Четвертый Дюма

ВМЕСТО ПРЕДИСЛОВИЯ

Я жил долго. Прожил бурную, интересную и в известном смысле поучительную жизнь. На протяжении почти двух столетий имел возможность встречаться и общаться чуть ли не со всеми выдающимися личностями нашей политической и духовной жизни, и не только нашей. С иными из них меня связывала большая человеческая близость, с другими — такая же, вполне человеческая ненависть. В беседах с некоторыми я проводил целые дни, что называется, с утра до ночи, с другими встречался лишь на короткие мгновения, но благодаря феноменальной памяти и патологически острой интуиции сумел запечатлеть в своем сознании их образы в самых точных измерениях и самых ярких красках.

Пришла пора поделиться с читателем накопленными впечатлениями, воспоминаниями, размышлениями по поводу пережитого. Потому что Смерть, этот неумолимый судья, уже на подходе, а такое огромное богатство не должно пропасть втуне.

ПЕТР НЕЗНАКОМОВ

ЧЕТВЕРТЫЙ ДЮМА

Прежде, чем рассказать о знакомстве, многолетней совместной службе и наконец — зачем скрывать — о настоящей близости со знаменитым, чтобы не сказать прославленным французским писателем Александром Дюма-отцом, я позволю себе сообщить вам, кто я и откуда родом.

История моя непростая. Наш род, получивший прозвище Симеончиковы, во время о́но проживал в чисто болгарском селении Клуцохор Сливенской касабы. Дед мой по отцу торговал скотом, скупал у цыган краденых лошадей и перепродавал их крестьянам Енизаарского края, а если попадался хороший конь, например, красивый белый жеребец, то такого он отводил прямо в конак сливенского аяна. Турки, по словам деда, от таких коней были без ума, их хлебом не корми — дай покрасоваться перед славянской райей, да и перед собственными соплеменниками из голытьбы. Так вот, на белых жеребцах дед мой Панайот и разбогател, за таких коней аги не жалели золотых алтынов. Дед, как и все сливенские жители в то время, имел огромную семью, ведь у конного барышника все время проходит в пути на дороге, только к осени возвращается домой, а там, глядишь, на следующее лето уже надо звать бабку повитуху. Отец мой Димитр был седьмым ребенком в семье, а с младенцами, преставившимися при рождении, одиннадцатым, а то и двенадцатым, кто их тогда считал, детей, — родился на свет, ползает, потом ходит, играет, а когда придет время, берет чабанский посох или кнут и — в поле, добывать насущный хлеб. Родился мой отец году примерно в 1810, в разбойничьи времена, и поп окрестил его в честь Димитрия-чудотворца. В Сливенском крае этому святому большой почет и уважение, не меньше, чем святому Георгию. Рос он здоровым и крепким, и дед им очень гордился, ему хотелось, чтобы сын унаследовал его ремесло, потому что парень с младых ногтей полюбил лошадей и ездил так, будто был с конем одним целым. Богатых турчат очень злило, что парень не выказывает смирения, как положено райе, а позволяет себе перегонять их, и ему перепадало немало колотушек. Но и сам он не оставался в долгу, случалось и ему подкараулить иного обидчика в темноте да в поле, и если тот возвращался домой с разбитой головой, то такому, считай, везло. За эти подвиги турки скоро приметили его и наверняка расправились бы с ним, как ни прятал и ни защищал его дед Панайот, потому что стоило туркам заметить, что кто-то из райи расправляет плечи и держит голову высоко, как они сразу же давали ему прикорот. Это бы ладно, но после греческого бунта в 1828 году завязалась новая русско-турецкая война. Генерал Дибич перешел Балканы и в конце июля (дед Панайот хорошо запомнил дату) занял Сливен. Пришло время моему отцу сводить счеты с турчатами. Ему уже исполнилось 19 лет, и было у него сил за троих, а буйства — за пятерых. Сел он на лучшего жеребца деда Панайота и подался в Добровольную дружину, которую собрали сливенцы на подмогу русским под предводительством одного из Аджемов, известной в Сливене гайдуцкой семьи. Какие задачи ставились перед дружиной? Поддерживать порядок в тылу армии, охранять райю от мести турок да служить проводниками, потому что Дибич не стал засиживаться в Сливене. Он устремился на юг вдоль Тунджи вослед бегущим туркам и всего через семь дней занял Адрианополь (так русские называли славный город Эдирне). Напрасно дед Панайот толковал сыну, что лучше смирно посиживать на месте да поменьше лезть людям на глаза, потому что еще неизвестно, как дело повернется. Но где там, разве станет слушаться буйный молодец?! Когда еще представится ему случай покрасоваться на белом жеребце, да еще чтобы турки снимали перед ним фески (да, должно быть, не одними фесками дело-то кончалось, хотя отец об этом рассказывать не любил). Все бы ладно, да ведь дед Панайот оказался прав, и было сливенской свободе веку — с утра до полудня; в Бургасе и Созополе довелось насладиться ею подольше, там русский флот стоял еще с полгода, но, как только подписали Адрианопольский мирный договор, Дибич собрался уходить из Сливена, — куда денешься, если сам император приказал. Охватила всю каазу неразбериха, поднялся плач да слезы, — спасайтесь, люди добрые, турки возвращаются, теперь нам жизни не будет, кидай на возы всё, что поместится, и жалей — не жалей, придется уходить вместе с армией. Лучше жить на чужбине, чем под турецким ятаганом. Дед Панайот сначала не желал покидать насиженное гнездо, жена его бабка Яна сильно хворала, натерпелась страху да тревоги, но ведь у сына-то руки в крови, его расправа ждет. Потому Панайот нагрузил три воза, слава богу, хоть кони свои были, на возы решил посадить дочерей, снох да внуков, а сыновья да зятья пусть верхами едут. Но никак не мог дед решиться на отъезд, какая может быть дорога с больной женой. Бабка Яна будто догадалась, что к чему, сливенские женщины никому не любят быть в тягость. На второй день простилась она с домочадцами, причастилась и отдала богу душу тихо и кротко, как жила всю жизнь и как рожала сыновей и дочерей. Ради моего отца Димитра, с которым они сильно подружились, казаки из арьергарда Дибича подождали, пока ее отпоют и засыплют родной землей. А как только поп допел — шапки на головы и айда по коням, рысью вслед за главными силами, которые уже начали переход через Балканы возле Котела. С ними двинулся и дед Панайот с семьей — последние беженцы из Клуцохора. А за Тунджей уже били барабаны и ревели зурны, уже поднималась пыль столбом — то шли к Сливену полки возвращавшихся осман.

Так пришел конец недолгой сливенской свободе. В южной части каазы болгар почитай что и не осталось, иные укрылись в горах, а все, кто пахал землю и обихаживал сады в ямбольском, карнобатском и айтосском крае, ушли вместе с Дибичем, а куда — одному богу было известно.

Первый привал сделали возле Тулчи, у дунайских рукавов. Иные беженцы не захотели идти дальше и решили обосноваться здесь, завести новый дом и хозяйство. Верно, земля-то была турецкой, да ведь тут, в этом дальнем северном краю, опустевшем из-за войны, некому спрашивать, кто они и откуда, так что прожить на новом месте будет нетрудно. Вот он Дунай, а на том берегу Бессарабия, а там уже и земля деда Ивана. Если станет вовсе невмоготу, недолго и перебраться на другой берег. Однако большинство беженцев думало по-другому: уж если выселяться, так всерьез. Они сели в челны, на которых казаки переправлялись в Измаил, вместе с семьями и скотиной, вернее, тем, что от нее осталось, — ведь в дороге тоже надо было есть.

Бессарабская земля уже семнадцать лет как была присоединена к Российской империи. Ее безбрежные придунайские степи нуждались в колонистах, плодородная равнина, оставшаяся без хозяев, требовала рук. Вот руки и нашлись. Здесь обрели свою вторую родину тысячи беженцев сливенской и ямбольской каазы. Да уж порой их брала тоска по красивой земле, оставшейся на юге, на которой с незапамятных времен жили их отцы и деды, откуда пошел их корень, но и здесь жить можно, а главное — не висит на шее османское ярмо. Здешний народ — славяне, братья. И говор их понять можно, и сердцем они добрые, жалеют рабов, сочувствуют им, здесь можно и новое гнездо свить, и жить лучше, чем в рабстве.

Пока добрались до Бессарабии, пока грелись у костров, отец мой Димитр и девушка но имени Цветана, дочь хаджи Петра, клуцохорского богатея, приглянулись друг другу и все норовили оказаться рядом, хотя хаджи, как пес, сторожил дочерей, а дочери у него были одна другой краше, и на них не сказались даже трудности пути. День прошел, другой прошел, общая беда-невзгода сближает людей, строгость строгостью, а между молодыми вспыхнула такая любовь, что ни о чем другом, как о свадьбе, они и думать не могли. Напрасно дед Панайот старался внушить сыну (а хаджи Петр — дочери), что сейчас не время крутить любовь и предаваться всяким нежностям и прочему баловству, что для любви первым делом нужна крыша над головой да теплая постель, а они бредут по добруджанской степи, ночуют под открытым небом, и бродяжничеству этому пока что ни конца, ни края не видно. Но молодых словом не проймешь, они как слепые тянутся друг к другу, любовь им глаза застит, хоть их на куски режь, хоть на медленном огне жарь, другой такой Цветаны и другого такого Димитра на всем свете не сыщешь. Будь все это в Сливене, хаджи Петр, человек крутой и властный, чье слово в семье было законом, быстро бы вправил мозги своей неразумной дочери, нечего крутить любовь с сыном барышника, неужто хороших парней на свете нету, что она с цыганом собралась гнездо вить. Он считал, что раз человек барышник, значит, занимается цыганским ремеслом, и уж тут ничего не попишешь, но отец мой на белом жеребце на цыгана никак не походил, а скорее напоминал казака. Они, то есть казаки, глядя, как он мчится по бескрайней степи, знай повторяли: «Молодец!» — и даже хотели определить его в свою сотню, но атаман не позволил, потому что казацкий обычай не велит брать чужака в казацкий строй, будь он хоть лучший на свете наездник и стрелок. Таков уж ихний обычай, и серчать тут нечего, ведь не кто-нибудь, а эти казаки спасли нас от турецкого ятагана, так что спасибо им и за это.

Под Тулчей, среди холмов по эту сторону Дуная, осталось тысяч двадцать беженцев из сливенской и карнобатской околий, остальные же, около восьмидесяти тысяч, перебрались в Бессарабию, а с ними и дед Панайот со всем семейством. Хаджи Петр сначала раздумывал, прикидывал, что, может, лучше остаться по эту сторону реки, тогда Цветанка забудет молодца на белом жеребце и найдет себе более смирного, но потом увидел, что и это не поможет. Дочь его — такая же своенравная и упрямая, как ее мать, старая хаджийка, — готова в одиночку переплыть все дунайские рукава, только бы не разлучаться со своим бандитом. Махнул рукой непреклонный дед Петр, — куда все клуцохорцы, туда и он, а если Цветане так уж приспичило лезть за цыганом в пекло, пускай ее — самой же потом придется слезы утирать.

Ступили на бессарабскую землю клуцохорцы — и вздохнули свободно. Здесь уже была Российская империя, здесь уже семнадцать лет турок не смел и носу показать, здесь уже правила твердая казацкая рука. Осмотрелись наши: слева вода и справа опять-таки вода, — это были два дунайских болота, которыми так богат северный берег реки. Двинулись они между болот на север, смотрят туда, смотрят сюда, обошли с востока город Болград, заложенный болгарскими беженцами лет тридцать-сорок назад. Порасспросили, что и как, и получили совет искать землю к северо-востоку от города, где места холмистые и где на припеке хорошо растет лоза. А сливенским только того и надо, они без вина ни за стол не сядут, ни из-за стола не встанут. Походили, порыскали, нашли небольшую и укрытую со всех сторон долинку, не замеченную молдаванами, что переселялись с запада, и сказали себе: вот оно, место, тут и остановимся, а там уж — что бог даст. Остановили возы, разгрузили поклажу и засучили рукава. Первым делом деду Панайоту и деду Петру пришлось устраивать свадьбу, потому что мать моя Цветана за ночевками под открытым небом да возле костров не сумела, да и не захотела, уберечься от греха. Как только клуцохорцы определились, где им поселиться, тут же позвали попа, потому что не хотели начинать позорищем жизнь на новом месте. Отца и мать обвенчали под старым дубом, будто древних славян, там поп Атанас справил службу, там держал над ними и венцы. Это было летом 1830 года. На свадьбу пожаловал атаман казачьей сотни из арьергарда Дибича, Петро Кривонос, тот самый, что не пожелал принять отца в казацкие ряды. Он расчувствовался и подарил молодцу-молодожену красивую дамасскую саблю, которую снял с убитого турецкого бюлюк-баши под Эдирне. Отец всю жизнь берег эту саблю как зеницу ока и не расставался с ней в скитаниях по донским и калмыцким степям, а когда ложился спать, клал ее в головах и вечно повторял, мол, если, не дай бог, с ним что случится, пусть его с нею и похоронят.

Когда сыграли свадьбу и родители мои стали мужем и женой, на них уже никто не косился. Как и все клуцохорцы, они взялись за постройку дома. Через год на солнечном склоне уже раскинулось новое село. Назвали его Задунаевка. Это была та самая Задунаевка, где позднее учительствовал наш великий Ботев. Дома были красивые, как в Клуцохоре, но ведь мало поставить дом, надо еще, чтобы в хлевах и амбарах кое-что завелось. Дед мой Панайот пробовал было взяться за старое ремесло — барышничество. В Сливене он славился как веселый человек, краснобай, не дурак выпить, начнет лясы точить — никто его не переговорит и рта ему не заткнет, ведь барышничество — такое ремесло, что язык должен быть хорошо подвешен, без этого не сладишь с конокрадами — самыми бойкими людьми в цыганском племени. Однако еще в пути дед здорово переменился, стал молчалив и замкнут, — видно, смерть бабки Яны сильно повлияла на него. Пока она была жива, он ей доброго слова перед людьми не сказал, сделай то да подай это, вот и весь разговор, а теперь, когда ее не стало, не стало и прежнего Панайота. Душа человеческая — потемки. Начал дед засиживаться с внуками, неохота ему стало возиться с конями. И годы его были уже немалые. Так что из его попытки вернуться к перекупке лошадей на бессарабской земле ничего не вышло. Отец стал заниматься извозом в дунайских портах — Рени, Измаиле, Килии, часто ездил на ту сторону реки и был, что называется, единственным связным между бессарабскими и тулчанскими сливенцами, первые из которых стали подданными русского императора, а вторые остались под турецким султаном. Да ведь под каким правителем ни живи — до бога высоко, а до царя далеко.

Через год-другой полегчало нашим, сливенцы — народ трудолюбивый, брось их в пустыне Сахаре — они и там разведут виноградники, засадят сады, вырастят орехи, а если нагрянешь к ним в гости — встретят как подобает, угостят буйным вином и крепкой ракией. Первый сын у моего отца и моей матери Цветаны родился в начале 1831 года, через пять месяцев после свадьбы, потому что, как мы уже знаем, был сделан еще по дороге. Это более всего огорчило деда Панайота, человека патриархальных сливенских понятий. Но когда родился внук, белолицый да румяный, на три пальца длиннее и на одну ока тяжелее других младенцев-бессарабчиков, растаяло сердце у старика, он заулыбался впервые с тех пор, как ступил на этот берег Дуная, простил Цветане позор, с которым она вошла в семью, а когда внука окрестили его именем, совсем размяк, развязал потайной кошель, который до тех пор прятал невесть где, и стал одаривать мать и ребенка. После этого события он ожил, взялся сам учиться российскому языку и учить ему детей. Но как настанет вечер — садится дед возле огня и заводит рассказы, всё про милый сливенский край. И про бабку Яну, да такую, какой она была в молодости, про то, как он умыкнул ее, да как за ним гнались с собаками до самой речки Куручи, что разделяет Клуцохор и Сливен. Дед Панайот много возился с внуком, можно сказать, он его и вырастил, потому что отец мой постоянно был в извозе, а мать Цветана каждый год рожала и только то и делала, что кормила детей. В 1832 году родилась сестра Яна, потом еще одна сестра — Геника, потом еще трое, два мальчика и девочка, которых господь прибрал еще в младенчестве, и только в 1840 году появился на свет я. Меня назвали в честь своенравного деда Петра. После этого у матери перестали умирать дети. Видно, лежало на ней какое-то заклятие старого хаджи.

Увидел меня дед Петр в крестильной купели в дрожащих руках старенького попа Атанаса — и тоже растрогался душой. Даже простил моего отца, с которым до тех пор ни словом не обмолвился. Кремень был старик, я его помню.

Я вырос подле коней, для которых в бессарабских степях, что лежат к югу от Задунаевки, был истинный рай. Я не знал, что такое кровать и подушка под головой, жил под открытым небом с ранней весны до поздней осени, все с табунами, которых наши выгоняли на волю к дунайским болотам. Я выучился ездить без седла лучше отца, начал и в конских болезнях разбираться, этому меня научил старый дед Панайот перед своей смертью. Он мне все хитрости открыл, так что насчет коней меня ни один барышник не мог обвести вокруг пальца. Потом, когда я попал на Волгу-матушку к калмыкам, они, люди конные с незапамятных времен, больше всего ценили это мое умение, даже конским доктором окрестили. Но об этом позже.

В 1850 году помер от старости дед Панайот. Перед смертью он только и твердил, что про отчизну, про Болгарию, — не дожил он, чтоб увидеть ее свободной. Не о себе, о ней он жалел. Для него жизнь кончилась тогда, когда растаяли в дымке синие скалы над Сливеном. Тем временем я освоил конскую науку, а кроме того, умел уже складывать слова из букв и считать до ста. Этому меня научил новый поп, который сменил батюшку Атанаса. Со смертью деда Панайота настал конец перемирью между отцом и дедом Петром. Двум острым камням муки не смолоть. Из-за чего они сцепились, не помню, но только стало ясно, что вдвоем им в Задунаевке не жить. Поскольку отец был моложе, он продал дом какому-то переселенцу из Турции и снова погрузил пожитки на возы. С большим трудом собрали разбросанные по степи табуны. Мать моя Цветана снарядила в дорогу семерых оставшихся в живых детей. Старший брат Панайот не пожелал ехать с нами. У него была зазноба в соседнем селе Кара Марин. А мы, Симеончики, такой народ, что за зазнобу, за любовь все отдадим и не пожалеем. Так уехали мы из Задунаевки, в которой прожили десять лет. Для меня, родившегося в этом селе, это были самые хорошие, счастливые детские годы, годы вольности и свободы. Прощай, дед хаджи! Ты человек-кремень, да и мы не лыком шиты, упрямства хватает. Тронулись мы на восток, через Днестр, где лежали исконные земли империи. Мы медленно ехали по украинским степям и все не могли найти места краше нашей Задунаевки, где бы можно было осесть прочно и насовсем. У большой реки Дон пошла земля Войска Донского. Однажды в какой-то станице рослый и могучий казак в мокрой от пота рубахе навыпуск, рубивший дрова у соломенной хаты, засмотрелся на моего отца, который ехал на черном как смоль жеребце, швырнул топор, выскочил на пыльную дорогу, стащил отца с седла и начал обнимать его, как умеют обнимать только казаки, — крепкие кости надо иметь, чтобы выдержать такие объятия. «Ну, — говорит, — Митенька, дал господь бог снова встретиться! Слезай с коня, и никуда ни шагу! Иначе застрелю!» От внезапного радушия отец вытаращил глаза, будто ждал, что его действительно застрелят, а мать моя Цветана на втором возу со страху чуть не выронила младшего братика Стоила. И что же вы думаете? Оказалось, что этот казак — тот самый Петро Кривонос, что подарил отцу на свадьбу дамасскую саблю, только теперь он раздался не в меру. Когда мы увидели, что он за обедом один съедает целую жареную курицу, нам стало ясно, почему он так изменился и почему отец не сразу узнал своего побратима из арьергарда Дибича, о котором прожужжал все уши и мне, и моим младшим братьям. Но как бы там ни было, отец кинулся обнимать побратима, так что у того тоже кости затрещали. Петро тут же велел распрячь и накормить коней и повел весь наш табор в хату, где настал черед женщин обниматься и целоваться. Потом началось такое, чего нигде больше не увидишь. Только тот, кто участвовал когда-нибудь в казачьей попойке, сможет меня понять. Дядя Петро и мой отец уцелели в войну, а тут чуть не отдали богу душу от проклятого самогона, который гонят в казачьих хуторах тайком от императорских акцизных. В станице Нижне-Чирской мы пробыли около трех месяцев, и все это время были гостями атамана Кривоноса. Каждый день мы собирались уезжать, но стоило дяде Петру увидеть, что мы запрягаем коней, он тут же доставал самогон. «Что это ты, Митенька…» И отец, смирившись, ставил лошадок на место. Кончилось все это тем, чем и должно было кончиться, — сестра Яна взяла и втюрилась в хозяйского сына, молодого казачка с лихим чубом, смелого, как ястреб, звали его Серегой. Я уже упоминал о нашем семейном недуге: кого схватит эта лихоманка — любовь, — тот удержу не знает. Яна тоже была такая. Мне, мол, на роду было писано остаться здесь, с Серегой, значит, так тому и быть. Отец мой для приличия посерчал, даже замахнулся на дочку, мол, получишь сейчас по первое число, потом рассмеялся и сказал: «Ладно, будь по-твоему!» Он был рад тому, что теперь они с побратимом станут еще и сватами. Свадьбу играли по казацкому обычаю, три дня и три ночи не вставали из-за стола, а когда, наконец, встали, отец сказал: «Хватит!» Дядя Петро глянул на него и понял, что на сей раз отца не удержишь. «Дону-батюшке, — молвил отец, — я уже поклонился, теперь хочу поглядеть на Волгу-матушку». Запрягли мы коней, погрузили пожитки, посадили детей, мать моя Цветана начала обниматься с Яной, которую не надеялась больше увидеть. Пора было трогаться в путь, вся семья дяди Петра вышла нас провожать, только самого Петра нигде нет. Стоим, ждем, время идет, а ехать, не простившись с хозяином, негоже, неприлично это. Куда девался человек, неужто опять пошел по станице искать самогон, потому что в доме все выпито до капли? Видим — идет дядя Петро, да не один. Ведет он в поводу жеребца, да такого, каких мне до тех пор не приходилось видеть. Не жеребец, а Змей Горыныч, шея лебединая, из глаз искры летят, сам белый в серых яблоках, такой жеребец для казака всего дороже, за такого жеребца казак отдаст и дом, и жену. «Ну, Митенька, — кричит издалека дядя Петро, — слезай со своего черного черта, не по тебе этот конь, отдай его Петрухе, а сам садись на Стеньку. Назван он в честь нашего славного атамана, не каждый жеребец может носить такое имя! Садись и езжай с богом!» Отец мой, согласно болгарским нравам и понятиям о приличиях, стал отказываться, но я-то видел, как горят у него глаза, когда он смотрит на Стеньку. Потом он слез с Черного и принялся обниматься с Петром. Наконец они отпустили друг друга, отец одним махом вскочил в седло и умчался вперед, чтобы люди не увидели, как текут из его глаз слезы. Все это было мне на́ руку, так как в результате я заимел первого собственного коня; правда, Черный не такой красавец, как Стенька, но конь добрый — на плохого отец и не сел бы.

Так вот, тронулся наш обоз прямо на восток, к Царицыну, потом на юг, к устью Волги-матушки, потому что отец хотел сначала увидеть ее, а уж потом искать, где бы осесть постоянно. Двигались мы медленно и через пять дней достигли астраханских степей. Много я успел повидать равнинных земель, но эта степь ни с чем не идет в сравнение, такая она гладкая и ровная, будто стол. И пусто вокруг, ни души не видать, прямо страх берет, до чего пусто. На третий день подлетели к нам на рысях какие-то чудные люди. Сначала мы приняли их за разбойников и порядком испугались: кони низкорослые и жилистые, всадники тоже низкорослые и держатся без седел, а сами с головы до ног одеты в шкуры мехом наружу, хотя жара стоит, как в бане, — и сапоги, и штаны, и куртки, и островерхие шапки — все у них меховое. Окружили они нас, крик подняли, залопотали на каком-то непонятном языке, осмотрели возы, а когда увидели, что мать кормит Стоила, начали ухмыляться и подталкивать друг друга локтем. Отец полез за пояс за пистолетом, но до стрельбы дело не дошло, — разглядев, что требовалось, меховые люди повернули нас на восток, где виднелись повозки и шатры. Подъехав, мы увидели, что у первой распряженной повозки на кожаном складном стульчике сидит рыжий толстяк с длинными густыми бакенбардами, промеж которых торчит мясистый красный нос… Так состоялась наша первая встреча с человеком, которому предстояло сыграть важную роль в моей дальнейшей судьбе. Мы спешились и выстроились в ряд перед толстяком, с первого взгляда было видно, что он тут главный. Он принялся на ломаном русском языке расспрашивать, кто мы такие, куда путь держим и зачем. Отец объяснил, кто мы такие, но толстяк ничего не понял — откуда ему было знать, что где-то далеко на юге живут какие-то болгары. Но когда отец сказал, что мы едем из станицы Нижне-Чирской, глаза его засверкали, видно, ему тоже приходилось гостить у донских казаков и отведывать их самогон, это и по носу было видно. Слово за слово и разговорился толстяк, а сам глаз с отцовского жеребца не сводит. Откуда, мол, у тебя, молодец, эта лошадь? Отец объяснил. «Продаешь?» — «Это подарок нижнечирского атамана Петра Кривоноса». Очень уж хотелось рыжему забрать себе нашего Стеньку, но, услышав, чей подарок, он поостыл. С казаками в этих краях шутки плохи. «Ну, — говорит, — что же вы дальше будете делать? Здесь охотничье имение графа Кушелева-Безбородко, у нас большая нужда в людях, хороших наездниках. Хочешь — распрягай возы и оставайся, место будет всем, и для этот мальчик, — показал он на меня, — и другой мальчик, и девочка, и все ребята. Я вас не обижать, граф платит хорошо и деньги не жалеет, особенно если человек работать хорошо. Мое имя, — говорит, — Шарль Иванович Лабуре, управляющий графа. Когда граф в Санкт-Петербурге, я здесь царь и государь». Из всей этой невразумительной речи мы поняли, что здесь, может быть, и ждет нас счастье, здесь нам было суждено вить новое гнездо. Распрягли мы коней, и тут произошло нечто такое, чего мы до тех пор не видывали. Шарль Иванович сытно поел, выкурил трубочку и потом подал знак одному калмыку, — оказалось, что низеньких людей в шкурах зовет калмыками. Человек протрубил в воловий рог, богато увитый серебром. Эх, как поскакали калмыки по степи, а зачем и куда — один бог ведает, мне-то показалось, что они мотаются туда-сюда да гоняются за ветром. Оказалось, что это — охота на лис, и охоту эту завел Шарль Иванович, до него таких развлечений не знали в этих местах.

А теперь расскажу про Шарля Ивановича всё, что я узнал уже потом, когда стал его правой рукой и доверенным лицом. Сержант месье Лабуре пришел в Россию в 1812 году вместе с Наполеоном брать Москву. Москву он действительно взял, но что толку от горящей Москвы, не найти ни мадемуазель, ни мадам, ни bon repas[1], по его собственным словам. Печальнее всего было то, что бог лишил его возможности снова увидеть милую Францию. Когда Великая армия при отступлении застряла в смоленских снегах, — ай-ай-ай, какой глубокий снег, — его взяли в плен казаки капитана Дениса Давыдова, и слава богу, что взяли в плен, потому что иначе он в своих сержантских сапожках погиб бы от холода. В те времена тыловыми службами кутузовской армии ведал граф Кушелев-Безбородко, отец нынешнего графа, на чем и нажил миллионы, на которые потом накупил земель в Малороссии и низовьях Волги, — un homme très riche, très riche[2], почтительно повторял Шарль Иванович, — и всех пленных французов передали под его начало. В то время среди дворянских семей пошла мода брать к себе в усадьбы на довольствие по одному — по двое французских пленных, чтобы те взамен учили дворянских барышень французскому языку, а если малограмотны, служили бы экономами и поварами, — совсем другое дело, когда позовешь в гости соседей-помещиков, а у парадных дверей их встречает настоящий француз. Сержант Лабуре, человек с величественной осанкой, — в кирасирских полках императора служили только исполины двухметрового роста — пришелся по нраву самому графу Безбородко, который питал пристрастие ко всему огромному. И супруга его, графиня Наталья (о ней пойдет речь дальше) была рослая, как кобыла, и кучера у него были все бородатые сибирские голиафы. Графский француз должен был подходить по ранжиру ко всему остальному, и сержант месье Лабуре полностью отвечал этому требованию. Сначала его приставили к барышням и графскому сынку учить их французскому, однако его речь не отличалась особой изысканностью, и среди изящных выражений нет-нет, да и проскальзывало соленое унтер-офицерское словечко. Кроме того, уже на второй неделе он стал приударять за одной из гувернанток, которая к тому же оказалась любовницей графа. Его тут же командировали из графского дома в Санкт-Петербурге в подмосковное имение графини, но и оттуда скоро прогнали — где уж было утерпеть молодому французу, когда кормят тебя до отвалу, а вокруг столько смазливых горничных, одна из которых, самая красивая, оказывается на грех любовницей графского сынка, нынешнего графа. Вот и посадили его на тройку и отправили сюда, в охотничье имение под Астраханью, где живут одни калмыки и дикие калмычки, а поди пристань к калмычке — сразу напорешься на острый нож. Правда, тут мосье Лабуре управляющий, все к его услугам, власть у него большая, денег сколько угодно, так что он с самого Кавказа выписывает молодых черкешенок, черкесы охотно меняют их на коней, а тут коней прорва. Какие тут еще могут быть развлечения, чем еще развеять тяжкую азиатскую скуку, разве что вот охотой на лис, к которой калмыки пристрастились и которая превращается в настоящий праздник для всех.

Когда охота закончилась, к ногам престарелого Шарля Ивановича (он уже давно разменял шестой десяток и не мог ездить верхом, не то, что в молодые годы) свалили связанных еще живых лис. Тут опять протрубил рог и был дан приказ возвращаться в усадьбу. Двинули и мы с калмыками — отец мой, коротко посовещавшись с матерью, решил принять предложение Шарля Ивановича. Понравились ему здешние вольные нравы, к тому же, наверно, и деньгами не обидят, раз уж этот Безбородко или Безуско, или как его там, такой «riche»[3]. К вечеру нас уже поселили в просторной хате, крытой соломой и с огромной русской печью посредине (зимой тут гуляют яростные ветры и без такой печки не проживешь). Мы распрягли и расседлали коней, отвели их в графскую конюшню, где отец передал их калмыку, звавшемуся Мустай. Калмыков трудно отличить одного от другого по внешнему виду, у каждого глаза раскосые, борода не растет, а только редкие усы, но этот Мустай неизвестно почему вызвал у отца доверие. Уже позже мы поняли, что калмык зарежет человека и глазом не моргнет, но коню никогда никакого зла не причинит. Так что мы оставили коней на него, а сами убрались в хату и легли спать, кто на печи, кто на лавках, так как сильно устали с дороги.

На другой день с утра начали осматриваться на новом месте — согласие согласием, но надо же знать, какой хлеб будем жевать. Немного поразмыслив, Шарль Иванович назначил отца главным кучером графа на то время, когда тот гостит в имении, — граф каждый год приезжал в астраханские края и проводил здесь по две недели — а в остальное время ему полагалось возить самого Шарля Ивановича, когда тому вздумается отправиться в Астрахань по суше. Совсем иное дело, когда на облучке сидит белый человек с глазами, бородой и усами, как у всех нормальных людей. В распоряжение отца дали десяток калмыков, имена которых он так никогда и не запомнил. Сестру мою Генику послали на кухню, учиться готовить. Учить ее должен был повар Юрка, молодой щеголь и красавец в блестящих лаковых сапогах и красной рубахе, родом из-под Воронежа. В те времена в астраханские степи тянулись разные бродяги со всей России. На следующий год на графские рыбные промыслы в Каспийском море явился бородатый великан из-под самого Архангельска. Какой бы грех ни совершил человек в России, тут, в этих степях, он терялся среди калмыков, и никто не мог его найти, особенно если Шарль Иванович принимал такого человека в число графской челяди — так величали прислугу и разных бродяг, кормившихся на графских хлебах. Повар Юрка был большим мастером своего дела, готовил по французским рецептам, которые дал ему Шарль Иванович, так что Генике было чему у него поучиться. И верно, ученье пошло ей впрок — на следующий год сыграли свадьбу, так что красавец и щеголь Юрка стал моим зятем. Мне это было на руку, потому как самые лакомые куски с графского стола Геника приберегала для меня, так что в калмыцких степях я не голодал, грех жаловаться. Когда мне исполнилось семнадцать лет, во всех охотничьих угодьях графа мне не находилось равных по выправке, стати и удали, — удалью-то я весь пошел в отца. Дочери калмыков, проходя мимо, отводили глаза в сторону, но тут же принимались хихикать в ладошку, потом шныряли в кусты и начинали шушукать и сплетничать обо мне грешном. Молодые девушки везде одинаковы, и у нас, и в России, и в азиатских степях. Так вот, меня же Шарль Иванович атташировал — так он сам выразился — лично при своей особе, чтобы я набивал ему трубку (табак ему привозили из самой Персии). Он же, со своей стороны, учил меня французскому, чтобы ему было с кем беседовать на родном языке зимними вечерами, было кому рассказывать об императоре французов, о его славных победах надо всей Европой, о том, какие у него были маршалы и сержанты, и самое главное — о том, как сам сержант Лабуре бил и австрияков, и немцев, и испанцев, и всякие иные народы и племена. О русских Шарль Иванович вспоминать не любил. Летом же мне надлежало возить сударыню Ольгу, супругу нынешнего графа, и двух его дочерей, старшую — Наташу, которую назвали так в честь ее бабки графини Натальи, и младшую Елизавету, беленькую чертовку, которая постоянно выкидывала номера и всячески старалась изводить меня, — должно быть больно я ей нравился. В остальное время я был вольный орел, носился на Черном по астраханской степи, стрелял из ружья лис, шакалов и всякую болотную птицу, которой в дельте было великое множество. Я и младших братьев обучил верховой езде. Можно сказать, что я был самым счастливым человеком в тогдашней крепостной России, стонавшей под сапогом императора Николая Павловича. Однако, как говорят у нас в Сливене, каждому свое, ведь от астраханских владений графа Безбородко до страшного государя-батюшки было ужас как далеко. Так я тогда думал. Разве что портрет его с большими волнистыми бакенбардами висел в гостиной графского дома. Когда господ не было, эту гостиную почти что не открывали. Мы с Шарлем Ивановичем жили в правом крыле, но больше всего времени проводили во флигеле, где Шарль Иванович держал свои трубки, ружья и пистолеты. Граф Дмитрий Николаевич не курил и не позволял, чтобы в комнатах дымили трубкой или даже пахло табаком, а Шарль Иванович вечно пускал дым, как печная труба. И потому чаще всего мы проводили вечера во флигеле, на который запрет не распространялся. Шарль Иванович, бывало, полулежит на оттоманке и покуривает длинную трубку, а я растянулся в его ногах на медвежьей шкуре и повторяю французские глаголы, хотя с куда большим усердием заучиваю капральские словечки, которые старый кирасир повторяет с превеликим удовольствием. Так было, пока я не подрос. Когда же мне исполнилось семнадцать лет и я стал взрослым, то начал проводить вечера с калмычками, а Шарль Иванович только понимающе улыбался. Ничего не скажешь, приятный был человек, добродушный, веселый, и подумать только — сорок лет прожил в России, а душой тянулся во Францию, как мой отец — в Болгарию. Я этого в то время не понимал, мне бы только любовь крутить. Да я и не знал, какая она, Болгария, только слышал о ней от отца и матери, помнил, что по ту сторону Дуная братья-болгары стонут под игом турок, то есть людей вроде Резы Алиевича — мошенника, который привозил из-за Каспия табак для Шарля Ивановича, хотя, если быть точным, он-то, кажется, был персом.

Такова в двух словах была история моей жизни до того дня, когда все в ней встало с ног на голову. Уже отшумела Крымская война, до нас докатилось лишь ее эхо: астраханских казаков мобилизовали и послали на Кавказ, там, а также в Крыму они три года дрались с нашими поработителями и их союзниками, но эта война плохо кончилась для России. Надежды отца на то, что к нам, как к сербам, грекам и валахам, придет свобода, так и не оправдались.

Но велика и сильна Россия, она скоро оправилась от поражения. Вот только государь-батюшка не стерпел обиды и отдал богу душу. На российский престол взошел его сын Александр Николаевич.

Для нас же и во время войны, и после нее дни тянулись тихо и мирно. Их спокойное течение нарушала лишь лихорадка, охватывавшая все имение осенью, в охотничий сезон, когда приезжал граф Дмитрий Николаевич вместе с графиней Ольгой, барышнями и тремя-пятью дюжинами гостей. Все это были князья, графы и всякие личности в очках, писатели, музыканты и тому подобный народ. Отцу моему они порядком надоедали, вечно ворчали, вечно были недовольны то одним, то другим. Шарль Иванович называл их интеллигентами и лишь рукой махал, когда они приходили к нему жаловаться на отца или на повара Юрку. Эти люди редко говорили по-русски, больше по-французски или по-английски, а уж барыни у них до того капризные были, как увидят калмыков — ах! ох! — и прижимаются ко мне, будто бы со страху. Это бы ладно, это еще можно вытерпеть, однако ведь калмыки тоже люди, они ничем не хуже графских гостей, а кое в чем даже и получше. Калмык тебя в беде не бросит, а эти господа в белых рубашках и рединготах и барыни в пышных юбках думают только о себе и о своих удобствах.

Так вот, наступил 1858 год. Летом, куда раньше обычного, в графском доме поднялась страшная суматоха. Старый Шарль Иванович забегал, засуетился, начал покрикивать направо и налево, даже свои трубки позабыл. Он, бедный, был вне себя от волнения и в тот же вечер шепнул мне, что на сей раз с графом и графиней приезжает знаменитый французский писатель Александр Дюма (когда Шарль Иванович произнес это имя, его рыжие бакенбарды задрожали), автор «Трех мушкетеров». Эта книга на французском языке хранилась во флигеле как величайшая святыня рядом с трубками и пистолетами Шарля Ивановича, даже мне он не давал к ней прикасаться и лишь теперь разрешил прочесть, чтобы я понял, какого гостя мы ждем. Ко всему прочему этот Дюма был сыном наполеоновского генерала, также Александра Дюма, о храбрости и подвигах которого в Великой армии ходило множество легенд. Генерал Дюма дружил с Мюратом, наполеоновским зятем и генералом, под начальством которого служил сам Шарль Иванович.

Было из-за чего переполошиться старому кирасиру. Сорок лет он не видел родной Франции, а теперь сама Франция должна была пожаловать к нему в гости, на берег Волги, о существовании которого, возможно, и не подозревала, — французы всегда были не в ладах с географией.

К тому времени я уже порядком поднаторел во французском языке и за трое суток, не отрываясь, проглотил «Трех мушкетеров», после чего ходил как ошалелый. Понял я в этой книге не все, миледи и кардинал говорили чересчур высоким стилем, но главное все же уразумел. Неужели я увижу живого автора книги, которая так распалила мои чувства, что во время скачки по степи я все время представлял себе, что я — Д’Артаньян! Жалко, что здесь, среди калмыков, нельзя было найти остальных товарищей-мушкетеров. Братья мои были еще малы, и никакая фантазия не могла превратить их в Атоса и Арамиса, и не было среди калмычек той, которая могла бы заменить мне мадам Бонасье. Только рослый и грузный Шарль Иванович с его веселым и беспечным характером напоминал великана Портоса. Как и Портос, Шарль Иванович, бывало, разозлится из-за пустяка, припомнит пару сержантских словечек, обрушит гром с молнией на голову калмыка, но тут же успокоится. А Резу Алиевича, эконома, я отождествлял с Бонасье. Он тоже любил нашептывать на ухо Шарлю Ивановичу, ябедничать на меня, на отца и на Юрку-повара, а про калмыков и говорить нечего — он даже запомнил их всех по именам, чтобы легче было ябедничать. Хорошо, что Шарль Иванович не обращал особого внимания на его паскудства. Ну, просто вылитый Бонасье, будто господин Дюма с него писал своего героя. Мне также очень понравились слуги господ мушкетеров — Планше, Гримо и остальные. Они напоминали мне болгар — хитрые, ловкие, из любого положения найдут выход, совсем как мой отец.

Так вот, целый месяц мы жили в страшном волнении. Реза Алиевич в саму Астрахань съездил и привез на волах морской гальки, эту гальку мы насыпали перед парадными воротами усадьбы, чтобы она скрипела под колесами экипажей. Отец со своими калмыками выгреб из конюшен весь навоз, они утоптали землю внутри; запаха, конечно, вывести не удалось, но конюшни стали действительно графскими, так что самому графу не узнать. Комнаты во всем доме проветрили, калмычки натирали дубовые паркеты, мели, скоблили, чистили, в спальнях застлали свежее белье. Шарль Иванович освободил крыло, в котором проживал сам, оттуда выволокли мусор, скопившийся за сорок лет, и приготовили комнаты для гостей, а мы с Шарлем Ивановичем перебрались во флигель. Гостей ожидалось не менее сотни. Для их слуг в реденьком парке поставили огромный шатер и сбили нары, потому что слуги были капризные — не хуже господ и на полу спать не желали. Большая затеялась суета и суматоха, будто ехал сам государь-император Александр Николаевич. Старались даже пуще, чем для царя, особенно Шарль Иванович. Ай да господин Дюма — написал одну книжку и сравнялся с царем и богом. Вот что значит талант! Это я еще тогда уразумел своим мальчишеским умом.

Ладно, приготовились мы встречать гостей. Даже у калмыков осмотрели одежду, и тем, у кого что было сношено до дыр, выдали обновы. Реза Алиевич свез в Астрахань все лисьи шкуры и вернулся с новыми шапками. А для калмыка шапка — самая большая гордость, отбери у него шапку — он такой крик поднимет, что хоть уши затыкай; они даже спят в своих шапках.

Уже три дня все готово, выметено, вычищено, кухня сияет чистотой, повар Юра расхаживает в высоком белом колпаке, наша Геника — чем она хуже — тоже в белом чепце. Мать моя Цветана, увидев ее, чуть не заплакала: «Ох, чадо мое, за что же тебя так изуродовали!» Но говорила она это зря, Генике с ее черными изогнутыми бровями очень шел чепец, в нем она стала похожа на княгиню, в графском крыле дома я видел на картине такую княгиню еще времен царя Петра. Помню, я тогда же сказал себе: «У всех есть княгини, только у нас, болгар, нет», — и мне стало не по себе. Хоть я и родился в России, но везде ощущал себя болгарином и сливенцем. Ох, и живучи дедовские корни, скажу я вам.

Наконец настал великий день. Было это в конце июня. Калмык, которого мы поставили караулить на крыше правого крыла, затрубил в воловий рог. Шарль Иванович уже три дня не снимал своей парадной формы, что-то вроде гусарской куртки с галунами и высокой меховой шапки с трехцветной французской кокардой (он носил эту кокарду с позволения графа). Он выбежал из флигеля, принялся кричать по-русски и по-французски, приставил к глазу военную подзорную трубу и долго шарил пристальным взглядом по степи, пока не заметил, что на горизонте вьется пыль столбом, — видно, приближалось много всадников и экипажей. Отец выстроил своих калмыков, все они сияли улыбками до ушей из-под новеньких шапок. Реза Алиевич вышел в парадном полосатом халате, в котором походил больше на арестанта, чем на эконома, — да в тюрьме-то ему было и место — и выстроил домашних калмыков напротив конюхов. Вперед вытолкнули Генику, сунули ей в руки поднос с хлебом-солью, позади нее встали мои меньшие братья в тонких вышитых рубашках, — ведь я, кажется, уже говорил, что мать моя Цветана в пору беременности только тем и занималась, что вышивала рубашки болгарскими узорами. Оглядел я их, и гордость меня охватила, — такие они чистенькие, бодрые, волосы причесаны, сразу видно, быть им молодцами. Мы с Шарлем Ивановичем и отцом выкатили починенную и заново покрашенную карету графа, карету графини и дрожки Шарля Ивановича, которые были подбиты досками, потому что к тому времени господин управляющий весил побольше ста ока, и помчались галопом в степь встречать дорогих гостей.

