный пацан гонит на навороченной машине 200 км/час, не вписывается в поворот и потом, в больнице, говорит: машина плохая, не держит дорогу.

То есть, я беспокоюсь о том, что пацаны теряют чувство реального полета: что «это я сам лечу!» Они летают полувиртуально.

Вот надо об этом как‑то внятно написать. Я ж не могу без морали.

Кстати, мне тут на Либ ру за 10–ю часть кто‑то влепил двойку. Он – самый умный, в самую ногу идёт. Но комментария не оставил. Может, завистник. Я улыбаюсь. Мне ваши оценки, в общем, уже безразличны.

Почты нет, ну, одно письмо пришло. Какой‑то придурок, назвавшийся Витей Беловым, описал, как он пять лет убил в Ульяновске, потом полгода полетал на Ан-24 в Иркутске, не понравилось, нашелся повод на ВЛЭК, разругался и уволился.

Я ему написал две строчки, что он случайный в авиации человек.

Для него реальные полеты оказались кошмаром:

«Рейсы с двумя–тремя промежуточными посадками отнимают много сил, да на жаре попробуй поноситься от самолета в АДП аэропорт да и вообще, как правило такие рейсы занимали почти 9 часов, в воздухе из которых было не многим больше 3 часов. Это было ужасно, на август так вообще пришлись задержки и все остальное. В общем получалось что удовольствия никакого. И ради нескольких часов полета требовалось все вытерпеть, ко всему РАДИ ЭТОГО я был вынужден отсидеть пять лет постигать сложнейшие науки который в дальнейшем мне не пригодились, а так же самый последний круг ада ВЛЭК».

Жалкий, презренный тип. Он мечтал о комфорте, а получил ужасные реалии. И не хватило мужества. Хотя оправдывает свой уход каким‑то там конфликтом с ВЛЭК.

Я знавал других ребят, которые прорвались в свое Небо через тернии.

Хороший афоризм нашел. «Самое бесполезное – мудрость старика». В наше время, в эпоху перемен, – абсолютно в десятку. Кому из молодых нужна моя мудрость, если она и самому мне не нужна.

Ответил мне этот Витя Белов: оправдывается, что он хороший. Разозлил меня, козёл. Я написал ему несколько строк, в которых растолковал, почему ему не место в авиации, примерно как если бы я объяснял человеку без музыкального слуха, почему ему не место в оркестре. Хвалится он, что реальные пацаны–гебешники обещали выдать ему такую бумажку, по которой он сможет вернуться за штурвал в любое время. Я посоветовал ему пацанов не утруждать. Мажор, блин.

Скончался Гарри Гаррисон. Мои любимые книги – его цикл «Эдем». Я всегда восхищался его талантом. А ну‑ка – целые миры создал, даже с собственным, выдуманным, искусственным языком… Отношу Гаррисона к великим фантастам всех времён.

Бредбери тоже недавно умер. Это был вообще поэт в прозе. Его книги глубоко человечны.

Вот эти люди оставили неизгладимый след в литературе и в памяти поколений. А что оставил в памяти поколений режиссер Фоменко? Не знаю. Да ни хрена.

Я как‑то обхожу вниманием эпохальное событие: суд над этими письками… пуськами… Да пошли они в задницу, дуры. Храм осквернять нельзя. Два года колонии им – в самый раз.

Земляк красноярец как‑то писал мне о своей мечте научиться летать. И вот, не прошло и двух лет, сообщает, что купил себе старенькую Цессну-150, начал учиться полетам. Предлагает мне стать его инструктором (небезвозмездно), осыпает комплиментами…

Я осадил его, в максимально корректной форме объяснив все подводные камни и нюансы. Уж какие полеты. Да я с содроганием думаю о том, как он вообще рискует подниматься в воздух на этой развалине. Но… мечта у человека сбылась, он полон радостью обладания.

Только не со мной летать. Вот ни на волосок ничего внутри не шевельнулось. Я уже, видать, не летчик. Ушло. Для меня теперь собственно полет – далеко не главная радость в жизни. А как подумаешь об ответственности… на фиг бы мне она на старости лет. Я таки откровенно наслаждаюсь её отсутствием.

Моя ответственность теперь – более высокого порядка: за базар перед широкой аудиторией. Авторитет берегу. Летчиков много, а Ершов – один такой придурок на всю Расею.

Смеху было бы: мол, известный авиационный писатель Ершов разложил самолет во время несанкционированного полета с богатеньким стажером…

Новые джинсы смотрятся, конечно, хорошо… но вот удобства в них никакого. Тесноваты все‑таки. А брать на размер больше – будут мешковаты. Ну, это не для хозработ, а, скорее, на выход; так что потерплю. После семидесяти уже буду покупать одежду не для моды, а для удобства, как деды носят.

Вася, ты уже далеко, ой далеко не молод. Сегодня пришлось спрыгнуть в ямку в погребе… приземлился на почти не гнущиеся ноги, встряхнуло… Ну не годятся уже суставы. Однако все ещё прыгаю.

Гляжу – деды моего возраста, а то и помоложе, ходят с тросточками. Я пока не нуждаюсь, могу и пробежаться немножко. Но то время не за горами и для меня.

Эти два года жизни сам для себя буду считать ещё годами, так сказать, зрелого возраста, когда ещё на все способен. Ну… если и не способен, то хоть говорить буду. А после семидесяти уже не о чем там и говорить.

Content

Ворчание ездового пса