Подъезжаем туда, где вьется пыль, и видим: мчатся не меньше двадцати карет, полных народу, а еще человек двадцать господ и пять-шесть дам трясутся верхами на конях, взятых в украинских имениях графа. Подъехали мы, остановили наши кареты, слезли и вытянулись по стойке «смирно», плетка к ноге, как и полагается графским кучерам. Граф Кушелев-Безбородко тоже вышел из кареты и направился к нам по пахучей цветущей степной полыни вместе с рослым кудрявым господином с большими седыми усами. С Шарлем Ивановичем они обнялись и троекратно расцеловались, они любили друг друга, хотя в молодые годы и были соперниками в любви. Мы с отцом поклонились графу. Тогда граф взял высокого господина под руку и сказал Шарлю Ивановичу: «Вот тебе, Шарлуша, твой знаменитый соотечественник, господин Александр Дюма Давид де ла Паэтри, которого знает вся Европа и весь мир и слава о котором дошла даже до России-матушки». Шарль Иванович затрепетал, прослезился и хотел было поцеловать руку рослому господину, но тот ее отдернул и обнял старого кирасира. «Я слыхивал, шер месье и мон компатриот, что вы были солдатом Великой армии. Я же — сын такого солдата. Мой отец, Тома Александр Дюма, царство ему небесное, был генералом Наполеона». — «Знаю, знаю, господин Дюма, я все о вас знаю и горжусь вами, хотя именно здесь, в России, наш несчастный император…» — «Не будем сейчас поминать об этом, — прервал его господин Дюма. — Теперь другие времена, мы с Россией друзья, что было, то прошло…»

Шарль Иванович несколько успокоился и представил гостю нас с отцом. Говоря обо мне, он заметил, что этот жен гарсон будет его личным кучером на все время его пребывания в имении графа. Господин Дюма окинул меня взглядом синих прищуренных глаз и явно одобрил мою выправку, а услышав от Шарля Ивановича, что я к тому же понимаю французский язык и ему не придется объясняться со мной жестами, остался бесконечно доволен и даже спросил по-французски, как меня зовут. «Петруха, вотр экселанс, Пьер ан франсе!» — отрапортовал я, как учил меня Шарль Иванович, и щелкнул каблуками с большими казацкими шпорами. Господин Дюма усмехнулся и похлопал меня по плечу. «J’espère que nous allons devenir de bons amis»[4]. Ничего восхитительнее я и представить себе не мог — чтобы человек, который написал «Трех мушкетеров», стал другом мне, болгарскому пареньку и уроженцу сливенского края! Нет, все-таки случаются чудеса на свете!

А потом началось такое, что словами не опишешь. Таких торжеств графская усадьба еще не видывала. Каждый день накрывались столы на полсотни человек, гостями были все князья и графы, все самые красивые русские сударыни и барышни, черную и красную икру поглощали килограммами, в графском обозе обнаружилось триста ящиков французского шампанского, специально выписанного из руанских погребов, и это шампанское лилось рекой, даже мы, кучера, его отведали и все ходили пьяные. Повар Юра с ног сбился, готовя по французским рецептам подстреленную господами мохнатую и пернатую дичь, благо граф привез с собой из Москвы и Петербурга еще троих поваров и семерых поварят и стряпух, не то бы наша Геника непременно надорвалась, потому как в это время носила ребенка. Гость оказался большим обжорой, как говорила моя мать Цветана, поставишь перед ним целого кабанчика — всего проглотит и глазом не моргнет. Это и по нему было видно, живот у него уже выпирал из-под сюртука, и он вечно ходил расстегнутый, а к концу своего пребывания в имении раздобрел пуще самого Шарля Ивановича. Но это вовсе не мешало ему танцевать, веселиться до утра и вертеться возле каждой юбки, к тому же, как я заметил, не без успеха. Он мне понравился, веселый был человек, ужасно любил хвалиться, это верно, но не делил людей на графов и кучеров, для каждого умел найти доброе слово и по всякому поводу рассказывал бессчетное множество веселых историй, от которых барышни заливались краской. Когда я возил его в степь смотреть охоту на лис (это стало его любимым развлечением, по причине толщины сам он ездить верхом не мог, а только смотрел), так он, бывало, как начнет подпрыгивать да кричать калмыкам: «Браво!», — карета с трудом выдерживает. Сначала я возил его в карете графини, но это был дамский экипаж, легонький, и мы его пересадили в графскую карету, да к тому же закрепили ободья. Эта карета прослужила весь срок пребывания Дюма у графа, а когда гости уехали, ее тут же подарили астраханским цыганам. Со мной господин Дюма держался не как со слугой, а как с равным, особенно после того, как узнал, что я родом из Болгарии, которая еще стонет под османским рабством. К порабощенным народам он, подобно другу своему Гюго, испытывал самую искреннюю симпатию, это я понял уже позже, когда мы с ним вместе были в Италии и помогали Гарибальди. Но об этом после.

Праздник продолжался двадцать дней. Каждый день господин Дюма придумывал что-нибудь новое, по его воле мы ездили в дельту Волги смотреть, как ловят белугу и вытаскивают из нее черную икру. Потом ему захотелось стрелять дроф и бекасов, и мы на челне переправили его на самый крайний левый рукав реки, где он провел трое суток и настрелял множество птицы. Наконец он взялся с графом и двумя князьями играть в преферанс и все ночи напролет проводил за карточным столом. Граф проиграл ему пятнадцать тысяч рублей, но господин Дюма не пожелал их взять. «Лучше, — говорит, — дай мне Петруху, я его увезу в Париж. Хочу, — говорит, — чтобы у меня на козлах сидел русский кучер, пускай все лопнут от зависти — и мой сын, и Гюго, и Готье, и этот неуживчивый барсук Флобер». Граф, который, между нами говоря, хоть и был человеком прижимистым, на сей раз согласился. Жаль ему было отдавать меня, но деньги-то дороже! Узнав об этом, барышни всплакнули — привыкли они, чтобы Петруха катал их по степной шири на пикники да возил на астраханский базар. Но разве можно отказать гостю! Пуще прочих огорчился Шарль Иванович. Кто теперь будет чистить ему трубки, кому он станет теперь рассказывать о былом долгими зимними вечерами, когда ветер свистит в трубе. А вот отец легче согласился, сам он в своем походе на восток дошел до Волги-матушки, почему бы сыну его не отправиться на запад, в Париж, который, сказывают, немалый город. Мать же, узнав об этом, ходила как больная. Я был ее любимцем. Панайот остался в Бессарабии, Яна — в Нижнечирской, если и я теперь уеду в далекий Париж, ни одного сына рядом с ней не останется. Для чего же она их рожала, для чего мучилась. Но кто станет обращать внимание на материнские слезы, мать нужна человеку до тех пор, пока он не выучится ходить. Мне загорелось ехать в Париж, да и господин Дюма, как я уже сказал, был ко мне благосклонен, и жилось бы мне у него не худо, деньги вокруг него лились рекой, и счета он им не знал. А раз ему хватает, то и на мою долю останется.

Наконец и преферанс господину Дюма наскучил, и он пожелал повидать настоящую Калмыкию, что простиралась к югу от имения графа, от дельты и до ногайской степи. Граф был приятелем самому калмыцкому хану, которому покойный император Николай Павлович даровал титул князя, и звался он князь Тюмен. Запрягли мы снова кареты, которых уже порядком поубавилось, потому что многие гости графа, особенно писатели и музыканты, не выдержали каждодневных попоек и разъехались, хоть самые заядлые выпивохи и картежники во главе с атаманом астраханских казаков Беклемешевым остались — грешно отказываться от дармовщины, к тому же прибыл гость из самой Франции, да какой гость, такое случается раз в сто лет, тут только знай не зевай! Так вот, не то на пяти, не то на шести каретах мужской компанией (дамы не пожелали скитаться по Калмыкии) мы отправились на юг. Ехали четыре дня, а на пятый смотрим — впереди десяток шатров, как на ярмарке. Князь Тюмен имел богатые княжеские палаты на берегу Волги, да еще с многочисленным гаремом, но пожелал встретить гостя по обычаям своего народа, посреди истинной калмыцкой степи, показать ему свои стада, которым счету не было и которыми он весьма гордился, ведь в жилах у него текла калмыцкая кровь.

Так вот, подъезжаем мы к шатрам, а навстречу выходит князь, наряженный в парадную ханскую одежду, весь в серебре и в золоте, да еще и ордена надел, которыми наградил его Николай Павлович. И походил он больше на циркача, чем на князя. Господину Дюма он подарил старинную калмыцкую кривую саблю, всю усыпанную бриллиантами. Если такую саблю продать, господину Дюма хватило бы денег на год привольной жизни в Париже. Видно, не так это плохо — быть писателем. Онкль Саша (как мы все его уже называли) от умиления прослезился, вытащил саблю из ножен и поцеловал ее — на такие жесты он был мастер. Как увидели это калмыки, подняли его на руки и понесли к ханскому шатру, всем шатрам шатру, в котором прямо на земле была расстелена длинная скатерть, а на ней — богатый обед: бараны, жаренные на вертеле, конские окорока (которые считаются у калмыков большим деликатесом), плов, кобылье молоко, самогон из кумыса (противное питье, между нами говоря). Хан довольно складно говорил по-французски. Он познакомил онкля Сашу со своей последней женой, которой было восемнадцать, в то время как самому ему стукнул седьмой десяток. Это была азиатская красавица с раскосыми черными, как маслины, глазами и жемчужными, мелкими, как у хищника, зубками. Онкль Саша, увидев красавицу среди множества мужчин, начал обхаживать ее, раздаривать комплименты и целовать ручки, и хан нахмурился. Наш граф понял, что это не к добру, и потому подошел к господину Дюма, оттащил его от красавицы и усадил на медвежью шкуру по ту сторону скатерти, откуда тот мог лишь издали любоваться хозяйкой. Тут начался пир, хан принялся хвалиться, что у него пятьдесят тысяч коней, тридцать тысяч верблюдов, одиннадцать тысяч шатров, что у него двести семьдесят ходжей и имамов, которые умеют читать Коран, а если и не умеют, то зато могут играть на цимбалах, разных дудках и трубах и даже на морских раковинах и каждый вечер веселят сердце хана и его новейшей избранницы, помимо которой у него еще сорок жен. При этом музыканты подняли невообразимый шум, которым нам пришлось наслаждаться, пока тянулось время обеда, так что мы даже малость оглохли. Набив до отвала желудки кониной и кобыльим молоком, по знаку хана мы вышли из шатра, поднялись на деревянный помост, устланный коврами, и уселись там по калмыцкому обычаю, подобрав под себя ноги; мне пришлось проделать это вместе с князьями и графами, ведь я уже был личным лакеем онкля Саши и ни на шаг не отходил от него. Потом затрубила труба и начались состязания и народные калмыцкие игры, которыми хан хотел ошарашить гостя — он тоже был не дурак похвастаться. В скачках участвовало пять тысяч коней, а хан еще извинился, что так мало, дескать, его люди не сумели собрать больше по степи, за что завтра же будут биты плетьми. Поди толкуй с калмыком! Скачки выиграл мальчишка лет тринадцати, весь коричневый, как кофейное зернышко. Хан подарил ему жеребчика из лучшего табуна и шелковый полосатый халат, какие калмыки особенно ценят, — коли явишься в таком халате к малорослым кривоногим степнякам, с головы до пят одетым в меха, примут тебя, как какого-нибудь графа. Потом начались скачки на верблюдах, от которых онкль Саша пришел в дикий восторг, он чуть не подавился восклицаниями, хорошо, что я сидел у него за спиной и вовремя стукнул его пару раз по обширной спине, так что все обошлось. Потом калмыки и калмычки стали плясать и подняли пылищу, уж на что онкль Саша был ненасытен к зрелищам, а тут удалился в шатер, отведенный ему для отдыха. Хозяева подметили его слабость к прекрасному полу, и в шатре его ждала шестнадцатилетняя красавица, стыдливо опускавшая глаза долу, но имевшая такие пышные формы, что стыдиться ей явно было нечего. Однако онкль Саша так устал и до того налакался отвратительного кобыльего питья, что только улыбнулся ей, погладил по щеке и повалился на медвежью шкуру, которая была услужливо расстелена в глубине шатра. Стянул я с него сапоги, укрыл его, и тут гляжу — калмычка стоит и ждет, а в стыдливых глазах молнии сверкают. Вот и пришлось мне постараться вместо великого писателя, и старался я до самого вечера, пока господин Дюма блаженно похрапывал на медвежьей шкуре.

На этом закончилось наше пребывание у калмыков. Наутро нас проводили в степь, каждому подарили по дикому жеребцу (пока мы возвращались в имение графа, половина подаренных коней убежала обратно в Калмыкию, но я-то своего как следует привязал к карете, очень ему хотелось вырваться, он и лягался, и ржал, но веревка была крепкая). В усадьбу графа мы вернулись мертвецки усталые. Господин Дюма без просыпу спал два дня и две ночи, а встал, как огурчик, свежий и бодрый. Здоровый был мужик, хотя к тому времени ему исполнилось уже 56 лет. На следующий день мы отправились в Грузию, куда пригласил его грузинский князь, один из гостей графа, который за все двадцать дней ни на минуту не протрезвел, и когда он успел произнести слова приглашения, для всех так и осталось тайной. Запряг я графскую карету с гербами, которая предназначалась для нас, а багаж господина Дюма должен был ехать в отдельной карете, поклажи у него собралось не меньше трехсот ока, вот уж щедра Русь-матушка. Туда же положили и мои пожитки. Черного я оставил отцу, на дикого жеребца сел калмык, которого нам дали для услуг и который должен был сопровождать нас до Грузии, а потом вместе с каретой вернуться обратно. Я наскоро попрощался с родными, возвращаться в Астрахань я не собирался. Мать моя Цветана перекрестила меня и сквозь слезы молвила, что, может, отъезд в этот самый Париж принесет мне счастье, ишь, какой у меня господин — добрый и щедрый. Отец на прощанье хлопнул меня по спине и отвернулся, чтобы я не увидел его скупых мужских слез. Потом он сказал, что если я буду помнить, откуда я родом и где мои корни, то ни на какой чужбине не пропаду. Прощаясь с братишками и сестренками, я расцеловался со всеми — кто его знает, придется ли нам еще свидеться, — а Геника тайком сунула мне в руки перед самым отъездом узелок с каким-то пирогом, испеченным по французскому рецепту. Шарль Иванович подарил мне один из своих сержантских пистолетов, самое дорогое, что у него было, и долго не выпускал меня из объятий. Грустно было старику, сильно он привязался ко мне. Да и мне было не легче, ведь он был благородным человеком, настоящим мушкетером, и я очень благодарен ему за все. Господина Дюма провожали по-царски. С графом он целовался так долго, что в конце концов стало даже неприлично, графиня Ольга по русскому обычаю перекрестила его на дорогу, а барышни сделали реверанс на французский манер. И мы понеслись по калмыцким степям под охраной стражи князя Тюмена, потому что в округе было неспокойно и степь кишела разбойниками и бродягами. Мы ехали на юго-запад, к Северному Кавказу, в город Грозный. Наш калмык знал дорогу, так что мы не плутали и ехали быстро. По дороге нагляделись на калмыцкую бедность. У князя Тюмена жарят на вертелах самых жирных баранов, а тут за кусок хлеба пожилые люди валяются в пыли и готовы целовать тебе сапоги, и дети у них бегают в чем мать родила. Господин Дюма был очень расстроен и все что-то писал в большой кожаной тетрадке, а что писал, не говорил, мы еще не были так близки, как стали потом, в Париже, — за пирами и торжествами не было времени подружиться. Но вот мы стали подъезжать к Грозному. Стало ясно, что мы приближаемся к границам империи. Гражданских лиц почти не видать, каждый встречный был верховым и носил мундир. Снова появились наши друзья казаки, они все к границам тянутся, туда, где неспокойно, где каждый день пули над головой свистят. В самом Грозном нас встречал грузинский князь Миронишвили, тот самый пьяница, что пригласил нас к себе в гости, а с ним десять душ сванов верхами, каждый вытянулся в струнку, на ногах какие-то сапоги из мягкой кожи, не то сапоги, не то чулки. Снова начались объятия и поцелуи, в руки онклю Саше тут же сунули украшенный серебром воловий рог длиною в полметра, если не больше, наполненный черным сванетским вином, и не дали выпустить его, пока тот не выпил все до капли. Этот рог вмещал не меньше двух ок вина. Господин Дюма не ударил в грязь лицом, выпил рог до дна, да еще перевернул его острым концом кверху, чтобы показать грузинам, какой он удалец. Те закричали ура — и пошло-поехало. Потом я расспрашивал онкля Сашу о впечатлениях от поездки, но он ничего не мог припомнить, потому что вечно был пьян и вечно обнимался с этим проклятым Миронишвили, который сел к нему в карету, да еще и окованный серебром рог прихватил. Ехали же мы по Военно-Грузинской дороге, самой красивой горной дороге, какую мне только приходилось видеть в жизни. Над нами высился Кавказ с его острыми вершинами, на которых вечно лежит снег, и для одного того, чтобы увидеть это, стоило проститься с родным домом. А поди спроси господина Дюма, что такое Кавказ, он только пожмет плечами: «Qu’est-ce que c’était?»[5]. Ведь будь ты хоть здоров как бык, такой жизни долго не выдержишь. Но господин Дюма выдержал, хотя уже совсем не влезал в сюртук, так что пришлось на него напялить грузинский халат таких необыкновенных размеров, будто он был шит на французского героя Гаргантюа.

В начале августа мы приехали в Тифлис. У князя Миронишвили здесь был старинный дом с просторными деревянными террасами, надвисавшими над самой Курой, чистой и быстрой рекой, что пересекает город из конца в конец. И чего только не устраивалось на этих террасах, тут тебе и мужские пляски, тут тебе и женские — эх, как кружились черноокие грузинки в длинных платьях, которые как будто скрывают формы, а на самом деле ничего не скрывают. Чего только там не едали и не пивали, а музыка и песни не умолкали ни на минуту. Одна грузинка, тоже княгиня, лет сорока пяти — пятидесяти, у которой под носом пробивались заметные усики, утащила господина Дюма, и мы не видали его целую неделю, а когда он вернулся, то сбросил вес ок на двадцать, не меньше, и спокойно влез в свой сюртук. Но тут он снова уселся на террасе князя Миронишвили, и ему подали серебряный рог, так что всего через несколько дней пришлось снова доставать грузинский халат, уже порядком залитый вином. Он вообще в отношении внешнего вида был достаточно неряшлив. В Сванетии, на родине князя Миронишвили, мы провели всего три дня, но что делали, этого уже и я не помню. Когда я пришел в себя, мы были в доме другого князя, Чехладзе, и не в горах, а на берегу моря. И тут все продолжалось своим чередом, только люди были другие. Запомнилось мне одно — долгие грузинские тосты, которыми начинался каждый пир. Все встают (за стол садились одни мужчины, женщины лишь суетились вокруг и прислуживали), стоят по полчаса и слушают очередную речь. После этого можешь садиться, но только посмей положить рог на стол и разлить хоть каплю вина — это сочтут за личную обиду, и если минуту назад с тобой обнимались, то тут могут и зарезать, у каждого из-за пояса торчат позолоченные и посеребренные кинжалы и ножи.

Так мы провели весь август, переходя от одного князя к другому. Можно было прожить так целый год, князей в Грузии сколько хочешь, но тут разнеслась весть, что сам император Александр Николаевич желает повидать знаменитого писателя и изволит ожидать его через неделю в своем летнем дворце в Ливадии. Господин Дюма был этим ужасно польщен, тут же протрезвел и больше не брал в рот ни капли. Лучшие тифлисские портные сшили ему три сюртука по мерке, он взял себя в руки, распрямился, подобрал живот и снова стал похож на парижанина. Мне тоже сшили какой-то кучерский костюм, и я стал похож на гусара старинных времен, тифлисскому портному только скажи, что хочешь выглядеть понаряднее, уж он постарается. Сам генерал-губернатор Тифлиса князь Обручев предоставил нам парусное военное судно, чтобы мы могли вовремя прибыть в Ялту. Как же ему было не предоставить, когда император пожелал видеть господина Дюма!

На корабль мы садились в Сочи, райское это местечко, мне даже не хотелось оттуда уезжать, особенно когда я смотрел, какие барышни в белых платьях разгуливают там по набережной под белыми зонтиками. Но приказ есть приказ. Князь Обручев вместе со всем семейством отправился с нами, должно быть, хотел воспользоваться встречей господина Дюма с императором, чтобы что-то выпросить для себя или для двух сынков, отданных в Пажеский корпус, и потому на корабле ни в чем не было недостатка. Стоит генерал-губернатору шевельнуть пальцем, и разные адъютанты начинают бегать по палубе, звенеть шпорами и знай носят что велено. Чаще всего бывала велена черная икра и лучшая русская водка. А для господина Дюма — французское шампанское.

В Ялту мы прибыли согласно приказу к концу недели. Уже стоял сентябрь, становилось прохладнее. Нас встретил адъютант императора князь Нарышкин, стройный красавец двух метров росту, голенища его сапог доставали мне до поясницы. Господин Дюма и сам был не из малорослых, а как обнялся с адъютантом, то утонул в объятиях князя, только буйные кудри торчали среди аксельбантов. Весь кортеж отправился к летнему дворцу в Ливадии, повсюду стояли взявшие на караул драгуны императорской гвардии, такие же огромные медведи, как адъютант, с красиво расчесанными бакенбардами и в высоких белых шапках с золотыми галунами. Я замыкаю вереницу экипажей на козлах кареты графа Безбородко, господин Дюма едет вместе с адъютантом, рядом с его каретой наша выглядит, как цыганская кибитка. Не знаю, что это меня разобрало, но я начал козырять драгунам, потому как видел, что так делают все офицеры кортежа. Что ж, ведь не каждый день случается ехать в гости к императору. Да, собственно, все прошло гладко, а в своей новенькой форме я тоже был похож на какого-то офицера. Офицер-то офицер, а как приехали во дворец, меня тут же отправили к прислуге, а господина Дюма повели к императору. Писатель надел по этому случаю все свои ордена и медали, их у него было великое множество, он очень ими гордился и надеялся, что и тут что-нибудь получит. И не обманулся в своих ожиданиях. Когда он вернулся с аудиенции, на шее у него висел орден Станислава первой степени. Ему не дали самую высокую награду, но и не обидели. Должен сказать, что среди прислуги мне было куда лучше, чем если бы я попал на аудиенцию к императору. Я притворился французом. Меня окружили хорошенькие беленькие горничные, все они читали или слышали про скандальные истории господина Дюма с прекрасным полом и давай расспрашивать — да какой он, да сколько ему лет, да женат ли он и сколько раз разводился, да кто у него сейчас любовница. Сами знаете, какой интерес питает женский пол к знаменитостям.

Я себе сижу в удобном кресле, покуриваю длинную трубку с гербом Наполеона на крышке — подарок Шарля Ивановича, к тому времени я уже успел пристраститься к курению. Налили мне рюмку какого-то портвейна, и принялся я рассказывать были и небылицы, да такие, что горничные только ахали и всплескивали руками. Еще тогда я понял, что на выдумки-то и я горазд. Только дай мне тему, и я такого тебе накручу, что не обрадуешься. Господин Дюма тоже успел обратить внимание на этот мой дар божий, и стоило мне заговорить, как взгляд его становился довольно задумчивым. Наверное, он уже тогда строил какие-то планы на мой счет, но какие именно, я того не знал. Я очень даже привольно себя чувствовал в окружении такой благосклонной и восторженной публики, и аудиенция господина Дюма у императора пролетела для меня довольно быстро. Явился какой-то адъютант и позвал меня: «Месье Пьер, аллон!» Тут барышни кинулись целовать меня, да и как не целовать такого, француза-то! Уходить мне вовсе не хотелось, и если бы меня пристроили при дворце, я бы махнул рукой на господина Дюма. Но не привел господь.

В обратную дорогу нас снова провожал кортеж, но уже поскромнее, из дворца нас отвезли на приморскую дачу князя Нарышкина, надо было и у него погостить, того требовал этикет. В Ялте мы пробыли целую неделю, жили по-княжески, даже в море купались. Мне впервые довелось купаться в море, и сначала было боязно, но когда я поборол страх, уже и вылезать не хотел. Господину Дюма тоже очень понравилось в Ялте, он даже собирался остаться до конца года и написать роман из русской истории, что-то из жизни первых Романовых. Тут пришло письмо от его отпрыска, тоже Александра Дюма, но сына, который вызывал его в Париж по спешному делу. С огромным сожалением мы простились с этой райской обителью, где нас кормили и поили совершенно задаром, сели в новую карету, временно предоставленную гостю князем Нарышкиным (графскую же карету калмык угнал обратно в Астрахань), то есть я сел на козлы и — прощай, Крым, дал бы господь снова побывать здесь! Ехали мы через Перекопский перешеек и тут уж насмотрелись на татарскую бедноту. Мы-то думали, что в Крыму одни цари да князья живут, а оказалось, что в горах в землянках живут наголо стриженные татары, которых никто и за людей не считает. Потом мы пересекли Украину, доехали до Киева и там отпустили карету, потому что дальше уже имелась железная дорога. В Киеве нас по поручению императора встречал генерал Румянцев, губернатор. Погостили мы и у него три дня, иначе бы он разобиделся, потом с целой горой багажа погрузились в поезд — и прямо в Москву. До тех пор я поезда в глаза не видывал, но сел без страха — болгарина ничем не испугаешь. В Москве мы пробыли всего день, и принимала нас старая графиня Кушелева-Безбородко. Как увидит она господина Дюма, сразу в смех, так веселил ее вид его кудрявых волос и толстого негритянского носа, а может, она уже была не в своем уме. На следующий день мы уже опять ехали по железной дороге, по той самой, прямой как стрела, на которой есть только одно отклонение, о котором рассказывают императорский анекдот, и приехали в Петербург. Там нас ждал сам граф Безбородко, ему еще не надоело встречать и провожать нас, на редкость доброй души человек, конечно же, не всегда и не со всеми, со слугами и крепостными не любил церемониться. Только тут мы сообразили, что для выезда из России мне нужен паспорт. Об этом не подумали ни господин Дюма, ни граф, когда играли в карты. В России, как позже и у нас, в свободной Болгарии, человек со связями мог сделать все. Граф Безбородко послал управляющего с ящиком шампанского в полицию и черкнул письмо какому-то важному начальнику в департамент иностранных дел, а господин Дюма письменно подтвердил свое согласие усыновить меня, и на следующий же день управляющий принес мне новехонький паспорт на имя Пьера Дюма, французского подданного. За два дня я стал французом, да не на словах, как в Ялте, а по документам, где об этом было написано черным по белому. Когда есть деньги и когда водишь знакомство с разными генералами, тогда для тебя нет невозможного.

Больше никаких препятствий к моему отъезду из России не было. Мы с господином Дюма сели на пароход, идущий в Штеттин, багаж его, которого стало уже тонн пять, погрузили в трюм и отправились в плаванье, провожаемые всем семейством Кушелевых-Безбородко, которым обошлись за этот год, наверное, в сотню тысяч рублей. Но что для графа такая сумма! Зато благодаря господину Дюма он стал настолько популярен, что, должно быть, вернул себе эти затраты месяца за три, да еще и в выигрыше остался. На Урале у него были меховые фабрики, и после нашего отъезда в магазинах появились шубы а ля Дюма, за которые русское богатое купечество чуть не дралось, — об этом мы узнали позже, уже в Париже. Так что граф Безбородко не остался в накладе, как говорим мы, болгары, хотя и офранцуженные. В Штеттине мы сели в поезд, идущий в Берлин, где пробыли два дня. В то время у столицы Бисмарка были дела поважнее, чем возня с французским писателем Дюма. Никто не обратил на нас никакого внимания, все были заняты своим пангерманским объединением, пруссаки уже тогда готовились к будущей войне с Францией, и никому никакого удовольствия не доставил приезд автора «Трех мушкетеров» — книги, восхвалявшей боевой дух французов. Мы снова сели в поезд со всем своим огромным багажом, который занял целое купе и часть соседнего, в котором для его охраны ехал и я. До Парижа добрались за двое суток. На Дижонском вокзале нас встречал младший Дюма, тоже Александр, только сын. Отец и сын, а какие они разные! Онкль Саша — огромный, веселый, общительный, расточительный и безрассудный как дитя, а сын — строгий, полноватый господин, с модной по тем временам острой бородкой, какую носил и новый император Наполеон III, бывший Луи Бонапарт. Этот человек не понравился мне с первого взгляда. Сначала он не обратил на меня никакого внимания, потому что принял просто за слугу, но когда услышал от старика, что тот усыновил меня и теперь меня звать Пьер Дюма, настроение его, до тех пор ровное, сразу испортилось, и он бросил на меня взгляд, полный такой подозрительности, что у меня мурашки побежали по коже. Я решил, что следует ждать немалых неприятностей от этого моего, так сказать, брата, и предчувствие не обмануло меня, но об этом после. На вокзал приехали также две дамы, одна с мощной осанкой древней царицы, которую онкль Саша тут же стал обнимать и целовать, будто сорвался с цепи, на которой его держали в России. Мне ее представили как мадам Селесту Могадор, графиню де Шабриан (оказывается, здесь тоже было полно всяких графинь). Это и была теперешняя любовница онкля Саши. Я заметил, что, обнимаясь с ним, она кинула на меня любопытствующий и вместе с тем искусительный взгляд. Ничего удивительного — я был молод (мне только что исполнилось восемнадцать), имел стройное и крепкое тело и мускулистые от постоянной верховой езды ноги, немного кривые, но женщинам это не мешает. От постоянного же общения с князьями и графами моя физиономия облагородилась, словом, было на что посмотреть. Мадам же было уже лет сорок, она начинала полнеть, и ей, должно быть, хотелось чего-нибудь помоложе, чем господин Дюма. Моя догадка вскоре подтвердилась, но об этом тоже после.

Месье сына сопровождала его любовница. Она оказалась русской, княгиней Надеждой Нарышкиной, и была замужем за братом того самого князя Нарышкина, адъютанта императора, которого мы встречали в Ялте. Вот уж действительно, мир тесен! Узнав от онкля Саши, что он вывез меня из России, она прослезилась и начала перед всеми целовать меня: «Ах, мой милый соотечественник!» Видно, тосковала она по России-матушке, а с высшим обществом ей пришлось порвать из-за скандальной связи с этим индюком надутым. Из-за ее поцелуев неприязнь месье сына ко мне только возросла.

Наконец лакеи господина Дюма, которые также явились встречать своего хозяина, погрузили огромный багаж на наемные фиакры, и мы тронулись. Онкль Саша жил на рю Амстердам, номер 77. Сразу было видно, что хозяин долго отсутствовал и без него прислуга совсем распустилась. Стекла на картинах разбиты, ковер в салоне грязный (бог весть какие пиры закатывала здесь прислуга все три месяца, пока хозяина не было дома), цветы в горшках засохли, клетки опустели, потому что все попугаи передохли. Но онкль Саша ничуть не рассердился, будто и не замечал всего этого. С первого же дня в нем забурлили творческие силы, ведь он за три месяца не написал ни строчки — это он, которого называли фабрикой романов и пьес, — и теперь торопился наверстать упущенное. Наутро после ночи, проведенной с мадам Могадор, он мне велел купить (я стал чем-то вроде его личного секретаря) кипу узких длинных листов бумаги, с которой он заперся в своем кабинете, также страшно запущенном, и, забыв про мадам Могадор, принялся исписывать лист за листом своим ужасно неразборчивым и некрасивым фельдфебельским почерком. Мадам покрутилась, покрутилась, три раза продефилировала мимо меня в своем прозрачном пеньюаре, сквозь который современно ясно проглядывала ее огромная вздымающаяся грудь, но, не встретив никакого понимания (тогда я еще ни на что такое не решался), оделась и куда-то ушла со страшно обиженной и сердитой физиономией. Онкль Саша не выходил из кабинета целую неделю, я только носил ему кофе три раза на дню. В конце недели в кабинете было созвано совещание, явилось шестеро господ, господин Дюма, ничуть не стесняясь, принял их в старом халате и стал знакомить с разработанными за эту неделю планом новой пьесы в шести актах под условным названием «Граф Герман». Этим господам, с которыми мне суждено было иметь дело в течение всех двенадцати лет до самой смерти господина Дюма в 1870 году, было назначено сыграть весьма важную роль в моей жизни. Во время этой первой встречи я не сообразил, кто они такие, но потом понял, что это были так называемые «негры господина Дюма», рабочие знаменитой фабрики, о которой его литературные противники и личные враги написали сотни язвительных эпиграмм и фельетонов. Но было видно, что это ничуть его не смущает, и, несмотря на все нападки, фабрика работала в полную силу, а сейчас проводилось первое рабочее заседание, на котором я имел счастье присутствовать. А теперь я хочу подробно описать шестерых «негров». Иные из них были просто ловкими ремесленниками и трудились на фабрике до самой смерти господина Дюма, другие же имели талант и, порвав с фабрикой, заявили о нем со всем основанием и даже добились признания. Первым и самым старшим по возрасту был Огюст Маке, скромный господин, всегда одетый в черное, вечно с опущенными долу глазами, походивший на недалекого провинциального нотариуса. Он был типичным ловким ремесленником из тех, что кормились при фабрике. Его обязанности заключались в том, чтобы рыться в публичных и частных библиотеках, в архивах исторических музеев, государственных и личных архивах в поисках сюжетов для пьес и романов господина Дюма. Он был трудолюбив, как муравей, рукава его костюмов, плечи и волосы были вечно в пыли от старых книг, которые он перелистывал в библиотеках, и не раз, когда он являлся к господину Дюма, его шляпа бывала украшена узором паутины. Но сюжеты он таскал ведрами — десятки, сотни сюжетов, — и поскольку господину Дюма некогда было читать все подряд, он умело и сжато докладывал о них, так что господин Дюма, обладавший природным даром моментально угадывать, за каким кустом прячется заяц, тут же ориентировался и очень редко обращал внимание на сюжет, который мог бы его подвести. Так, сюжет «Трех мушкетеров» тоже был раздобыт господином Маке, онкль Саша сам признавался, что Маке раскопал его на каком-то чердаке в старом дневнике офицера. Но сюжет — это еще не книга, и если бы онкль Саша не облек в пышную плоть скелет, доставленный господином Маке, «Три мушкетера» не превратились бы в полнокровное детище, а остались никому не нужным недоноском. Вот и выходит, что все дело в силе таланта. Господин Маке это понимал и никогда не роптал на господина Дюма, находя совершенно справедливым, что слава за совместно написанные книги принадлежит ему одному. Господин Дюма недурно платил ему, разве что иногда, будучи человеком рассеянным, забывал это сделать, но господин Маке покорно молчал, хорошо зная, что без своего хозяина и работодателя он круглый ноль. Жил он в Нейи, маленьком городишке недалеко от Парижа, в небольшом замке, приобретенном на сбережения, и не один, а с любовницей (тут он не отставал от других), которую никому не показывал, наверно, она была такая же красавица, как и он сам. В мастерской он появлялся во время совещаний, садился, открывал потертую сумку и извлекал оттуда очередной сюжетец. Если оказывалось, что сюжет не годится, он не обижался и не сердился, а убирал листы в сумку и уезжал обратно к себе в Нейи. В этом и заключались его обязанности, писательством он не занимался, оно было уделом других господ. Скажу несколько слов и о них. Господин Эскиро, также представитель ремесленников, был смуглым здоровяком, тщеславным донельзя, любил похваляться, особенно подвигами и успехами среди женского сословия, так что можно было подумать, что ни одна жительница огромного Парижа в возрасте от 15 до 55 лет не обойдена его мужским вниманием. Этот бывший учитель фехтования выписывал для господина Дюма сцены боев, дуэлей и всего прочего в этом роде. А это было немало, если учесть, как часто дерутся и фехтуют положительные герои нашего хозяина. Я говорю «нашего хозяина», потому что как только господин Дюма убедился, что я до тонкостей овладел французским языком и обладаю талантом описания людей, в особенности их комических сторон, он и меня зачислил в свою мастерскую, причем не в ремесленный отдел, а в «творческий». Мне поручались образы героев из простонародья, слуг, лакеев, горничных у герцогинь и графинь. Раньше эту работу выполнял некий господин Шарль Гримо, шедеврами которого были слуги господина Д’Артаньяна и его друзей, всем известные Планше, Гримо, Мушкетон и Базен. Господин Шарль Гримо развивал свой талант и обещал в один прекрасный день вырасти в добротного самостоятельного писателя, но, к сожалению, пристрастился к выпивке, стал сосать абсент и тому подобную гадость, как пожарный насос, и помер в результате конфликта с другими пьяницами, а проще говоря, получил удар ножом под ребро в одной из самых низкопробных забегаловок, куда он не гнушался заглядывать в периоды запоя и которые позднее описал в своих «Тайнах Парижа» наш известный коллега Эжен Сю. Так что его работа легла на мои плечи, ибо мастерская испытывала в ней острую нужду. В отсутствие пьяницы Гримо господин Дюма создавал романы и пьесы, населенные лишь возвышенными и благородными героями, что начало порядком надоедать публике. Графини и князья — это прекрасно, но совсем другое дело, когда в романе появляется хитрый и ловкий представитель третьего сословия, которое с политической точки зрения приобретало все больший вес в общественной жизни Второй империи. Моим дебютом в мастерской стала пьеса «Каменотес» — произведение, которое, по мнению критиков, резко выделяется среди прочего драматургического наследия господина Дюма. И как ему не выделяться! В то время господин Дюма расстался со сварливой Селестой Могадор, которая была к тому же графиней, потому что ей удалось заманить в свои сети одного завалящего старого графа де Шабриана, что, однако, не помешало господину Дюма прогнать ее из дома, как прачку, когда чаша его терпения переполнилась. И он правильно сделал, потому что она и мне уже начала надоедать своими каждодневными претензиями. Но онкль Саша не мог и трех дней прожить без женщины, да и сами женщины не оставляли его в покое, ведь он хорошо зарабатывал и не жалел денег, горстями швыряя их на цветы, драгоценности, одеколоны, на покупку карет и выезды на курорты, женщинам это чрезвычайно нравилось. К тому же приятно щекотали женское самолюбие совместные выходы в свет, появление в служебной ложе театра под руку с ним, «кумиром толпы», каковым он и был в то время. Но вернемся к нашему рассказу. Именно тогда господин Дюма завел роман с русой и нежной мадемуазель Эмилией Кордье. Она была актрисой и играла пажей, хрупких мальчиков из будуаров принцесс и королев — роли, которые обычно давались женщинам. Вот такими-то пажами и напичканы пьесы господина Дюма, да так, что буквально повернуться негде. Эти роли стряпал для него один господин, не состоявший в штате мастерской, некий месье Фелисьен Мальфи, который трудился на дому и сдельно. Он и в жизни живо интересовался такими мальчиками. Это был неприятный тип, слащавый до противного, ко всем коллегам он обращался только на «вы», и было время, когда он начал липнуть ко мне, но я разок огрызнулся, и он отстал. Так вот, любовь между онклем Сашей и мадемуазель Кордье вспыхнула в самом начале 1860 года, накануне нашего отъезда в Италию, да с такой всепоглощающей силой, что господин Дюма перестал являться в мастерскую на совещания, на которых он обычно очерчивал образы, решал, кому из героев погибнуть, а кому остаться в живых до конца пьесы, давал указания господину Эскиро, каким именно родом оружия должен быть убит герой, и прочее. Надо сказать, что выбор оружия был немаловажной творческой задачей, необходимо было пользоваться самым современным оружием эпохи, обязательно новейшей маркой пистолетов, и особо важно было то, чтобы эта марка непременно была французской, лучше всего изделием фирмы Шнайдера — Крезо. Обычно эта фирма заключала особый договор с господином Дюма и платила ему солидные проценты за то, чтобы каждое убийство в его пьесах совершалось оружием ее производства. И упаси господь, если в пьесе появится оружие марки Круппа. Патриотически настроенная французская публика тут же освищет такую пьесу и закидает участников дуэли помидорами, абсолютно не принимая во внимание то, что автор пьесы — господин Дюма. И потому приходилось проявлять особую бдительность в решении этих вопросов, так что господин Эскиро являлся на совещания трезвый, как стеклышко, потому что однажды он здорово нахомутал и не был вышвырнут лишь из милости. Сам господин Дюма был небрежен без меры, но в других небрежности не терпел. Так вот, про пьесу «Каменотес». Эта пьеса создана без какого-либо участия господина Дюма. Состряпали ее я и Жерар де Нерваль, мой единственный друг среди трудившихся в мастерской, впоследствии знаменитый поэт. В то время он был молод, как и я, происходил из бедной семьи, отец его был каменотесом, как и герой пьесы, пусть вас не смущает аристократическая фамилия — де Нерваль, это был просто псевдоним, который Жерар взял себе еще в то время, когда мы вместе трудились в мастерской, потому что во времена Второй империи и думать было нечего о карьере писателя без частички «де» перед фамилией. «Нерваль» — это звучало здорово, хотя уже позднее я узнал, что так называется особый вид северных китов. Кит или нет, но имя было звонкое, под этим-то именем бедный Жерар и умер, не дожив до преклонных лет. Так вот, в то время, как господин Дюма сходил с ума по своей русой красавице и знай возил ее с курорта на курорт, потому что в Каннах уже начался весенний сезон, мы с Жераром сели и за две недели накропали пьесу. Его помощь была неоценимой, ведь он знал в подробностях быт французских каменщиков. Я же писал комедийные сцены. Самое замечательное то, что в пьесе нет ни одного графа и ни одной графини, все ее герои — обыкновенные люди вроде нас с вами. Она имела довольно громкий успех в театре «Порт Сен-Мартен» в отсутствие господина Дюма, который не смог оторваться от своей Эммы даже ради премьеры, а ей, как она выразилась, они уже надоели до смерти. Пожилой мужчина — игрушка в руках опытной авантюристки. После премьеры критика заговорила о повороте старика Дюма к реализму, прозвучал даже термин «натурализм», первые симптомы этого течения уже появились в прозе того времени. Но критики пусть себе говорят, что хотят. Главное было в том, что господин Дюма в глаза не видывал этой своей пьесы, и я даже сомневаюсь, чтобы он прочел ее впоследствии. Главную роль в ней играла изгнанная скандалистка Селеста Могадор, и господину Дюма было совершенно ни к чему появляться с новой любовницей в театре, где по инерции еще властвовала эта сварливая баба. Зато в театре появлялся я, и Селеста снова пошла на приступ, после чего заявила, что потеряла к старику всякий интерес, и стала в моем присутствии разглагольствовать, что на сей раз он написал абсолютную чушь, и это немало уязвляло меня. Конечно, я умолчал о том, кто настоящий автор «Каменотеса», тем более, что далеко не был уверен в справедливости ее приговора и объяснял его ненавистью к бывшему любовнику.

Вернемся все же в мастерскую, которая снова начала работать в полную силу, как только господин Дюма вернулся со своей душенькой с югов. Я еще не закончил портреты своих коллег. Чем занимался, например, мой дорогой Жерар? Он тоже пользовался определенным благоволением патрона, и работой его не заваливали. Онкль Саша своей природной интуицией чуял, что когда-нибудь из Жерара выйдет что-то путное, и потому щадил его. Обязанности Жерара заключались в следующем. Когда произведение в результате общих усилий бывало закончено и после того, как наш хозяин проходился по нему рукой мастера, приобретало окончательный вид, словом, становилось готово для печати, Жерар садился и начинал внимательно читать его, проверяя, чтобы имена действующих лиц были одними и теми же с первой и до последней страницы, потому что бывали случаи, когда в начале герцога звали Луи, а в финале, в сцене убийства, он оказывался Робером или Жаном, и тогда публика снова принималась швырять в автора помидоры. Кроме того, Жерар редактировал стихи, а иногда и сам их сочинял, он полностью усвоил стиль господина Дюма, так что каждая строчка начиналась словами: «О, светлая королева…» или «О, прекрасный принц…» Помимо всего этого, его коньком были образы невинных девушек, которые обыкновенно становились жертвами злодеев. Кстати, о злодеях. Пора сказать несколько слов о следующем коллеге, господине Огюсте Вокри, добродушном толстяке, который в жизни мухи не обидел. О таких людях у нас в Болгарии говорят, что они и муравью дорогу уступят. Это был человек одинокий и не знавший женской ласки, испытавший привязанность к нам, молодым членам мастерской, и тайком подкармливавший нас чем-нибудь вкусненьким; стоило ему узнать, что мы опять сидим на мели, он сразу же пускал в ход свое непревзойденное мастерство по созданию образов злодеев, без которых романы и пьесы господина Дюма были бы похожи на постное и пресное варево. Так, например, его детищем была миледи из «Трех мушкетеров», причем в первоначальном варианте она оказалась еще бо́льшей злодейкой, но господин Дюма несколько облагородил ее; ему принадлежала заслуга создания «друзей» молодого Дантеса в «Графе Монте-Кристо», тех самых, которые навели на него полицию, а потом организовали судилище над невиновным. Он же выписывал всех второстепенных и третьестепенных персонажей — наемных убийц, палачей, инквизиторов и прочую нечисть. Иногда господин Вокри, чересчур увлекшись, создавал таких чудовищ, что даже господину Дюма, питавшему пристрастие ко всяческим злодеям, становилось не по себе, и он говорил с извиняющейся улыбкой: «На сей раз, дорогой Огюст, ты положил слишком много черной краски, добавь кое-где розовой, ведь и у этого чудовища была мать». С особым мастерством господин Вокри живописал отравительниц и совратителей невинных девушек. Он ваял их с истинным сладострастием, они забавляли его как котята или голуби. Например, одна злодейка в сериале «Королева Марго», «Графиня де Монсоро» и «Сорок пять» владела сотней способов отравления, я сам подсчитал. Что же касается пьес, то точных подсчетов я не проводил, но думаю, если в них покопаться, то вы обнаружите несколько сотен рецептов ядов, составленных господином Вокри. Что и говорить, он был мастером своего дела. С шестым коллегой, господином Полем Мерисом, мы сотрудничали недолго, вскоре после моего появления в мастерской он взялся за самостоятельную работу и стал недурным прозаиком. Он был большим знатоком геральдики — науки о дворянских гербах и происхождении благородных фамилий, мог перечислить до двадцатого колена любой бургундский, нормандский, гасконский, савойский и бретонский род. Назовешь ему какую угодно букву французского алфавита, например, букву Ш, и он тут же насчитывает тебе не меньше двадцати принцев, полсотни виконтов, три десятка маркизов (этот титул во Франции встречается редко, не то что в Испании) и сотню баронов, чьи фамилии начинаются с этой буквы. Его помощь была чрезвычайно полезна господину Дюма. Впоследствии кто-то подсчитал, что каждыми десятью из десяти героев благородного происхождения он обязан усердию господина Мериса. А когда Мерис выбился в самостоятельные писатели, в его романах даже со свечой нельзя было отыскать ни одного графа или маркиза. Он до того пресытился всяческими титулами, что перестал писать частичку «де» перед собственной фамилией, хотя по рождению был бароном де Мерисом де ла Коленкуром и его имя можно найти в книге французской геральдики на букву К.

На этом я закончу описание своих коллег по мастерской, которую завистники называли фирмой «Дюма и Ко». Не могу сказать, что с большинством из них меня связывали дружеские отношения. За исключением Жерара де Нерваля, все они были для меня коллегами на час. Когда мы собирались, то сплетничали о старике, рассказывали анекдоты о его распутной жизни, о том, как он путал имена своих любовниц, но резких слов себе не позволяли, хорошо понимая, что он, в сущности, — мотор нашего содружества и без него все мы, люди без имени, просто пропадем. А в присутствии господина Маке мы вообще не смели сказать о хозяине ни слова, так как он был самым старшим из нас, с юных лет работал на господина Дюма и имел обыкновенно сообщать старому другу о наших шуточках в его адрес, от чего онкль Саша приходил в ярость. Он обладал непомерным самомнением и просто представить себе не мог, что может стать мишенью для острословов, зато отличался отходчивостью, и я не помню случая, когда бы он преследовал кого-нибудь за острое словцо по своему адресу. Великодушный был человек, этого у него не отнимешь.

Лично для меня беда пришла с другой стороны, от человека, не имевшего ничего общего с нашей мастерской. Наверно, вы догадываетесь, о ком речь. Да, я говорю именно о нем, моем так называемом брате Александре Дюма-сыне, соперничавшем с отцом в дележе литературных лавров. Этот грузноватый обидчивый господин, каждое слово которого, обращенное ко мне или посвященное мне, было исполнено жалящего сарказма, не обладал ни легким характером, ни великодушием Дюма-отца. Когда онкль Саша вернулся со своей Эммой с морских купаний, сын стал все чаще бывать на рю Амстердам и планомерно изводить отца, — зачем он усыновил меня, как это можно, чтобы никому не известный парень еще более неизвестного и совершенно темного балканского происхождения носил славное имя Дюма! Напрасно онкль Саша уверял его, что усыновление — чистая формальность и что у него просто не было другого способа вывезти меня из России. В ответ недоверчивый сын, который, вероятно, видел во мне претендента на наследство и проценты от авторских прав, совершенно логично парировал, что не понимает, для чего именно я так понадобился отцу, разве мало секретарей и кучеров в Париже, чтобы еще кого-то усыновлять… Старик Дюма — человек, который был способен уговорить кого угодно, — так и не сумел убедительно объяснить, почему именно ко мне он так привязался, что-то бессвязно мямлил об одиночестве на чужбине и твердил, что нашел во мне родственную душу, но сын не считал все это сколько-нибудь серьезным аргументом и снова принимался за свое, то есть продолжал пилить старика. Дюма-отец, которому все это изрядно надоело, наконец пообещал, что при первой же возможности пригласит нотариуса и велит ему аннулировать акт усыновления, вызванного форс-мажорными обстоятельствами. Однако он вел столь бурную жизнь, что никак не мог собраться выполнить свое обещание, чему я, разумеется, только радовался. А вскоре встреча с нотариусом стала и вовсе невозможной, ибо старик затеял итальянскую авантюру, в которой я принял непосредственное участие и о которой попытаюсь рассказать, потому что в тот период действительно по-братски сблизился с этим невозможным человеком, таким талантливым и таким взбалмошным.

Мы отправились в Италию в начале лета 1860 года. Кроме господина Дюма в поездке участвовала, как и следовало предполагать, мадемуазель Эмилия Кордье, малютка Эмма, в которую старик к тому времени втюрился уже не по уши, а по самую макушку. Мы наняли небольшой парусник, команда которого состояла из капитана и трех матросов. Чтобы не шокировать чиновников итальянских пограничных и таможенных властей, — в поделенной на бесчисленные королевства и княжества Италии их было не меньше, чем уличных нищих, и все они старались блюсти самую высокую мораль, — Эмму записали в судовые документы как юнгу. Днем она разгуливала по палубе в морском костюмчике, сшитом лучшим марсельским портным, а ночью сменяла его на ночную рубашку, а то и просто на костюм Евы к великой радости старика. С самого начала путешествие проходило очень весело, онкль Саша был в прекрасном настроении: он избавился от вечно брюзжащего сына и располагал большими деньгами, потому что накануне отъезда подписал выгодный контракт с издателем Мишелем Леви, энергичным и предприимчивым евреем типа Ротшильда, которому предоставил права на издание всех своих будущих произведений. Еврей был хитер, он прекрасно знал, что внакладе не останется, потому что Дюма-отец все еще оставался «кумиром толпы». Капитан корабля оказался остроумным марсельцем, он знал тысячи моряцких анекдотов, я же, в свою очередь, умел славно имитировать коллег по мастерской и писателей, с которыми меня познакомил старик, особенно длинного и тощего Эжена Сю, ужасно манерного, походившего на протестантского пастора. Эмма, которую онкль Саша окрестил Адмиралом, капризничала как дитя, и это тоже доставляло ему удовольствие. Она впервые совершала прогулку по морю в окружении одних мужчин, преимущественно молодых, и это в ее глазах придавало путешествию дополнительную прелесть. Первой итальянской гаванью, в которую мы зашли, была Генуя. А первое, что мы там услышали, была следующая новость: Гарибальди, старый вояка и борец за независимость и объединение страны, готовится силой отнять Сицилию и Неаполь у Бурбонов. Онкль Саша лично знал Гарибальди, в свое время даже собирался писать о нем книгу, этот человек полностью отвечал его представлениям о романтическом герое. Как только он услышал о походе, с ним начало твориться что-то неописуемое. Как так! Стоять в стороне и не вмешиваться, когда в Италии готовится столь грандиозное событие! Ведь ему предоставляется шанс вписать свое имя в итальянскую историю! «Мы без промедления с нашим судном (в его воображении скромный парусник уже превратился в судно с двумя дюжинами пушек на борту) присоединяемся к славным гарибальдийцам! — заявил он в тот же вечер. — Пусть мир знает, что Александр Дюма-отец вносит свою лепту в славную борьбу за национальную независимость». Да, любил он громкие слова, но не бросал их на ветер, а подкреплял громкими делами. На другой же день мы взяли курс на Палермо. Кроме малышки «Эммы» (я забыл сказать, что мы окрестили суденышко «Эммой» в честь Адмирала), мы намеревались нанять еще два судна побольше и помочь Гарибальди в высадке бойцов на берег Сицилии. Наш адмирал Эмма загорелась этой идеей, да и я не остался к ней равнодушен. С тех пор, как я распростился с астраханскими степями, мне не приходилось садиться на коня и держать ружье в руках. После душной атмосферы парижских литературных салонов, где интересовались только сплетнями, где все только грызлись между собой, где о старике сочинялись тысячи эпиграмм и памфлетов, хотелось снова вдохнуть славного порохового дыма (я, кажется, заразился от онкля Саши и начал выражаться свойственным ему высокопарным стилем).

Однако этого славного запаха нам понюхать не удалось, потому что в Сицилию мы явились с опозданием и на нашу долю досталась лишь пальба праздничных фейерверков. Гарибальди уже высадил свою «тысячу» на берег, и сицилийцы встретили его так, как только они умеют встречать, т. е. безумным восторгом. С таким же восторгом встретили они и Дюма-отца. Вот что писала об этом событии газета «Индепеденте» («Независимость»), одна из только что начавших выходить на острове газет:

«Возвращаясь в дворец Претторио, мы только принялись перебираться через одну из уличных баррикад, как увидели, что к нам направляется поразительно красивый мужчина. Он поздоровался с генералом по-французски. Этот молодец был одет в белый костюм, его голову украшала широкополая соломенная шляпа с тремя перьями — синим, белым и красным. (Портрет нарисован вполне достоверно, старик в то время с головы до ног одевался в белое и при помощи Эммы помолодел на два десятка лет). Оказалось, что это Александр Дюма, автор «Графа Монте-Кристо» и «Трех мушкетеров».

Могучий Александр расцеловал Гарибальди, осыпал его дружескими поздравлениями и вместе с ним вошел во дворец, громко разговаривая и смеясь во все горло, будто хотел заполнить все здание своим громким голосом и смехом.

Дали знать, что обед готов. Александра Дюма сопровождала гризетка в мужском, а точнее, адмиральском костюме. Эта маленькая кокетка, которая кривлялась и ломалась (как же было не ломаться Эмме, когда вокруг нее были одни мужчины, да еще военные, она тогда и впрямь превзошла себя) самым бесцеремонным образом уселась справа от генерала…»

В этом весьма точном описании нет упоминания о моей скромной особе, ибо я с присущей мне природной стыдливостью сел на краю длинного стола, в компании адъютантов Гарибальди. Старик представил меня как Дюма-сына-младшего, и адъютанты окружили меня особым вниманием, непрерывно подливали мне кьянти, и потому сказать, чем именно кончилась эта первая трапеза на земле Сицилии, я просто не могу. Не помню также, где мы провели первую ночь. Но на следующий же день онкля Сашу, малютку Эмму, меня и команду «Эммы» поселили в роскошной резиденции, брошенной на произвол судьбы Бурбонами, бежавшими в Неаполь. При резиденции был бассейн, окруженный восхитительными пальмами, и кухня, весь персонал которой не пожелал бежать с хозяевами. Эти славные сицилийцы стряпали бесподобно, и в резиденцию потянулись вереницы гостей, одни голоднее других — от войн и революций заметно растет аппетит.

Все бы хорошо, но тут выяснилось, что малютка Эмма беременна. Адмирал адмиралом, но женщина остается женщиной, даже если ее заковать в броню. Я уже упоминал, что онкль Саша помолодел лет на двадцать. А тут я представил себе, какую рожу скривит в Париже мнительный Александр-сын, когда узнает, что появился еще один претендент на авторские права его отца. Дюма-сын вовсе не был стеснен в средствах, его пьеса «Дама с камелиями» в то время с успехом шла во всех французских театрах и даже по всему миру и приносила ему огромные доходы. Но так уж, видно, устроен человек: что мое, то мое, но не мешает держать под присмотром и отцовское хозяйство, недалек час, когда старик, привыкший гоняться за молоденькими гризетками, протянет ноги и начнутся тяжбы за наследство. К тому же любовница Александра-сына Надежда Нарышкина в это же время собиралась одарить и его незаконным детищем, которое когда-нибудь также сможет претендовать на наследство. Но в одном он был прав: малютка Эмма действительно проявила изрядную дальновидность. Она хотела непременно стать женой старика, официальной хозяйкой его квартиры и его служебной ложи в театре и ради этого не брезговала никакими средствами. Рождение будущего ребенка, ради чего она и отправилась в Париж, дабы не лишать малютку французского подданства, должно было стать лишь первым шагом в осуществлении ее коварных планов. Так что в то время Александру-сыну было о чем беспокоиться, помимо моей персоны.

Должен сказать, что Александр-отец недолго тосковал в одиночестве. Вокруг было сколько угодно сицилиек, разгоряченных победами Гарибальди, так что место крошки Эммы пустовало всего неделю. Замещавшим ее девицам старик уделял не бог весть сколько внимания, он занимался ими лишь мимоходом и даже не давал себе труда запомнить их имена. Со всей страстью, на какую он был способен, старик ринулся в борьбу за единую Италию. Поскольку после победы в Сицилии у Гарибальди не было ни продовольствия, ни оружия, ни, наконец, денег, чтобы приобрести и то и другое, а он намеревался перебраться через Мессинский пролив и атаковать Неаполь, господин Дюма великодушно предложил ему свой парусник и пятьдесят тысяч франков — все, что осталось у него от денег Мишеля Леви, выданных в счет контракта. Мы оказались буквально без гроша, что чрезвычайно огорчило бы Александра-сына, который зорко следил за каждым франком, уплывавшим из кармана отца. Зато благородные сицилийцы повсюду встречали нас как богов, поили и кормили задаром. Каждый из них считал для себя честью предложить в распоряжение друзей-французов свой дом со всем, что в нем было. Тут кое-что и мне перепадало — оказалось, что в каждом сицилийском доме, помимо прочего, всегда есть две-три смуглых и страстных дочери, которые считают кровать достойным полем битвы в борьбе с ненавистными Бурбонами. Вскоре Неаполь был взят, точнее, он пал сам собой, потому что никто из его жителей не вышел защищать Бурбонов из боязни быть побитыми камнями. Бурбоны, что называется, в одних подштанниках бежали из города, даже не подвергшегося осаде, в свою Испанию (они принадлежали к испанской ветви династии). Онкль Саша въехал в Неаполь верхом (пришлось немало потрудиться, чтобы раздобыть коня, который мог бы выдержать его) рядом с генералом Гарибальди, оба были одеты в красные рубахи, так называемые «гарибальдийки». Его поселили во дворце Кьятамоне, ранее принадлежавшем сбежавшим Бурбонам, а Гарибальди возглавил новое временное правительство (Дюма ужасно любил эти временные правительства и окружавшую их суматошную неразбериху) и назначил старика… ну, отгадайте, кем? Начальником охраны музейных ценностей и памятников старины! Впрочем, в такой службе действительно имелась острая необходимость, потому что еще немного — и с легкой руки Бурбонов в Южной Италии не осталось бы ни одного исторического памятника: король и алчная старуха-королева оптом распродавали их богатым англичанам. Господин Дюма со свойственной ему лихорадочной энергией, которая тут же пробуждалась, как только он загорался новой идеей, сразу навел порядок в делах. Его помощником был французский археолог, имени которого я не помню. Не знаю уж, как это ему удалось, но только этот человек убедил старика в том, что необходимо начать раскопки Помпей — некогда цветущего римского города, засыпанного вулканическим пеплом. На том месте теперь только рос чертополох. И пока генерал Гарибальди держал с балконов пламенные речи, обращаясь к народу, онкль Саша, надев на себя белый костюм и широкополую шляпу, уже карабкался по склонам холма, под которым покоились Помпеи, — откапывать вместе с чудаком-археологом останки древнего мира. Меня эта работа тоже увлекла. Было занятно извлекать из-под пепла статуи и замечательно сохранившиеся фрески, иные из которых оказались весьма скандального характера. Правду говорят, что все уже выдумано до нас, особенно в такой деликатной сфере, как любовь.

В декабре старику сообщили, что у него родилась дочь, совсем крохотная, — самолюбивая Эмма сама была от горшка два вершка, да они, дамы с амбициями, все такие, откуда появиться крупному ребенку. Старик, увлеченный раскопками, был искренне удивлен, он совсем забыл, что кто-то собирался рожать ему наследника в далеком Париже. Зато Александр-сын не забыл. Он написал отцу гневное письмо, в котором в довольно крепких выражениях обличал его образ жизни и легкомысленные связи с молодыми дамами. Господин Дюма прочел письмо и порвал его у меня на глазах. Он ужасно не любил дидактики и наставлений и больше всего не мог терпеть, когда кто-либо принимался учить его уму-разуму. «Ты тоже не бойся, Петруха, — сказал он мне, — ни к какому нотариусу я не пойду. Не знаю, сыном ли, внуком считать, но зваться Дюма будешь до тех пор, пока это имя существует на земле. Дюма-сын-младший, четвертый Дюма, tu es d’accord?[6]

Я, конечно, был согласен, это звучало приятно. Пошли бог еще сто лет здоровья онклю Саше, потому что, если он даст дуба, неизвестно каких дел наворотит тогда новый глава семьи, который, кстати сказать, тоже приходится старику незаконным сыном и тот признал его лишь в возрасте пяти лет, так что тут нос задирать не с чего…

Однако беспечная жизнь в Италии продолжалась недолго. В 1862 году Гарибальди отдал Неаполь и Сицилию Кавуру и Виктору-Эммануилу II. Савойская династия стала единоличным хозяином объединившейся Италии — единство прежде всего. В конце лета Виктор-Эммануил II, усатая кукла с противной рожей, явился в Неаполь и занял дворец Бурбонов. Немедленно отыскались доброжелатели, накапавшие ему, что господин Дюма в свое время назвал его слабаком, да еще публично. Он и в самом деле был слабак, что верно, то верно, но при всем при том был еще и королем. Правда, господин Дюма был принят при дворе, но «слабака» король ему не забыл. К тому же стоило ему обосноваться во дворце, как красные гарибальдийские рубашки стали все реже попадаться на глаза. Монархисты снова подняли голову и начали выживать республиканцев со всех важных правительственных постов. За гарибальдийцами оставили места начальников карабинеров, да и то не везде. Дни онкля Саши во дворце Кьятамоне были сочтены. Перед дворцом была организована демонстрация пьяных бродяг, которые орали: «Чужака — вон! Дюма — в море!» Их подбил на это один барон, который ранее владел землей, где проводились раскопки Помпеи. Неблагодарность существует на свете не со вчерашнего дня. Сначала господин Дюма ужасно оскорбился — для этих людей он пожертвовал всеми своими гонорарами, — но потом обрел философское настроение и сказал мне: «Петруха, требовать от человека признательности — это все равно, что заставлять волка питаться травой». Словом, мы закрыли нашу контору по охране памятников, погрузили багаж на «Эмму», привели в порядок рукописи «Сан-Феличе» и «Гарибальдийцев» — двух романов, которые мы начали писать в Неаполе (старик корпел над многотомным «Сан-Феличе», а я — разумеется, под его руководством, — строчил «Гарибальдийцев» как непосредственный свидетель событий), и в декабре 1862 г. вернулись в Париж. Устроились мы временно на рю де Ришелье, 112, и вернулись к напряженному ритму жизни, от которого порядком отвыкли в Италии с ее дольче фар ниенте. Тут же явились «негры», кроме Жерара де Нерваля и Поля Мериса. Господин Дюма разбросал на них работу по «Сан-Феличе», а «Гарибальдийцев» предоставил доделывать мне самому, и должно быть, неспроста — наверно, он хотел убедиться, насколько я способен к самостоятельной работе (он забыл пьесу «Каменотес», которую мы слепили для него с Жераром, причем основную долю хлопот взял на себя я — старик же до конца жизни не вспомнил, что у него есть такая пьеса).

Не успели мы еще устроиться по-человечески, как начались неприятности из-за крошки Эммы, у которой, как я уже говорил, был дальний прицел. Дело в том, что старик к ней совершенно остыл. Правда, он любил малютку Микаэлу, но когда Эмма, разозлившись на то, что он не хочет жениться на ней, отняла у него девочку, он почти не горевал. В это же время у Александра-сына были свои неприятности в связи с внебрачным ребенком от княгини Надежды. Общее несчастье сблизило отца и сына. Благополучно отделавшись от Микаэлы, Александр-сын пока не трогал меня, хотя демонстративно игнорировал, и если хотел что-то мне передать, то делал это через отца. Я забыл упомянуть, что вместе с нами из Италии в Париж приехала певица Фанни Гордоза, черная как маслина, но довольно аппетитная и такая страстная, что старик моментально забыл и крошку Эмму, и ее дитя. Присутствие неутолимой итальянки превратило квартиру на улице Ришелье в настоящий балаган. В обоих салонах, в спальне и главным образом на кухне начали появляться самые странные личности, всякий из них играл на каком-нибудь инструменте — на цимбалах, кларнетах, лютнях и тромбонах, а один даже бил в барабан. И над всем этим царило сопрано сеньоры Гордозы. До самого лета все ходили по дому с ватой в ушах, иначе было невозможно ни думать, ни работать. Старик забирался в кабинет на втором этаже, к тому же он уже стал плохо слышать, а мы с экономом месье Ноэлем Парфе просто измучились. Нас так и подмывало взять на кухне большой деревянный молоток и стукнуть чернявую сеньору, чтобы она умолкла хоть на несколько дней. Когда наступило лето 1864 года, весь этот табор переехал в курортный городок Энгиен, где старик нанял для своей голосистой любовницы виллу «Катина». Здесь стало полегче, потому что итальянка ходила упражняться на берег озера, которое лежало довольно далеко от виллы. Днем мы жили в раю, но если вы полагаете, что по вечерам сеньора Фанни отдыхала, то жестоко ошибаетесь. Откуда брался столь чудовищный голос в таком маленьком и хрупком теле, не берусь судить, но стоило ей открыть рот… А старик сидел на гроссфатер-штуле, жмурясь от блаженства, так что руки чесались и ему врезать молотком…

Из-за сеньоры Гордозы и ее шумных друзей сицилийцев, которые со всеми своими инструментами также притащились на виллу, где получили бесплатный пансион, работать было трудно, но все же к концу лета мне удалось закончить роман «Гарибальдийцы». Онкль Саша тоже не дремал, он успел с помощью негров накатать три тома «Сан-Феличе», каждый из которых был куда толще моих «Гарибальдийцев», причем справился с этим на месяц раньше меня, после чего со всем пылом души отдался роману с неутолимой итальянкой. Откуда у него брались силы, не знаю, в то время ему уже стукнуло шестьдесят два года. Однажды я даже слышал, как он говорил одной гостье, мадам Матильде Шебель, что заводит много любовниц из чисто гуманных побуждений, будь у него всего одна подруга, он уморил бы ее за неделю. Конечно, это было просто стариковским бахвальством, свою итальянскую находку он не только не уморил за неделю, а терпел три года. Но по женской части он действительно был мастером, в этом ему не откажешь.

Оба романа мы сдали господину Леви. Папа Дюма, будучи человеком щедрым, отвалил мне половину гонорара за «Гарибальдийцев», а гонораром за «Сан-Феличе», составившим огромную сумму, с трудом сумел расплатиться с долгами за отдых в Энгиене, где за его счет кормилось ничуть не меньше двадцати человек. Хорошо еще, что сюда не наведывался Александр-сын, он был сердит на отца за итальянку, и за весь год его нога ни разу не ступила на виллу «Катина». Я совсем перестал бояться его угроз, но все же на всякий случай вложил весь свой гонорар в облигации алжирского займа, проведение которого было объявлено в Париже с целью колонизации Северной Африки. Это мне посоветовал месье Ноэль Парфе, у которого был нюх на такие вещи. Потом, когда меня выгнали из Парижа, эти облигации оказались для меня манной небесной, но об этом позже. А пока папа Дюма был жив и здоров и наслаждался успехом своего последнего романа «Сан-Феличе», написанного на сюжет из итальянской истории. Это роман действительно оказался занимательнее «Гарибальдийцев», его героями были наполеоновские генералы и маршалы, ровесники адмирала Нельсона и леди Гамильтон, а к генералам Дюма-отец всегда питал нежную страсть, что объяснялось семейными обстоятельствами. Чего только не было в «Сан-Феличе» — и дуэли, и морские сражения, и русые красавицы, переодетые адмиралами, и, разумеется, отравительница — ювелирный шедевр месье Вокри. Оказалось, что читательская публика все еще предпочитает выдумки описаниям подлинных событий, каковые я предложил ей в своих «Гарибальдийцах». Все это послужило мне хорошим уроком. Давай волю фантазии, ври без всякой меры и ничего не бойся! Во французской литературе еще не произошел поворот к реализму, мы жили в эпоху Второй империи, когда при помощи лжи и нахальства можно было добиться чего угодно.

Должен сразу сказать, что «Сан-Феличе» оказался последним романом господина Дюма-отца, имевшим шумный успех. Вернувшись из Энгиена, он продолжал работать в полную силу, мастерская пополнилась новыми кадрами, но все, написанное после 1865 года, носит на себе печать упадка. А может быть, вкусы читающей публики стали потихоньку меняться. Пьесы «Последние могикане» и «Узники Бастилии», которые онкль Саша смастерил с помощью «негров» (к «Могиканам» приложил руку и я, написав два действия и первый вариант финала), уже не имели того блестящего успеха, к которому привык Дюма-отец. Огорченный этим, он решил предпринять новое путешествие — на сей раз в Австро-Венгрию и Пруссию, где ставили его пьесы, но гонораров не высылали, так как немцы — народ прижимистый, деньги из них выкачать можно только, если постоянно висеть у них над душой. На сей раз он взял с собой лишь месье Ноэля Парфе, специалиста по вопросам экономики. И… о, чудо! Впервые он ехал без спутницы. То ли он рассчитывал на местных красавиц, то ли итальянская маслина подорвала его силы, но, факт остается фактом. А может быть, поездка была действительно продиктована лишь чисто финансовыми соображениями. Ему все чаще стало не хватать денег, кредиторы стали все настойчивее атаковать его в новой квартире на улице Мальзерб, № 107, которую он так и не успел обставить по своему вкусу, в большом салоне стояло одно пианино (оставленное на память маслиной), а ковра Дюма-отец так и не купил, и немало народу набило себе шишки, поскользнувшись на голом паркете.

Путешествие по Австро-Венгрии и Пруссии длилось шесть месяцев, т. е. половину 1866 года. Вернулся Дюма-отец с новым романом «Прусский террор». Он написал его, можно сказать, самостоятельно, и написал хорошо, но роман прошел незамеченным как у публики, так и у критики. В нем онкль Саша предупреждал соотечественников об опасности, грозящей со стороны все более набиравшейся сил Пруссии, но на него никто не обратил внимания, а его прорицания сочли старческим брюзжанием. Вообще на Дюма-отца стали смотреть как на стареющего шутника, его еще любили, но насмешки по его адресу становились все язвительнее. Публика искала и находила новых идолов, старик успел им надоесть своими пьесами и романами, своими любовными скандалами. Sic transit gloria mundi[7], говаривали римляне.

Последний любовный скандал, не столько громкий, сколько смешной, был связан с американской авантюристкой и горе-актрисой Адой Менкен. Она появилась в Париже в канун нового, 1867 года и дебютировала в Театре Гете в весьма посредственной американской пьесе «Пираты саванны». Вся ее роль состояла в том, что она полуголая скакала по сцене на чистокровном диком жеребце (так утверждала реклама, хотя на самом деле в роли чистокровного жеребца выступал безобидный цирковой мерин). Весь Париж сходил с ума по нагой розовотелой англосаксонке, к тому же на театральную сцену был выведен живой конь — такого парижские снобы еще не видывали, тут пахло американской предприимчивостью, пахло деньгами, которые к тому времени уже успели стать девизом преуспевающей американской республики.

Старик Дюма впервые увидел американку в начале 1867 года и тут же явился к ней в уборную с роскошным букетом, а это означало, что он влюбился с первого взгляда. Что-то часто он стал влюбляться. Американка же, которой нужна была реклама, тут же кинулась ему на шею и принялась сниматься с ним в разных позах, зачастую совершенно неприличных. Именно в это время в Париже вошла в моду фотография, и все, кто только мог себе это позволить, бросились запечатлеть свой образ к мастерам художественной фотографии, которых внезапно развелось как грибов после дождя. Снимки Дюма-отца с американкой стали появляться в скандальной хронике всяческих газет, и о старике снова заговорили всюду и все, кому не лень, начиная с придворных дам императрицы Евгении и кончая квартальными модистками. Эта скандальная реклама его ничуть не задевала, хотя в ней слышались резко насмешливые и даже злобные нотки. В одной из газет была напечатана даже целая поэма начинающего молодого автора по имени Поль Верлен. Я ведь уже говорил, что Франции нужны были новые божества, а над старыми идолами она уже насмехалась, и в этом занятии ей не было равных. А когда над человеком насмехаются, считайте, что он погиб. Хорошо еще, что американская актриса, которая неизвестно почему возненавидела меня с первого взгляда, — должно быть, она заметила, как я посмеиваюсь в кулак, наблюдая ее лобзания со стариком при всем честном народе, — протянула совсем недолго. Где-то на севере, на берегу моря, она подхватила простуду — должно быть, полезла в холодную воду, вечно ей хотелось пооригинальничать — и за три дня отдала богу душу, хотя на вид казалась весьма крепкой особой. Связь с этой неутолимой женщиной, страдавшей неуемной жаждой показухи, оказалась фатальной для самого Дюма-отца. Он забыл о том, сколько ему лет. Смерть последней возлюбленной так глубоко потрясла его, что в нем произошли какие-то необратимые сдвиги, ничто в нем уже не напоминало человека, о котором мы говорили до сих пор. Он внезапно стал молчуном (ранее такого не случалось), нанял секретаршу — старую деву весьма непривлекательной наружности, что тоже совсем не вязалось с его прежними привычками. По утрам стал подолгу валяться в кровати и, что было самое странное, перечитывать свои ранние произведения. Однажды я застал его с «Тремя мушкетерами» в руках. Наверное, он хотел понять, чего, в сущности, сумел достичь за свою бурную и беспорядочную жизнь. Он читал и перечитывал главным образом романы и пьесы, которые написал сам, без помощи сотрудников мастерской. И вообще на него снизошло некое просветление, что не предвещало ничего хорошего, — так подсказывала мне моя интуиция.

Вскоре мои предчувствия подтвердились. Папа Дюма вдруг почувствовал себя скверно, бывали минуты, когда он терял ясность мысли, начинал запинаться, путать имена своих любовниц, которые раньше знал как таблицу умножения. Им не было числа, но всех их он помнил, а теперь разобраться, кем была Мари, кем — Матильда, кто такая Эмма и кто — Ада, он был просто не в силах, все они сливались воедино, будто он смотрел на прошлое в калейдоскоп. Тут было от чего всполошиться, а еще более тревожным, во всяком случае, для меня, был тот факт, что месье Александр-сын, который последние пять-шесть лет будто забыл о существовании отца, а в период Ады Менкен прямо-таки стыдился старика, вдруг появился на бульваре Мальзерб, № 107, усердно выказывая сыновнюю заботу, и приохотился запираться наедине с онклем Сашей в его кабинете. Они подолгу беседовали, вернее, говорил сын, а отец больше слушал — как видно, они поменялись ролями. Кончилось все это тем, что они вдвоем уехали в Южную Францию, где старику якобы должно было стать лучше. С собой они взяли только новую секретаршу, от моих же услуг мой сводный брат отказался в довольно грубой форме. Все это мне совсем не нравилось, врожденное чутье подсказывало мне, что Александр-сын у меня за спиной постарается выполнить свое давнишнее намерение. И потому, когда они уехали, я тут же отправился в Банк де Франс и обменял свои облигации алжирского займа на наличные. Я хотел обменять их на золото, но на дворе стоял конец 1869 года, в воздухе уже носился призрак войны, и банк отказывался менять ценные бумаги на презренный металл. Мне выдали десяток пачек купюр, украшенных ликом Луи Бонапарта. Всего год спустя их не хватило бы на то, чтобы оплатить визит в публичный дом.

Весной 1870 года я узнал от своего приятеля, господина эконома Ноэля Парфе (от его услуг Александр-сын также отказался, чтобы умирающий отец целиком находился в его власти), что с господином Дюма случился апоплексический удар, что он разбит параличом и утратил дар речи, который у него был воистину даром божьим. Я тут же отправился в Марсель, в окрестностях которого находилась вилла, где лежал старик. Мой сводный брат встретил меня так холодно, как это умел только он. Насколько отец любил людей, настолько сын их ненавидел. Вместо руки он подал лист бумаги, сложенный вчетверо. Я развернул его. Оказалось, что это документ, появления которого я так боялся. Старик в письменной форме отказывался от усыновления, заверенного в Петербурге, в результате чего мне через нотариуса официально запрещалось носить фамилию Дюма-сын-младший. Это заявление было явно продиктовано старику моим братцем, и Александр-отец, должно быть, подписал его в минуту полного умопомрачения — под документом действительно стояла его подпись, широкая и размашистая, мне ли не знать его фельдфебельский почерк. От этой явной подлости я разозлился, шагнул вперед и схватил месье Александра-сына за отвороты шелкового халата, но тут в дверях за его спиной возник начальник местной полиции. Его вызвали немедленно, как только я выразил желание посетить папу Дюма и проведать о его здоровье. Меня тут же арестовали и отвели в полицейский участок. Там в присутствии сына у меня отняли французский паспорт и уничтожили его. Потом меня отпустили, строго-настрого запретив появляться вблизи дома, где лежал папа Дюма. Да, вот какие дела творились во времена Второй империи этого щеголя Луи Бонапарта.

Меня постигла полная катастрофа. Я остался в этой самой империи один-одинешенек, без какого-либо документа, да еще в такое время, когда приближение войны особо усилило бдительность полиции и жандармерии. Всюду разыскивали и хватали прусских шпионов. Хорошо, что у меня были черные волосы, усы и бородка, будь я чуть посветлее, мне бы не миновать ареста. Вы только представьте себе — ведь если при аресте у человека не оказывалось документов, его тут же ставили к стенке! Здесь, в Марселе, у меня не было ни друзей, ни знакомых, которые могли бы удостоверить мою личность. Господин Александр Дюма-сын был готов утопить меня в ложке воды, а что касается старика, то он, насколько мне удалось выяснить, уже никого не узнавал, а даже если и узнавал, то говорить все равно не мог. Секретарша его боялась собственной тени и, чтобы не потерять место, готова была заявить под присягой, что я — сам дьявол во плоти, да еще прусской национальности. Надо было как можно скорее уносить ноги из Марселя и вообще из Франции, где я прожил двенадцать самых счастливых лет своей жизни, где узнал дружбу и любовь и где в конце концов понял, что зло сильнее добра. Я разыскал греческих контрабандистов, — таких молодчиков в Марселе было хоть пруд пруди, и за тысячу франков меня темной ночью посадили на парусную греческую фелюгу, которая шла в Одессу. Хорошо, что я вовремя догадался обменять облигации на наличные, не то остался бы и без имени, и без гроша в кармане, что гораздо хуже: как мы ни ругаем деньги, а без них в нужде и шагу не ступишь. Я собирался сойти на берег в Константинополе и связаться с тамошними болгарами — нужда заставила вспомнить, что но происхождению я принадлежу к этой исстрадавшейся нации. Я так и не смог повидаться с папой Дюма, проститься с ним и поблагодарить его за все, что он сделал для меня. Злая воля сына, его неистовая зависть к каждому, кто превосходил его талантом, лишила меня этого последнего удовольствия… да нет, что это я… последнего изъявления добрых чувств. Позднее я узнал, что папа Дюма умер вскоре после моего отъезда — известие о начале франко-прусской войны и о первых крупных поражениях французской армии прикончили его. Старика похоронили на родине, в Виллер-Котре, неподалеку от могил его отца, генерала Дюма, и матери, Мари-Луизы Лабуре (не странно ли — я только тогда обратил внимание на то, что мать Дюма-отца носила в девичестве ту же фамилию, что и мой дорогой друг Шарль Иванович, житель бескрайних астраханских степей. Я даже не знал, жив ли он, потому что ни разу не удосужился написать ему).

Эпилог

Далее моя судьба повернулась следующим образом. Я проплавал на фелюге месяц и благополучно добрался до Константинополя. Темной ночью опытные греческие контрабандисты спустили на воду лодку с двумя гребцами и в ней доставили меня на берег. Я очень боялся, как бы меня не пристукнули, как бы не отобрали франки, спрятанные в двойных подошвах сапог, а самого не бросили в море, — кто я, человек без документов, никто меня не знает, никто не станет искать. Но к чести этих бандитов надо сказать, что они оказались людьми более благородными, нежели иные выдающиеся французские деятели искусства, они не только не убили меня, он и отказались взять деньги, которые я им предложил за услуги, ступив на берег Мраморного моря. «Беги, брат, деньги тебе самому теперь пригодятся!» — были их последние слова. К рассвету я уже вошел через южные ворота в Константинополь и тут же слился с толпой, которая с самого утра кишела на узких улицах столицы. Мой французский язык и все еще изысканный и опрятный костюм европейца отворяли передо мной все двери. А где не помогал язык, в ход шли французские монеты. Словом, добрался я до Балкапан-хана — постоялого двора, где обитали болгары. Узнав, что по происхождению я болгарин, балкапанские возчики тут же открыли мне свои души и стали родными братьями. Меня устроили на ночлег на самом верхнем этаже хана, сказали: «Когда начнешь заколачивать деньгу, расплатишься!» — и с этого дня я мог не заботиться ни о пище, ни о табаке. Я завязал дружбу с возчиками. Оказалось, что они большей частью происходят из моего родного Сливенского края. Стал осматриваться и прикидывать, что к чему, — как я уже говорил, особых расходов у меня не было, но все же надо было браться за какое-нибудь дело, потому что, когда целыми днями бесцельно шатаешься по улицам, начинает тоска разбирать, l’ennui, как говорят французы. Поделился я своими мыслями с новыми друзьями, и они ответили пониманием. «Э, — говорят, — кто дела ищет, тот без дела не останется, а ты человек грамотный, ученый…» И тут же отвели меня на Фенер, на монастырское подворье, что напротив болгарской церкви святого Стефана, в каменный дом, выкрашенный зеленой краской, что возвышался над греческими развалюхами. Первым, с кем я там познакомился, был Дед Петко Рачев Славейков, было ему тогда не больше сорока лет, но в знак уважения его все называли Дедом. Он был признанным вожаком болгарской колонии в Константинополе (я по инерции продолжаю именовать этот город на французский манер, а здешние болгары называли его Цареградом в отличие от турок, предпочитавших имя Стамбул). Поведал я Деду Петко свою историю, описал, как меня выгнали из Франции без всяких документов и как я добрался до Константинополя… до Цареграда, прибегнув к помощи греческих контрабандистов. Дед Петко засмеялся и сказал: «Хорошо, что эти разбойники не знали, как мы тут в Цареграде друг с другом воюем, болгары с фанариотами и наоборот, а не то бы они и вправду скинули тебя в море». И верно, по разговорам в Балкапан-хане я уже понял, что попал в Цареград в самый разгар борьбы здешних болгар против греческой патриархии, находившейся на Фенере. В начале года был издан султанский ферман об обретении болгарской церковью самостоятельности, но греческая патриархия не хотела его признавать, и теперь болгары воевали за то, чтобы наконец отделиться от нее и избрать собственного болгарского экзарха. Подумать только, какие дела творились здесь в то время, как я гулял по Франции и Италии и распивал шампанское с Дюма-отцом на вилле «Катина»! Дед Славейков просто с ножом к горлу пристал, чтобы и я включился в эту борьбу, мол я человек интеллигентный, знаю французский язык, русский знаю, итальянский (правда, малость), словно сама судьба послала меня в Цареград, такие люди нужны болгарскому делу. Я согласился безо всяких колебаний. Однако, к сожалению, болгарский-то язык я почти забыл, хотя меня учили ему в Задунаевке да и потом, уже в астраханских степях, мать моя Цветана и отец Димитр, мой родной отец, о котором теперь я вспомнил с умилением, не зная, жив ли он, командует ли еще своими калмыками. Но и этому горю можно было помочь — здесь, среди болгар, которые живут так дружно, душа в душу, как мне показалось в тот исторический момент, я скоро наверстаю все, что забыл, и снова попробую писать, но уже на родном языке. Мне предложили службу в журнале «Читалиште», который в то время редактировал Тодор Икономов, видный цареградский просветитель, тоже уроженец славного Сливенского края, родом из Жеравны. Кроме того, для печатного органа Деда Славейкова «Македония» я переводил из французских газет, доходивших до Цареграда, разные статьи, в которых в большей или меньшей степени затрагивался восточный вопрос. Словом, устроился я довольно сносно, меня использовали и как переводчика, когда кому-нибудь из руководителей болгарской колонии приходилось встречаться с представителями посольств великих держав в турецкой столице. А поскольку я еще раньше поднаторел в писании фельетонов (не знаю, упоминал ли я, что мы с Дюма-отцом почти два года редактировали неаполитанскую газету «Indipendente», то начал выступать на страницах «Македонии» и «Читалишта», а позднее и в новой юмористической газете «Костурка», основанной опять-таки Дедом Славейковым в 1874 году. Писал я свои фельетоны сначала по-французски (так мне было легче), а уж потом с превеликим трудом переводил их на болгарский и в таком виде отдавал в печать. Вот что бывает, когда человек забудет родной язык! Но я кое-как справлялся и подключился к борьбе за права веры и церкви, как того хотел Дед Славейков, но верующим от этого не стал — чересчур серьезную школу атеизма прошел я при дворе Дюма-отца.

Одно было плохо — и об этом пора поделиться с читателем открыто и честно: все несчастья и неудачи, свалившиеся на меня в последнее время, незаметно сделали меня страстным поклонником алкоголя, этого бича человечества. Я прикладывался к бутылке во Франции и даже еще в России, в домах, виллах и дворцах Дюма-отца вино всегда лилось рекой, у Шарля Ивановича я тоже никогда не упускал возможности причаститься, но не доходил до крайности. Французы не любят пьяниц, сами напиваются очень редко, но я-то был славянином, а у нас, славян, иное отношение к спиртному и к тем, кто его употребляет, мы прибегаем к нему для смягчения вины, считаем орудием вдохновения и чем хотите еще, только не ядом, разъедающим тело и душу. Так вот, первую половину дня я жил как все люди, трудился в редакции «Читалиште» и «Македонии», работал в типографии подворья, но, как только наступал вечер, такая тоска наваливалась на меня на последнем этаже Балкапан-хана, такое одолевало одиночество, что я искал общества приятелей, а всем известно, какие приятели откликаются по первому зову — сущие пьяницы. Напрасно Дед Славейков вызывал меня к себе, в учительскую комнату подворья и принимался чехвостить за то, что я гублю талант и самого себя, что при таком положении дел мне вряд ли удастся создать семью и завести детей, а в этом состоит высшая цель жизни каждого приличного человека. Я и без Деда Славейкова знал, что это так, но мне не хватало сил сказать злу «нет». К 1874 году моя страсть постепенно превратилась в хроническую болезнь, я начал манкировать своими обязанностями в редакции журнала (газету к тому времени закрыли), ни одно посольство уже не приглашало меня на роль переводчика, потому что было неизвестно, в каком виде я явлюсь и не брякну ли чего-нибудь этакого, что может навредить делу. Дед Славейков тоже не был трезвенником и при случае крепко закладывал за воротник, но мое поведение стало и вовсе невыносимым, и когда он увидел, что меня словами не проймешь, то охладел ко мне. В болгарской колонии начали громко возмущаться пьяными скандалами, которые я не стыдился закатывать даже на подворье церкви святого Стефана — месте, святом для каждого болгарина. Без лишнего шума меня отстранили от дел, от церковной и политической борьбы, потому что, помимо всего прочего, я позорил всю колонию в глазах турок, которым религия запрещала употребление алкоголя, так что если они и прикладывались, то втихаря, а пьяниц считали пропащими и никуда не годными людьми. Балкапанские же возчики, мои первые друзья в этом городе, которые ни перед кем не ломали шапок, встречая меня в коридоре, где я выделывал зигзаги, говорили прямо в глаза: «Эх, милый, не тебя — таланта твоего жалко».

Извините, но я забыл сказать, что, когда явился на подворье безо всяких документов, Дед Славейков, Тодор Икономов и доктор Чокмаков сразу же принялись делать все возможное, чтобы как-то узаконить мое появление в глазах турецких властей. Им удалось подкупить — в ход пошли французские деньги, а также домашняя колбаса и сливенская бастурма — одного чауша, и тот выдал мне новое тескере, то есть удостоверение личности, — ему сказали, что старое я потерял во время кораблекрушения, и это было недалеко от истины, ведь я действительно потерпел настоящее кораблекрушение в житейской сфере. Дед Славейков решил дать мне фамилию Незнакомов, то есть неизвестный человек, человек без документов. Я ничего не имел против такого имени, оно звучало приятно для уха и напоминало о России, где я родился и где прошли мои счастливые детские и юношеские годы. Этим именем я стал подписывать фельетоны и памфлеты, выходившие в «Македонии», а позднее в «Костурке». Сами видите, как у меня все переплелось: по рождению болгарин, пишу по-французски, подписываюсь русской фамилией, — как тут не спиться. Разумеется, это мое объяснение или оправдание не следует принимать всерьез. Тому, что у меня такая путаная судьба, виной прежде всего я сам, мое полное безволие, это я заявляю во всеуслышание. Конечно же, и господин Александр Дюма-сын тут не преминул приложить руку. Я заявляю об этом вполне официально, хотя вряд ли это дойдет до него — он сейчас купается в лучах славы, по-моему, вовсе незаслуженной и приобретенной за чужой счет.

Я мучительно пережил разрыв с Дедом Славейковым и Тодором Икономовым, а еще тяжелее — разгром Апрельского восстания и другие превратности судьбы, резню и погромы, постигшие многострадальный болгарский народ. Но все эти события, вместо того чтобы воодушевить меня на борьбу, произвели обратное действие — они лишь повергли меня в полное уныние и я стал все упорнее искать утешения в ракии и вине. Увидев, что я неисправим, члены болгарской колонии окончательно махнули на меня рукой и не без сожаления предоставили собственной судьбе.

Освобождение порабощенного отечества зажгло искру радости в моем помутившемся сознании и истерзанной душе. Я решил, что воскресение Болгарии естественно повлечет за собой мое собственное воскрешение. Но не тут-то было… После подписания Сан-Стефанского договора, принесшего объединение всем братьям-болгарам, в экзархии в последний раз сжалились надо мной и помогли перебраться из Стамбула в Пловдив. К тому времени последний франк был пропит, и я кормился переводами французских анекдотов, которые пристраивал в газеты, и продажей французских книг в одной лавочке на Пере.

В Пловдиве я поселился в одном из кварталов бедноты, в доме, покинутом турками, у подножья Бунарджика. Чтобы заработать на хлеб, я взялся петь русские и французские песни в только что открывшейся пивнушке, где проводили вечера офицеры русских оккупационных войск. Берлинский договор, обманувший надежды болгар, окончательно добил меня. После тяжелого приступа белой горячки меня поместили в русский военно-полевой госпиталь, в психиатрическое отделение. Когда русские покинули автономную область, получившую имя Восточной Румелии, они подарили больницу местным властям. Она стала одной из первых казенных болгарских больниц. Меня оставили в отделении для душевнобольных. Я часто впадал в транс, буйствовал, кричал врачам: «Мерд!» — а сестрам: «Пютен!» — и прочие любезности, и на меня надевали смирительную рубашку. Постепенно я стал спокойнее. Кому-то из врачей — большинство их были русские — пришло в голову дать мне бумагу и карандаш. Тогда я внезапно вспомнил, кто я такой и чем занимался целых двенадцать лет во Франции и потом еще семь или восемь лет в Цареграде. Страсть к писанию вспыхнула во мне с новой силой. Я начал с того, что стал записывать бессвязные мысли, кружившие у меня в голове, от которых она постоянно гудела, как улей. Потом мысли стали стройнее, появилась какая-то логика, и я решил поверить белому листу бумаги грустную повесть о своей жизни — жизни человека, оставшегося без родины и корней, каковым я собственно и являлся. Когда я писал, то на протяжении целых недель вел себя смирно, так что не было необходимости надевать на меня смирительную рубашку, и потому врачи и сестры не мешали мне исписывать лист за листом. Так родилась эта биографическая повесть о моей странной жизни, о знаменитых людях, среди которых я провел юность и зрелые годы, о событиях, которые в той или иной мере послужили гибельным толчком в моей судьбе. Это повествование родилось и как предостережение тем болгарам, которые, будучи одарены от природы талантом, из-за отсутствия воли не могут сохранить и развить его, суровое предупреждение о ранней гибели хрупких дарований, которые приспосабливаются к житейским условиям вместо того, чтобы бороться и преодолевать их. И наконец — это предостережение о исконно нашей родной болезни — склонности забывать ради преходящей мелкой выгоды о чести, достоинстве и идеалах.

Я все еще сидел в психушке, как называли в народе отделение Пловдивской больницы для душевнобольных, когда в 1895 году узнал о смерти Александра Дюма-сына, моего сводного брата. Хотя так говорить не принято и это звучит жестоко, но я испытал при этом нравственное удовлетворение. Бог или тот, кто его замещает, сделал так, чтобы справедливость восторжествовала: Дюма-сын-младший пережил Дюма-сына.

К сведению читателей, я и сейчас нахожусь в отделении умалишенных, в палате для тихих больных. Мне очень уютно в кругу врачей и сестер, они заменяют мне семью, обзавестись которой я так и не имел счастья. Иным из них я даю уроки французского языка, знакомлю с историей французской литературы, главным образом мы занимаемся периодом романтизма. В остальное время я пишу. Все мои произведения идут нарасхват в издательствах и литературных газетах и журналах — там меня принимают лучше, чем в писательской среде, и этот факт — один из самых странных парадоксов в сфере человеческого познания, именуемой литературой. Равно как и явление, которое принято называть читательским интересом.

Но подобные ситуации не новы, так бывало в прошлом и наверняка будет происходить и в будущем. Вспомните только Кафку, Рембо, Вердена, Эдгара Аллена По и всех «проклятых», то есть прозаиков и поэтов, подверженных хоть малой дозе сумасшествия. Что поделаешь, нездоровый интерес читающей публики к патологическому в жизни писателя всегда возобладает над интересом к самому произведению. И на этой мысли я ставлю точку на своем весьма пространном повествовании.

Пловдивская психиатрическая больница,

1897—1898 гг.

МОИ ПАРИЖСКИЕ ВСТРЕЧИ

I

Немыслимая любовь

Когда наш знаменитый котленец доктор Петр Берович сделался большим человеком в Париже и стал называться доктором Бероном, он то ли от тоски по далекому исстрадавшемуся отечеству, то ли из вполне понятного желания творить добро распорядился принять на свое содержание для продолжения образования во французской столице нескольких котленских мальчиков, отличившихся усердием в науках и примерным поведением. Котленские чорбаджии, входившие в состав школьного попечительства, долго думали, советовались с учителями и родителями и в конце концов остановили свой выбор на трех мальчиках, наиболее полно отвечающих требованиям благодетеля. Я имел счастье быть одним из них. Отец мой был абаджия[8]. В семье у нас было семеро детей, и особым достатком она не отличалась. Мать часто болела и с трудом управлялась с многочисленным потомством. Так что хотя родителям и было тяжело расставаться со мной, пребывавшим в нежном возрасте, они все же не противились решению школьного попечительства, собрали мой нехитрый багаж и, обливаясь слезами, проводили в путь вместе с другими мальчиками. Сначала нас переправили вместе с котленскими торговцами в Константинополь. Там нас встретил агент доктора хаджи Беровича и на пароходе доставил в Марсель. Дальше все было просто — цивилизованная страна, налаженный транспорт. Посадили нас в дилижанс, и не прошло и недели, как мы уже были в Париже. Вот это город! Мы дома думали, что лучше нашего Котела нет, а тут… сначала Константинополь, потом Марсель, а теперь вот Париж!.. Боже мой, сколько здесь понастроено! И все из камня, не то что в нашем деревянном Котеле. Сначала нас разместили в доме благодетеля. Он был холостяком. Целыми днями сидел, запершись в своем кабинете, и без разрешения туда никого не впускали. У него было трое слуг, так вот один из них, господин Жак, по национальности француз, был настоящим монстром — стоит повысить голос, как он хватает тебя за ухо и дергает так, что, кажется, вот-вот оторвет. Мы прожили там целую неделю. Кормили нас хорошо, ничего не скажешь, но зато чуть было без ушей не остались — разве усидишь целый день в рот воды набравши? Благодетель наш был нездоров, и нас представили ему лишь в конце недели. Вошли мы в его комнату и остолбенели. Кабинет, так называлась комната, в которой он работал, был размером с наш котленский дом. Кровать с красными занавесками — балдахином называется, а вместо стен книги, тысяч сто — не меньше. Возле стола, на котором он писал, большой пестрый шар на подставке — до тех пор нам не приходилось видеть глобуса, теперь дал бог, увидели. Хозяин говорил с нами целый час, но чувствовалось, что он начал забывать болгарский. Мы же, ошеломленные его атласным халатом и красной бархатной шапочкой, мало что поняли из этой речи… Учиться, быть прилежными, не перенимать плохого от французов, быть достойными называться болгарами — примерно таким был смысл его слов… Как не стараться, куда тут денешься? В Париж ведь нас привезли на его деньги. Скотина и та старается, а мы же как-никак люди, наделенные умом-разумом, несмотря на юный возраст. Промямлили мы что-то в этом духе, он погладил нас по головам, дал по золотому франку на расходы, и на том дело кончилось. На другой день нас увели из дома, дескать, не место нам там. Благодетель целыми днями пишет и крутит глобус, а мы на кухне беснуемся, воруем у повара-молдаванина его белый колпак и тайком подсыпаем в еду красный перец. Француз Жак привел нас в один трехэтажный дом — пансион, и оставил там. Нам предстояло в этом пансионе жить, кормиться и учить язык, чтобы потом поступить в лицеи — так зовутся тамошние школы.

Что до языка, то мы его выучили. Наш брат, если возьмется за дело, доводит его до конца. Да и боялись мы, что, если не проявим должного усердия и любознательности, нас опять вернут в Туретчину. Мы уже вкусили прелестей здешней вольной жизни, и родной Котел, как бы он ни был нам дорог, все же не мог идти ни в какое сравнение с Парижем, это уж точно! Со временем мы узнали, что и здешняя свобода больше на бумаге, но это уже другая тема, и не будем сейчас отвлекаться.

В лето 1854-е я поступил в лицей Сен-Антуан де ля Саль, что на бульваре Сен-Жермен в Латинском квартале. Мои однокашники предпочли другие лицеи, их больше тянуло к точным наукам. Я же, подобно своему благодетелю доктору Петру Берону, проявил влечение к гуманитарным наукам, и потому меня отдали в Сен-Антуан, где изучали классические языки и литературу. Сначала мне было очень трудно, и я не раз возвращался в пансион в слезах и в отчаянии. Мои соученики, сынки богатых родителей, воспитывавшиеся гувернантками, смотрели на меня свысока, называли «турчица» и «ле тюрк». Они знали, что это раздражает меня, и устраивали самые глупые розыгрыши. Но со временем я стал делать успехи в науках, меня стали замечать и ставить «двенадцатки» (там знания оцениваются по двенадцатибалльной системе), и только тогда эти бездельники оставили меня в покое. Да и я себя в обиду не давал, пастушеская жизнь в Котеле не прошла для меня даром, и им пришлось в темноте на себе испытать силу моих кулаков. Вообще они поняли, что со мной шутки плохи. Еще в начале предупреждал же их, что я котленец, из края гайдуков, но они не верили. Ничего, наконец-то поверили.

Ну а теперь я расскажу вам о своей первой парижской встрече с выдающимися людьми того времени, встрече, оказавшейся поворотной для всей моей дальнейшей жизни. Как-то раз, было это осенью 1855 года (помнится, я уже закончил первый год обучения с отличными оценками и примерным поведением), возвращался я из лицея после утомительных утренних занятий. На бульваре Сен-Жермен я заметил стройную, невероятно миловидную блондинку лет 18—19, одетую по моде тех лет, но без пышности и экстравагантности, так характерных для парижанок. Девушка несла довольно объемистый пакет, что явно затрудняло ее движения. Не знаю, что со мной случилось, но, несмотря на свою природную робость, я набрался смелости, догнал девушку и обратился к ней на чистейшем французском: «Мадемуазель, разрешите вам помочь? Я вижу, вы измучились от тяжести своей ноши». (Два года в пансионе и один в лицее хорошо отполировали мои манеры). Мадемуазель резко обернулась, оглядела меня, опасаясь, вероятно, увидеть одного из тех парижских франтов-нахалов, которые преследуют одиноких женщин на улицах и пристают к ним с разными гадостями, но, увидев мое безбородое лицо с едва пробивающимися усиками, — в то время мне было лет 16—17 — успокоилась и согласилась принять мою помощь. Сказала, что живет на бульваре Сен-Жермен, метрах в шестистах отсюда. «И если вы, жен гарсон, не откажетесь от своего предложения, я буду вам неслыханно благодарна за помощь! Этот пакет предназначен для одного больного человека». Как бы не так, откажусь. Да пусть это прелестное создание живет хоть в десяти километрах отсюда, пусть его пакет весит пятьдесят килограммов, все равно я донесу его. Чего бы мне это ни стоило. Ведь не зря же я столько мешков с половой перетаскал в свое время в Котеле!

По пути мы разговорились. «Вы, кажется, тоже не француз, — сказала девушка. — У вас очень слабый акцент, но все же чувствуется». Я ответил, что у нее безупречный слух, что я действительно иностранец и родился в стране, которая хоть и находится в Европе, но все еще томится под страшным игом. «О-о-о, — удивилась девушка, — как называется эта бедная страна?» «Болгария», — ответил я гордо, и, сдается мне, никогда еще имя моего отечества не звучало так красиво, как тогда, произнесенное мной перед этой прелестной блондинкой. «Болгария! — подняла брови девушка. — Интересно! Я никогда не слышала о такой стране!» «Откуда же вам слышать о ней, когда она находится под пятой османского рабства и не имеет ни знамени, ни герба». «О, извините меня, я не хотела вас обидеть и глубоко сожалею, что ваша бедная родина в таком положении. В сущности, я ведь тоже иностранка. Мое отечество тоже растерзано». Кое-как дотащил я пакет до ее дома, по адресу: бульвар Сен-Жермен, № 341. Я хорошо его запомнил, потому что здесь по сути дела… Но нет, буду рассказывать по порядку. В знак благодарности девушка пригласила меня подняться наверх в мансарду и выпить чашечку кофе. Здесь жил господин, который вот уже целый год находился на ее попечении. Он был поэтом, крупнейшим поэтом Германии, но вынужден был уже двадцать лет скитаться в изгнании. На родине у него было много врагов. «Я, если хотите знать, тоже немка, — сказала девушка, — из Рейнского пфальцграфства, его землячка. Наши общие друзья послали меня сюда заботиться о нем, потому что он очень, очень болен. Парализован, не может двигаться, но такой добрый, такой талантливый…» Я захотел узнать имя поэта, которому уже втайне завидовал. Может, и мне заболеть? Но будет ли ухаживать за мной этот ангел? «Генрих Гейне, — промолвил ангел. — Автор Лорелеи и сотен других прекраснейших стихотворений». Признаться, я до той поры не слыхал о таком поэте. В лицее мы изучали главным образом французских поэтов и беллетристов. Я знал о Ронсаре, о Маро и Корнеле, о Расине, Вольтере и Жан-Жаке, но до современной французской литературы мы там так и не дошли. Было у них свое правило, признавали тебя классиком лишь через сто лет после смерти. Выжидали проверки временем и только после этого допускали произведения автора в школьную программу. Теперь, когда я вижу, сколько живых классиков наводнило болгарскую литературу, мне кажется, что они имели на то основание. Из иностранцев упоминали, да и то бегло, лишь тех, которые были признаны гениями мировой литературы. Из англичан, например, мы изучали Шекспира, из испанцев Сервантеса, а из немцев — Гете. О русской литературе вообще не было и речи, по крайней мере так обстояли дела в нашем лицее. Девушка поняла по моему смущению, что я не знаком с крупнейшим поэтом Германии, и сказала: «Если нам суждено встретиться еще раз, я дам вам почитать что-нибудь из него на французском». Я ужасно обрадовался. Ведь это означало, что я смогу увидеть ее снова. Я тащил тяжелый пакет по крутой лестнице, а чувствовал себя так, словно поднимался не на шестой этаж, а на небеса. Я чуть ли не порхал, и девушка с трудом поспевала за мной. Наконец мы пришли, позвонили в дверь. Нам открыла пожилая женщина, экономка Грета, тоже немка. Впоследствии мы с ней подружились. В то время Гейне, поэт, о котором только что шла речь, находился в крайней нужде. Его книги были запрещены в Германии или же издавались мизерными тиражами. Да и во Франции, известное дело, не больно жалуют писателя-иностранца, будь он хоть гением (это я потом испытал на себе). Он же, бедняжка, уже десять лет страдал от тяжелой болезни, а последние годы был почти полностью парализован, не мог писать собственноручно, бывать в светском обществе и бегать по редакциям, без чего, как известно, литературную репутацию поддерживать трудно. О тебе тут же забывают, увлеченные водоворотом жизни, появлением на горизонте новых звезд. Снобы только и знают, что охать да ахать перед каждым новым явлением, а то, что где-то в мансарде на бульваре Сен-Жермен умирает парализованный, немощный поэт, им до этого дела нет. Мы с Элизой прошли на кухню, и здесь произошло официальное знакомство, она представилась мне — Элизе Криницер. Два года живет в Париже. Слушает в Сорбонне лекции по французской литературе, но из-за нехватки средств и из искренней любви в уважения к великому поэту добровольно присматривает за ним и исполняет функции секретарши. Ей он диктует шедевры, только что родившиеся в его голове. Мы пили кофе в уютной кухне под благосклонными взглядами Греты. Нам было приятно болтать обо всем. Если бы мне позволили, я просидел бы здесь до полуночи, несмотря на то, что меня ждал тяжелый перевод из вергилиевских «Буколик». Но вскоре из соседней комнаты раздался голос пробудившегося поэта: «С кем ты там разговариваешь, Муш?» Элизе вскочила и распахнула дверь. «Вы уже проснулись, герр Генрих?» Совершенно нелепый вопрос, свидетельствовавший о ее смущении. «Проснулся и спрашиваю, с кем это ты так оживленно разговариваешь?» «Ах, да, с одним молодым господином, который помог мне донести пакет с провизией на неделю». «Молодым господином, — я уловил в голосе поэта нотки раздражения. — Ну-ка посмотрим, что это за молодой господин! Представьте мне его. Должен же я знать, с кем встречается моя Муш…» «С удовольствием, майн либе герр Генрих. Он из Болгарии, порабощенной страны, стонущей под османским игом, под игом турок, союзников нашей Франции» (как раз в это время шла Крымская война — П. Н.) Я поднялся, и Элизе втолкнула меня в спальню, где лежал поэт. Просторная спальня, обставленная с роскошью. Посредине под балдахином из зеленой ткани (зеленый цвет успокаивает глаза) лежал неподвижно человек с красивым, благородным, но изможденным болезнью и страданиями лицом. Волосы седые, но все еще пышные. Мне показалось, что ему лет семьдесят, а в сущности в то время ему не было и шестидесяти. Очевидно, он не мог повернуть головы, потому что Элизе заставила меня встать прямо у его ложа. Увидев, какой я молодой, совсем мальчишка, поэт успокоился. Его опасения, если они и были, моментально рассеялись. Мне показалось, что он очень ревновал свою Муш. «Как вас зовут, молодой человек?» — спросил он уже совсем дружелюбно. «Пьер Энконю, — ответил я. — Так звучит на французский лад мое настоящее имя — Петр Незнакомов». «У вас очень трудное для произношения славянское имя, — попытался улыбнуться он. — Болгары ведь славяне, не так ли? И я вряд ли смогу выговорить его, как видите, мне трудно произносить даже обычные слова. Я буду называть вас просто Пьер. Разумеется, если мы станем друзьями и у вас найдется время для посещений уже никому не нужного старого человека». «Вы оказываете мне высокую честь, шер месье, удостаивая своей дружбой совсем молодого человека, не имеющего притом ни состояния, ни знатного происхождения, ни свободной родины». «Как вы говорите, она называется?» «Болгария, шер месье». «Хм, это название что-то напоминает мне, — он наморщил лоб. — Ага, кажется, у Ронсара есть упоминание… Где находится ваша родина?» «В пределах Оттоманской империи, шер месье, — ответил я. — В нижнем течении реки Дуная находятся горы Балканы, давшие имя всему полуострову». «Да, да, да, — сказал Гейне, — именно так. Прадеды Ронсара пришли оттуда, ле ба Данюб, да. А сейчас французские войска проходили там по пути в Крым…» «Да, — сказал я с горечью, — чтобы драться с русскими, а наша единственная надежда на освобождение — они, Россия». «Что поделаешь, молодой человек, сочувствую вам, как и всем, кто борется за свободу, но не я определяю политику этой империи, временно приютившей меня, а вон тот господин… — он указал на развернутую газету, откуда на нас глядела знакомая физиономия императора с козлиной бородкой (Наполеон III — П. Н.). — Как вы знаете, я тоже изгнанник, хотя моя страна и не порабощена иностранцами, как ваша…» Разговор начинал принимать интересный оборот, но поэт уже заметно устал. Он замолчал и прикрыл ладонью глаза. Элизе взяла меня за руку и вывела из комнаты. «Это просто чудо, что он так много говорил, — сказала она шепотом, тщательно закрыв за собой дверь. — Ваше появление, кажется, сильно взволновало его. Приходите к нам почаще, шер Пьер, раз ваше присутствие действует на него так благотворно. Я буду очень благодарна, если вы нас не будете забывать». Забыть ее! Да и поэт, признаться, мне очень понравился. Можно только себе представить, каким он был во здравии. «Вы обещали мне дать почитать что-нибудь из его вещей», — сказал я Элизе. «О да, чуть было не забыла. Сейчас принесу вам последний цикл его стихов «Признания», где… — она зарделась и ее лицо стало еще прелестнее, — я фигурирую в роли героини. Это любовные стихи, но вы ведь не ревнуете, правда? Видите, в каком он состоянии, позволим же ему последнюю утеху. А стихи бесконечно нежны и прекрасны. Он называет меня там Муш. Не знаю, откуда он выкопал это имя». Я схватил рукопись, вероятно, написанную ее рукой, пробормотал «оревуар» и поспешил покинуть это гнездо страдания и любви, провожаемый взглядом, в котором я так и не смог прочесть — принимают меня или же отталкивают.

В тот же вечер я прочитал стихи. Они, конечно, что-то теряли во французском переводе, но все же было ясно, что их написал большой, великий поэт. Одно мне не нравилось — это обращение Муш к Элизе, образ которой просто не выходил у меня из головы. Я чувствовал, что вскоре он прочно поселился и в моем сердце.

Так и случилось. Я начал каждый четверг поджидать Муш на пересечении бульваров Сен-Жермен и Сен-Мишель. Позже она призналась, что доставка пакета не входила в ее обязанности, но с того дня, когда я предложил ей свои услуги, она, к удивлению экономки, добровольно взяла на себя и эту обязанность. Но тогда я не знал этого и все еще держался робко с нею. Думал, что и она отвечает, хотя и платонически, на чувства господина Генриха, и старался с уважением относиться к этому увлечению, хотя это стоило мне немалых терзаний и бессонных ночей на моем спартанском ложе в пансионе. Раз или два я заглядывал в спальню господина Генриха. Он очень радовался, завидев меня, называл меня «ле пти бюлгар» или «ле пти эсклав» («маленький порабощенный»), но, к сожалению, мы уже не могли подробно обсуждать положение наших стран. Его состояние с каждым днем ухудшалось. Он уже почти не мог говорить, его поили только чаем и соками. О своих просьбах он подавал знаки глазами. Муш отгадывала каждое его желание и тут же бросалась выполнять его. В эти дни она совсем забыла обо мне, но я прощал ей все, потому что ценил ее преданность и верность великому, угасающему на глазах поэту. Мне доставляло удовольствие просто смотреть, с какой грацией она подает ему чай и поправляет подушку под его измученной прекрасной головой. Да и чего мог хотеть я в свои семнадцать лет в мире, чуждом и моему воспитанию, и моему мировосприятию, мире, по моим тогдашним представлениям, богатом и свободном, а в сущности, раздираемом противоречиями и материальным неравенством.

Каждое воскресенье вместе с остальными болгарскими юношами я посещал нашего благодетеля доктора Петра Берона. Но он, увлеченный своими сложными научными занятиями, — в то время он приступил к работе над своей семитомной «Панепистемией» — слушал нас рассеянно, хотя и интересовался нашими успехами в науках, давал мудрые советы (в то время ему было около шестидесяти). Мне все время казалось, что свои вопросы он задает машинально, а ум его витает где-то среди сложных научных проблем, которые он поставил себе целью систематизировать и в конечном счете разрешить. Однако к одному мальчику из Свиштова, который появился в Париже год назад и поселился у него в доме, он относился как к сыну. Тот проявил большое дарование художника и чертежника, и доктор впоследствии послал его учиться в Мюнхен в Академию изящных искусств. По возвращении из Германии, обзаведшись бородой и гонором, он проиллюстрировал «Панепистемию», а потом стал одним из крупнейших болгарских художников периода национального Возрождения, то есть нашего времени. Это был Николай Павлович. Его имя теперь носит Высший институт изобразительных искусств. И вправду, парень был способный, хотя я был тоже не лыком шит, но Николаю помог общительный, легкий характер. Он забавлял доктора, смешил его, а я, по природе стеснительный, перед авторитетными и уважаемыми людьми терялся, замыкался в себе и больше молчал. Доктор так и не смог сблизиться со мною и оценить мои подлинные достоинства. Зато это в полной мере удалось Элизе, причем в те трудные месяцы, когда господин Генрих был на грани того, чтобы «отдать богу душу», как говорили котленские старушки. В начале 1856 года я оставил и пансион, и лицей, забросил учебу. Зато я поднаторел в другой науке — первой юношеской любви. Был постоянно подле Элизе. А она почти круглосуточно дежурила у кровати агонизирующего господина Генриха и умудрялась вливать ему в рот какую-то подслащенную жидкость с лекарствами. Он отказывался их принимать в те краткие мгновения, когда приходил в сознание. Он так страдал, что предпочитал смерть жалкой жизни, которая никак не желала расставаться с ним.

Ночью 17 февраля 1856 года господин Генрих все же испустил дух, не пожелав вызвать пастора (еврей по национальности, он был лютеранином по вероисповеданию). Последние слова, которые он прохрипел, были «Муш… я… где…» Мы с Элизе так и не смогли понять, что он хотел этим сказать, и поэтому тогда не сделали их достоянием широкой общественности. Я впервые сообщаю о них уважаемой публике в своих воспоминаниях.

Вместе с сотней его друзей, большинство из которых были иностранцами (французов было негусто — тогда все они были буквально опьянены своей победой в Крымской войне), Элизе и я проводили катафалк, который холодным и мрачным февральским днем увлек тело бедного, так много выстрадавшего господина Генриха на Монмартрское кладбище.

Когда через десять дней в присутствии необыкновенно строгого парижского нотариуса мы ознакомились с содержанием завещания поэта, то узнали, что он не забыл Элизе. Гейне завещал ей довольно внушительную сумму. Это давало Элизе возможность учиться и иметь приличное придание в случае замужества.

Мы долго думали, что делать с этой суммой, куда повыгоднее и понадежнее ее поместить — ведь это был целый капитал. И решили, что Элизе откроет цветочный магазин на бульваре Сен-Жермен, том самом, где мы познакомились год назад. Это занятие больше всего отвечало ее утонченной натуре. А если бы и вы, дорогие друзья, кому я адресую свои воспоминания о тех годах, увидели ее среди нежных анемонов, аристократических бледных орхидей и бесплотных камелий, то вряд ли смогли сдержать свое восхищение. Торговля в магазине шла бойко, империя, которая в то время нежилась на вершине своей славы, нуждалась в цветах, вложенный капитал вскоре окупился полностью и начал приносить солидную прибыль. Элизе так увлеклась этой изящной торговлей, что перестала посещать Сорбонну. Здесь, в магазине, она была как-то ближе к жизни, к людям, и это давало ей больше знаний, чем сухая кабинетная наука. С течением времени, когда влияние духа господина Генриха стало ослабевать, она стала все чаще посматривать на меня, словно заметила мои чувства, которые, правда, были надежно скрыты и обузданы, но все же не до такой степени, чтобы их не могла ощутить чувствительная женская душа (и все благодаря «флюидам», которые, кстати, изучал мой благодетель доктор Петр Берон).

И случилось так, что еще в конце того же прискорбного 1856 года в наших молодых бесхитростных сердцах вспыхнула такая любовь, которую трудно (да и не так уж необходимо) описывать в литературных мемуарах, ставящих перед собой совершенно иные, более честолюбивые цели. Любовь увенчалась предложением о женитьбе со стороны Элизе. Это предложение должен был сделать я, но любой поймет, что это было немыслимо, так как я еще не закончил лицей Сен-Антуан, еще был на полном содержании своего благодетеля и был обязан, вернее, это был мой священный долг, после получения диплома вернуться на свою порабощенную родину и помочь распространению грамоты и образования среди тысяч братьев болгар. Ведь для этого остановили на мне свой выбор попечители в Котеле, ведь для этого тратил деньги уважаемый доктор (у него этих денег куры не клюют, но все же). Я изложил все эти соображения Элизе, но она не приняла их во внимание. Она впервые любила по-настоящему, не как сиделка, а как женщина, и все мои логические доводы и патриотические аргументы были для нее пустым звуком. Я выразил робкую надежду, что мы могли бы пожениться, уехать вместе в Болгарию и работать учителями в каком-нибудь цивилизованном месте — Русе, Пловдиве или Сливене. Она лишь посмотрела на меня с недоумением. «Как! Оставить всю эту красоту и гармонию (она имела в виду цветы в своем магазине) и уехать на край света, где свирепствуют жестокие османы! Да ведь ты, Пьер (мы уже перешли на ты), сам рассказывал мне, какие ужасы там творятся. Ну хорошо, как бы ты себя почувствовал, если бы эти господа, к примеру, отрезали мою голову?» Ужасно, не правда ли? Я бы тысячу раз предпочел, чтобы эта прелестная головка покоилась на моем плече под сенью красного или зеленого балдахина супружеского ложа.

И именно эта зловещая перспектива взяла верх над разумом и патриотическими чувствами. Но как явиться на глаза благодетеля и сказать ему, что я женюсь, не закончив лицея? Я представил себе, как вытянется от недоумения, а может, и от возмущения лицо старого закоренелого холостяка, который терпеть не может женщин и считает, что все зло в жизни от них. Он любил говаривать, что мог бы жениться только на науке, единственной супруге, в чьей верности он уверен.

Но Элизе не хотела ждать. Она уже приняла решение о женитьбе, и ничто не могло заставить ее хотя бы отложить свадьбу на один-два года. Да и я, чего там скрывать, не был достаточно тверд и последователен в своем решении. Молодая кровь кипела, я тогда еще мало смыслил, так сказать, в сексе, но нечто подобное распирало меня, и были моменты, когда мне казалось, что я лопну. То же самое чувствовала, вероятно, и Элизе, хотя она была на три года старше меня, богата, имела собственное жилье, да еще и за границей, где можно было не бояться сплетен и осуждающих взглядов близких и родственников.

Наконец, поборов все страхи, в один из воскресных визитов вежливости я попросил доктора уделить мне время для конфиденциальной беседы. Я впервые обращался к нему с такой просьбой, и он немного удивился, но в конце концов согласился пожертвовать часом своих научных занятий для разговора со мной.

Сначала я не знал, как начать, но потом плотину прорвало, и я на одном дыхании излил перед ним всю свою душу, истерзанную… да какие уж там терзания! Я весь светился от счастья, и он, человек наблюдательный, не мог не заметить этого. Ни один мускул не дрогнул на его лице, пока он слушал мои юношеские излияния, которые были чужды и его возрасту, и его взглядам. Он молчал минут пять. Мне казалось, что пауза тянется бесконечно долго. Я не смел поднять на него глаза. Наконец он сказал: «Ну, хорошо. Я пытаюсь понять вас, молодой человек. Может быть, я тоже виноват. Ведь когда я задумал это дело: дать образование нашим ребятам, я не принял во внимание такой очевидный факт — здесь так много соблазнов для молодого, неокрепшего сознания. Не все же такие фанатики науки, как я. Да, да, да. Я виноват. Вы люди из плоти и крови. Ну и что же ты собираешься делать в этом положении?» «Жениться», — сказал я. «Жениться? Легко сказать. Да у тебя еще усы не выросли. Ты когда-нибудь смотрелся в зеркало? (Еще как смотрелся, сколько часов простоял перед зеркалом, сколько раз дергал ли треклятые усы, чтобы росли побыстрее). Так кто же она, избранница твоего сердца? Надеюсь, она не из здешних кокоток?» «Ну что вы, доктор, — возмутился я, — Муш самая прелестная и благовоспитанная девушка…» «Что, что ты сказал? Муш? Ты что же, хочешь меня убедить, что это женское имя?» «Да, так ее называл покойный господин Генрих Гейне». «Какой Гейне? Поэт? Автор «Лютеции»?» «Он самый. Она была его сиделкой».

Взгляд доктора Берона смягчился. «Кто она по национальности?» «Немка». «Ну что ж, они серьезные женщины. Я, конечно, понимаю, мой мальчик, что не могу остановить тебя. Когда бог хочет наказать человека, он лишает его разума. Так и с тобой. А кто будет содержать тебя, друг мой? Ведь ты даже лицей не закончил. Я женатых не беру на содержание. Забочусь об их достоинстве». Этого-то я и боялся. Я глубоко вздохнул и сказал: «Буду работать, господин доктор. Начну переводить. Я ведь знаю греческий, латинский, прекрасно владею французским…» Благодетель прервал меня с иронической улыбкой. «Господин будет переводить. А кто тебе будет давать переводы? Кто станет их печатать? Или у тебя есть не только невеста, но и готовый издатель?» «Элизе получила небольшое наследство от покойного господина Генриха. На первое время нам хватит». «А кто такая Элизе?» «Это настоящее имя Муш. Ее зовут Элизе Криницер». «Ну что ж! Поступай как знаешь. Я рассчитывал на другое, посылая тебя в Сен-Антуан, но… не вышло. В сущности, я часто обманывался в людях. А свадьба когда, говоришь, будет? В декабре?.. Получишь от меня приличную сумму. Я не позволю, чтобы твоя жена оплачивала свадебные расходы. Это позорно. Но как быть с порабощенным отечеством, которому мы собирались помочь? Ты вернешься туда со своей супругой?» «Но я сначала должен закончить образование, — пробормотал я. — Да и она учится в Сорбонне». «Ясно, — перебил меня доктор. — Поступай, как велит совесть. Господин Жак передаст тебе необходимую сумму, когда придет время». Я хотел поцеловать ему руку, но он отдернул ее. Я понял, что больше не увижу его, почтительно поклонился и вышел.

Он сдержал свое слово, отпустил мне на свадьбу сто золотых франков (приличную по тем временам сумму), но на сам обряд венчания (Элизе была католичкой) не явился. На церемонии присутствовали два котленца, с которыми мы приехали учиться, экономка Гейне фрау Грета, четверо-пять напыщенных немцев с женами и несколько болгар, представлявших крошечную болгарскую колонию в Париже: доктор Никола Пиколо, его брат Теохар, доктор Димитр Киркович и другие, менее известные гости, имена которых я позабыл. Я очень рассчитывал, что на обеде будет доктор Селимский, лучший друг нашего благодетеля, который приехал сюда из Румынии, чтобы выступить с лекциями о Болгарии, но он не почтил нас своим присутствием. Тут явно не обошлось без влияния доктора. Ну что ж, обойдемся и без него…

Зажили мы с Элизе в мансарде на бульваре Сен-Жермен (она не захотела расставаться со своей обителью) счастливо и безмятежно. Скоро пошли дети: двое мальчиков — Иоганн и Генрих и три девочки — Ирене, Гертруда и Жечка — в честь моей матери. Я не знал, жива ли она, ведь пока новости дойдут из Котела до Парижа… Элизе, у которой были неполадки с произнесением буквы «ч», называла ее Жеша. Мы пережили франко-прусскую войну, падение империи и Парижскую Коммуну. В 1871 году Теохар Пиколо, с которым мы поддерживали контакты (он стал богатым парижским торговцем), сообщил нам печальную весть о кончине нашего благодетеля доктора Петра Берона, задушенного в своем доме в Крайове убийцами, нанятыми его компаньоном Папазоглу (доктор действительно часто ошибался в людях). Мы, как водится, поплакали. Ведь доктор был великим человеком, одним из крупнейших европейских ученых. Он заслуживал иной участи. Если бы он был французом, то его прах покоился бы в Пантеоне, а там, в далекой и грязной Крайове… Неизвестно даже, проводил ли его кто-нибудь в последний путь. Балканы, за судьбу которых он так ратовал, достойно отплатили ему.

К 1876 году мы с Элизе собрались по случаю двадцатилетия нашего супружества посетить исстрадавшуюся порабощенную Болгарию. Я хотел показать ей город, в котором родился, но как раз этой весной вспыхнуло восстание и Ботев переправился через Дунай. Передвижение стало опасным даже для иностранцев. Так что в Болгарию мы выбрались только после освобождения. Элизе выгодно продала свои цветочные магазины, разбросанные по rive gauche[9]. Так что к моменту приезда в Болгарию мы обладали серьезным капиталом, помещенным в швейцарских банках, и внушительной наличностью в золотых франках. Построили себе небольшой, но роскошный особнячок на улице Шипка возле Военного училища (аристократический квартал Софии) и заняли достойное место в светском обществе. Элизе вложила часть своих денег в рестораны и кафешантаны, ночные увеселительные заведения, которые стали расти как грибы после дождя в освобожденной Софии, особенно в эпоху Кобурга. Самым знаменитым среди них был «Орфеум-Неаполь» на углу улиц Леге и Клементина, помещавшихся в подвальном этаже отеля «Империал». Вход с кувертом стоил 15 тогдашних золотых левов. В программе были выступления иностранных артистов, пели известные Эли Бразелли и Режина Линкер.

А я начал сотрудничать в прогрессивных юмористических изданиях под псевдонимом «Бедный Генрих» и вскоре стал наводить страх на бедного Кобурга, которого я постоянно бичевал в своих фельетонах. Я его люто возненавидел, может быть, потому, что он был соотечественником моей жены. Поначалу писание давалось мне нелегко. Я порядком подзабыл болгарский язык за тяжелые годы изгнания. Ничего, я выучу его заново.

Одолел французский, великий язык Мольера и Гюго, так неужели не справлюсь с болгарским?..

II

Джентльмены в ночи

Посвящается светлой памяти супруги моей Элизе Криницер

Рассказ об одном событии, который я хочу вам поведать, почти девяносто лет хранился в кладовых моей памяти. Поскольку оно связано с довольно-таки деликатными обстоятельствами и нравственными нормами, которые нынешним поколениям могут показаться смешными (в те времена они играли существенную, можно даже сказать фатальную, роль в судьбе человека), я не делился своими воспоминаниями даже с самыми близкими людьми, даже с женой и дочерьми. Но сегодня этому событию, по выражению юристов, вышел срок давности. Я не могу больше молчать еще и потому, что в нем замешана личность одного из самых талантливых и обаятельных духовных титанов Франции, человека сложного и порой даже патологического душевного настроя, человека с противоречивым и трудным для объяснения в рамках обычной логики характером. И, вероятно, то, о чем я расскажу, будет интересно не только широкому кругу читателей, но и специалистам, которые исследуют запутанные лабиринты человеческой психологии, а также литературоведам, выискивающим новые обстоятельства, связанные с развитием необыкновенного человеческого дарования, и которые всегда приводят к хитроумным выводам и заключениям.

Итак, начнем! Но я убедительно прошу, чтобы среди моих читателей не было детей и подростков в возрасте до 16 лет. Знаю, что они так или иначе прочтут мой труд, точно так же, как они добираются до всех запрещенных для малолетних фильмов, но должен сделать эту оговорку, чтобы обеспечить себе на завтра чистую совесть, мое единственное богатство. Так. А сейчас вернемся в 1870 год, когда была объявлена злосчастная для Франции франко-прусская война, которая в конечном счете привела к падению опереточной империи Наполеона III, к Парижской Коммуне, а затем и к провозглашению Третьей республики. Этот памятный год оставил след и в моей личной жизни, едва не разрушив мою дружную счастливую семью, мою большую и, можно сказать, единственную любовь, мою любовь к Муш, моей чудесной супруге Элизе Криницер. Сразу же после объявления войны как иностранная подданная она была выслана в Германию. Чего только я ни делал, чтобы добиться отмены этого несправедливого решения. Клиенты цветочных магазинов Элизе были влиятельными людьми, игравшими заметную роль в политической, деловой и культурной жизни империи. Все они в тот или иной период жизни и особенно на склоне лет имели любовниц или «метрес» (широко распространенный в те годы термин), а Элизе умела хранить деликатные тайны, так что, когда появлялась нужда в изящно оформленном букете, обращались обычно к ней (и платили, между прочим, не скупясь). Я рассказываю это для того, чтобы вы поняли, что мои связи с влиятельными людьми были в то время достаточно солидными. Но ничего не помогло. В периоды мобилизации, когда на улицах и площадях собираются толпы патриотически настроенных горожан, скандирующих «Vive la France!» и «Vive l’empereur!»[10] и готовых разорвать на куски и растоптать каждого иностранца, который не разделяет их восторгов, особенно если он имеет несчастье принадлежать к ненавистной французам тевтонской расе, военные становятся неумолимыми. В конце концов мы смирились и даже рассудили, что так будет безопаснее для Элизе и детей. Было решено также, что я не последую за ней в Германию, а останусь в Париже и буду заниматься торговлей, несмотря на то, что в годы войны на цветах не больно заработаешь. Правда, во время мобилизации, когда провожают в армию мужей и сыновей, без цветов не обойтись, но попробуй именно тогда повысить цены! Ни от твоего магазина, ни от тебя самого не останется и следа. А когда начнется сама война, когда заглохнут громы литавр и начнут приходить похоронки, тогда людям будет уже не до цветов. Срежут цветок-другой в собственном саду, почтят память покойного, а деньги будут беречь на муку и яйца, на сахар или какой-нибудь овечий окорок. Эти лишенные романтического флера материальные ценности — теперь превыше всего.

Элизе уложила чемоданы, мы припрятали в надежных местах семейные ценности, собрали в дорогу детей, их тогда было трое, расцеловались. Я проводил их на Гар де Дижон[11] (граница с Германией была закрыта и проезд беженцев и депортация осуществлялись через Швейцарию, как всегда умудрившуюся сохранить нейтралитет, и впервые за пятнадцать лет остался один, совершенно один в пустом доме (не считая старой экономки, лакея и кухарки). В начале войны еще куда ни шло, оставались какие-то подобия развлечений и культурной жизни, но когда французская армия потерпела поражение под Мецом и Седаном и пруссаки направили свои силы в Шампань, Бургундию и к дорогому сердцу каждого Парижу, положение резко изменилось. Люди начали массово покидать столицу, с дисциплиной и снабжением стало худо. Сразу почувствовалась бездарность императорской администрации, стало очевидно, что вся помпезная солидарность, демонстрировавшаяся два месяца назад императором, маршалами и генералами, всего лишь яркий воздушный шар, а точнее мыльный пузырь. Поначалу эвакуация проводилась вроде бы планомерно, но вскоре вспыхнул массовый психоз. Паника охватила весь Париж. Толпы женщин, детей и стариков устремились на юг, к ним прибились и тыловые герои, спекулянты и проститутки, в общем вся грязная пена, вскипавшая на гребне войны. Мне тоже больше нечего было делать в Париже. Закрыл ставни магазинов, запер двери на семь замков (как будто это могло помочь), зарыл в саду наличное золото и ценные бумаги и с набитым банкнотами бумажником (деньги обесценивались с каждым днем) направил свои стопы на… север. Все бежали на юг и на запад, подальше от сеющих ужас пруссаков в остроконечных касках, а я двинул на север, как говорится, прямо волку в пасть. Впрочем, он тогда еще не добрался до Нормандии. Вы можете спросить: почему на север? Да очень просто — пять лет назад, воспользовавшись падением цен на строительные материалы и рабочие руки, мы с Элизе построили в Довиле, почти у самого моря, домик. Довиль тогда еще не был модным курортом французского бомонда. Это был скучный нормандский рыбацкий поселок, но природный нюх подсказал Элизе, что вскоре все переменится и приобретение недвижимого имущества в этом месте быстро окупится и нам воздастся сторицей. Вот я и решил: раз уж приходится бежать из Парижа, то зачем беспокоить незнакомых людей или искать убежища в дорогих отелях. Лучше рассчитывать на себя, несмотря ни на какие опасности. Во-первых, уберегу имущество от воров и мародеров, а во-вторых, в свободное время займусь хозяйством (вместе с домом в нашем владении было несколько десятков гектаров земли). Во мне пробудился живущий в каждом болгарине дух земледельца и пастуха. Тут уж никуда не денешься. Куда бы ни забросила нас судьба, все равно он бурлит в нашей крови. Все эти разговоры о жестокостях пруссаков, утешал я себя, скорей всего лишь военная пропаганда. В конце концов они такие же люди, как и все мы. Увидев, что имеют дело с богатым собственником, да еще и иностранцем, женатым на их соотечественнице, они, наверно, захотят показать себя с самой лучшей стороны. Им тоже требуется общение с покоренным населением, не могут же они только убивать. С такими мыслями я отправился в Довиль. Проехал в непосредственной близости от фронта. У меня был пропуск, выданный генералом Анри Шарлем Лавузелем, начальником тыловых служб императорского генерального штаба и клиентом Элизе. И хотя мой штатский костюм производил странное впечатление, моторизованная охрана, увидев пропуск, подписанный влиятельным генералом (уйдя в отставку, он стал компаньоном Ротшильда), лишь козыряла мне и пропускала беспрепятственно. В сущности, в Довильское имение меня доставила военная обозная машина, выделенная мне генералом. Это было очень кстати, ибо в противном случае половина моего обширного багажа осталась бы в прифронтовой зоне и попала бы в лапы мародеров. Et bien[12], зажил я в пустом доме, особо печальном в ту роковую осень. Компанию мне составляли в той мере, конечно, в какой это можно сказать о прислуге, лишь старый садовник Мулен и кухарка, мадам Эужени. Прошел целый месяц в полной изоляции. Возможностей для размышлений у меня было более чем предостаточно. Но мысли мои были устремлены к моей дорогой Элизе и детям. В конце месяца стало ясно, что одиночество для меня может оказаться невыносимым. Мне было в то время тридцать три года. Я был, как говорится, в расцвете сил. Конечно, в те времена то, что мы сегодня называем сексом, не занимало в жизни мужчины такого места, как сейчас… Я начинаю рассказывать вещи, которых когда-нибудь устыжусь, но тем не менее не стану скрывать ничего из пережитого. Истина для меня, как и для всякого реалиста в искусстве, превыше всего. Вместо секса тогда существовало то, что мы называли животным инстинктом или чем-то подобным и довольно-таки удачно заменяло его отсутствие. Но хватит философствовать. Можно подумать, что своими рассуждениями я пытаюсь оправдать свои поступки. Одним словом, в конце первого месяца мне пришлось обратиться за услугами в ближайший публичный дом или — как их называли тогда — «дом терпимости». Эти maisons[13] по секретному приказу маршала Базена в самом начале войны попали под мобилизацию вместе со всем своим личным составом. Каждую дивизию обслуживал один такой maison, то есть пять десятков мадемуазелей, разделенных на два отделения — офицерское и солдатское. Публичный дом располагался в непосредственной близости от штаба дивизии, откуда осуществлялся социальный и санитарный контроль. Обычно возле него толпились офицеры и солдаты всех родов войск. Будучи штатским, я не имел права прибегать к услугам подобного военизированного заведения, но связи могут всё. Две бутылки ставшего дефицитным шампанского (в Нормандии нехватка шампанского! Сколько зла приносит война!) отставному полковнику, отвечавшему за бытовое обслуживание 17-й гренадерской дивизии, сделали свое дело. Мне был выдан абонемент на посещение дома в Руане, который в то время был прифронтовым городом, отчаянно защищавшимся гренадерами от атак прусских уланов, которые пытались обойти Париж с севера и замкнуть кольцо осады вокруг столицы.

Я явился в указанный в абонементном талоне час. Меня встретила «мадам», довольно противная, сильно декольтированная старуха, определила мне комнату и «мадемуазель» (клиент, в особенности штатский, не располагал невесть каким выбором — что свободно в данный момент, тем и довольствуйся). Желающих в тот вечер было особенно много. Близость смерти обостряет сексуальное чувство. Семьдесят франков, которые я протянул старухе вместе с талоном, освободили меня от неприятной перспективы томиться в очереди вместе с молодыми офицеришками. Как бы то ни было, я освободил свое сознание и тело от проклятого демона страсти и покинул бордель с чувством разочарования и отвращения. Моя тоска по Элизе и детям усилилась еще больше. Было уже очень поздно. В темной октябрьской ночи светился только красный фонарь у дверей «дома». Очередь совсем поредела. Дом работал в праздничном ускоренном темпе — пятнадцать минут на солдата, полчаса на офицера! Если вы не довольны: оревуар, месье! и не задерживайте, пожалуйста, очередь. Время идет, пруссаки в любой момент могут прорвать фронт, и тогда будешь вымаливать эти полчаса на коленях. Я пошел по тротуару. Город тонул в темноте. Экономили газ для уличных фонарей. Пришлось зажечь собственный, который я, к счастью, прихватил с собой. Спасибо, полковник, отвечающий за бытовое обслуживание, предупредил, что ночью в Руане небезопасно, орудуют дезертиры и мародеры. И вдруг вижу перед собой группу ожесточенно спорящих и жестикулирующих людей — дело дошло чуть ли не до драки.

Не люблю вмешиваться в ссоры, но на этот раз, не знаю почему, верно, мною руководила судьба, я подошел и, подняв фонарь, строго спросил: «Что здесь происходит, господа?» Очевидно, мой штатский костюм и свет фонаря произвели сильное впечатление на людей, уже было готовых вступить в драку. По всей вероятности, меня приняли за тайного агента. В те времена они были наделены чрезвычайными полномочиями и имели право применять оружие по собственному усмотрению.

Спорящих было пятеро: трое зуавов (чернокожих солдат тогдашней французской колониальной армии — П. Н.), молодой лейтенант из императорских кирасир и до смерти напуганная, сильно загримированная дама, явно из дома терпимости (поскольку эти заведения работали с перегрузкой, для экономии времени, отопления и освещения, приказом по дивизии офицерам было разрешено, разумеется, по десятикратно возросшей таксе, брать дам на дом). Очевидно, этот офицер получил как раз такую даму и вел ее на квартиру. В темноте на него напали трое пьяных зуавов, явно не располагавших возможностью заплатить даже по минимальному солдатскому тарифу. За нападение низших чинов на офицера полагается расстрел, но зуавы полагали, что в темноте их не распознают. Да и когда считались с приказами эти буйные чада дикой африканской природы. Единственный приказ, которому они подчинялись, была разнузданная похоть. Как только свет фонаря осветил их черные разъяренные лица, они молча спрятали ножи и растворились в темноте. У дамы случился припадок истерического смеха. Она не верила, что осталась жива. А лейтенант (сейчас я получил возможность рассмотреть его внимательнее, это был по-галльски подтянутый, не больно широкий в плечах господин в сбившемся набекрень кирасирском кивере, совсем еще молодой, лет двадцати, с пышными рыжими усами над чувственным ртом — он не был красавцем, но принадлежал к тому типу мужчин-петухов, которые особенно нравятся женщинам — знаю это по себе) звякнул шпорами и произнес приятным баритоном «Je vous remercie bien, monsieur![14] Без вашей помощи я, наверно, был бы уже мертв. Не говоря уже о том, что могло бы случиться с барышней. Впрочем, это входит в ее обязанности, — он криво улыбнулся, — хотя она и не привыкла делать это бесплатно. Думаю, что эти господа не заплатили бы ей ни су…» Я удивился, что у него хватает сил шутить после всего случившегося. Ведь еще пять минут назад его жизнь висела на волоске. «Я не дрожу за свою жизнь, шер месье, — ответил он. — Впрочем, я еще не представился вам. Вы должны знать, чье офицерское достоинство вы защитили этой ночью. Честь имею, — он вновь звякнул своими кавалерийскими шпорами, — Анри Рене Альбер Ги де Мопассан, дворянин из Пикардии».

Я не слыхал этого имени, да и откуда мне знать всех двадцатилетних французских щеголей, с их именами и титулами. Я в свою очередь щелкнул своими жалкими штатскими штиблетами и представился: «Пьер д’Энконю». Он посмотрел на меня с недоумением. «Я знаток французской геральдики (наука о дворянских гербах — П. Н.), но не встречал в списках французского дворянства такой фамилии!» «Я иностранец. Это французский вариант моего имени — Петр де Незнакомов, тоже дворянин». «Не сомневаюсь в этом, господин. Это видно с первого взгляда. Да и ваш поступок, то, что вы пришли на помощь незнакомому человеку, попавшему в беду в такое время, когда большинство людей абсолютно безразлично к судьбе своего ближнего, говорит сам за себя. Благодарю вас еще раз и, дай бог, чтобы эта встреча была не последней! Хотя в обстановке, когда грядущий день готовит лишь встречу с противником на передовой, подобные слова могут показаться смешными».

Мы сердечно попрощались, и он увел свою даму, начавшую уже зевать. Я вернулся в гостиницу, где с помощью бутылки шампанского (в моем погребе в Довиле хранилось вдоволь этого всемогущего напитка) снял комнату на неделю. Демон страсти, очевидно, притаился до завтрашнего дня. Но мне удалось избежать этого позора. Рано утром пруссаки прорвали оборону 17-й гренадерской дивизии и, как взбесившиеся жеребцы, понеслись на юг к Парижу. В последний момент я успел вырваться из охваченной паникой толпы, в которую превратилась дивизия, и добраться до имения в Довиле, который каким-то чудом остался в стороне от театра военных действий. Целью пруссаков был Париж, и в настоящий момент им было не до будущих фешенебельных курортов. Не знаю, что сталось с бравым кирасиром, назвавшим себя Ги де Мопассаном (другие его имена я забыл, но это Ги просто врезалось в память. Такое имя встречается не так уж часто). Может быть, избежал плена, если не проспал со своей нервной «возлюбленной на одну ночь». Что же касается дома терпимости, то он, вероятно, автоматически перешел под командование штаба кайзеровских улан. В этом библейском ремесле космополитизм обретает довольно благоприятную почву для развития.

Прошли годы. Война закончилась победой кайзеровской Германии. Франция, превратившись в республику, стала залечивать тяжелые раны и готовиться к военному реваншу. Элизе с детьми вернулась в Париж. Мы открыли магазины, которые, к счастью, не пострадали ни во время осады, ни во время Коммуны. Торговля цветами стала вновь процветать. Клиентами Элизе стали самые влиятельные деятели Третьей республики — люди меняются, но привычки остаются.

И однажды, это было где-то в 1880 году, когда мы с Элизе решили вернуться на мою только что освобожденную родину и лишь ждали, пока там установится гражданский порядок, будет обеспечена экономическая и финансовая стабильность, мне в руки попалась книга рассказов, составленная начавшим входить в моду писателем-натуралистом господином Эмилем Золя. Книжка называлась «Меданские вечера». В нее входили рассказы и новеллы писателей из круга Гюстава Флобера, автора, которого я, извините меня, никогда не мог дочитать до конца. Называйте меня невеждой, называйте как хотите, но ни разу мне не удавалось одолеть больше двадцати страниц его творений. Хотя некоторые боготворили его. Но за что? Нам, простым смертным, этого не понять.

Так вот листаю я книжку. Одни имена где-то слышал, другие встречаю впервые, и вдруг натыкаюсь на новеллу под довольно оригинальным заглавием — «Пышка», подписанную неким Гиде Мопассаном. Имя кажется мне знакомым. Напрягаю память и вдруг… ну конечно же — перед глазами во всех страшных деталях воскресает кошмарная ночь, пережитая в Руане двадцать лет назад. Я даже ощутил физическое чувство страха, которого тогда я не мог испытать с такой силой и психологической достоверностью. Меня вновь кинуло в дрожь, я вновь увидел ножи зуавов, вспомнил типично галльскую лихость молодого рыжеусого лейтенанта в сбившемся набок кирасирском кивере. Я думал, что все это впечатление покоится глубоко в подвалах моей памяти. Никогда, даже во сне, я не возвращался к этому случаю и не был полностью уверен, произошел ли он на самом деле или же являлся плодом моего измученного одиночеством воображения. Я огляделся, нет ли поблизости Элизе и детей. Я был уверен, что Муш с ее женским чутьем сразу же почувствует неладное и учинит мне допрос с пристрастием, как это умеет делать только она. Слава богу, в кабинете я был один. Придя в себя, я проглотил новеллу на одном дыхании. Это был шедевр реалистического искусства. Рассказ мне страшно понравился, и помню, я еще подумал тогда, вот вам, пожалуйста, если бы господин Ги де Мопассан, мой знакомый из Руана, не пережил бы всего того, что он с такой потрясающей жизненной достоверностью описал в своей «Пышке», он вряд ли бы добился такого блестящего успеха. Он до тонкостей изучил характер своей героини, одной из «барышень» тех мрачных военных времен. Пока я читал, в моих ушах звенел истерический женский смех, так хорошо запомнившийся нам обоим.

Я искренне позавидовал удивительной способности Мопассана сливаться с жизнью своего времени и, может быть, впервые понял, что другого пути в настоящем творчестве просто нет и быть не может. Позднее, вернувшись на родину, я часто твердил это молодым коллегам. Но только сейчас, открывая деликатную страницу своего прошлого, я признаюсь в том, каким образом эта истина стала моим писательским кредо. Пусть молодые, увлекающиеся разными «измами» и прислушивающиеся к словам старших и опытных людей, внимательно отнесутся к моим словам. Не собираюсь быть ничьим наставником, но думаю, что из них можно извлечь известную пользу. О другой пользе этих воспоминаний я уже упоминал в самом начале.

Я И ДВОЕ СЛАВЕЙКОВЫХ

Случилось так, что мне довелось общаться с обоими Славейковыми — отцом и сыном, а вот у Пенчо мне даже посчастливилось около двух лет быть учителем болгарского языка и литературы. В то время, когда либералы впервые пришли к власти, его отец, старый бай Петко, был председателем Народного собрания. Значит, это было между 1879 и 1881 годом, в тот год, когда князь (Баттенберг — прим. автора) отменил Тырновскую конституцию, что привело к падению либералов. Я это хорошо помню, потому что мы с бай Петко были политическими противниками. Он был, как тогда говорили, «либералом до мозга костей». Известно, какую роль сыграл он в Учредительном собрании в Велико-Тырново, ну, а я, как и большинство учителей Софийского классного училища, где юноша Пенчо был учеником, как люди степенные, более сдержанные в своих политических пристрастиях, и, смею сказать, реальнее оценивающие людей и события того времени, членствовали в консервативной партии Грекова, Стоилова и Начовича. Тогда же сильнее были либералы (нет смысла говорить, с помощью каких махинаций и демагогии они сумели прийти к власти), и в силу этого факта бай Петко стал одним из самых больших начальников в стране, в конечном счете и моим начальником.

Мы познакомились еще до Освобождения (от османского ига — прим. пер.). Оба учительствовали, а в то время учителя были скитальцами, как позднее наши братья-артисты, — год здесь, год там, в зависимости от того, кто из богачей и школьных попечителей щедрее раскошелится на наши мизерные зарплаты. Никаких правил в этом отношении не было — как договоришься. И, вероятно, наши учительские пути-дороги где-то пересеклись — кажется, в Стара-Загоре мы вместе работали одну четверть. Дед Славейков, как его называли все — и даже ровесники, в школах долго не задерживался, его больше влекла политика, по причине чего он часто страдал — его гоняли с места на место, да и на язык он был остер, перед попечителями не пресмыкался. Помню, он был человеком веселым, общительным, сразу же становился душой учительской компании, рот у него буквально не закрывался, да и крепкое словцо всегда держал про запас — пересыпал ими свою речь, учительницы только краснели и прыскали в платочки. Но это лишь мои беглые впечатления, потому что тогда, в Стара-Загоре, на более близкое знакомство не хватило времени, началась война, пожары, потянулись беженцы… Лучше я был осведомлен о его литературных делах, да и он, наверное, встречал мою фамилию в газетах, и я пописывал в легальной стамбульской прессе. А сейчас он — председатель Народного собрания, большой человек, откуда знать, какой он — власть меняет людей. С тех пор как осенью 1879 года я стал учителем у Пенчо, встречаться с его отцом не приходилось, в Гимназии (так все называли Софийское классное училище) он не появлялся, а я в Народном собрании тем более, да и чего я там не видал, ведь оно в руках либералов.

Гимназия помещалась тогда в старом глинобитном доме на Куру-чешме, там, где сейчас стоит Судебная палата. Как раз на перекрестке Алабинской улицы и бульвара Витоша находилась старая турецкая чешма (колонка). Воды в ней часто не было, потому и прозвали ее Куру-чешма, то есть Сухая чешма, от нее и пошло название всего квартала. Училище окружал большой двор, огороженный дощатым забором, где школьники, особенно младших классов, играли без устали.

Что касается Пенчо, то, надо сказать, большего шалунишки, чем он, тогда не было. Он был красивым мальчиком, с пышными кудрями, умный и острый на язык — весь в отца. Но дисциплины — никакой, уроки учил через пень колоду, а иногда вообще не заглядывал в учебники — все время у него уходило на игры — в чижика и чехарду. Он доводил до белого каления всех учителей, особенно амбициозных, которых беспокоила успеваемость класса по их предмету. У доски он обычно бормотал что-то под нос или вообще молчал, ну, а ежели спросить его о чем-то, не относящемся к уроку, то сразу видно, что мальчик он умный, о талантливости тогда рано еще было говорить, ведь ему было лет тринадцать-четырнадцать. Все было бы терпимо, если бы он давал себе труд хотя бы заглянуть в учебники. Я то и дело оказывался в неловком положении, ставя ему шестерку. Но, с другой стороны, у него отец — важная фигура — председатель Народного собрания, поговаривали, что он может стать и министром народного просвещения вместо нынешнего Гюзелева, а кроме всего прочего — мы с ним политические противники. Войдите в мое положение! Я несколько раз говорил с мальчиком с глазу на глаз. «Слушай, Пенчо, — говорю я ему. — Не срами своего отца! Откровенно говоря, вчера, когда я вызвал тебя отвечать, ты больше тройки не заслужил». А он в ответ: «Почему же тогда не поставили тройку? Было бы справедливее…» — «Да, тебе легко говорить о справедливости. В мои четырнадцать я тоже говорил о справедливости, а ведь условия тогда были значительно тяжелее, чем сейчас, как говорится — в самый разгул пятивекового османского ига. Но ты войди ж в мое положение — сын господина председателя Народного собрания, видного писателя Петко Рачо Славейкова — и троечник, причем, по литературе и болгарскому языку! Да это же плохо говорит и о его учителе, тоже, между прочим, писателе и радетеле изящной словесности». «Да, я, говорит, господин Незнакомов, на большее не способен. Если отец писатель, это еще не значит, что и сын обязательно должен идти по его стопам. И очень часто, я это знаю из книг, сыновья крупных писателей, нельзя сказать, чтобы были абсолютно ни к чему не пригодными, просто развивались в другом направлении и были по-своему полезными обществу». «Вот видишь, — говорю ему, — забиваешь себе голову разными неверными и спорными, между прочим, умозаключениями, а на уроки времени не остается. На сей раз я поставил тебе пятерку, но знай, что в последний раз. Это только ради твоего отца».

А он молчит, уставится на стену и не поймешь, о чем он там думает.

Спустя два дня после нашего разговора пришел в Гимназию рассыльный из Народного собрания и передал мне устное приглашение в пять часов вечера прийти в кабинет Его Превосходительства председателя Собрания. Вот такие пироги! Будут меня распекать за последнюю пятерку!.. Надо бы опять шестерку ему поставить, зачем собак дразнить, мне ли порядки наводить, а то вот ведь что получилось… Всего полгода, как я перебрался в Софию, нашел удобную и недорогую квартиру, а здесь, глядишь, опять в провинцию упекут. Наш министр Гюзелев — лучший друг Деда Славейкова, сто́ит ему намекнуть, и меня вышвырнут в два счета… Долго ли отыскать какой-нибудь грешок, ведь я политический противник… Вот так попал, как кур в щи… Такие дети, как Пенчо, обычно самые сильные ученики. Да и в дальнейшей жизни им тоже легче. Так было испокон веку, так будет и ныне, и присно, и во веки веков…

Надо сказать, что я попотел как следует, пока дождался пяти вечера. Потом плюнул на все, надел накрахмаленную рубашку и галстук-бабочку, облачился в новый редингот, сшитый сразу же по приезде в Софию, накинул подбитую мехом пелерину, директор дал мне школьный фаэтон (наш консерватор сочувствовал мне), и ровно в пять я вошел в Народное собрание. Подаю пелерину и шляпу швейцару, сопровождают меня по лестнице, стучат в председательский кабинет, и оттуда раздается веское Петково «Войдите!», и меня вводят к высокому начальству. Оно сидит за столом, подписывает какие-то бумаги, в обычном сюртуке, галстук сбился на бок (к своей внешности он всегда относился довольно-таки небрежно). Помню, про себя я невольно сравнил — будто он посетитель, а я председатель, если судить по одежде.

Едва я вошел, Дед Славейков оторвался от бумаг — он был не из тех высокомерных начальников, которые хоть пять минут, но заставят подождать у двери, пока они налюбуются своей красивой подписью, он же встал, пошел мне навстречу, сердечно поздоровался (а от этой сердечности у меня мороз по коже пробежал)… «Садись, говорит, господин Незнакомов, устраивайся поудобнее вон в том кресле, а я попрошу принести нам по чашечке сладкого кофе по-турецки. А может, ты предпочитаешь варенье и стакан холодной воды?» «Лучше чашечку кофе, Ваше Превосходительство», — говорю и сажусь в кожаное кресло справа от письменного стола. «Ну, зачем же так, — говорит, — какое я там превосходительство — ведь я не французский граф или английский лорд. Мы именно потому и сочиняли эту самую нашу милую сердцу Конституцию, чтобы не было никаких таких высочеств и превосходительств». «Но все же есть Его Высочество князь», — деликатно замечаю я (как раз тогда консерваторы боролись за присвоение князю Баттенбергу титула «Высочество», в чем Конституция ему отказывала)… «Да, — вздохнул Славейков, — но ведь это зависит не только от тебя или от меня, господин Незнакомов…» «Господин председатель, — говорю, — я одобряю конституционную монархию, и, может быть, в этом наши взгляды не совпадают». Несколько нервно он прервал меня: «Ну, ну, не будем о политике! Мы сейчас встретились по другому поводу». «Значит, не обойдется», подумал я. «Слушаю вас, господин председатель». — «Хватит, хватит с этим — господин председатель! Ведь мы одно время были коллегами — можно обойтись и без официальностей. Сначала выпей спокойно кофе!» Я выпил кофе, похвалил его и замер в ожидании. Он откашлялся, похоже, раздумывал, как бы поделикатнее начать разнос. Наконец сказал: «Я на тебя сердит. Не годится, чтобы ты так относился к Пенчо». «Но, господин предсе…, то есть господин Славейков, что поделаешь, на сей раз он, как бы поточнее выразиться, не потрудился просмотреть домашнее задание… И потом, я же ведь спрашиваю ученика не с глазу на глаз, а перед всем классом…» «И что ты ему поставил? Как оценил его знания?» «Поставил ему пятерку. Просто невозможно было поставить оценку выше, господин предсе… господин Славейков». Он нахмурился, ну, думаю, будь что будет. Вот так история! «За это я и сержусь на тебя, господин Незнакомов. Надо было влепить ему кол, раз он ничего не знал!»

Это прозвучало как гром с ясного неба. Такого я никак не ожидал. Целых пять минут прошло, пока я пришел в себя. Вынул носовой платок, вытер лоб. «Ну, уж впрямь и единицу! Ведь он умный мальчик, господин Славейков, талантливый. Правда, в школе он не проявляет должного усердия…» — «Знаю, что умный, но ленивый… Если так будет продолжаться, то даже рассыльный из него не получится… А вы, учителя, и особенно вы, господин Незнакомов, поощряете его. Если не знает урока, поставишь ему двойку и никаких разговоров. Нечего церемониться. Тогда увидим, посмеет ли в следующий раз не выучить. А вы его балуете, председательский сынок, баловень, внушивший себе, что без забот и хлопот может чего-то добиться. А из него получится только бездарный протеже, какие у нас стали входить в силу, растут и множатся как грибы после дождя — хоть лопатой греби в каждом министерстве и ведомстве. А сейчас я прошу тебя, господин Незнакомов, совсем серьезно, давай договоримся — я не желаю больше видеть в табеле сына шестерки и даже пятерки. Я ведь и стихи специально написал: «Пенчо, учи же! А Пенчо не хочет…» А вы терпите его ложь и безответственность. Поэтому я запрещаю, категорически запрещаю попустительствовать ему. Подумайте и обо мне. Что скажут его одноклассники: отец у него начальник, вот он и ходит в отличниках. А потом учите их принципиальности и справедливости! Воспитывайте потом из них достойных граждан! Если бы такое было в годы ига, мы до сих пор стонали бы под османским сапогом. Разве я не прав, господин Незнакомов?» — «В принципе вы правы, господин Славейков, но если учесть, что мальчик способный…» — «Если способный, то однажды обязательно проявит эти свои способности. А с этими шестерками и прочим баловством вы только отдаляете этот день. Вот это я и хотел вам сказать, господин Незнакомов, отняв у вас целый час ценного времени. Не смею больше вас задерживать».

Расстались мы холоднее, чем встретились. Вернувшись домой, я заперся в своей комнате, служившей мне кабинетом, сказал, чтобы домашние не беспокоили меня, и принялся рассуждать: «Бесспорно, господин председатель прав. В идеале так и должно быть, как он сказал. Но если я тут же начну выполнять его указания и влеплю его сыночку одну двойку за другой, не напутаю ли я опять чего-нибудь? Такая резкая перемена в моем отношении к Пенчо произведет сильное впечатление на его одноклассников. Они, может, подумают, что, ставя эти двойки, я делаю какие-то политические намеки. А делать намеки в столь смутное время совсем небезопасно».

После долгих колебаний я решил относиться к Пенчо по-прежнему, но, конечно, не доходить до крайностей и не ставить только шестерки. Я выбрал умеренный путь (умеренность во всем — наш священный консерваторский принцип) — четверки, пятерки, чтобы и волки сыты и овцы — целы. Вдали от Гимназии, в своем кабинете, со своего высокого поста, Дед Славейков говорит о справедливости и принципиальности, но если в табеле у Пенчо будет с десяток двоек, кто знает, не поколеблется ли эта его принципиальность. Потому буду придерживаться золотой середины!

И по сей день считаю, что поступил правильно.

А двойку Пенчо я все же влепил. И произошло это летом 1881 года, в конце учебного года. Очень хорошо помню, потому что как раз тогда Его Высочество князь отменил Тырновскую конституцию, за которую так боролся старый Славейков. Это привело к падению либерального правительства и, естественно, председателя Народного собрания. Каравелов же и Славейков, опасаясь репрессий, эмигрировали в Пловдив — в пределы тогдашней Восточной Румелии, подчиненной султану.

Не пришлось нам научить этого баловня Пенчо принципиальности!!!

Несмотря на предсказания недальновидного в данном случае отца, по сути, я оказался прав, из Пенчо не получился рассыльный. Все мы знаем, что, вернувшись после учебы в Германии (окончил он там что-нибудь или нет, не знаю), он стал одним из самых известных наших коллег-писателей. Одно время даже поговаривали, что его будут представлять к Нобелевской премии. Этого, конечно, не случилось, но все же это свидетельствует о его большом и бесспорном поэтическом таланте.

ШОПЫ И МЫРКВИЧКА ИЛИ КАК РОДИЛСЯ ОДИН ШЕДЕВР

Росену Босеву

С создателем Государственной рисовальной школы и вообще художественного профессионального образования в Болгарии, нашим замечательным другом чехом Яном Вацлавом (Иваном) Мырквичкой я познакомился при довольно странных обстоятельствах. Произошло это в самый разгар стамболовского режима, от которого, между прочим, как и многие другие представители русофильской интеллигенции, пострадал и я. В то время я преподавал в Софийской мужской гимназии арифметику и геометрию. Такое занятие необычно для писателя. Сегодняшние собратья по перу даже не скрывают отвращения при упоминании этих двух предметов и бахвалятся, что по этой «презренной математике» были в школе слабыми учениками. (Как будто признание их неспособности логически мыслить автоматически делает их хорошими поэтами и беллетристами!). Я же считаю, что у хорошего математика больше шансов стать сносным рассказчиком или драматургом (на поэте не настаиваю), чем у того, кому лень думать и кто еще и похваляется этим. Но это мое личное мнение, я его никому не навязываю. Хочу только заметить, что некоторые наши сегодняшние писатели своими произведениями подтверждают мою правоту. Достигнув зрелого возраста, они так и не научились мыслить. Корни этого порока, мне думается, надо искать в том, что они недооценивали математику в школьные годы. Впрочем, я отклонился от темы, но что поделаешь — склонность к логическому мышлению, эта моя давняя писательская слабость, не покидает меня и сегодня.

Итак, о чем мы говорили? О моем странном знакомстве с Яном Вацлавом Мырквичкой, бай Иваном, как называли его в Рисовальной школе. Но сначала в нескольких словах расскажу о том, за что, в сущности, я пострадал при стамболовском режиме. Как известно, наш брат, писатель, иногда не умеет держать язык за зубами, впрочем, язык ведь — оружие, дарованное ему богом. Так вот и я, видимо, когда-то прошелся в адрес Его превосходительства господина премьер-министра и представляемой им власти, а заодно, естественно, вспомнил недобрым словом Его высочество, навязанного нам Кобурга, ставшего причиной всех наших бед в княжестве. Очевидно, это было в учительской, в присутствии директора гимназии Стоенчева, ярого приверженца Стамболова. Впрочем, при директоре я воздерживался выражать свои оппозиционные настроения: мне не раз пришлось убедиться, что он за человек. Но мало ли подхалимов-доносчиков у начальника, который дорожит своим авторитетом и считает, что власть ему дарована навечно. Был у меня тогда один «дружок», учитель закона божьего Длыгнеков, благообразный старичок с козьей бородкой. Так вот этот старичок все время вертелся около меня и, делая вид, что разделяет мои взгляды, старался выведать, какие мысли роятся в голове его коллеги-математика, который к тому же был автором саркастических притч в изданиях Петко Каравелова (не от хорошей же жизни мы снова обратились к эзоповскому языку в сатире!). Но я опять отклонился от темы. Как бы там ни было, началось долгое дознание. Директор Стоенчев допрашивал меня почти как полицейский следователь: что я говорил, когда говорил, где и перед кем говорил (доносчик Длыгнеков еще не знал о стенографии — нововведении, получившем у нас распространение благодаря словенцу Безеншеку), и я уже думал, что разделю участь моего духовного отца, уважаемого господина Петко Каравелова, окажусь в заточении в тюрьме «Черная мечеть». Жена моя, Кортеза, тяжело заболела от этих переживаний и тревог. Мне что, я все могу вынести, но она оказалась хрупким созданием. И вдруг — о чудо! — следствие прекратилось. Смотри ты, подумал я, у этого господина, ненавистного всем тирана, видимо, есть еще немного совести. И только потом я узнал, в чем было дело: оказывается, в моем классе учился племянник Стамболова, сын его сестры, Милчо. Этот оболтус хорошо занимался по моим предметам, за первое полугодие я даже поставил ему шестерку, что довольно редко случалось в моей учительской практике. И, видимо, через свою мать он как-то повлиял на бездушного диктатора. Конечно, без последствий не обошлось. До «Черной мечети» дело, действительно, не дошло, но меня уволили из гимназии без права учительствовать в другой школе целый год. Это — довольно тяжелое наказание для бедного учителя, у которого нет других доходов, кроме зарплаты. Но недаром люди говорят: беда не приходит одна. Не выдержав тяжелых испытаний, ушла из жизни моя жена, друг жизни Кортеза, тоже школьная учительница, преподававшая историю. Проводив в последний путь это милое существо, с которым целых тридцать лет мы прожили душа в душу (такое семейное согласие сегодня может показаться утопией), подавленный горем и оскорбленный тем, что так бесцеремонно попрали мою честь и достоинство, я отошел от светской жизни. На сбережения от нашего скромного учительского жалования и с помощью друзей я построил на скорую руку небольшой домишко в шопском селе Драгалевцы, что на склонах Витоши, неподалеку от Софии. Оставив сыновьям софийскую наемную квартиру, я уединился в селе и занялся разведением пчел среди дивной витошской природы. Это, знаете, успокаивает и укрепляет расшатанные нервы, возвращает чувство уверенности в себе, заставляет человека возвыситься над суетой и дикой балканской моралью, увидеть, насколько смешны наши фуше и талейраны, которые делают карьеру, шагая по трупам, набивая мошну за счет тысяч бедняков. Как видите, среда для восприятия идей социализма была самой благоприятной, но он в ту пору еще не имел у нас почвы. Уединение в Драгалевцах, общение с шопским простонародьем — людьми остроумными и по какой-то чисто шопской интуиции хорошо ориентированными политически, а это значит оппозиционно настроенными, — благотворно отразилось и на моей писательской деятельности. Мне казалось, что именно сейчас я начал (какие только чудеса не творит личное несчастье!) писать более зрело и мудро, освободился от конъюнктурных соображений (впрочем, слова «конъюнктура» в то время вообще не существовало в нашем языке). Одним словом, так называемый драгалевский период в моем творчестве оказался самым плодотворным и в количественном, и особенно в качественном отношении. Знал бы я об этом раньше, давно бы сам подал в отставку. Вот почему, вместо того чтобы еще больше возненавидеть, я начал благословлять диктатора и его бесцеремонность властелина.

Теперь о Мырквичке. Шел, кажется, 1889 или 1890 год. В Драгалевцах (к тому времени миновал год с момента моего добровольного заточения) меня уже знали не только все местные крестьяне, шопы, но даже их жены и дети. Называли они меня бае Пешо, и даже те, кто на десять-пятнадцать лет были старше, все равно величали меня «бае». Такое почтение объяснялось тем, что учительская профессия пользовалась тогда авторитетом, да к тому же я, как говорится, находился в изгнании, был жертвой режима, который и на них давил бременем непосильных налогов. Одним словом, они относились ко мне с нескрываемой симпатией, сочувственно наблюдали, как я мучаюсь со своими пчелами, которые все еще жалили меня, когда я окуривал ульи. Сельчане снисходительно посмеивались, глядя на мою вспухшую физиономию, но не отпускали в мой адрес своих знаменитых шопских колкостей и не подстраивали мне номеров, так хорошо описанных несколько позднее моим собратом по перу Елином Пелином. Они прислушивались к моим советам, звали меня, когда болел чей-нибудь ребенок (в то время в Драгалевцах не было врача, а до Софии было далеко, да и не стал бы доктор заниматься каждым покрывшимся от кори сыпью шопским мальцом). Был я и арбитром при спорах о выгонах (и тогда любили судиться по любому поводу). Вообще, что вам сказать, стал я своим человеком в селе для всех за исключением кмета Стоичко, сборщика налогов Коце, переселенца из Македонии, и двух представителей режима Стамболова в селе, которые, естественно, не могли без подозрения смотреть на такую персону, как я, уволенную со службы по политическим соображениям. С третьим членом сельского триумвирата, попом Геле, я поддерживал сравнительно хорошие отношения. Этот пьяница и зубоскал был не в ладах с остальными двумя из «троицы». Напоследок они его недолюбливали, поэтому не удивительно, что он примкнул к лагерю противника. Для меня же было полезно иметь (хотя бы временно) такого союзника, потому что поп действительно был остёр на язык, умел поднять человека на смех, да и по части брани соперничал с любым сапожником.

Но я же хотел рассказать о моем знакомстве с Мырквичкой. Так вот, это произошло где-то в 1890 году (я пробыл в заточении с 1889 года до свержения диктатора). Помнится, дело было весной, когда цвела вишня (она в Драгалевцах цветет несколько позднее, чем в Софии, в начале мая). Я уже открыл ульи после зимовки, по двору возле вишневых деревьев, словно невесты, нарядившихся в белое, радостно и упоительно жужжали пробудившиеся с наступлением весны пчелки-трудяги. Жужжание крылатых насекомых наполняло мое сердце оптимизмом и верой в то, что скоро придет конец власти зарвавшихся правителей и на нашей русофильской улице наступит праздник. Работаю я, значит, во дворе, одет по-домашнему, на ногах опинцы — я уже привык носить эти удобные шопские обувки, напоминающие самодельные тапочки из грубой свиной кожи, — и вдруг слышу, кто-то кричит от калитки: «Бае Пешо, бае Пешо, оглох что ли, не слышишь?» Сразу же узнаю по голосу Вуте, что живет рядом с поповским домом. Это закадычный друг попа. Его появление озадачило меня: пора была напряженная, самый разгар полевых работ. Уж не вспомнили ли опять обо мне жандармы, подумал я, приспешники того, кто никак не насытится властью в Софии? Сама мысль о том, что снова придется встречаться с этими людьми, невежественными и грубыми, опьяненными властью, и отвечать на их дурацкие вопросы, была мне невыносима. Я неохотно направился к калитке. «В чем дело, Вуте? — говорю. — Чего кричишь, народ пугаешь?» — «Поп велел прийти тебе в корчму Глигора». «Пошто, — говорю, — я понадобился попу?» Надо сказать, что я уже поднаторел в их шопском диалекте, иначе невозможно было бы общаться с этими симпатичными, но страшно упрямыми и консервативными во всем, что касается обычаев и порядков, людьми. Когда-то даже анекдот ходил о том, как английскому лорду понравился один шоп, увез он его к себе в Лондон, хотел сделать из него камердинера и обучить английскому, но всего через полгода сам уже свободно балакал с ним по-шопски. «В корчме сидит какой-то человек, — отвечает Вуте, — немец не немец, кто такой, понять не можем. Лопочет что-то на своем языке, мы смеялись, смеялись, а после говорим, давайте посмотрим, чё ему надо». — «Ну, и чё ему надо?» — «Знам ли, чё хочет! Поп сказал, чтобы я тебя привел. Айда разберись». Мне стало любопытно: хоть и хорошо жить уединенно среди дикой витошской природы, но временами места себе не нахожу от тоски — ведь не можешь по целым дням только с пчелами да кошками разговаривать, хочется и человеческую речь услышать. Сбросил я опинцы, надел ботинки, прицепил и галстук-бабочку, натянул давно не надеванный учительский сюртук и в таком виде, удивляя ребятню, которая едва не приняла меня за ряженого, отправился в корчму Глигора. Вхожу, но из-за табачного дыма ничего не могу разглядеть (драгалевские мужики курят самокрутки с контрабандным табаком или же глиняные кривые трубки, и можете себе представить, что происходит когда задымят все разом). Мало-помалу начинаю различать фигуры и даже лица, вижу всех наших стариков во главе с расхристанным и уже пьяным попом. Вся эта постоянная клиентура Глигора сидит за непокрытыми столами, у каждого в руке шкалик с ракией. Тут и волынщик Стефо, и барабанщик Доне́. По всему видно, сидят здесь с самого утра. Наконец-то мой взгляд останавливается на «немце». Это еще молодой человек, в очках, с длинной черной бородой, на голове, по тогдашней моде, темная широкополая шляпа, вообще типичный интеллигент конца восьмидесятых годов, стамболовской эпохи. Заметив меня, «немец» поднялся (в то время наши шопы из-за Его высочества, который был немцем, всех иностранцев причисляли к немцам) и с явным облегчением, написанным на его лице, направился ко мне. Мы поздоровались, при этом он крепко пожал мою руку: видно, ждал меня с большим нетерпением. Я представился: «Незнакомов». — «Вы — русский?» — спросил он, услышав мою фамилию. «Я чистокровный болгарин, родом из Сливена, а Незнакомов — псевдоним, под которым я пишу свои сатирические рассказы. Так у нас принято, особенно у сатириков, скрываться за псевдонимом, вот до чего довел нас стамболовский режим». Лицо «немца» еще больше просветлело. «А я… аз… — художник… чех, мое имя Ян Вацлав Мырквичка. Я… аз — учитель в Софийская мужская гимназия. С прошлой годины (правильно говорю?) годины… я в Софии. Раньше жил в Пловдиве и уже немного знаю болгарский, но здесь люди говорят как-то чудновато, ничего не поминаю. Я… хочу рисовать, тут много интересный объект, очень-очень характерные, колоритные старики, но они только смеются, и я ничего не понимаю…» Я любезно прервал его длинную тираду, сказав, что мне очень приятно в его лице встретить здесь, на драгалевской земле, брата-славянина, прибывшего к нам, чтобы помочь духовному развитию нашего народа (во время правления Петко Каравелова и Деда Славейкова, еще при Баттенберге, по приглашению правительства в нашу страну приехало много чехов, которые проделали поистине огромную просветительскую работу). Я пригласил его снова сесть за стол и заказал ему шкалик ракии, подмигнув Глигору, чтобы дал из той бутыли, из которой он наливает только кмету и налогосборщику. Затем, обратившись к «обществу», я уже по-шопски объяснил, что гость наш — никакой не немец, а наш брат, славянин, чех, родная кровь. (Между прочим, Его высочество Фердинанд не очень жаловал чехов, всячески старался огорчить их, да и они отвечали ему тем же). А раз так, говорю, господа шопы, прошу прекратить насмешки и ваши шопские номера. Человек этот — художник, изограф, хочет рисовать шопский быт и здешних людей, и потому прошу любить его и жаловать, не мешать, а наоборот — создать в корчме благоприятную обстановку для выполнения священного обряда искусства. Последних моих слов шопы не поняли, но все же в корчме воцарилась тишина. Потом поп, а за ним и все остальные, каждый со своим шкаликом, стали подходить к гостю и чокаться с ним со словами «Добре дошёл в Драгалевцы». Затем все чинно уселись за столы: наш крестьянин любит, чтобы его фотографировали и рисовали, изо всех искусств он особенно благоговеет перед изобразительным, а если воспроизведенное на холсте похоже на объект, это просто поражает его. Гость (его имя сначала показалось мне довольно трудным для произношения, особенно в его чешском, певучем выговоре — Мырквичка-а-а-а) снова пожал мне руку, сердечно улыбнулся и вдруг громко произнес грубое и неприличное шопское ругательство. Видимо, лицо мое выказывало выражение глубокой обиды, а сидящие за столами стали хохотать так, что многие попадали на пол. Гость смутился, начал нервно поправлять очки, беспомощно глядя то на меня, то на смеющихся. Тогда поп Геле, тоже несколько смущенный, объяснил мне, в чем дело. До моего прихода Мырквичка хотел выучить хоть что-нибудь из странного наречия местных людей, и поп, известный пересмешник, взял да и сказал ему то ругательство, которое якобы значило на шопском «благодарю вас». Как бы там ни было, недоразумение разъяснилось, поп извинился: «А пошто сразу не сказал, что ты чех, черт тебя подери, дружище!» Настроение у всех снова стало превосходным, чему, разумеется, способствовали и опорожненные шкалики, которые Глигор, вдохновленный возможностью получить большую выручку, проворно разносил, снуя между столами. Пришел черёд и музыкантов: Стефо надул гайду, Доне́, усевшись поудобнее, стал отбивать такт на барабане, да так ловко, как только он умел, и вскоре маленькая корчма уже вся содрогалась от быстрого ритма и веселых, каких-то горловых и, естественно, пьяных возгласов. Первым, забросив камилавку на колени Вуте, вышел плясать поп Геле, за ним вскочил самый лучший танцор, постоянно водивший хоро в Драгалевцах, дядя Кола — уже немолодой, высокий и грузный мужик, но с удивительной, присущей только шопу легкостью в танце. Плясал он мелкими шажками, словно не касался земли (несколько позднее мой коллега Елин Пелин великолепно описал это невероятное умение шопов плясать рученицу в рассказе «Ветряная мельница»). Двери корчмы открыли, чтобы выходил табачный дым, и Мырквичка с интересом наблюдал за всем происходящим. Вдруг он раскрыл свой огромный блокнот, устроился поудобнее у стойки Глигора и начал быстро делать зарисовки. Через некоторое время он обратился ко мне: «Я буду очень признателен вашей милости, если вы встанете вместе с крестьянами в круг, чтобы я мог нарисовать ваше лицо. Ваше лицо очень характерно, вы — настоящий шоп». Сначала я — из-за врожденной скромности — отказался позировать, да и констатация, что похожу на шопа, была не особенно лестной для меня, уроженца Сливена, славящегося своим возрожденческим духом и смелыми гайдуками. Но раскрасневшийся от выпитой ракии поп, а за ним и другие старики потянули меня в круг. Я упирался. Ведь в своем городском сюртуке я как белая ворона среди этих одетых в овчинные безрукавки и бурки сельчан! Но это легко было поправить: с меня стянули сюртук, набросили на плечи шопскую бурку — ямурлук, всунули мне в рот кривую глиняную трубку — и я в самом деле стал похож на аборигена-шопа; разом оборвалась всякая связь с возрожденческим Сливеном, как будто ее никогда и не было. Усевшись среди тех, кто с живым интересом наблюдал за танцем дяди Колы, вскоре и я уже подбадривал его гортанными и пьяными выкриками, так же, как мои соседи.

Вот так, среди общего веселья, в непринужденной обстановке родился первый вариант ставшей потом очень известной картины профессора Ивана Мырквички, названной «Рученица», пополнившей сокровищницу нашей Национальной художественной галереи. На полотне я изображен добродушным дедком с трубкой во рту, который сидит справа внизу, на переднем плане.

Репродукция этого первого варианта картины была отпечатана в том же году в «Сборнике народной мудрости, науки и литературы», который только что начал выходить. Именно по этой репродукции накануне выборов в Обыкновенное Народное собрание шестого созыва, проходивших осенью 1890 года, софийская полиция арестовала антистамболовскую оппозицию в Драгалевцах. В том числе и меня: мою особу они распознали и под шопским «камуфляжем». Это служит еще одним подтверждением исключительного реализма искусства Мырквички.

Потом людей, конечно, отпустили (после соответствующей обработки палками). За исключением меня. Почти три месяца я находился под следствием: в полиции хотели узнать, почему на этой тайной сходке оппозиционеров, умело замаскированной под обычную сельскую вечеринку, я, самый что ни на есть русский агент, представился шопом. Не связано ли это с подлым заговором против Стамболова и Его высочества?

И хотя ничего не было доказано, я готов записать этот факт в свою биографию.

ЭТОТ МИР, ПОЛНЫЙ НЕОЖИДАННОСТЕЙ

Я всегда считал, что, если б мое детство и молодые годы не прошли в Бургасе, не случилось бы ничего из того, о чем я расскажу дальше.

В середине восьмидесятых годов прошлого века, когда я учился в единственной местной прогимназии «Отец Паисий», Бургас был небольшим городишком, тысяч на десять жителей, не больше, с четырьмя махаллами: греческой, расположенной рядом с портом, который в те времена представлял собой всего-навсего бревентчатый причал; еврейской — севернее греческой, между улицей Богориди и морским берегом; болгарской — к западу от них до самых Атанаскёйских виноградников, и турецкой — к югу от порта до Комлука, узкой косы между морем и Ваякёйским болотом. В каждой махалле была церковь, мечеть или синагога. После резни армян в Турции оформилась еще одна небольшая махалла — армянская — и тоже со своей церковью. Люди, населявшие эти махаллы, жили в добром согласии. Рыбаки, портовые грузчики, ремесленники, виноградари, рабочие Хаджипетровой мельницы, мелкие лавочники — все они под вечер собирались в многочисленных кофейнях, кабачках, трактирах и заливали горькую му́ку розовым анхиальским вином, которое продавалось по грошу ока, и как только удавалось забыться, начиналось веселье. А веселиться они умели, ах, как они умели веселиться!

Вот среди этих людей и проходило мое детство. Матери я не помню, потому что на второй же год после моего рождения она бросила меня и сбежала с каким-то итальянским моряком. Отца я тоже рано потерял, сгубила его малярия, страшная болезнь по тем временам в этих болотистых местах. Когда остался я сиротой, взял меня к себе сотоварищ отца, такой же как он рыбак и его побратим — грек Стилян Вангелис, по прозвищу Штилянито. Благодаря ему и его сыновьям я узнал море и так сжился с ним, что когда потом в моей жизни наступила резкая перемена и мне пришлось оставить родину и выбирать свой путь, я, конечно, стал моряком. Но об этом потом.

В те времена трудно жилось под чужой крышей, даже среди близких людей. Штилянито был добряком, жалостливым, честным человеком, но ему трудно было прокормить свою семью — жену, тетку Баласу, да многочисленных сыновей — крепких парней, им сколько ни дашь, все съедят. Были они башковитые, но из-за нужды рано бросили школу и начали работать в порту, грузить древесный уголь, тогда он пользовался большим спросом у стамбульских купцов, покупавших его для знаменитых стамбульских мангалов. И мне хотелось учиться, но до учебы ли тут, когда Штилянито и своим парням не дал образования, а я ведь чужой, сирота. Не мог же я как какой-то граф прохлаждаться в прогимназии, когда другие трудятся, отцу помогают. Пришлось и мне оставить учебу и пойти на причал. Тяжелая, грязная это была работа. Натаскаешься угля от темна до темна, после жрать ой-ей как хочется. Тут уж одними овощами да зеленью не насытишься — мяса или рыбы подавай. Штилянито каждую ночь выходил в море, старался человек, по выходным и мы с Костаки, самым младшим из его пацанов, ему помогали, только это дело везенья, один день густо, другой — пусто. Вот так, впроголодь, на двух тараньках да толстом ломте хлеба и жили мы целый день. И вместо того, чтобы расти тощими да хилыми, — бывают же чудеса на свете! — мы с Костаки вымахали как странджанские дубки, рослые и крепкие. В кулачном бою нам не было равных, да и ножиками мы научились орудовать — в бургасских кабаках нравы жестокие, пропадешь ни за грош. Надо всегда быть начеку, а как запахнет кровью, так и дай бог ноги. Скоро нам, особенно если встанем спиной к спине, никто не мог противостоять ни в греческой махалле, ни в Комлуке, где жили турки, а о еврейской и говорить не приходится, еврейчики все маменькины сыночки, хлюпики, их мы и в расчет не брали. В болгарской махалле среди переселенцев из Сливенского края и Турции тоже были удалые ребята, у них и пистолеты водились, потому что они провозили контрабанду через границу, которая тогда проходила чуть южнее Кюприя-Василико. Ахтополь же и Малко-Тырново были по другую сторону. Но мы и на них нагнали страху.

Так вот мы и росли — бедность, тяжелая работа, вместо развлечений — вино и потасовки. А как исполнилось мне семнадцать — переломный возраст! — в жизни моей появилось нечто новое, сладкая любовная истома, как говорится в стихах. Напротив лачуги Штилянито, где нас обитало общим счетом восемь человек, на улице Константина Фотинова жил богатый бургасский купец Анастас Милтиадов, собственник большого магазина деликатесов на главной улице города. Так вот этот самый бай Анастас был истинным франтом. Жил он на широкую ногу, деньги легко ему доставались, и он их не жалел. В мужских компаниях, что собирались в ресторане «Элит» и выпивали по бочке вина за вечер, все он раскошеливался. Он был завсегдатаем двух портовых борделей, и как появится у них новая венгерка, австрийка или левантийка, бай Анастас был первым ее клиентом. Ему кланялись, перед ним заискивали, во-первых, потому что он платил хорошо, а во-вторых, потому что привозил с собой на фаэтоне деликатесы из магазина. За его счет лакомились все в борделе. А фаэтон бай Анастаса заслуживает того, чтобы о нем сказать отдельно. Из самой Вены был выписан. Тут тебе и фонари, и зеркала, и выдвижные ступеньки — все честь по чести сделано, с явным расчетом на человека со вкусом. Упряжка тоже была отменная — два вороных коня, которыми правил один гагауз из Балчикского края, злой, одинокий человек, который жил в конюшне вместе с лошадьми, других живых существ он не признавал. Когда новый князь Фердинанд Сакс Кобург Готский впервые собирался в официальном порядке посетить Бургас и стали искать упряжку пороскошнее, не смогли найти ничего лучше бай Анастасового фаэтона. Облачили гагауза в какую-то пеструю ливрею, взятую напрокат в бродячем итальянском цирке, кое-как встретили Его величество, усадили на фаэтон, рядом примостился кмет и айда — в резиденцию. Все вроде бы шло хорошо, да вот беда: лошади-то всего один маршрут знают — к борделям. Они возьми да и остановись перед первым попавшимся на пути и… ни взад, ни вперед. Большой конфуз получился, но, как потом рассказывали бургасские шутники в кофейне Альберта, Его величество остался доволен.

Зато у себя дома, в семье, старый развратник бай Анастас, как это случается с такими людьми, ввел самые строгие порядки. Он следил, чтобы его единственная дочь, шестнадцатилетняя красавица Калиопа Милтиадова воспитывалась в почтении к религии, благочестии и благопристойности, подальше от всяких «гнусностей жизни», которых сам он, конечно же, не старался избегать. Прекрасная Калиопа была воспитанницей католического пансиона сестер-кармелиток, открытого в Бургасе еще до освобождения страны от османского ига. Православие, видимо, казалось бай Анастасу недостаточно строгой верой, и потому он пошел на неслыханный для грека шаг — обратил дочь в папскую веру. Рассказывали, будто ее собирались послать в Швейцарию на какие-то высшее католические курсы, чтобы она там изучала языки, потому что французского для нее, видите ли, было мало. В общем, готовили ее для «виссего обсесьтва», говорил бай Анастас, сюсюкая, как все греки. Хотя в Бургасе этим «высшим обществом» и не пахло. Для чего я все это рассказываю? Да потому, что по воле судьбы планам бай Анастаса не суждено было сбыться. Прекрасную Калиопу держали в полной изоляции, и по этой причине она была лишена общества молодых людей. Происхождение же у нее было как-никак средиземноморское, то есть она была девушкой с горячей кровью и богатым воображением. Не знаю, что она во мне нашла, но только как разденусь, бывало, до пояса и начну мыться у колонки, так она и появится у себя в окне, словно другого времени дышать свежим воздухом у нее не находилось. А вечером, как возьмет Костаки гитару, да как заведу я греческие любовные песни, которым выучился от него и его братьев, так прекрасная Калиопа тут как тут и возникнет у окна, вся обратившись в слух. Да и было из-за чего слушать. В то время у меня был хороший голос, особенно удавались мне высокие ноты, тонкие штучки, как говорили в Бургасе. Это потом уже я охрип от ветров и штормов, которым ежедневно подвергается моряк, но тогда… ах если бы тогда меня услыхал какой-нибудь импресарио, так, как это показывают сейчас в итальянских фильмах, я бы мог сделать блестящую карьеру. Но в недавно освобожденном моем отечестве даже слова-то такого «карьера» никто слыхом не слыхивал, а сколько талантов было загублено, страшно подумать. И не от высокой смертности, а от того, что не могли они расцвесть.

Импресарио не было, но зато слушатель, причем благодарный слушатель в лице прекрасной Калиопы, был, и потому наш двор каждый вечер ходуном ходил от музыки и песен, и если бы наш дом стоял не в греческой, а в какой-то другой махалле, не миновать нам неприятностей с соседями, потому что мы и в самом деле не давали людям спать. Но греки любят песни, и из-за песни они никогда скандалить не станут. Конечно, в чем другом они тоже хороши, и у них свои недостатки, но песни они любят, тут уж ничего не скажешь.

Начали мы с Калиопой обмениваться пламенными взглядами — и с песнями, и без песен. Теперь я уже подолгу застаивался перед осколком зеркала в кухне, и даже обзавелся гребенкой. Раньше меня ничуть не интересовало, какая на мне рубашка, а теперь я то и дело стоял у корыта и стирал. Правда, старался делать это по ночам, чтобы не увидела меня за этим занятием избранница моего сердца. А уж как станет искать бай Анастас работника мыть бочки и кадушки в подвале, грузить или разгружать товар — склад магазина размещался в глубине их двора, — я тут как тут. Крепкий я был, хорош собой, мускулы как у бычка, да и бородка пробилась. Боже мой, когда выросла эта щетина, стал я походить на самого сатану-искусителя. Работа у меня спорилась, и мне все равно было, как заплатит бай Анастас, лишь бы крутиться у него во дворе. Пойдет, бывало, прекрасная Калиопа с кувшином по воду, а надо сказать она то и дело ходила к колонке за водой, — надо же поливать цветы на веранде, — тут мы с нею обменяемся взглядами, да какими! Сегодня, завтра, так и бежали день за днем, пока однажды не случилось то, что должно было случиться. В тот знойный день бай Анастас поехал на фаэтоне в Месемврию поторговаться насчет одной редкой рыбы баночного посола, большим деликатесом считалась. Так что и гагауза тоже не было дома. Госпожа Хрисула, жена бай Анастаса, уже неделю как лечила на бургасских минеральных водах свой ревматизм. Старушка, под присмотром которой осталась Калиопа в отсутствие родителей, дремала внизу в прохладе полуподвального этажа, а я хозяйничал в погребе, отмывал кадушки, потому что близилась пора сбора винограда, обычно в Бургасе она приходится на сентябрь. Разделся я, значит, до пояса, работаю себе и вдруг каким-то шестым чувством ощущаю, что наверху кто-то тихонечко зовет: «Помогите, помогите!» А как раз над подвалом находилась комната Калиопы. Выбираюсь я, значит, из кадки, точнее вылетаю, словно у меня выросли крылья. Прислушиваюсь, а вдруг только послышалось? Минут пять стояла полная тишина, потом из открытого окна снова долетел тихий стон. И снова: «Помогите!» Двумя прыжками оказываюсь на веранде, позабыв и думать о старой ведьме бабке Коконице. Мой ангел зовет на помощь, и тут уж не до морали бай Анастаса и тетки Хрисулы и уж, конечно, не до того, что «скажут соседи». Наверху я слегка замешкался, потому что в горницах мне не приходилось бывать, бай Анастас со мной все внизу расплачивался, в цокольном этаже у него было нечто вроде конторы. Озираюсь по сторонам, множество дверей, какая из них в комнату Калиопы? Но тут снова долетел зов о помощи, теперь уже никак нельзя было спутать. Распахиваю дверь — и что же я вижу? Калиопа лежит без чувств на кровати в одной тонкой сорочке, видимо, ей стало дурно — жара стояла, наверное, и впрямь градусов под сорок. Подхожу на цыпочках, сажусь рядом, и тут меня такая оторопь взяла, что я точно одеревенел. Да и то, шутка ли сказать, я впервые был совсем рядом с женщиной, да не какой-нибудь, а с Калиопой, моей Калиопой, которой только в окне любовался. Протянул было руку, проверить, нет ли у нее жара, да так и не посмел прикоснуться ко лбу. Внизу в подвале стокилограммовыми бочками ворочаю, а здесь, смешно сказать, нет сил прикоснуться ко лбу девушки, упавшей в обморок. Наконец собрался с силами, положил ладонь на белый, нетронутый солнцем лоб, и тут на меня словно полыхнуло жаром. Калиопа открыла глаза и захихикала. Только что была в обмороке и вдруг обвила руками вокруг шеи, притянула к себе и начала страстно целовать. Надо сказать, что и я быстро опомнился. Показал ей, что значит молодая мужская сила. Боже, как выдержала тогда кровать, как не распалась на части! Честь и хвала тому мастеру, что ту кровать сработал. Только надо же было такому случиться, — может, потому что тогда нам это было впервой, да и жара стояла, как в пекле, — не заметили мы, как заснули. Часам к пяти бабка Коконица проснулась и поднялась наверх, поглядеть на свою питомицу, и застала нас в постели спящими в обнимку, как двое голубков. Первое, что ей пришло в голову, это бежать к соседям и привести их на место преступления. Потом ее греческая практичность взяла верх и она рассудила: «Ну приведу я цюзих людей, ну увидят они посор «аристократки», а потом бай Анастас сдерет с меня скуру, ся то что сяснула посредь бела дня и не уберегла птицьку. Луцсе сидеть тихо-мирно, будто и снать ницего не снаю, а то как бы не осьтаться без куска хлеба…»

Саданула она меня в бок, я вытаращился и обомлел, увидав над собой вместо милого личика Калиопы старую образину, ведьму Коконицу. Поворачиваюсь к Калиопе, а она еще спит, устала бедняжка. А бабка таращится, делает мне знаки немедленно убираться вон. Ладно, так и быть, но я, как говорится, без штанов. Наконец бабка поняла, в чем дело, отвернулась, я натянул штаны, прибрал все остальное и вышел на цыпочках. Калиопа так и не проснулась.

Что было дальше, я не знаю, но только после этого случая, как только хлопнет калитка и бай Анастас уйдет в магазин, бабка Коконица лично открывает мне дверь верхнего этажа и я, как кот, пробираюсь к Калиопе. Как я узнал потом, она не пожалела целой низки турецких золотых монет, заплатить бабке Коконице за молчание.

Так продолжалось до возвращения госпожи Хрисулы с бургасских минеральных вод. Словно райский сон остался в моей памяти тот август 1890 года, такого в моей жизни больше никогда не было.

Потом все застопорилось. Переглядываемся с Калиопой, готовы съесть друг друга глазами и только. Тетка Хрисула — это не бабка Коконица, она, как орлица, бдит над своим чадом. Однажды воскресным утром, роковым утром, отправилась тетка Хрисула на службу в греческую церковь, бай Анастас пошел в кофейню еврея Альберта. Воспользовавшись случаем, я тут же метнулся наверх. Калиопа только того и ждала. Впилась в меня, чуть не исцарапала мне шею ногтями. Только надо же было такому случиться, забыл бай Анастас дома портмоне. А такой уж он был человек, что любил угощать и щедро платить, не было у него привычки за чужой счет пробавляться. А сколько там от еврейской кофейни до дома! Вернулся он домой, ищет портмоне, нигде нет, заглянул и в комнату Калиопы. И что же видит: тот самый верзила, нищий из подвала, которого он и за человека-то не считал, расположился в постели его дочери… Бай Анастас был не дурак, понимал что к чему. А она видите ли, вместо того, чтобы кричать на всю округу, отбиваться от насильника, тоже с самым большим усердием участвует в этом греховном деле. И это его-то дочь, которую воспитывали в чести и благочестии кармелитки, черт бы их побрал с их сатанинской верой!

Естественно, после всего этого нам с Калиопой жизни не стало. На следующий же день отправили ее к родственникам в Пловдив, мне даже и краем глаза не удалось увидеть ее на прощанье. Ночью увезли на фаэтоне. Конец мечтам о Швейцарии, о высших католических курсах. Как я узнал позднее, ее вновь обратили в православную веру. Вероятно, чтоб побыстрее выдать за какого-нибудь богатого грека.

А мне было запрещено появляться на глаза бай Анастасу до второго пришествия. Богатый мерзавец имел большое влияние на управу местной общины, а это значило, что для меня нет места ни в Бургасе, ни в окрестных городках Месемврия, Анхиал или Созополь. Одним словом, мне грозила голодная смерть, потому что бай Анастас, если уж возненавидит кого-то, то бери ноги в руки и спасайся, пока цел! Думали мы, думали с моим верным другом и побратимом Костаки и однажды ночью, а было это в сентябре 1890 года, взяли и забрались, никому не говоря ни слова, на турецкое судно «Юскудар», которое грузилось зерном у причала. Не было у нас ни документов, ни денег, только штаны на заднице да по одной домотканой холщовой рубахе. Вот так мы и отправились в Стамбул. Отсюда перед нами открывался широкий мир. Сильные мы были, здоровые, любая работа нам была по плечу. Молодым — море по колено, вот мы и решили наняться на шаланду, добраться как-нибудь до Пиреи, а уж оттуда пароходом ли, клипером ли отправиться по морям и океанам. Морское бродяжничество лучше всего лечит любовную му́ку, это еще до меня доказал один морской скиталец, английский поэт лорд Байрон. Конечно, тогда я понятия не имел, что говорил лорд, но чувствовал, я всегда тонко чувствовал…

В Пирее мы некоторое время работали портовыми грузчиками, грузили бочки с маслинами и ящиками с лимонами на суда, отправлявшиеся в северные города Европы, и все расспрашивали на пароходах и парусниках, не нужны ли юнги или помощники кока. В таковых не было нужды, и потому нам пришлось взяться за самую скверную и самую тяжелую работу — помощниками кочегара на грязной пробитой итальянской посудине, которая бог знает почему величалась пароходом «Мадонна Джулия». На нем мы кое-как прошли Эгейское и Тирренское моря, чуть не потонули у берегов Калабрии, там постоянно штормит, дуют сильные ветры, а для нашей «Мадонны» буря в семь баллов была гибельной. Наконец добрались мы до Неаполя. Как говорится, посмотрев Неаполь, можно и умереть. Заплатили нам какие-то гроши, забрали мы свои немудреные пожитки с «Мадонны». Внизу, в кочегарке, нечем было дышать, и мы совсем стали похожи на чертей. Везде было грязно, но внизу, в кочегарке, особенно. На этот раз решили мы найти себе работенку почище, на паруснике, тогда они еще ходили наряду с пароходами. Однако нигде нас не брали. Ну и наголодались же мы тогда в Неаполе! Два месяца зимой ели только вареные креветки и мидии, но не сдавались, ждали подходящую посудину. Решили не соваться на первое попавшееся корыто. Подобрали нас две пожилые дамы, приютили на ночлег за известную плату… Это нам пришлось по душе. Однако к концу зимы наши дамы стали слишком взыскательны, да и то сказать, ведь мы на одних мидиях держались. Вроде бы говорят, что мидии в этом отношении хорошо действуют, стимулируют, так сказать, но уж март стоял на дворе, и мы совсем обессилели. Давай, говорю, Костаки, уходить в море, а то у нас здесь шеи совсем вытянутся. И надо же такому везенью, как раз в это время зашел в порт бриг «Фатерланд», гамбургской приписки. Юнга у них заболел постыдной болезнью, и они решили оставить его в портовом госпитале. Дожидаться же его выздоровления им было некогда. Явились мы к капитану, понравился ему Костаки на место прежнего юнги, но побратим упросил его взять и меня помощником в камбуз чистить картошку, мыть посуду, а по вечерам помогать стюарду разносить ужин начальству в кают-компании. На этом бриге провели мы восемь месяцев, экипаж оказался — всякий сброд, но выучили мы кое-как английский морской сленг. Слов пятьсот, не больше, но и их вполне достаточно, чтобы попросить поесть или с дамой столковаться. Да и что там было особенно говорить, к вечеру от усталости все болит, едва доберешься до кубрика, бросишься на койку и тут же захрапишь, потому что через четыре часа пробьют склянки — и снова целый день на ногах. Писем я не писал, Калиопа неизвестно где, отца с матерью у меня не было, Штилянито был неграмотный. Да и работы было невпроворот. Капитан герр Генрих Леверкузен, чертов немец, капризный и привередливый, вечно недовольный и бранчливый, обзывает балканской скотиной. Где уж тут мечтать о Калиопе. Только иногда мелькнет она в кратких сновидениях розовым видением.

На второй месяц капитан вышвырнул меня из кают-компании и послал матросом на правую вахту. Работа и в самом деле была намного тяжелее. На руках не заживали кровавые мозоли, а кроме того была опасность свалиться с реи и разбиться о палубу. Зато среди товарищей на душе легче. Никто не оскорбляет, не унижает. А я был гордым малым. Вот и решил, если еще хоть раз герр Генрих посмотрит на меня исподлобья своими мутно-голубыми немецкими глазами и обругает, ударю его прямо по лицу, на котором лихо торчали подкрученные кайзеровские усы. Я бы сделал это, черт побери, хоть и хорошо знал, что за оскорбление капитана действием в немецком торговом флоте по головке не гладят и, по всей вероятности, мне пришлось бы гнить где-нибудь в швабских застенках. Хорошо, что меня вовремя вышвырнули из кают-компании.

На правую вахту мы попали вместе с Костаки. С верным другом легче переносятся и холод, и голод. Хорошо, что здесь, под немецким строгим глазом, мы как следует научились карабкаться по мачтам, висеть на реях, скатывать паруса — сложная наука, которая постигается только практикой и то в молодые годы.

На «Фатерланде» мы дошли до самого Кейптауна, а перед тем заходили в Дакар, Абиджан, Аккру и Луанду. Разгружали разные немецкие побрякушки и гамбургское красное сукно, которое в больших количествах покупали, наверное на пелерины, местные негритянские вожди, у которых колонизаторы отняли всю власть, оставив им лишь право рядиться в пестрые тряпки. А грузили мы леопардовые шкуры, страусиные перья и еще много всякой всячины. В Германии и Франции, по всей Западной Европе распространилась мода на страусиные перья, которыми богатые дамы, миллионерши и куртизанки, содержанки разных толстосумов украшали свои шляпы. Без такого пера на пустой своей голове мадам все равно что не мадам — и ей позор, и тому, кто ей платит. Да и не только стервы сходили с ума, одно время не было генерала или адмирала, у которого на каске не развевались бы страусиные перья. А уж манто так непременно должно было быть леопардовым и ничуть не меньше. Бедные страусы и леопарды, сколько их было перебито из-за нелепых капризов разных ничтожеств!

Но не нам, простым морякам, рассуждать на эту тему. Наше дело грузить вонючие шкуры, поднимать и опускать якорь и ставить паруса. Хотя иногда, особенно жаркими тропическими ночами, когда мучает тебя бессонница, лежишь на матросской койке, и одолевают тебя тяжелые думы. У одних только и есть, что койка да деревянный чемодан с немудреными пожитками, а другие в страусиных перьях разгуливают по царским банкетам, приемам и аудиенциям. И все это вроде бы от бога. Попался бы мне этот господь бог, я бы его так отделал загрубевшими от фалов и марселей руками! Только нельзя. Раскрасить морду дозволяется только такому же, как ты сам, что рядом с тобою на рее или храпит на соседней койке с деревянным чемоданом в изголовье, чтобы не выкрали у него драгоценностей. Ну да ладно, не будем распространяться, а то в немецком флоте и мысли подслушиваются.

Как бы то ни было, после этого долгого и трудного рейда в Кейптаун мы с Костаки стали, можно сказать, профессиональными моряками. Могли уже наниматься куда угодно, нам уже не грозила самая черная работа. Поэтому в Гамбурге мы тут же ушли с «Фатерланда». Конечно, сперва подождали, чтобы герр Генрих расплатился, как полагается, после чего я обругал его по-нашему, а под конец обозвал немецкой скотиной. Не знаю, насколько он меня понял, но на душе у меня полегчало. Сполна отплатил ему, как говорим мы, болгары.

Неделю мы с Костаки не вылазили из гамбургских кабаков и борделей, пока не растратили все подчистую, да и не так уж это было трудно, потому что швабы не бог знает как щедры. И вот однажды с тяжелого похмелья нанялись мы на английский корабль «Дрейк», ливерпульской прописки, который направлялся в Австралию. Захотелось нам увидеть этот континент, а там и острова Океании. От своих собратьев моряков слыхали мы, что если и есть на земле рай без царей и патриархов, то это там, на тихоокеанских атоллах. Лежишь себе на пляже, заморские фрукты сами падают с пальмы тебе в рот, а вокруг полуобнаженные туземки играют на дикарских инструментах и через час-два услаждают тебе жизнь. Ребяческие мечты, но в этом нет ничего предосудительного, ведь нам с Костаки было тогда по девятнадцать лет. Да и что было взять с нас, молодых и зеленых, не закончивших даже семилетки?

«Дрейк» был первоклассным быстроходным трехмачтовым клипером. Чудесное романтическое корыто, последний конкурент пароходам. Командовал им мистер Уолтер Маккини, суровый бородатый шотландец, любивший заложить за воротник, но втихаря, и об этом мы узнали уже под конец. Он мог выпить кварту виски, встать на мостике, простоять там всю вахту и при этом никто даже не догадывался, что, если ткнуть его пальцем, он лопнет, так как до краев наполнен жидкостью. Так вот, этот Маккини не больно-то пускался в разговоры с нашим братом. Отдаст команду — это у него здорово получалось — и замолчит. От Лондона до Сиднея — 60 суток пути при благоприятном попутном ветре, и за это время от него мы услышали с десяток слов, не больше. Но все равно у него было приятнее служить, чем у шваба герра Генриха, у которого язык молол не переставая. Все же британец, как-никак. Верно, что он не давал спуску за малейшее провинение, особенно на вахте, но зато относился ко всем одинаково, на судне не было разделения на любимчиков и нелюбимых, которое особенно раздражает в море. Да и де это не раздражает? Я скажу напрямую, лично я предпочитаю людей строгих, суровых, беспристрастных, они гораздо лучше тех, кто интимничает с экипажем и делит людей на наших и ваших.

«Дрейк» вышел из Ливерпуля 11 февраля 1893 года чертовски туманным зимним утром, но как только мы выбрались в пролив Сен-Жоржа, туман рассеялся и подул попутный норд-вест, сопутствовавший нам до самых Канарских островов, — кажется, мы даже поставили рекорд. Старик Маккини был нами доволен и разрешил коку раздать по одной кварте рома каждому члену экипажа. Да и сам он, видимо, перебрал в этот день, потому что даже не высовывался из каюты. От Канарских островов мы спустились прямо вниз через Атлантику, прошли мимо Святой Елены, достигли «ревущих сороковых широт», и только тогда Маккини скомандовал «лево руля». Потом, уже никуда не заходя, мы направились в Сидней по знаменитому «шерстяному пути». Вся австралийская шерсть, из которой вяжутся прекрасные шотландские свитера, отправляется в метрополию по этому пути. Этот морской путь прошли и мы с Костаки. Для грека в этом нет ничего особенного, они известные мореходы, не раз бывали в этих южных широтах, а вот болгарин, пожалуй, побывал здесь впервые. Надо сказать, что держался я по-мужски, есть тому свидетели. В Сиднее наши с Костаки пути-дороги разошлись, он остался на «Дрейке», и правильно сделал, потому что попасть на такое судно — большое везенье, а я отправился к капитану Маккини. Плюнув сначала через левое плечо, я постучал в дверь капитанской каюты. «Так и так, — говорю, — сэр, я очень доволен рейсом и уроками морского дела, которые я у вас здесь получил, но вы должны понять меня. В моем лице болгарин впервые ступает на эту землю, и раз уж я добрался сюда, то хочу воспользоваться случаем и осмотреть здешние достопримечательности, а то когда еще доведется побывать в этих краях». Капитан Маккини сдвинул мохнатые брови, насупился. «Кто-кто, говоришь? Болгарин? А разве есть такой народ?» В те времена назваться болгарином все равно что папуасом. «Да, говорю, есть, сэр. И еще какой. Пятьсот лет жили под турком». «А-а-а, так ты так и скажи. Верно-верно, когда я был в твоем возрасте, Гладстон держал какую-то речь о них в парламенте. Но только Гладстон относился к вигам, а я к тори, и тогда я не очень-то обратил внимание на его слова…» Теперь уже я ничего не понимал, но это не имеет значения. «Ну, — говорит, — раз такое дело, не стану тебя отговаривать. Только не оставайся в здешних местах навсегда. Останешься — кончено с тобой. Цапнет тебя какая-нибудь островная королева, а ты, как я погляжу, крепкий малый, а королевам только таких и подавай. Вот я когда-то…» Тут он спохватился и махнул рукой. Говорю же, что капитан у нас был не из разговорчивых, итальяшка или кто другой на его месте болтал бы на эту тему до полуночи. «Нет, — говорю, — сэр. Погляжу, как живут люди, а потом вернусь домой и опишу, что повидал на белом свете (тогда не было еще такого выражения «путевые заметки», впервые его использовал Алеко Константинов). Пусть кое-кто поглядит, что недаром я потратил время, вышел из меня толк». Тут я, конечно, имел в виду Калиопу и проклятого бай Анастаса. Маккини посмотрел на часы, и я понял, что мне пора выметаться. И в самом деле, за все время, что мы провели на «Дрейке», я не слыхал от него столько слов. «Ну, — говорю, — прощайте, сэр!». — «Прощай, мой мальчик. И берегись островитян, иначе пропадешь!»

Ну вот и все о Маккини. Больше мне не приходилось с ним встречаться. Хороший был мужик. Настоящий морской волк.

Собрал я свои немудреные пожитки в деревянный моряцкий чемодан, обнял своего побратима и сошел на берег. Подождал, пока на мостик поднялся Маккини, и приказал поднять якорь. Послышались скрип брашпиля, резкая команда поднять фок и грот-марсели, грохот кованых моряцких башмаков на палубе — это вся наша дружная команда бросилась к мачтам. Маккини даже не глянул вниз на меня. Суровый шотландец, черт побери! Раз ушел с корабля — уже не существуешь для него. А может, он и прав, кто знает. Если будет он, вроде нас славян, распускать нюни при каждом расставании, то это дорого ему обойдется.

Сверху с фок-мачты помахал мне Костаки, потом норд-вест надул паруса, и «Дрейк», словно конь без узды, бросился вперед к выходу из Сиднейской бухты. Вскоре он превратился в точку на горизонте. Первоклассный клипер был, теперь таких уже нет, выродился, погиб парусный флот!

Я остался один на причале и вдруг, впервые со времени смерти отца, почувствовал себя сиротой. Кто знает, может, напрасно поддался я своему болгарскому любопытству и остался здесь? Надо было хотя бы Костаки уговорить остаться со мной…

Но я быстро пришел в себя. Совет Маккини держаться в стороне от островов не выходил из головы, вызывая желание поступить как раз наоборот. Что поделаешь, так уж устроен болгарин — он бросается к запретному как мошка на свет свечи. А может, это свойственно всем людям на свете? Потому что и старик Маккини, как я понял из нашего разговора, не преминул заглянуть на эти проклятые райские острова.

Я был слишком голоден, чтобы стоять так и рассуждать. Вошел в первый попавшийся морской кабак, заказал бифштекс с кровью, к тому времени я уже привык к этому английскому блюду. Сначала во мне все переворачивалось при одном только виде непрожаренного мяса, а потом понравилось. Бифштекс поддерживает в человеке силы, а мне сейчас как раз это и надо было — черт знает, что ждало меня на островах. Но я уже решил, и назад дороги нет. Да и как возвращаться в Болгарию, не повидав этих островитянок. Что тогда буду рассказывать молодежи?

В кабаке было полно нашего брата, всякий сброд, всех цветов и оттенков, но больше всего, конечно, китайцев и малайцев. Как говорится, их не сеют, не жнут, они сами растут. Вдруг входит какой-то верзила, то ли швед, то ли норвежец, русоволосый медведь двухметрового роста, на голове зюйдвестка надвинута до самых глаз, да как гаркнет: «Алло бойс, требуются с десяток каналий, здоровых мужиков для одной работенки на северных островах!» Услыхав про острова, я навострил уши. Кто знает, может, этот швед мне послан самим богом. Но смотрю, англосаксы и разные там голландцы, французы и ухом не ведут. Только я да человек семь китайцев встали. «Записывай!» — говорим. Швед принялся записывать, а что там записывать у китайцев? Ван Дун Мин, Дан Сун Лин, Тан Мун Син… Подошел и мой черед. «Петр Димитров», — говорю. Не назвался Незнакомовым (так меня окрестили в Бургасе, потому что я не знал своей матери), у меня на это были свои соображения. В этой Океании, стране без законов, на всякий случай не стоит полностью раскрываться, Димитров и только. Швед перестал писать и вытаращился на меня: «А ты что за птица? Русский?» — «Болгарин», — говорю. «А что это такое, болгарин?». Ну как ему объяснишь в кабаке, в таком китайском окружении? «Пиши, говорю, русский! Не больно велика разница!»

Так меня и записал швед, капитан Свенсон, как потом я узнал. На другой день явились мы в порт в назначенный час. Я с моряцким сундучком, а у китайцев и того нет, по одной полотняной торбе через плечо. Ищем-ищем шхуну «Кейт», как нам было велено, — нет такой. Ах, мерзавец! — ругаю я чертова шведа. Вдруг один китаец кричит: тян, мян, сян… и руками машет. Побежали мы к нему, а там, в самом дальнем, вонючем месте причала, куда стекают канализационные воды, видим низенькую трехмачтовую шхуну, выкрашенную в серо-голубой цвет, наподобие военных кораблей. На фоне моря ее почти не видно. А на корме название — «Кейт» — совсем свеженькое, будто ночью выписанное. Порт прописки — Джакарта или что-то в этом роде. На мостике стоит Свенсон и усмехается. «А ну, — кричит, — поторопитесь, диар бойс!» Мы поднялись, оставили вещи в тесном, будто камера для смертников, кубрике и айда снова на грязную, сто лет не мытую палубу. А на причале уже откуда ни возьмись — широкие с впряженными в них австралийскими першеронами платформы, а на платформах — продолговатые ящики с надписью «Осторожно — стекло!». Начали мы грузить ящики, а они тяжеленные, того и гляди надорвешься, поджилки лопнут. Ядра в них, что ли, что же это за стекло? Я-то ладно, сильный, какие бочки во дворе бай Анастаса ворочал, а китайцы? Кожа да кости. Как они выдюжили, не знаю. К вечеру нагрузили мы шхуну, здорово она осела, бедняжка, по самую ватерлинию. А когда закончили, решил я оглядеться, чтобы понять, черт побери, в какую калошу я угодил, вместе с какой швалью придется покорять острова с их королевами. Гляжу, значит, кроме меня, если не считать, разумеется, самого Свенсона с его единственным помощником, каким-то Суаришем — кто он такой, я так и не понял, вроде бы белый, а больше на цыгана смахивает, — других белых нет. Все остальное — желтые или черно-желтые морды. Кто Ван, кто Сен, кто Дун, а кто Ахмед — черт их разберет. Свенсон же всех называл одинаково — «китаеза». «Эй ты, — кричит, — китаеза, подай-ка вон то!» И «китаеза» бежит, шлепая босыми ногами, и подает. А что поделаешь, за деньги и не на то согласишься, а не хочешь, так подыхай с голоду.

В конце концов и я стал называть их китаезами, а они, ничего, не обижаются, привыкли.

Как только мы погрузились, Свенсон тут же дал команду отдать швартовы. Очень спешил, явно не хотелось ему задерживаться в порту. Подняли мы паруса и потихоньку вышли из залива. Взяли курс на восток. Идем день, идем второй, океан становится все мрачнее, все неспокойнее, а навстречу ну хоть бы одно суденышко! Ни острова не видать (а ведь я ради островов-то и отправился в это плавание!), ни берега — кругом только вода до самого горизонта. Волны то и дело окатывают перегруженную шхуну, на вахте работаем, привязавшись канатами к мачтам. Один малаец, из тех, что мы застали в экипаже, плохо привязался, так его смыло волной за борт. Никто и не подумал спасать его, все равно, что какую-нибудь бочку потеряли. Да и где там спасать, штормище — восемь баллов! Поневоле вспомнишь о нашем благословенном Черном море. Вечером лежу на койке в кубрике, и так как с китайцами у меня нет ничего общего, потому что они и сленг-то с трудом понимают, от нечего делать размышляю о том о сем. И чем больше я размышляю, тем меньше мне нравится это дело, в которое я по своей воле, а если быть откровенным, по собственному легкомыслию ввязался. Почему, думаю, ни один белый не ухватился за предложение Свенсона? И почему эта проклятая «Кейт» скрылась в самом вонючем месте порта, куда и полиция-то никогда не заглядывает? Вопросы, вопросы — целый рой. А ответа никакого. И почему, черт побери, никаких встречных судов? Значит, мы идем где-то в стороне от установленных и отмеченных на карте морских путей! Ну да ладно, раз ввязался, теперь уже ничего не поделаешь, после драки кулаками не машут. Надо же, отправился на охоту за островными королевами!

Однажды ночью пробрался я в трюм посмотреть, что в тех ящиках с надписью «Осторожно — стекло!». Еще днем я утащил тесло и отвертку у столяра. Этот человек со свирепой черной мордой был откуда-то с Северного Борнео, он ходил все время в чалме и каждое утро и вечер совершал на палубе намаз, повернувшись лицом на Запад, в сторону Мекки. Эта мусульманская вера и Балкан достигла, а уж на востоке распространилась даже здесь, на краю света. Мы же, моряки, что из христиан, не признаем ни бога ни черта, а когда море штормит, клянем всех святых и самой матушке Богородице спуску не даем. Зато мусульмане, когда молятся, все равно что в беспамятство впадают, ничего не видят, ничего не слышат вокруг. Крепкая, жилистая религия! Значит, та-а-ак… Спустился я в трюм, зажег свечу, крысы разбежались в разные стороны, меня аж в дрожь кинуло. Снял крышку с одного ящика и увидел именно то, что и ожидал увидеть: везем мы, значит, братцы, оружие, винтовки, револьверы и патроны американского производства, правда, кто-то пытался сбить клеймо, но оно все равно проступало. И везем его контрабандой, вот, значит, почему болтаемся мы в этих широтах, где ни одного порядочного судна не встретишь. Забил я снова крышку ящика и выбрался на палубу. Куда везем это оружие? Если кому-нибудь из тех, что восстали против колонизаторов, — хорошо. Мне приходилось слышать от стариков в Болгарии, как наши перед Апрельским восстанием что угодно готовы были отдать за любое ружье или револьвер. А если не для повстанцев, а для каких-нибудь негодяев? Эх, Петр, и угораздило же тебя! А в этом деле не шутят, здесь можешь враз концы отдать, вон тот малаец вчера, которого волной смыло, пошел ко дну, никто и молитвы не прочитал за упокой его души. Пропадешь ты, Петр, и прекрасная Калиопа даже не узнает, где твоя безымянная могила. Да-а-а, что-то я слишком раскис.

Но я быстро пришел в себя. И принял решение, первое, которое пришло на ум. Пойду, думаю, лично к Свенсону, мне кажется, он хороший парень, пойду и напрямую спрошу, что это за фантасмагория. А если откажется говорить, попрошу, чтобы высадил меня на первом попавшемся острове. Да и то сказать, я же на острова собрался с мирными целями — заниматься любовью, а не войной (потом уже это стало лозунгом хиппи, но я это придумал за восемьдесят лет до них). Нашел дурака, возить ему оружие. Да за такие дела в этих местах, где нет законов, могут и на рее вздернуть. В цивилизованной Европе вешают, а что уж об этих местах говорить… А с другой стороны, если оружие для повстанцев, то почему бы и не пособить? Иду к Свенсону, а там будь что будет!

Свенсон был у себя в каюте, на мостике держал вахту его помощник Суариш. Стучу в дверь и тут же слышу: «Войдите!». Значит, и ему не спится, и у него свои заботы. Вхожу. «В чем дело, Митроу?» (он окрестил меня Митроу, от Димитров, и так я остался Митроу на все время своей моряцкой жизни). Секунду поколебавшись, я по-моряцки напрямик рубанул: «А в том, — говорю, — что я знаю, какой товар мы везем в трюме, извините, сэр, но…» — «Не называй меня сэр, Митроу, раз от тебя нечего скрывать, давай, — говорит, — поговорим по душам. Садись вот здесь, что будешь пить?» Я сел и попросил стакан рома. Он налил мне и себе, и мы чокнулись. «Ты, — говорит, — еще в кабаке мне показался симпатичным, и я, — говорит, — завтра же назначу тебя первым помощником, потому что нет у меня никакого доверия к этому португальцу Суаришу, я, — говорит, — даже не знаю, как его настоящее имя, может, какой-нибудь испанский шпион…» Я слушаю, а сам все время настороже, пытаюсь понять, насколько он искренен, или просто морочит мне голову. «Продолжайте, — говорю, — сэр!» «Я же сказал тебе, — продолжает Свенсон, — брось ты с этим сэром, только злишь меня!» Свой парень, он и потом таким оказался, швед, одним словом. Отказался я от «сэра», он успокоился и начал мне рассказывать, что оружие везем на Филиппинские острова, где создана революционная организация, борющаяся против испанского ига. Сказал он мне, как она называется, не то Катипунан, не то Катипунар, я так и не запомнил. Командовал ею какой-то Бонифасио, а мы должны были прибыть в условленное место на острове Лусон и там ночью, тайно от испанских военных катеров, передать оружие его людям. Дело, конечно, рискованное, вот почему мы идем этими водами, где только киты попадаются навстречу. И потому наш экипаж сплошь из «китаез» и малайцев, людей почти что бессловесных. И еще он сказал, если я умею держать язык за зубами, то в случае благополучного исхода дела не останусь внакладе, потому что за оружие хорошие деньги платят. И за то, что шкурой рискуем, потому что, если схватят нас испанцы, сам понимаешь, не сладко придется. Слушаю его, слушаю и думаю, значит, сбылась моя моряцкая мечта, на остров идем, только королевой на том острове старая карга Смерть, а она встретит нас не под звон гитары, а с той черной косой, которой косит она матросские буйные головы, да и не только матросские. А если посмотреть на дело с другой стороны, то ведь люди восстали, бунтуют, им без оружия никак нельзя. Будь у наших в том Апреле побольше ружей да пистолетов… «О, кэй, Митроу?» — доносится до меня голос Свенсона. «О, кэй, Свенсон!» Так я и сунул голову в капкан. Пожали мы друг другу руки, выпили еще по стаканчику, потом еще но стаканчику, а потом он мне говорит: «И уйди ты, наконец, из этого кубрика с китайцами. Завтра же перебирайся в каюту Суариша, а к китайцам пошлем португальца. Я бы его за борт столкнул, да ничего не поделаешь, раз взял с собой. О, кэй?» «О, кэй», — отвечаю.

С этого разговора и началась «крупная авантюра на острове Лусон», под таким названием вошла эта операция в историю Филиппин. Благодаря ей Бонифасио поднял в 1896 году восстание против испанцев, и хотя на следующий год его расстреляли, все же он первым провозгласил независимую Филиппинскую республику. Потом, конечно, в Манилу пришли янки, но мы со Свенсоном сделали свое дело. А как нам это удалось и как мы не попали в руки испанцам, это уже другой разговор. Сейчас у меня другая цель. Важно, что все кончилось благополучно и что легкомысленный и любопытный болгарский паренек вышел из этой переделки сухим из воды, да еще с полтыщей долларов в кармане.

Рассказываю об этом не для того, чтобы похвалиться и выпятить свою скромную личность, как это обычно бывает в воспоминаниях и мемуарах, а чтобы хотя бы бегло познакомить читателей с обстановкой, которая в те времена сложилась в Океании. А теперь перехожу к самой существенной части своего повествования, а именно к тому, как случай свел меня с одним из самых замечательных писателей конца XIX — начала нынешнего века. Правда, в наше время он несколько позабыт и вышел из моды, но перед первой мировой его имя почти не сходило со страниц газет и журналов. Он был известен как своими произведениями, которых у него было много, так и скандальными историями, которыми была так богата его краткая, но бурная жизнь.

Разгрузившись в Лусоне, мы уже могли не избегать оживленных торговых морских путей. По приказу Свенсона на следующий же день серо-голубой краской было замазано название шхуны «Кейт» и вместо него написано ее настоящее, под которым она была прописана в порту Джакарты, — «Орион». Ветер нам благоприятствовал, мы совершенно спокойно прошли вдоль восточных берегов мятежных Филиппин, и испанские военные катера, отмечая наш курс на север, не беспокоили нас. Опасными для них были только те суда, которые держали курс вест, зюйд-вест. Небольшое повреждение бизань-мачты вынудило нас, однако, ненадолго прервать свой путь в Иокогаму, где мы должны были загрузиться японским шелком для Новой Каледонии и островов Фиджи. Ближе всего по курсу лежали острова Идзу или Бонин, посещавшиеся только английскими и американскими китобойными и тюленебойными флотилиями по дороге на Курилы в Северной части Тихого океана. Это были невзрачные островки вулканического происхождения, лишенные романтики тропиков, с жалкими портами и рыбацкими поселками на берегу, в которых было по несколько жалких лавчонок и корчмушек, где, как впрочем, везде на островах заправляли китайцы. И вот здесь, в этом забытом богом месте, мне и суждено было встретиться со знаменитым писателем. Впрочем, в то время он был восемнадцатилетним безусым юнцом и понятия не имел о писательском ремесле. Я же обладал хотя бы тем преимуществом, что был на три года старше и гордился, как я уже говорил выше, своей черной сатанинской бородой.

Раз уж я заговорил о себе, попытаюсь дополнить портрет. Начну с физического облика, поскольку духовного в те времена еще просто не было. Его, то есть духовного облика черты, начали складываться только по возвращении на родину после двух лет скитаний по морям и океанам. Итак, представьте себе гиганта почти двухметрового роста (теперь я на тридцать сантиметров ниже, потому что жизнь никогда не баловала меня и дальнейшие жизненные испытания, которые выпали на мою долю, кого угодно согнули бы в три погибели), с охватом груди метр двадцать, длинными мускулистыми ногами, без всякого намека на брюшко (мой теперешний животик появился только после первой мировой империалистической войны) с кулачищами такими громадными, что одним ударом я мог свалить вола. Почти трехлетняя морская жизнь, которая проходила внизу, у паровых котлов, или наверху, на мачтах и реях парусников, сделала мои мускулы стальными. Когда в портовых трактирах возникали неизбежные пьяные драки, при моем вмешательстве две враждующие стороны моментально прекращали потасовку, так как не видели смысла ее продолжать. Тихо и кротко садились они на свои места, брали в руки стаканы и с уважением и страхопочитанием, свойственным примитивным существам, смотрели на играющую под моряцкой тельняшкой мощную суперменскую плоть. Думаю, что этого беглого описания вполне достаточно, чтобы понять историю, которую я расскажу ниже.

Подойдя к первому из Бонинских островов, мы увидели, что у деревянного причала жалкого порта уже стоят на якоре две-три парусные шхуны, подобные нашей. Можно сказать, что в те времена, когда пароходы завладевали океанами, это были последние обломки когда-то мощных китобойных и тюленебойных парусных флотилий. Жаль, безвозвратно уходил в прошлое период, который был далеко не самым плохим в морской истории. Я счастлив, что успел застать хотя бы его конец и мне есть что рассказать молодежи об этом суровом и романтичном времени.

Мы бросили якорь рядом с крайней шхуной, и капитан Свенсон вдруг радостно воскликнул на мостике: «О, черт побери, так это старая калоша «Софи Сатерланд»! Какой приятный сюрприз!» В это время на палубу «Софи», с пропиской во Фриско (Сан-Франциско — Прим. авт.) высыпали любопытные матросы — в этих отдаленных местах новое судно в порту — целое событие, а на мостике появился высокий плечистый человек с трубкой и длинной с проседью бородой, которая доходила ему почти до пояса. Он посмотрел на наш мостик и какое-то подобие улыбки появилось на его мрачном лице. Он вытащил трубку из рта и дружески махнул рукой в нашу сторону. «Здорово, Ларсен! — крикнул капитан Свенсон. — Ты куда, на Курилы?» — «Туда, — проревел капитан «Софи», — а ты?» «В Иокогаму. Провернул одно хорошенькое дельце и теперь немного для собственного удовольствия». — «Это хорошо, раз можешь позволить себе удовольствие. Как бросишь швартовы, давай ко мне, пропустим по стаканчику!» — сказал бородач и скрылся в рубке. Видно, не из разговорчивых.

Мы причалили, бросили два якоря и крепко привязали шхуну к кею (залив был открытый, продуваемый норд-вестом). Свободным от вахты Свенсон разрешил сойти на берег и одним прыжком оказался на корме «Софи». По-видимому, они с Ларсеном были соотечественниками и их связывала старая дружба. Подождав, пока он скроется в рубке, я и шестеро «китаез» во главе с их главарем (у них всегда есть один главарь), рябым разбойником с желтой лентой на лбу по имени Ван Лин или что-то в этом роде, тут же спрыгнули на бревенчатый причал. Куда отправиться моряку в таком безотрадном месте? Конечно, в ближайшую китайскую корчму. Впрочем, здесь, в этом поселке, она была единственной. Мы заняли два стола справа от обязательной в заведениях такого рода облицованной и надраенной до блеска жестью стойки бара. Там на высоких стульях уже расположились и пили неизменную рисовую водку трое русоволосых моряков с «Софи». По свободной манере держания и по тому, как они ни на кого не обращали внимания, я сразу узнал в них американцев. Все трое были довольно видными парнями, но один из них, совсем юный мальчик, производил впечатление особое. Чуть пробивающаяся бородка, открытое красивое лицо викинга, непокорная русая прядь, ниспадающая на высокий загорелый лоб, и поразительные синие глаза, каких я до тех пор никогда не видел. Еще будучи школьником бургасской начальной школы «Отец Паисий» (мне всегда приятно вспоминать об этой школе, потому что это единственное учебное заведение, которое мне удалось окончить), так вот, еще школьником я читал сказку об одной северной царевне. Я всегда представлял себе эту царевну, бог знает почему поразившую мое детское воображение, именно с такими вот глазами, они просто очаровывали своей невероятной прозрачностью. Помнится, я подумал: человек с такими глазами не может быть негодяем, просто самой природой ему не дано им быть, хотя потом жизнь не раз опровергала это. Парень был одет в грубые моряцкие штаны и серый свитер крупной вязки, подчеркивавший литые мускулы и мощную боксерскую шею. Вот, подумал я, настоящий моряк. С таким, наверняка, приятно померяться силой, такой не использует недозволенный прием. Только подумал и, видимо, сглазил. Не прошло и пяти минут, как мы уже дрались. Не не буду опережать события и расскажу все по порядку.

Причиной всего стал наш меченый китаец с желтой лентой на лбу. Он подошел к стойке бара, сказал что-то содержателю и нарочно толкнул стакан одного из спутников парня. Этот китаец был отъявленным мерзавцем, такой если не нагадит кому-нибудь днем, ночью не может спать от угрызений совести. Американцы, а уж тем паче моряки, таких обид не прощают. Американец вскочил, сграбастал «китаезу» за синюю хлопчатобумажную робу, приподнял и швырнул к нашему столу. Мои китайцы, будто сорвавшись с цепи, вскочили и вшестером бросились на троих американцев. И тут пошло-поехало. Американцы, конечно, больше приспособленные к кулачному бою, расправились с «китаезами» в два счета. Но те не успокоились, выхватили из-за поясов длинные ножи. Вижу, большая каша заварилась, и без вмешательства местных властей не обойдется. Допиваю я, значит, свою водку, встаю и жестом приказываю своим разгоряченным китайцам остановиться, подхожу к стойке и одним ударом перекидываю первого подвернувшегося американца через жестяную стойку прямо в объятия вытаращившего глаза содержателя. Значит, один вышел из игры. Вторым ударом загоняю второго американца в дальний угол трактира — мне запомнилось его удивленное лицо, наверное, он не мог поверить, что так быстро получил нокаут. В это время парень с синими глазами размахнулся и саданул меня в челюсть, отчего, признаться, у меня из глаз икры посыпались. За всю свою моряцкую карьеру я такого удара — хоть и частенько бывал в разных переделках — не получал. Тряхнул я головой, чтобы все встало по местам, и двинул ему правой в грудь точно над диафрагмой — у парня аж дух перехватило. И он, видать, такого удара не получал, потому что в синих глазах мелькнуло явное уважение. Но уважение уважением, а драка дракой, парень пришел в себя и обрушил на меня короткий левой в правую скулу, да так, что на этот раз я растянулся на грязном полу. Кто бы мог подумать! «Китаезы» взвизгнули, что-то замяукали на своем кошачьем языке и схватились за ножи. Тут уж я испугался. Исполосуют ведь парня: шестеро на одного. Крикнул им, чтоб убирались, если есть какие счеты сводить, то мы и без них, желтокожих, обойдемся. Потерев ушибленное место под глазом, я поднялся с полу и встал в боевую позицию: с этим синеглазым парнем нужно быть начеку. Китайцы расступились, убрали ножи — они любят зрелища, особенно им приятно, если белые расквашивают себе морды. «Двое дерутся, а третий выигрывает» — наверное, это они придумали, впрочем, я не уверен.

Стоим мы посреди круга, и вдруг мне так жалко стало обезобразить такое красивое лицо, потому что я знал, что если разозлюсь, войду в раж, то остановиться уже не могу, бью наповал (теперь, конечно, я и мухи не могу убить, так деградировал от этой интеллектуальной жизни). Я крикнул: «Эй ты, бой, как там тебя?» — «Джек», — отвечает он удивленно. Он готовился к драке, а не к такому любезному диалогу. «Джек, — говорю я, — убери-ка лучше кулаки и выметайся вместе со своими неотесанными приятелями! Потому что мне жаль портить твою смазливую мордашку». Но вместо того, чтобы образумиться, он весь покраснел от гнева, эти кельты, потом я узнал, что он ирландского происхождения, упрямые люди. Вроде бы северная нация, а ума у них с гулькин нос. «Ты давай, боксируй, а разглагольствовать будешь потом. Если, конечно, у тебя останется такая возможность!» «Ну ладно, Джек, только смотри потом не жалей, когда тебя не узнают дамочки во Фриско». «Хватит проповедей, сэр! Держи гард!» И он принялся подскакивать вокруг меня кречетом, и пока я раздумывал, надеясь, что он образумится, взял и провел апперкот, да такой, что любой бы на моем месте очухался часа через три. «Ну, Джек, перестань валять дурака. Я не хочу драться, а рука у тебя тяжелая, ты меня того и гляди с ног собьешь. Тогда китайцы вытащат ножи, и от вас останется только фарш! Больно-то они вас, янки, любят, того и ждут. А остановить их будет некому». — «Сэр, — кричит он, — прошу вас прекратить разговоры!» — «Ах так, — кричу я, — не хочешь прислушаться к голосу разума, тогда получай!» И пока он скакал вокруг меня, я зафуговал ему прямой правой в голову, а затем провел несколько быстрых коротких ударов по корпусу и в челюсть. Он покачнулся, отпрянул к стойке, но, признаю, крепким парнем оказался, быстро пришел в себя и нанес сильный прямой под дых, чуть выше запрещенного (он дрался честно, это надо признать), а затем провел апперкот в сонную артерию. Теперь уже и я разозлился, но не из-за ударов — к ним я привык — а из-за того, что он со мной на «вы», хотя я к нему как к своему брату матросу. Я шагнул вперед, китайцы расступились, а один из них, кажется, тот, рябой, ударил его сзади по голове. Джек схватился за голову и посмотрел на меня укоризненно, и прав был, черт возьми. Боже, как меня бесят такие подлые удары! Я дал ему знак прекратить на время нашу драку, взял подлеца за шиворот и одним ударом отправил его к Конфуцию. Остальные из солидарности тут же набросились на меня. Ну, думаю, сейчас я вас разделаю, как цыплят, и вскоре все четверо лежали на полу рядышком, словно бутылки в баре. Пятого уложил коротким свингом Джек. Расчистив таким образом территорию, я крикнул Джеку: «Ну как, будем продолжать или хватит? Может, лучше выпьем по одной?» — «Будем продолжать, — кричит тот, — не люблю останавливаться на полдороге». — «О, кэй!» — говорю. И, сконцентрировавшись, нанес ему свой знаменитый боковой левой, который я всегда приберегаю на крайний случай. Из рассеченной брови хлынула кровь, и он рухнул на пол. Не было смысла считать, потому что при таком ударе не встают — верный нокаут. Ну, думаю, упрямый кельт, вынудил-таки, черт, дойти до крайности. Бросил я десять долларов хозяину корчмы, который таращился на меня точно на какое-то древнее азиатское божество, сказал ему плеснуть по ведру воды на лежащих рядышком на полу китайцев, а если и это не поможет, то отнести их по адресу — парусная шхуна «Орион», крайняя справа. После чего я перекинул через плечо бездыханного Джека и направился к «Софи Сатерланд». Все равно что нес родного брата, так полюбился мне этот упрямый и честный моряк. Я сгрузил его на палубе, и дежурный тут же оттащил его в укромное место, потому что, как объяснил он, капитан Ларсен в этом отношении не давал спуску и, если бы увидел Джека в таком состоянии, не миновать ему трех дней карцера. Убедившись, что парень попал в надежные руки, я написал ему коротенькую записку: «Питер Митроу, на память о драке на островах Бонин» и сунул ее в карман его матросских брюк.

У себя на «Орионе» я умылся из ведра, потому что весь взмок, рука у Джека оказалась тяжелая, а потом пошел в каюту. На утро «Софи Сатерланд» у причала не оказалось. Еще затемно отчалила она, взяв курс на Курилы и унесла в кубрике моряка Джека из Фриско (фамилии его я так и не узнал), который в то время был семнадцатилетним пареньком, но уже тогда было ясно, что из него выйдет толк, да еще какой!

Надо сказать, что с того вечера китайцы возненавидели меня смертной ненавистью. Дошло до того, что я начал побаиваться их, воткнут нож в спину во время какой-нибудь ночной вахты, потом столкнут в черную воду и доложат Свенсону, что я упал за борт в пьяном состоянии (а такие состояния случались, чего греха таить). Приходилось постоянно быть начеку, но это дело мне все больше и больше не нравилось. И потому, когда через три дня мы пришли в Иокогаму, я явился к капитану Свенсону и рассказал все как есть. Он меня понял. «Очень сожалею, — сказал он. — Питер, ты был моей опорой на «Орионе», но раз приходится… Ступай к Суаришу, пусть он тебе даст расчет и гуд бай, счастливого плавания!»

В Иокогаме я задержался недолго, раза два посетил дома с гейшами, моей балканской морали все еще претили подобные заведения, и так как денег у меня было много (Свенсон сдержал слово насчет пятисот долларов), я купил билет на пароход «Аделаида» и отправился пассажиром в Брисбен, что в Австралии. Впервые мне не надо было вскакивать, как ужаленному, при ударе склянок, я вылеживался, словно бей, на койке в каюте второго класса. Мой спутник, занимавший соседнюю койку, оказался очень приятным человеком. Это был словак, эмигрант, он работал мастером на брисбенской мясобойне. С этим паном Яро в Брисбене мы погуляли на славу, он был большой любитель хорошего вина, а в этих широтах нет ничего дороже вина. Он познакомил меня и с одной красавицей, тоже словачкой, и за две-три недели я спустил все заработанное. Такова уж моряцкая жизнь, полная превратностей. Простился я с Ханкой, хоть и грустно нам было расставаться. Бог с ним с этим континентом, уж больно он далеко! Нанялся я кормчим на парусную шхуну «Макомбо», сингапурской регистрации. Капитаном на ней был мистер Хейнс, маленький сухонький человечек из Уэльса, который хорошо знал свое дело, но злой был как черт. С ним мы так и не смогли найти общий язык даже после трехмесячного плавания, а как пришли в Сингапур, так я и дал ему отставку, то есть, вернее он мне дал.

Дальше жизнь моя была сплошным бродяжничеством. За два года объездил всю Океанию. И в Новой Каледонии побывал, на Самоа и Фиджи, на Соломоновых островах и в Папуа, где в то время еще встречалось каннибальство. Будто в Европе или Америке люди не жрут друг друга, будто бай Анастас не хотел сожрать меня вместе с потрохами! В отличие от него папуасы меня и не пытались съесть, но зато я схватил такую тропическую лихорадку, что чуть не отбросил копыта. И тогда мне вдруг захотелось вернуться в родную Болгарию, разузнать, что сталось с моей первой любовью. Все ли еще держат ее затворницей в пансионах и монастырях или уже выдали замуж за какого-нибудь купца, ведь об этом так пекся бай Анастас. Нанялся я стюардом на пароход «Веллингтон», — первоклассное пассажирское судно, которое обслуживало линию Лондон — Сидней. Натянул на себя белый редингот, нацепил черный галстук-бабочку и — «Что вам угодно, сэр? Как пожелаете, со льдом или без?» Через два месяца прибыли мы в лондонский порт. Я сразу же ушел с «Веллингтона», не нравилась мне эта лакейская служба, хоть и не трудная, а все же внизу, в кубрике с матросами, веселее. И люди там настоящие, не то что эти аристократы из кают первого класса.

Гуляю я себе по лондонским улицам, свободный как пташка, глазею на витрины, время от времени захожу в какой-нибудь бар — там таких заведений сколько угодно, опрокидываю стаканчик неразбавленного виски — так проходят мои дни, и тем временем ищу какой-нибудь пароход, отправляющийся в Афины или Стамбул, а там уже рукой подать до Болгарии.

Стояла осень 1895 года. Промозглая, туманная сырость пронизывала до костей, я ежился в матросском бушлате, даже виски не согревало. Шел я себе, никому не мешал, вдруг подходит ко мне один полицейский, «томми» в высокой каске и с белой дубинкой в руке, усатый такой, хмурый, от туманной сырости весь свет ему не мил. «Ваши документы?» — спрашивает кислым голосом. Только этого мне не хватало в этой промозглой мгле. Документов у меня никаких, в Океании, стране без законов, документы вообще никому не нужны. Правда, было у меня какое-то липовое матросское свидетельство с «Макомбо», изданное проклятым Хейнсом, который ко всему прочему был еще и педантом. Я долго рылся в портмоне, доставая свидетельство. «Томми» взял его с таким видом, будто ему сунули ядовитую змею, долго рассматривал его со всех сторон, потом вернул и затребовал паспорт. Я пожал плечами. «Ничего не поделаешь, сэр, в таком случае вам придется последовать за мной в Ирвингский участок». Видя, что дело принимает серьезный оборот, я сказал ему по-болгарски: «Слушай, чучело, пошел ты к такой-то матери!». Он, конечно, ничего не понял, но по тону моему уразумел, что это не больно вежливо, и крепко взял меня под микитки, ровно я арестован. Я стукнул его по руке, и так как сила у меня медвежья, видимо, трахнул здорово, потому что он замахнулся на меня дубинкой и ударил по голове. Вроде бы дубинка резиновая, но звезды посыпались у меня из глаз. Вскипел я и вмазал ему так, что он осел задом на мостовую. Сначала он уставился на меня, точно парализованный, — видно, никак не мог поверить, что какой-то иностранец посмел так обойтись с ним, представителем всесильной в те времена Британской империи. Потом он выхватил из кармана свисток и пронзительно свистнул. Тут же из тумана, будто только того и ждали, показались еще два чучела, и не успел я опомниться, как они скрутили мне руки за спиной. Резким движением я раскидал их в стороны, но первый «томми», который уже пришел в себя, изо всех сил снова ударил меня дубинкой по голове. На какой-то миг я потерял сознание, а когда очнулся, они уже надели на меня наручники и заталкивали в полицейскую повозку. Здорово же я влип, подумал я. Вместо того, чтобы попасть на судно, отправляющееся в Стамбул, буду теперь оправдываться в полицейских участках да таскаться по судам. Опасения мои оправдались. В Ирвингском участке меня допрашивал какой-то сержант, я давал письменные показания (к тому времени я уже умел с горем пополам писать по-английски) кто я такой да откуда и почему скитаюсь в Британской империи без документов. Они понятия не имели, где находится моя родина Болгария и что это за государство, и, несмотря на мои протесты, записали, что я родом из Османской империи. «Империя» — это им было понятно. Засадили меня в подвал полицейского участка, и на следующий же день я предстал перед районным судом. Судья, благообразный розовощекий джентльмен, в считанные минуты влепил мне приговор: шесть месяцев тюрьмы за бродяжничество и за оказание сопротивления британским полицейским.

Сразу после вынесения приговора меня отправили в Редингскую тюрьму, что в ста километрах к западу от Лондона. Один надзиратель обыскал меня до нитки, забрал у меня часы, которыми я так гордился (я приобрел их в Сингапуре с цепочкой сиамского серебра — роскошной добротной работы). Меня поместили в общую камеру, где набралось человек двадцать нашего брата: драчуны Истэнда, карманники, бродяги, мелкие мошенники, азиаты и негры из колоний с приговорами от трех месяцев до года. Мы тут же подружились. Среди заключенных такого рода существует какое-то интернациональное братство. Да к тому же они сразу поняли, что со мной шутки плохи, с первого взгляда оценили мои кулаки, не дожидаясь пока я на ком-нибудь их испытаю.

На следующий день нас вывели на «пятачок» на прогулку. В колонне я оказался за негром с Ямайки и перед каким-то старым мошенником из Истэнда, из тех, что роются в мусорных ящиках и кого называют отбросами общества. Идем, значит, мы друг за другом, молча прогуливаемся, и вдруг я замечаю, в глубине двора еще один, второй «пятачок», отделенный от нашего тонкой проволочной сеткой. А на этом втором «пятачке» в полном одиночестве прогуливается человек, которого я никогда не забуду. Он был красив, как ангел небесный, с бледным лицом, искаженным глубокой внутренней болью (вряд ли мне удастся все это описать грубым матросским языком, наверное, слова будут суконные, казенные, но я все равно попытаюсь). Представьте себе высокую стройную фигуру, на которой даже тюремная одежда выглядела, как официальный фрак, не хватало только орхидеи в петлице. Человек прогуливался, погрузившись в свои мысли, за все время он не бросил ни одного взгляда на нашу разношерстую компанию, стучавшую по плитам подкованными ботинками и башмаками на деревянной подошве. Воспользовавшись моментом, когда дежурный сержант на минуту отвлекся, закуривая сигару, я шепотом спросил истэндского мошенника, что за птица этот господин. Тот что-то прошепелявил в ответ, я только понял, что господин — птица высокого полета, очень известный писатель по всему свету, но и он получил свое за… Тут он понизил голос настолько, что я ничего не расслышал. Да и сержант вновь принялся пристально следить за «пятачком» (разговоры во время прогулки категорически запрещались). Я был озадачен: как же так, писатель, а в тюрьме? Писателей даже у нас редко сажают в тюрьму. И что это за писатель? Надо сказать, что в те времена писатели меня еще не больно-то занимали. Борьба за хлеб была слишком тяжелой, чтобы оставалось время на книги. Да и в чужих портах, и на судах мне не попадались болгарские книги. Литературный английский я еще не настолько понимал, чтобы читать, вот ругательствами и проклятиями я овладел в совершенстве и в этом отношении мог бы соперничать с настоящими англичанами, но литература только из ругательств и проклятий не делается. Впрочем, болгарские журналисты потом быстро опровергли это мое мнение.

Через четверть часа нас вернули в камеру. Однако меня разбирало любопытство, особенно хотелось узнать, почему он прогуливался совсем один, неужто он смертник? Я спросил одного соседа по камере, из тех, что казались поинтеллигентнее, как зовут изолированного и за что он сидит. «Да, — говорит, — он на самом деле писатель, а засадили его за какой-то скандал, кажется… (тут он снова понизил голос, но на этот раз я понял, в чем дело). Вот потому и содержат его отдельно, а как зовут его, не знаю, путанное трудное такое имя. Но ты о нем не беспокойся, подержат-подержат да выпустят. За таких всегда найдется, кому заступиться. Вот наше с тобой, брат, плохо дело. А таких, как он, не жалей!»

И я, действительно, не жалел его тогда, хотя до конца своего срока с любопытством смотрел по ту сторону сетки, и, надо сказать, что тот господин (к концу первого месяца я узнал и его имя — Оскар Уайльд) совсем высох от горя, тюремная одежда обвисла на нем, как на вешалке. Бог знает, к какой жизни привык он там, на воле, а теперь вот — в одной компании с мошенниками и ворами. Иногда и этим людям, разным там богачам и эксплуататорам, приходится несладко.

Кое-как отбыл я свои шесть месяцев. В этой тюрьме научился я от мошенников и карманников некоторым номерам, которые потом очень пригодились мне в жизни. Даже в литературной деятельности, которой я предался по возвращении на родину, оказались довольно-таки полезными. Что касается писателя, Оскара Уайльда, то он так и остался за проволочной сеткой, не сбылось пророчество моего соседа по камере, не выпустили его досрочно. Никто, видать, в этой Англии за него не заступился. Когда меня освободили и я снова начал свою скитальческую жизнь, я редко вспоминал об этом человеке. Столько всего было нового, где уж помнить обо всем! Забыл я и паренька, с которым дрался в китайской корчме на островах Бонин. Я даже не знал его фамилии. Джек — и все тут, а мало ли Джеков скитается по морям и океанам!

Моя мечта вернуться на родину осуществилась лишь к 1900 году. Я поднакопил деньжат и не спешил хвататься за первую подвернувшуюся работу, выжидал, выбирал. Бургас казался мне страшно изменившимся, вдвое больше и гораздо более населенным. В нем был новый порт, большой железнодорожный вокзал, таможня. К тому времени жизнь разбросала моих друзей, кое-кто уже женился. Штилянито, мой благодетель, умер. Костаки не вернулся, его братья тоже плавали по морям и океанам, бай Анастаса разбил паралич (дали о себе знать грехи молодости!), целыми днями он таращился из бывшего калиопиного окна, глядел на молодок, возвращающихся из турецкой бани, и вздыхал бедняга — а что ему оставалось? О Калиопе не узнал ничего нового, кроме того, что она удачно вышла замуж и живет в Пловдиве. Я не пытался найти ее — не хотелось бередить старые раны.

Понемногу я начал заполнять пробелы в своем образовании, к тому времени уже понял, что, имея только богатый жизненный опыт, подобающего места в обществе не займешь. Нужен и определенный минимум культуры и воспитания, и я начал жадно читать газеты, журналы, книги…

Эпилог

Однажды, развернув в кафе Альберта утреннюю софийскую газету, а было это в том же 1900 году, я увидел на снимке знакомое лицо. В первый момент я никак не мог вспомнить, где я видел этого человека, и только потом, когда прочитал внизу, что в Париже на 44-м году жизни скончался известный английский писатель Оскар Уайльд, все воскресло в памяти. Я вновь увидел наш грустный тюремный «пятачок» и одинокого заключенного, который прогуливался по ту сторону тонкой металлической сетки, глядя перед собой ничего не видящими глазами. И я сказал себе: а ведь я мог заговорить с ним в тот момент, когда сержант ослаблял бдительность, мог вырвать у него хоть несколько слов, в то время интервью еще не вошли в моду, мог разузнать кое-что, например о его хобби, о творческих планах. И теперь эти его откровения могли бы обернуться для меня звонкой монетой. Да, конечно, но разве я мог тогда все это оценить? Неизбежные промахи молодости.

В 1907 году, в то время я уже начал публиковаться, некоторые мои вещицы, посвященные моряцкой жизни, уже публиковались на страницах журналов, как вдруг на литературном небосводе появилось новое имя — американца Джека Лондона. Его расхваливали на все лады в изданиях тесных социалистов, начали выходить и переводы его рассказов о золотоискателях и моряках. А в 1908 году вышел из печати роман «Морской волк». Я всегда живо интересовался тем, что писалось у нас и за границей о море, и тут же приобрел эту книгу в лавке Низамова. Как же я был ошеломлен, увидев на второй странице, там где помещается портрет автора, лицо, которое я, по сути дела, никогда не забывал. Так ведь это то самое прекрасное лицо с синими ангельскими глазами, которое я изуродовал в китайском кабаке на островах Бонин! Ну и мастера же их врачи, сумели — таки выправить ему физиономию.

Подумать только, какой шустрый ирландский парень! И он пошел по моим стопам — из бродяг в писатели. Только он, кажется, превзошел меня, потому что его начали переводить и у нас. Я же делаю лишь первые шаги в журналах, а мою книгу недальновидные издатели еще, видимо, и не думают издавать.

И почему я тогда не убил его? Такой была моя первая реакция, но потом, подумав, я понял, что в мировой литературе хватит места и для двоих. Другое дело, если бы мы мерялись силами только на нашей родной почве!..

Сидней — Джакарта — Лондон — Хисар — 1983 г.

ЖРЕЦЫ ТАЛИИ

I

Застенчивый Ярослав

Когда мне исполнилось четырнадцать лет, то есть когда я был в расцвете переходного возраста, мой отец, Пеню Димитров, известный в Казанлыке фабрикант — производитель розового и гераниевого масла, решил всерьез заняться моим воспитанием. В известном смысле он был прав. Нужно признать, что тогда я действительно был большим проказником и шкодил за десятерых. Да это и понятно — единственный сын у родителей, у которых было еще пять дочерей, последыш, любимчик. Меня баловали, закармливали лакомствами, игрушки выписывали из самого Стамбула, тряслись надо мной, чтобы, не дай бог, не укусила змея, не забодал бык или не клюнул петух. В результате вырос самый большой сорванец во всей бывшей Казанлыкской каазе. Учился я, разумеется, плохо, по арифметике, а потом и по геометрии постоянно приносил домой двойки, и не потому, что плохо соображал. Наоборот, голова у меня варила, но в школе мне было скучно, учителя не могли заинтересовать меня, затронуть мою душу (слово «душа», благодаря русской литературе, стало модным и в Казанлыке). И потому, когда в школе случалась какая-нибудь неприятная история — подложат ли булавку Прилагательному, учителю болгарского языка, чтобы он на нее сел, выпустят ли мышь на уроке химии и химичка, многострадальная Геновева, от ужаса перебьет все пробирки, — директор, бай Атанас Тыпчилештов, не искал виновных, он знал, что зачинщиком всегда был я. В младших классах больше тройки по поведению я не получал, раз десять меня хотели исключить, но терпели из-за отца, почетного члена школьного попечительства, одного из уважаемых людей города. В конце концов чаша терпения переполнилась: меня застали «врасплох» с одной гимназисткой, преждевременно созревшей сельской девушкой; она была старше меня, белобрысая и немного чокнутая и сама лезла на рожон. Дело оказалось серьезным, и даже сам господь не помог бы мне выпутаться. Отец понял, что мое дальнейшее пребывание в казанлыкских учебных заведениях при тогдашней морали и требованиях, предъявляемых к юному поколению, могло, мягко говоря, подорвать его авторитет и неблагоприятно отразиться на процветании его предприятия. А так как я был его единственным наследником (дочерей тогда в расчет не брали), то он опасался, как бы в Казанлыке, где меня баловали и семья, и школа, и общественность, я не стал шалопаем, который широкой рукой пустит по ветру все, что он скопил за многие годы, работая как вол, во многом отказывая себе и заслужив тем самым уважение окружающих. И потому, когда меня исключили из гимназии (только на год, опять-таки из уважения к отцу), он решил послать меня учиться куда-нибудь за пределы страны. Отец рассчитывал на то, что человеческая память коротка, — пройдет пять-шесть лет, о моих грехах люди забудут, и я вернусь в Казанлык с ореолом человека, получившего заграничное образование. Огорчало его лишь то, что я был слаб в математике и вообще в точных науках. Уже много лет он не мог найти себе хорошего бухгалтера, все время ему попадались жулики. Он надеялся, что когда я получу солидное коммерческое образование, то возьму дела его предприятия в свои руки и, таким образом, безболезненно стану его преемником. У конкурирующей фирмы «Папазов и сын» был в то время бухгалтер — Борислав Кавалджиев, клад, а не работник. Старый Папазов, эта хитрая лиса, не мог им нахвалиться, потому что тот отлично знал свое дело и был абсолютно предан хозяину. Так вот, этот Кавалджиев, я его хорошо помню (пузатый такой и важный господин с бакенбардами, как у Франца-Иосифа), когда гулял по главной улице со своей пани Марженкой (его жена была чешкой), вокруг него образовывался вакуум, пустое пространство, исполненное почтительной тишины. Так вот, пример этого Кавалджиева и был той последней каплей, которая наклонила чашу весов и заставила отца принять окончательное решение. Моему отцу нравилась именно его чопорная важность. Очевидно, он мечтал, что когда-нибудь и его сын будет разгуливать по главной улице под руку с какой-нибудь Властенкой или Боженкой, розовой, чистенькой и пухлой, которая будет полной противоположностью нашим неотесанным казанлыкским девицам. Кавалджиев (мы, дети, называли его пан Маржо) окончил Пражское коммерческое училище, одно из самых известных учебных заведений в Австро-Венгерской империи. При каждом удобном случае он расхваливал порядки этого училища, его педагогов, методы преподавания и т. д. и т. п., причем об этом он мог говорить часами, будто училище ему платило за рекламу.

И вот, в начале лета 1899 года отец вызвал меня на мужской разговор наедине. Еще раз хорошенько отчитав меня и наградив всеми обидными эпитетами, которыми так богат наш казанлыкский разговорный язык, он сообщил, что на пять лет меня отлучают от семейной среды (которая плохо влияет на тебя, осел ты этакий!) и посылают по рекомендации господина Кавалджиева в Пражское коммерческое училище для обучения бухгалтерскому делу на известном своими преподавателями финансовом факультете. Поступить туда было нелегко, но у нас, болгар, в Праге был свой человек, большая шишка в системе образования империи, господин Константин Иречек, бывший болгарский министр народного просвещения. Он помогал получить образование способным болгарским юношам, которые потом переносили чешскую культуру и сравнительно облагороженные центральноевропейские нравы на дикую балканскую почву. Я молча слушал и соглашался. Что мне еще оставалось делать? Откровенно говоря, Казанлык мне уже порядком надоел: город, конечно, хороший, здесь и едят досыта, и пьют вдоволь, но все же это глубокая провинция, царство обывательщины и скуки, одним словом, восток. То ли дело цивилизованная Европа! В пятнадцать лет кому не хотелось попасть бы в веселую Австро-Венгрию, на родину вальса! Оттуда приезжали все кафешантанные певицы и танцовщицы, в том числе и известная Илонка из старозагорского «Гранд-паласа», о которой наши отцы рассказывали только изрядно выпив и то шепотом. Я поцеловал отцу руку, попросил у него прощения за все доставленные ему неприятности и дал слово, что если меня примут в Коммерческое училище, то начну новую жизнь (с тех пор я уже раз двадцать клялся в этом матери, старшей сестре и зятю, жене, второй жене и, разумеется, любовницам). В субботу отец вызвал господина Кавалджиева в свою контору и велел принести коньяк (господин Кавалджиев ничего другого не пил). Они закрылись и к вечеру сочинили письмо господину Иречеку, в котором просили его взять меня на свое попечение. Письмо прочитать мне не дали, написали на конверте «лично» и запечатали его пятью сургучными печатями. Через месяц в Австро-Венгрию должен был ехать приятель отца софийский комиссионер господин Власаки Нанев. Решили отправить меня с ним, так как он должен был заехать в Прагу но какому-то делу. Мама начала готовиться к долгой разлуке, и целый месяц у нее глаза были на мокром месте. Сестры бог весть как не плакали, они в общем-то завидовали мне — «оболтусу и бездельнику», который увидит мир и будет кататься на венском колесе в Пратере (сначала мы с господином Власаки должны были посетить Вену). К концу месяца мой багаж был готов: два чемодана и три корзины с сухим пайком: колбасами, бастурмой, острым перцем и прочими казанлыкскими гастрономическими изобретениями. Можно было подумать, что я уезжаю не в богатую Австро-Венгрию, а в Белуджистан. Господин Власаки, веселый и добродушный толстяк, у которого не было других интересов, кроме как поесть и выпить, гостил у нас неделю, а потом мы вместе отправились в Софию. На вокзале снова, конечно, были слезы, рыдания, ведь моя мать никогда надолго не разлучалась с любимым сыночком. Да и у отца в последний момент навернулись слезы.

Как бы там ни было, к вечеру мы прибыли в «большое село». Господин Власаки устроил меня в недорогой гостинице на улице Марии Луизы. В одном номере со мной оказался мальчик-армянин из Пловдива — Оник Дердерян, который тоже ехал в Прагу поступать в Коммерческое училище. У него тоже имелось рекомендательное письмо к Иречеку. Оник был дальним родственником господина Гарабеда Дердеряна — крупного пловдивского фабриканта-табачника. Отец Оника служил на фабрике, а сам он подрабатывал там на сезонных работах. Хозяин заметил, что мальчик очень способный, и решил послать его учиться, оплатив все связанные с учебой расходы. Он хотел сделать из него главного бухгалтера фабрики. Я уже говорил, что в то время, в эпоху первоначального накопления капитала, хороший бухгалтер, особенно если он предан хозяину, ценился на вес золота. Фабриканты и крупные торговцы уже не могли обойтись без своего финансиста. После Стамболова наша торговля и промышленность вышли из младенческого возраста, равняясь на европейскую торговлю и промышленность. Все мерилось австро-венгерским аршином, но славянские чувства у нас еще не остыли, и мы, хоть и с оглядкой на Австро-Венгрию, все равно старались, чтобы молодежь была ближе к братьям-славянам — чехам и словакам.

Итак, я начал рассказывать об Онике. Этот армянин мне понравился с первого взгляда. Он был из тех, кто вырос в бедности и с детства привык надеяться только на себя. Оник никогда не оставит товарища в беде. Об этом я узнал позже, в Праге. Такому другу цены нет. А вообще, если армянин верен, то он верен по гроб. И женщины у них такие же. Потому я люблю армян. Надежные люди, на них всегда можно положиться.

Толстяк Власаки Нанев предупредил, чтобы завтра мы были готовы к девяти часам, — он лично отвезет нас на вокзал, а сам ушел кутить с друзьями. Был он холост, в Софии у него друзей не перечесть, и среди них он слыл «прожигателем жизни». От нечего делать мы с Оником решили перекусить и поели немного бастурмы. Не прошло и получаса, как мы подружились и почувствовали родственность душ. И так как в столицу мы приехали впервые, то решили посмотреть на ночную Софию. В то время улица Марии Луизы вниз от мечети и дальше пользовалась дурной славой. И действительно, когда мы повнимательней пригляделись к прохаживающимся по тротуару (модное тогда в Софии слово) господам и дамам, нам стало не по себе. И хотя мы были уже не маленькие и в жизни кое-что повидали, наш провинциальный опыт не шел ни в какое сравнение с той распущенностью, которую мы увидели. Надо было слышать, как хохотали тротуарные дамы! Не знаю, что делали с ними господа, наверное щипали, но хохот стоял на всю улицу. Сначала нам было интересно, но потом стало противно. Так бывает всегда, когда ты только сторонний наблюдатель, а не прямой участник происходящего. Вернулись мы в свой жалкий гостиничный номер поздно и до полуночи обсуждали планы на будущее. Должен сказать, что с Оником мне уже была не страшна никакая Европа. И даже математика, которую нам предстояло учить в кавалджиевском Коммерческом училище, показалась мне не такой уж страшной — как-нибудь одолеем, не лыком шиты! Если и пан Маржо с ней справился, то мы и подавно. Чем мы хуже этого надутого индюка!

Утром господин Власаки пришел в последний момент. Сердитый, наверное, с похмелья, он придирался к нам за каждую мелочь. Наконец, погрузились мы в фаэтон, он заплатил кучеру, и лошади понеслись галопом к вокзалу. На поезд мы все же успели, потому, что он, к счастью, отправился с опозданием. Не буду рассказывать, как мы с Оником бежали с моими тремя корзинами, такими тяжелыми, словно в них была не провизия, а пушечные ядра. Кое-как нам удалось устроиться в купе третьего класса, там уже сидели какие-то турки. Этот состав назывался Ориент-экспресс и формировался в Стамбуле. Своим барахлом турки загромоздили все купе, и мои корзины пришлось оставить в коридоре. Так что всю дорогу я сидел как на иголках — следил, чтобы не украли колбасу. Спасибо Онику, он время от времени сменял меня, и я мог хоть немного вздремнуть. Господин Власаки спал как убитый до самого Будапешта, а как только проснулся, сразу же полез в одну из моих корзин за анисовкой, которую, как он предполагал, мой отец приготовил для господина Иречека. Разумеется, он ее нашел и сразу же присосался к бутылке, стал угощать и соседей по купе (турок водкой не брезгает). Я с грустью наблюдал, как анисовка, гордость отца, исчезает в его ненасытном горле. И тут, несмотря на данное отцу обещание не брать в рот ни капли спиртного вплоть до окончания училища, я тоже стал прикладываться к бутылке. Глядя на меня, решил попробовать анисовку и Оник. Потом и он пил, хотя и не так много. В Вену мы приехали навеселе, обнимались даже с турками (кроме, конечно, Оника). А господин Власаки между Будапештом и Татабаней танцевал кючек, доставив тем самым огромное удовольствие турчатам (он и по-турецки говорил лучше них). Когда поезд подходил к Вене, он вдруг протрезвел, взял портфель и перешел в соседний вагон первого класса. На перроне он первым показался в дверях вагона. Встречали его венские друзья, и они, конечно, не поняли, что он ехал так же, как и наш брат, третьим классом. Это был один из первых уроков балканской сообразительности, который он преподал нам с Оником. Потом, в Вене и Праге, он преподал нам еще много таких уроков, за которые мы даже не поблагодарили его, но которые впитывали в себя как губка. Пользуясь случаем, хочу выразить ему благодарность в этих своих воспоминаниях. Не знаю только, жив ли он. Мы не виделись по крайней мере лет двадцать.

Читателю, может быть, покажется, что я слишком подробно останавливаюсь на этой поездке в Вену. Прошу прощения, но это была моя первая поездка за границу. Представьте себе, как молодой человек, который не видел ничего, кроме родного Казанлыка с его «миргородским» образом жизни и мышления, попадает вдруг в новый мир, совершенно не похожий на нашу идиллию — соседи, от которых нас отделяет только забор, глухие улочки, торговля в долг, подслушивающие под окнами вездесущие сплетницы. В Вене на меня производило впечатление буквально все, каждая мелочь сохранилась в сознании, и ничто не может вытравить все эти подробности из памяти даже сейчас, в преклонном возрасте. Так вот о Вене. Этот город на всю жизнь запомнился мне как пестрый калейдоскоп: великолепные здания, красивые, в легких светлых платьях женщины, оставляющие за собой тонкий аромат духов; фиакры, запряженные невероятными, какими-то сказочными лошадьми, первые электрические трамваи, которые с грохотом мчатся по стальным рельсам, вселяя ужас в сердца бюргеров. Мы же с Оником, хотя и впервые увидели такое средство транспорта, совсем не испугались и целый день катались, заплатив за проезд только один раз. Глупые же немцы, с их педантичностью, каждый раз берут билет. Но нам сразу стало ясно, что контроль так себе, на честном слове, в расчете на почтенность публики, и потому мы объездили всю Вену, побывали всюду, где только ходит трамвай. И почитай даром! После того как господин Власаки отвез нас в гостиницу, мы видели его всего два раза. А это значит, что нам была предоставлена полная свобода. Сейчас я не могу себе представить, как мы справлялись, не зная ни слова по-немецки. Объяснялись мы знаками и с помощью турецких слов. И даже на венском колесе покатались, и опять-таки бесплатно. Получили, правда, по затрещине от сторожа, но это уже на выходе. Так что немцы не смогли выжать из нас ни шиллинга. А что? Мы ведь не дураки платить за глупости. Я понимаю — за что-то полезное, еду, например, или одежду, а то — за удовольствия. Помню, как женщины и дети визжали, когда колесо подняло их на самый верх. Может, кто-то и штанишки намочил. И за это прикажете платить? Нет уж, увольте. Только немцы могут такое придумать.

Как бы там ни было, в Вене мы пробыли три дня, но и этого было достаточно, чтобы полюбить этот город на всю жизнь. Веселый, беззаботный город, где приятно жить. Надо сказать, что без оплеух там не обошлось, но к оплеухам мы привыкли еще в Болгарии, потому что наша полиция спуску тоже не дает.

Господин Власаки пришел за нами в гостиницу. Он снова был не в духе и выбранил нас. Мы собрали корзины, их уже осталось только две — в пятнадцать лет наш брат болгарин так наворачивает черствый хлеб с бастурмой, что только за ушами трещит.

Сели на пражский поезд, который на этот раз тронулся без опоздания. Там опоздание поезда считается чрезвычайным происшествием. В Прагу приехали вечером. Шел проливной дождь, и потому город произвел на нас удручающее впечатление — почти пустынные улицы, мокрые фиакры, съежившиеся на козлах сердитые бородатые извозчики. Остановились мы снова в дешевой гостинице. На этот раз господин Власаки с нами не расставался. Видно, венские кутежи поуменьшили его возможности. Он предупредил, что завтра часов в десять поведет нас к бай Иречеку, и потому нам нужно привести себя в порядок, почистить башмаки, чтобы произвести на него благоприятное впечатление. Когда он ушел, мы с Оником достали рекомендательные письма, повертели в руках, но уж больно хотелось узнать, что там написано. Недолго думая, мы их распечатали над паром кипевшего на газовой плите чайника.

Оник предусмотрительно захватил с собой из Пловдива сургуч. Я бы никогда не догадался, но армянская голова в этом отношении намного дальновиднее болгарской. Возможно, читатель спросит, что заставило нас вскрыть письма. Дело в том, что болгарин любопытен по природе, он хочет знать больше того, что ему положено, и армянин мало чем отличается от него. А это и понятно, ведь тот и другой народ проживают почти на одной географической широте и почти одинаково страдали от османского ига.

Вот что сочинили отец и пан Маржо в своем письме.

Дорогой бай Иречек!

Надеемся, что это письмо застанет Вас в полном здравии и благополучии. Вы едва ли помните, но мы с Вами знакомы. Во время Вашего посещения Казанлыка летом 1882 года в бытность Вашу министром народного просвещения Княжества мы с Вами съели, если Вы соблаговолите вспомнить, жаренного на вертеле и фаршированного по-казанлыкски ягненка. Было это на поляне у речки Тунджа. Там собралось избранное общество, местная знать, и Вы тогда сказали что такой вкусной овцы никогда не ели (все очень смеялись, что Вы так выразились, но Вы были совсем молодым человеком и еще не благоволили хорошо выучить болгарский). А эту овцу приготовила моя благоверная супруга Фанка, и она может прислать Вам, если пожелаете, рецепт приготовления. А сейчас несколько слов о том, по какому поводу сие письмо, о чем коленопреклоненно умоляю вас, любезный бай Иречек. Моему шалопаю — сыну Петру, исполнилось пятнадцать лет. Здесь, в Казанлыке, он не может получить подобающего образования, как бы мне хотелось. Нам, как фабриканту, производителю известного Вам единственного в своем роде розового масла и гераниевого тоже, хотелось бы видеть своего сына экономистом, с тем чтобы, когда он войдет в пору и возьмет в свои руки дела, а он у меня единственный наследник, не тыкался вслепую. По рекомендации местных образованных болгар мы остановили свой выбор на Пражском коммерческом училище. Нам известно, что в настоящее время Вы профессор в Вене, но не перестаете интересоваться чешскими делами и в Праге пользуетесь большим влиянием. Так что уж мы бы хотели просить Вас, любезный бай Иречек, сделайте милость, походатайствуйте за моего шалопая. Вы уж извините за это наше слово, но такая у нас казанлыкская мода, так что Вы уж пособите, чтобы и он втиснулся в ряды вышеупомянутого Коммерческого училища, о котором у нас наилучшие рекомендации.

В надежде, что Вы не откажете нам в нашей просьбе, остаемся, бай Иречек, с нашим глубочайшим почтением.

Пеню Димитров,

производитель розового масла.

P. S. С моим шалопаем посылаем Вам, бай Иречек, пятнадцать флакончиков с вышеупомянутым розовым маслом. Конечно, не бог знает что, но примите их в знак искреннего уважения к Вам, ведь Вы столько лет служили Болгарии и продолжаете ей служить (так говорят все, кому Вы помогли), а мы, болгары, бай Иречек, этого не забываем.

Если Вы пожелаете, могу прислать Вам и рецепт приготовления ягненка а-ля Фанка. Может быть, Ваша супруга воспользуется этим рецептом.

П. Д.

Письмо в целом мне понравилось. В нем чувствовалось влияние пана Маржо. Отец, например, никогда не говорил «Вы», а тут еще и «благоволите», «сделайте милость» и тому подобные кривляния. Хотя, кто знает, может, так и надо. Только не понятно, зачем он несколько раз обозвал меня шалопаем… И еще меня удивили эти пятнадцать флакончиков. Не слишком ли много? Бай Иречек человек богатый, профессор, ему и пяти хватит. Я достал подаренную отцом бритву — на лице у меня уже пробивалась жесткая и черная, как у всего нашего рода, щетина — и осторожно соскоблил «надцать», чуть подрисовал, чтобы получилось «пять». Такая операция не представляла для меня трудностей, так как я еще в гимназии научился подделывать почерк отца. Затем сургучом, который захватил с собой Оник, мы снова запечатали письма. Все сделали наилучшим образом, так что и опытный детектив не догадался бы. Было уже поздно, когда, довольные собой, мы легли спать. Так прошел наш первый день, точнее первая ночь в Праге. Наутро стали собираться к господину Иречеку, пришили к школьным мундирам чистые подворотнички, надраили обшарпанной дорожкой из нашего номера ботинки (мы их не чистили от самой Софии). Когда же пришел господин Власаки, каждый из нас чинно, с невинным видом сидел на своей кровати и держал в руках письмо. Сели мы на трамвай — и тут имелось это чудо, — видно, у господина Власаки уже не было денег на фиакры и фаэтоны. Вышли в районе Старе-Место и спросили, где находится дом профессора. Нам сразу же показали. Видно, профессора здесь пользовались известностью, как у нас трактирщики. Дом был старый, трехэтажный с высокой крышей. Мы позвонили. Открыла экономка Иречека, седая пожилая женщина. Она спросила, кто мы такие и назначил ли нам пан профессор встречу. При слове «профессор» она, казалось, готова была растаять от блаженства. Господин Власаки ответил, что мы болгары и сообщить о своем визите не могли, потому что приехали только вчера вечером. Узнав, кто мы такие, экономка ни о чем больше не расспрашивала и поднялась наверх положить профессору. Очень скоро она вернулась и казала: «Пожалуйста, проходите, профессор ждет нас. Только прошу вас, будьте кратки, у него срочная работа». Мы поднялись по лестнице в приемную, господин Власаки взял письма и вошел в кабинет. Обитая кожей дверь плотно затворилась за ним, и мы, сколько ни напрягали слух, ничего не могли услышать. А если бы даже и услышали, то едва ли бы поняли, простоватые пятнадцатилетние парни, желторотые воробьи. Но болгарин любопытен, я снова повторяю это. Стали мы рассматривать картины на стенах. В основном это были портреты очкастых бородачей, очевидно, родственников профессора. Один даже показался мне знакомым. Такой же портрет висел в физическом кабинете нашей казанлыкской гимназии. Только я напрягся, чтобы вспомнить, кто это, как дверь распахнулась и из кабинета вышел господин Власаки, улыбающийся до ушей, а за ним высокий худощавый господин с длинной рыжеватой бородой. «Об этих ли молодых панах идет речь?» — спросил он, протягивая нам руку. Мы почтительно пожали ее и вытянулись в струнку, сразу же почувствовав, что с таким человеком следует разговаривать только стоя. Немного коверкая болгарские слова, он стал расспрашивать о Пловдиве и Казанлыке, видимо, ему были знакомы эти города; сказал, что прочел письма и постарается помочь нам, т. к. в Коммерческом училище у него есть кое-какие связи. Только мы должны пообещать, что будем дисциплинированными и прилежными и не подведем его. Мы пообещали, поклонились и хотели поцеловать ему руку, но он не дал и сказал, чтобы мы снова пришли через неделю, за результатом. Господин Власаки поспешил вывести нас из прихожей, но в дверях профессор вдруг легонько коснулся моего плеча и шепотом спросил: «А ты напишешь отцу, чтобы он прислал мне рецепт?» — «Какой рецепт?» — я сделал вид, что ничего не понимаю. — «Овцы а-ля Фанка, — улыбнулся Иречек. — Ты напиши, он знает». Я пообещал и только тут вспомнил про флакончики с розовым маслом. Достал их из кармана и протянул ему, но он отвел мою руку. «Я, мой мальчик, только посмотрю на такой флакончик, и мне делается дурно. Я ведь и другим таким же, как вы, юношам из Болгарии, помогал. И каждый мне норовит отплатить такими флаконами. Одно время весь дом пропах розовым маслом. Оставь их, пожалуйста, себе, в Праге, особенно на первых порах, тебе понадобятся деньги». Не хочет — не надо, подумал я и не стал особенно настаивать. Хорошо, что вскрыл вчера письмо и не вручил ему все пятнадцать флакончиков. Так что любопытство — не всегда порок. Эта истина не раз подтверждалась в моей дальнейшей жизни.

Я рассказываю все эти подробности, потому что они связаны с большим и искренним другом Болгарии профессором Константином Иречеком. Он сдержал свое слово. Благодаря ему мы с Оником поступили в знаменитое Пражское коммерческое училище. А сейчас я продолжу свое повествование описанием тех событий, которые произошли за пять лет нашего пребывания там. Прежде всего остановлюсь на самом интересном — на знакомстве, а затем и завязавшейся дружбе с известным, я бы даже сказал, великим чешским сатириком Ярославом Гашеком, который, по счастливому стечению обстоятельств, тоже учился в вышеупомянутом училище и даже был моим однокашником (пока его не исключили оттуда). Мы сидели в среднем ряду: я с Оником — за третьей партой, а Гашек с одним еврейчиком — за нами, так он мог списывать у Оника сложные бухгалтерские задачки. Оник с его практичным армянским умом быстро сориентировался в темном лабиринте финансовых наук, а бедный Гашек так и не смог запомнить, что дважды два — четыре. Он не был создан для этой науки, сила его была в другом. Но на первом году нашей совместной учебы эта сила ни в чем не проявлялась. Должен сказать, что я редко встречал таких застенчивых ребят, как этот Ярослав. Мы с Оником называли его по-болгарски — Слави. Он был полноватым парнем, а если прямо сказать, то просто толстым, как бочка. Это от того, что в раннем детстве он чем-то переболел. Единственный сын у матери, отец его умер. Так вот, его мать, крупная властная женщина, бдела над ним как орлица, даже как три орлицы, вместе взятые: она зорко следила, чтобы с ним ничего не случилось, чтобы его не сглазили и не задавил трамвай… И, как обычно бывает в таких случаях, чрезмерная опека давала совсем обратные результаты. На уроках Слави сидел тихо, не смея поднять глаз. А когда его вызывали, язык у него заплетался, и не потому, что он не знал урока или был туп от рождения, а потому, что стеснялся. Он потел и ничего, буквально ничего не мог сказать: вздыхал, заикался, весь класс начинал переживать за него и потеть вместе с ним, настолько мучительной была картина. Из сострадания учителя ставили ему тройки, и потому он еще больше замыкался в себе. А если, не дай бог, он попадал в одну компанию с девочкой, то от смущения готов был провалиться сквозь землю и держался так, будто девочка хочет его съесть, и тогда уже совсем терял дар речи. Молчит, как глухонемой и только ищет повод, чтобы исчезнуть, раствориться, прямо болезнь какая-то… Сначала мы с Оником смеялись над ним вместе с другими, а потом нам стало жаль его. В училище нас как иностранцев недолюбливали и при каждом удобном случае старались подложить нам свинью, передразнивали, как мы тяжело и грубо произносим певучие чешские слова. Именно эта общая изолированность сблизила нас с чувствительным и по-своему несчастным Ярославом, которого вдобавок ко всему прозвали «Толстяк».

После занятий пражские ребята шли домой, а иногородние и иностранцы отправлялись в пансион, мрачное, увитое плющом здание, в заднем дворе Коммерческого училища, скрытое от любопытных взглядов старыми елями и березами. У нас с Оником была комната на двоих, не очень светлая и не очень просторная и, разумеется, северная, с видом на училищный забор (хорошие южные комнаты занимали старшекурсники, те, кто, как говорится, уже брился, а нам, «салаге», досталось то, что похуже, — так уж водится в мире, и мы не роптали). Зимой, если в печку подкинуть побольше дров, в нашей комнате становилось довольно-таки приятно. Мы подарили истопнику бутылку казанлыкской анисовки и тем самым снискали его благорасположение. Все комнаты имели право на две вязанки дров, а мы с Оником, спускаясь в подвал за отопительным материалом, всегда приносили по четыре, и он закрывал на это глаза. Правда, делали мы это осторожно, чтобы не подвести доброго и вечно пьяного пана Йожи. Особенно уютно становилось в комнате, когда приходили посылки из Казанлыка и Пловдива. Моя мать в этом отношении была непревзойденной. Чего только не было в этих корзинах — и горнооряховский суджук, и градечская бастурма, и домашняя колбаса, и банки со сливенским повидлом, и сухие колбасы, и тахинная халва. И, разумеется, обязательно три бутылки обжигающей семидесятиградусной анисовки. Я сумел убедить отца, что мы ее не пьем, а только открываем с ее помощью различные лазейки, запретные для учащихся. Не знаю, насколько он мне поверил, но водку присылал регулярно. И тогда в нашей мрачной тесной комнатке начинался праздник. Мы закрывали двери на ключ, ставили на раскаленную печку сковородку с обильно сдобренной перцем колбасой, торжественно откупоривали запечатанную сургучом бутылку, закуривали папиросы «Дердерян-экстра» (из пловдивских посылок) и уже через час, обнявшись, пели приглушенными голосами (вносить в помещение алкоголь строго запрещалось):

Далеко от родины и от любимой,

Тяжело мне на чужбине…

Но, надо сказать, когда из дому приходили посылки, и на «чужбине» мы чувствовали себя счастливыми.

А вообще, жизнь в училище была скучной. Нас, пансионных, пускали в город только по воскресеньям, после завтрака до шести часов вечера. А что успеешь за это время? Обедать мы обычно ходили в пивную к Св. Томашу, съедали по две сардельки и выпивали по большой кружке пива, лучшего пива в Праге. Вот и все удовольствия. Если даже и удавалось познакомиться с какой-нибудь игривой пражанкой, то ее некуда было повести, особенно зимой. Пойти же в дом с «красным фонарем» нам было стыдно и страшно, ведь мы были еще безусыми мальчишками. Да и вряд ли бы нас пустили туда, потому что эти дома открывались только вечером.

В остальные дни мы были заняты по горло, некогда было голову поднять от уроков и домашних заданий. Кроме утренних уроков с нами, иностранцами, после обеда проводились занятия по чешскому и официальному немецкому языкам. Так что на развлечения времени не оставалось. И потому единственным удовольствием были посылки из дому. Да и зима, последняя зима девятнадцатого века, была промозглая, собачья зима, ни дождя, ни снега, только холодный туман, а когда он поднимался, с неба сыпалась отвратительная снежная крупа. Какая там Злата Прага, все посерело, от такой серости и безнадежности можно прийти в отчаяние.

А сейчас вернемся к рассказу о Слави. В тот темный и мрачный, как преисподняя, декабрьский день, помню, что тогда все утро мы занимались при электрическом освещении (Коммерческое училище было первым электрифицированным училищем в Чехии), будто черная кошка перебежала дорогу бедному Слави. В начале первого урока учитель по геометрии высокоуважаемый пан Отто Кац открыл свою записную книжку где-то посередине и объявил: «Отвечать будет тринадцатый номер!» (В довершение всего Ярославу достался этот роковой номер). Ярослав попытался встать, но замешкался, потому что большой живот мешал ему выбраться из-за парты. Это, в сущности, незначительное обстоятельство еще больше смутило его. Наконец он оказался у доски и, разумеется, ничего не мог ответить. Апофема, тангенсоида — у него был такой вид, словно об этих понятиях он слышал впервые. А ведь Оник только вчера вдалбливал их ему в голову. Пан Отто влепил ему «цвайку», и Слави, как ошпаренный, вернулся на место. Оник прошипел: «Ты же вчера все знал!» А тот только покачал головой, мол, ничего не знаю, все вылетело из башки. Болезнь и только! На следующем уроке учитель истории пан Властимир Юрайда еще не успел войти в класс, а уже наставил свою длинную указку, которой частенько бил нас по стриженым головам, на Слави и сказал: «А ну-ка ты, чертова дюжина, расскажи о наследниках Александра Македонского и о падении его империи!» Это был любимый вопрос Юрайды, рьяного чешского патриота. В него он вкладывал особый подтекст. Ему доставляло огромное удовольствие слушать о том, как какая-нибудь многонациональная империя древности разлагалась и погибала под тяжестью грехов ее правителей. И вот наш Слави снова с трудом выбирается из-за парты. История была его любимым предметом, его можно было заслушаться, когда на перемене он рассказывал нам урок. Но вот он встал под строгим взглядом пана Юрайды, и все улетучилось у него из головы. На третьем уроке ему влепил «цвайку» преподаватель чешского языка и литературы пан Марек, старый холостяк и такой же толстяк, как Слави. Вообще-то он очень любил его, но, как ни бился, как ни старался, не смог выжать из Слави ни одной связной фразы. Страх уже не отпускал Слави. В учительской словно все сговорились, и на последнем уроке в гимнастическом зале учитель по физкультуре «сокол» пан Франтишек Дуб пытался заставить его подтянуться на турнике. Он не влепил ему двойку, но бедняге было достаточно и того, что над ним смеялся весь класс. Сначала и мы с Оником хохотали вместе с другими, а потом нам стало бесконечно жаль его. Мы посоветовались и решили, что в такой злосчастный день не стоит оставлять Слави в одиночестве. Выбрав удобный момент, я сказал ему: «Если хочешь, приходи к нам в пансион обедать. Мы получили посылку из Болгарии». Слави все еще не мог прийти в себя от неудачи на турнике и от саркастических комментариев пана Дуба, который, вместо того чтобы подбодрить и успокоить, обозвал его «мешком» и «колодой» (кто не знает, сколь деликатны эти ура-патриоты из преподавателей физкультуры!). Мне показалось, что в первый момент он как будто не расслышал или не понял меня. Я еще раз повторил приглашение, и тут он еще больше испугался: что подумает мама, если в субботу после обеда он задержится, такого еще не бывало. «Придумай что-нибудь, — предложил я, — скажи, что «сокол» Дуб оставил тебя на дополнительные занятия в гимнастическом зале». Это показалось Слави убедительным, в глазах у него вспыхнула искорка радости, но тут же погасла. «Это ведь не надолго?» — спросил он. «Ты приходи, а там увидим».

Еле дождавшись конца этого в общем-то приятного для нас урока, который омрачало лишь присутствие пана Дуба, мы, как только прозвенел звонок, взяли под руки совсем скисшего Слави и, пока он не передумал, отправились в пансион. По дороге Оник забежал в столовую сказать заведующему пану Биглеру, что сегодня мы обедать не будем — у нас расстройство и пусть наши порции отдадут обжоре Яну Балоуну из Чешка-Будёвицы (этот парень, наш соученик, в один присест мог слопать пять порций). Я в это время развлекал Слави, чтобы он хоть ненадолго забыл про свою страшную мать-заступницу. Придя к себе, мы заперли дверь, потом хорошенько растопили печку, и уже через полчаса в жиру на сковородке кипела ароматная казанлыкская колбаса с перцем. Из-под кровати Оника были извлечены бутылка с анисовкой и три украденных из столовой стакана. Протерев их, мы разлили прозрачную благоухающую жидкость. «Господи, что это такое?» — Слави с недоумением смотрел на стаканы. «Выпей, потом поймешь!» Слави взял стакан с таким видом, будто прикоснулся к змее, медленно поднес его к носу, понюхал и тут же с явным отвращением поставил на место. «Нет, я такое не пью, это алкоголь! Мама запрещает мне употреблять эту гадость, это проклятие человечества». — «Успокойся, Слави, — сказал я, — смотри, как я буду пить это проклятие, и ничего со мной не случится. Даже наоборот, ты сам увидишь, что мне станет очень весело и хорошо, я даже начну петь. Выпей, не бойся!» Оник поощрял его взглядом, потом отпил глоток и блаженно улыбнулся. Слави испуганно смотрел то на меня, то на Оника, то на запертую дверь. Вероятно, ему хотелось убежать подальше от нашей сомнительной компании и спрятаться под мамину юбку. «Давай, давай! — настаивали мы. — Попробуй, потом еще попросишь». Слави набрался храбрости и снова взял в руки стакан, зажмурился, зажал двумя пальцами нос и, замирая от страха, сделал глоток. «Ура-а-а!» — закричали мы с Оником. Слави закашлялся, и мы с Оником, испугавшись, что он задохнется, стали колотить его по спине. Наконец он отдышался и сказал: «Как вы пьете такую гадость?» Мы поняли, что случай безнадежный, и предложили ему колбасу. Колбаса ему понравилась, ничего что острая. Больше мы на него не обращали внимания. А когда вспомнили, то увидели, что и тарелка, и стакан у него пустые, а глазенки так и светятся. Ай да чех! «Хочешь еще?» Он подумал, хотел было что-то сказать, а потом махнул рукой: «Наливай!»

Налили мы ему, еще раз наполнили сковородку колбасой, чокнулись, как подобает братьям-славянам (в том числе и армянам). «Будем здоровы! — провозгласил Оник. — На зло пану Дубу». На этот раз Слави отпил с явным удовольствием. «Ну как, здорово, да? — кричали мы и обнимали его. — Это — казанлыкская анисовка, нектар богов».

Слави выпил второй стакан, уже не зажмуривая глаза и не зажимая нос. Выпил, облизал губы, и тогда произошло чудо, о котором я всегда буду рассказывать с благоговением и трепетом. Наш гость вдруг преобразился, кроткое и, простите, немного туповатое выражение исчезло с его лица, вся его патологическая стеснительность словно испарилась, в глазах заиграли хитрые и даже злые огоньки, и впервые мы услышали, как он смеется. Потом он заговорил, и я должен сказать, что до пяти часов, то есть до тех пор, пока его не развезло и не пришлось отвести его к матери, он не дал никому сказать ни слова. Как будто сегодня ему непременно нужно было враз высказать все, что скопилось у него на сердце за все первое учебное полугодие. Вдруг выяснилось, что наш Слави страшно впечатлительный и наблюдательный человек и все, что происходило в нашем классе, не ускользало от его внимания. При этом он все видел с изнаночной, смешной стороны. Оказалось, что он запомнил все те глупости, которые изрекали наши преподаватели, воспитатели, надзиратели, надо было видеть, как он их копировал, и в этом превзошел всех профессиональных актеров, наших и иностранцев, которых я имел счастье видеть и слушать в своей дальнейшей жизни. Кроме того, Слави подметил все слабости своих однокашников, и даже наша болгарская манера из всего извлекать выгоду не осталась незамеченной. Он так нас копировал, что мы катались от смеха, хотя, откровенно говоря, не так уж приятно, что он разгадал все наши казавшиеся нам неразгаданными ходы и маленькие хитрости, с помощью которых мы старались обойти правила и облегчить себе жизнь в училище. И самое интересное, что все это он сумел подметить, когда все вокруг считали его недотепой, чуть ли не идиотом. Как бы там ни было, мы радовались его чудесному преображению и гордились, что все это произошло не без нашего, болгарского участия, что именно наша казанлыкская анисовка была причиной этого исключительно интересного феномена. В разгар торжества, когда Слави стоял посреди комнаты и копировал своего злейшего врага из учительского клана — «сокола» пана Дуба, он вдруг скорчился, побледнел и бросился к открытому окну. Его стошнило. Бедняга был еще непривычен к алкоголю. Мы подождали, когда он облегчит желудок, потом привели его в порядок, взяли под руки и повели домой. Не буду рассказывать, как мы его выводили из пансиона, это длинная и смешная история, на которой я остановлюсь как-нибудь в другой раз. Скажу только, что это было совсем не легко. С горем пополам добрались мы до благопристойного дома, где жил Слави. Прислонили его к двери, нажали на кнопку звонка и тут же исчезли. Не хватало еще, чтобы мать Слави увидела, кто эти варвары, которые довели ее сыночка до такого состояния.

Потом, когда мы снова собрались на «тайную вечерю», подслащенную анисовкой, Слави подробно рассказал нам об этом первом столкновении матери с суровой действительностью. Беспокоясь за сына и не находя себе места, она как фурия бросилась на звонок, широко распахнула дверь, и любимый сын упал в ее объятия, при этом он спросил: «Кто вы такая, милая девушка?» Испуганная этим необычным вопросом, мать подумала, что ее ребенок тронулся умом из-за двоек, которых напоследок нахватался в училище. Мысль о том, что ее сын пьян, была последней, которая могла прийти в ее любящую материнскую голову. Это было столь несвойственно тогдашнему Слави, что у нее даже не мелькнуло такой мысли, в отличие от наших родителей, если бы они оказались на ее месте. С помощью экономки она отвела бредящего Слави на второй этаж и уложила его в постель. Последнее, что она услыхала от него, была ужасная, святотатственная чешская брань, которую она, конечно, не поняла, а когда экономка растолковала ей, что к чему, решила, что сын бредит в жару.

Три дня Слави не было в школе. Похмелье длилось у него долго. Он принес объяснительную записку от матери, и никто в ней не усомнился. Жизнь в школе текла как прежде — когда его вызывали к доске, он снова не мог связать двух слов, и только мы, свидетели декабрьского чуда, смотрели на него с любопытством и страхом — не приснился ли нам тот чудесный праздник?

Нет, не приснился, и в этом мы уверились совсем скоро. Было это в понедельник рано утром. Слави смиренно подошел ко мне и как обычно, запинаясь и заикаясь, опустив долу очи, спросил, не осталось ли у нас немножко той волшебной жидкости. «Осталось, — ответил я, — осталось, как говорится, на черный день». Глаза у него заблестели. Пришлось мне бежать в пансион. Сунул я бутылку с анисовкой в карман, вернулся в училище, закрылись мы в уборной, и он одним духом опорожнил ее, а там было граммов 150. Тут зазвенел звонок на первый урок. Пан Юрайда как обычно встал за кафедрой, вынул записную книжку, и в классе наступила гробовая тишина. Кто тот бедолага, который должен сделать почин? И вдруг — как гром с ясного неба — слышим за спиной голос нашего Слави. Не заикаясь, как обычно, а совершенно спокойно он сказал: «Пан Юрайда, вызовите меня, я бы хотел исправить полученную две недели назад двойку». Пан Юрайда остолбенел, он не мог поверить своим ушам-действительно ли это озадачивающее предложение исходит от Слави? Одарив его через очки долгим взглядом, он наконец сказал: «Прошу, Ярослав! Только чтобы потом не пожалел, двойка ведь не самая низкая оценка. Есть еще и единица». Эффекта от такого предупреждения, от которого в другой бы раз кровь застыла в жилах не только у Гашека, но и у каждого из нас, на сей раз не последовало. Слави вышел к доске твердой походкой, как солдат, с высоко поднятой головой. «Начинать, пан Юрайда?» — «Начинай, дорогой, начинай, но помни, о чем я тебя предупредил…» Урок был об убийстве Цезаря республиканцами Кассием и Брутом. Боже мой, как разошелся наш Слави, как обрушил он свой гнев на тиранов не только римского времени, но и последней половины девятнадцатого века. Никто не смеялся как обычно и не прерывал пламенную тираду в защиту республики, в защиту идеи равенства и братства людей. Пан Юрайда, чешский патриот и заклятый республиканец, начал неспокойно ерзать на стуле и без нужды хвататься за очки — ему показалось, очевидно, что запахло имперской полицией, арестом и заточением в галицийских селах. Слави вдохновенно говорил почти целый час, и, наверное, впервые за все время нашей учебы в Коммерческом училище мы с Оником не встретили звонок с обычной радостью. Не знаю, что рассказал Юрайда в учительской, только на следующем уроке и пан Марек захотел убедиться в свершившемся чуде. Вызвал он к доске роковой тринадцатый номер и, ошеломленный и навсегда покоренный, выслушал блестящую импровизацию Слави о древнегреческой комедиографии, в частности, о сатире Аристофана, Лукиана и Теофраста.

Гашек не рассказывал нам, как восприняла его заботливая мать коренное преображение сына и чему она его приписала. Но больше она не появлялась в коридорах училища, сопровождая своего любимого единственного сыночка.

Однажды после занятий — это было весной 1900 года — Слави пришел к нам в пансион, радостно размахивая какой-то газетой, и сказал, что сегодня вечером он нас угощает. Оказывается, он послушался моего совета (я забыл сказать, что во время второй нашей «тайной вечери» я в шутку посоветовал ему записать одну из тех историй, которые он, выпив, так хорошо рассказывал). Он тогда с пренебрежением отнесся к моему предложению, а вот теперь решился, и рассказ появился на белый свет. Заглянули мы в газету — это были «Народни листы» — и там под заглавием «Ефрейтор Котерба» увидели имя автора — Ярослав Гашек (тогда он еще не придумал себе ни одного из многочисленных псевдонимов, которыми впоследствии подписывал свои фельетоны). Мы поздравили его от всего сердца. «Вот увидишь, ты будешь писателем-юмористом, — сказал я. — Только, когда станешь знаменитым, не забывай, что это я тебя открыл». — «Не забуду, не забуду, — говорит. — Всему виной анисовка…»

Фельетон мы прочитали вслух. Нас с Оником он немного разочаровал. Когда Слави рассказывал свои истории, получалось намного смешнее. Оказывается, благопристойности ради фельетон был сильно урезан и отредактирован. Это сразу чувствовалось — из фельетона были выброшены все нецензурные, коробящие добропорядочного бюргера выражения. И все-таки — первая напечатанная вещь! Слави радовался, как ребенок, хотя ему было очень жаль одной исчезнувшей немецкой фразы — «Das ist aber eine Hure sie will nicht mit mir schlafen» («Ну и шлюха, не хочет со мной спать»).

Как бы там ни было, вечером мы вылезли через окно и дыру, проделанную нами в заборе. Слави ждал нас у фонтанчика на Лоретанской площади. В пивной «У старого вола» мы выпили пива на весь будущий гонорар автора и прекрасно провели время. Тут мы узнали, что Слави и без нашей помощи значительно преуспел в алкогольной науке. Завсегдатаи пивной его уже знали и наградили его прозвищем «Веселый толстяк». Подвыпившие посетители посылали ему и нам, его друзьям, огромные кружки пива, а хозяин пан Петишка, грузный господин с одышкой, бывший фельдфебель австрийской армии, вытерев залитые пивной пеной руки, пришел лично поздравить молодого «пана писателя» за фельетон в «Народни листы», в котором он здорово разделал швабов и им подобных. К полуночи мы вспомнили, что, если не вернемся в пансион, нам несдобровать. Пан Петишка вызвал фаэтон, нас усадили, и мы поехали в сопровождении какого-то пана Бретшнейдера, который явно не был таким пьяным, как притворялся. Позже мы поняли, что он был шпиком австрийской полиции, отвечавшим за питейные заведения на Лоретанской площади. А когда Слави исключили из Коммерческого училища, нам стало ясно, почему этот назойливый господин все время крутился вокруг молодого «пана писателя», о чем-то расспрашивал и нарочито ругал Габсбургов и «всю их венскую аристократическую сволочь». С помощью этого услужливого приятеля мы перелезли через забор (тайный лаз мы так и не смогли найти). Влезая в окно, мы старались как можно меньше шуметь, но почему-то все время порывались петь. Дело кончилось тем, что привратник пан Горачек проснулся и сцапал нас. Отбившись от наших объятий и поцелуев, он затолкал нас в нашу комнату и закрыл ее на ключ с внешней стороны.

Последствия не заставили себя долго ждать. Нас вызывали к директору, недоступному, похожему на святого Петра, самому пану Людвигу Гангховеру. Было проведено целое следствие, выяснялось, кто подговорил нас убежать из пансиона, с какой целью и куда, в каком кабаке мы так налакались. Мы соврали, что в Прагу приехали наши родственники из Болгарии и нам пришлось нелегально пойти на свидание с ними, потому что мы были уверены, что строгий пан Горачек ни за что не разрешит нам повидаться. Нам, конечно, не поверили, но большего от нас не добились. Дело кончилось «выговором с последним предупреждением». Гашека мы не выдали, и на этот раз он вышел сухим из воды. Но вскоре и ему пришлось испить горькую чашу. В дирекцию на него пришел донос, к которому был приложен один из последних его фельетонов, напечатанных в «Карикатуре». Антигабсбургская направленность фельетона была довольно-таки прозрачна, и хотя он вышел под псевдонимом, его автор стал известен, потому что, как я уже говорил, вокруг молодого «пана писателя» навертывались слишком «сердечные» и общительные господа типа упомянутого уже пана Бретшнейдера.

Это случилось весной 1901 года, и, несмотря на то, что к тому времени Гашек уже был отличником и за него заступились влиятельные люди, родственники его бедной матери, директорский совет навсегда исключил его из Коммерческого училища. Со слезами на глазах мы расставались с нашим милым другом, с которым последние два года были почти неразлучны. Мы пообещали друг другу, что будем встречаться в пивных, завсегдатаем которых Гашек уже стал (бо́льшую часть своих фельетонов он писал именно там, раздвинув кружки с пивом и бокалы с вином), а когда вернемся в Болгарию, будем писать и время от времени посылать посылки в виде плетеных бутылей — анисовка была и осталась любимым напитком Ярослава, чем-то вроде первой любви, которая не забывается.

Влиятельные знакомые помогли Гашеку устроиться мелким чиновником в пражском банке «Славия», где чинно и почтенно служил в свое время его отец. Но и там он долго не задержался, устроил какой-то скандал, обозвал помощника управляющего, немца Вагнера, судетской свиньей или чем-то в этом роде и, разумеется, сразу же вылетел из этого достопочтенного заведения, где все разговаривают полушепотом и называют друг друга «любезный и милостивый господин».

Гашек рассказал нам обо всем этом во время нашей последней встречи в Праге, если, конечно, двадцатичетырехчасовую попойку можно назвать встречей. Мы сидели в пивной «У чаши», любимом заведении молодого писателя, содержателем которого был пан Паливка, исключительно остроумный тип из Млада-Болеславы (позднее Гашек описал эту пивную в «Приключениях бравого солдата Швейка», совсем немного изменив фамилию содержателя, из пана Паливки он стал паном Паливецом). Эта попойка осталась у меня в памяти на всю жизнь. В эту ночь мы проучили любвеобильного пана Бретшнейдера, разукрасили ему физиономию, мотивировав на последовавшем допросе в полиции свои действия тем, что он ругал при нас императора и мы, якобы, не смогли сдержать своих патриотических чувств. Кроме того, в три часа ночи мы распрягли перед пивной два фаэтона, сели верхом на лошадей и галопом поскакали к Карловому мосту на Влтаве, где нас задержал полицейский патруль.

После этого приключения мы с Оником едва не вылетели из училища. Спасло нас только то, что до окончания оставалось всего два месяца и что мы были иностранцами. Гашек тоже легко отделался — он был осужден условно на один месяц лишения свободы. Но в Праге ему уже нельзя было оставаться — полиция взяла его на прицел. Поэтому он сложил в вещмешок книги и одежду, собрал все свои гонорары ( в то время он писал как одержимый и где только не печатал свои желчные и острые фельетоны — в «Народни листы», «Карикатура», «Корпшива», «Чехослован», «Злата Прага», «Право лиду») и отправился бродяжничать по Австро-Венгрии. Это путешествие стало для него исключительно полезной школой жизни. В маленьких сельских и городских трактирах (об этом он писал мне позднее) он пил и беседовал с сотнями, тысячами людей и именно от них услышал все те анекдоты, которые мы узнали из уст бравого солдата Швейка и его друзей.

Трудно даже представить, что всего лишь три-четыре года назад этот человек от застенчивости не мог связать двух слов. Вот какая сила кроется в нашей казанлыкской анисовке!!!

В июне 1904 года, кое-как сдав выпускные экзамены, мы с Оником окончили Коммерческое училище. Нужно было возвращаться в нашу любимую Болгарию, чтобы, как говорится, вступить в жизнь. Что ж, вернулись мы — молодые интеллигенты в европейских шляпах, с черными широкими галстуками-бабочками, в совершенстве владеющие двумя иностранными языками. Я поступил бухгалтером к отцу, и таким образом сбылась его долго лелеянная мечта. Оник стал бухгалтером в компании «Дердерян и сын». Время от времени мы встречались с ним и вспоминали Злату Прагу и нашего милого «пана писателя» Слави. Два-три раза в году я писал Гашеку письма, в которых рассказывал о своей жизни. В сущности, рассказывать-то было не о чем, провинциальная жизнь, скука и в довершение всего неинтересная бухгалтерская работа — цифры, цифры и снова цифры. Он иногда отвечал, письма его были смешными. Писал, что критики его не признают, считают провинциальным писателем, но и он не признает их критики, потому что они занимаются только декадентами. Сообщал, что имеет неприятности с имперской цензурой, а иногда и с полицией и что в последнее время выступает за «святую мать анархию» и сотрудничает в журнале «Коммуна», органе пражских анархистов, но думает, что и эта работа — одно из временных увлечений, как и все в его бурной и беспутной жизни. Иногда мои письма возвращались с пометкой «Адресат неизвестен» или «Адресат выбыл». Это давало мне основание думать, что Гашек продолжал бродяжничать и не задерживался на одном месте, предпочитая материально необеспеченную, но зато свободную духом богему. Если говорить откровенно, я ему завидовал, но, связанный крепкими узами семьи и службы, не смел последовать его примеру. В то время во мне разгорелась искра юмористического таланта, я почувствовал в себе силы сказать что-то своему народу, но смелости мне еще не хватало. Я писал тайно, ничего не публиковал, да и работа бухгалтера давала мало возможностей в этом отношении.

В 1908 году и в моей жизни наступил столь желанный перелом. Умер от грудной жабы мой отец, царство ему небесное, и я как его прямой наследник должен был принять созданное им предприятие. Именно тогда я решил, что не надену на себя эти оковы, которые казались мне вечными. Я передал фабрику и руководство ею старшему зятю (он только того и ждал), ушел со службы, собрал свои пожитки (шляпы и галстуки-бабочки) и с довольно-таки приличной ежемесячной рентой уехал в Софию. Снял квартиру в центре города, на улице Сан-Стефано, и как-то быстро и незаметно присоединился к тогдашней софийской богеме. Здесь мы снова встретились с Оником, который стал уже управляющим софийской конторы Дердерянов. У Оника выявились некоторые артистические наклонности, он установил связи с артистами Народного театра, снабжал их дорогими сигаретами (кто у нас не любит даровщинку!). Через артистов мы познакомились с нашумевшими тогда молодыми поэтами из окружения Подвырзачова, который работал в какой-то винной конторе на Банской площади и (о, ирония судьбы!) тоже был бухгалтером. Поэты, считавшие его своим духовным отцом, — Дебелянов, Лилиев, Стоянов, Райчев — были моими ровесниками, и нужно сказать, что после казанлыкской скуки и обывательщины я, общаясь с ними, попал в водоворот новейшей болгарской литературы. Начал печататься в «Былгаране» и «Осе», стали и меня узнавать в трактирах и кафе. Блаженное и счастливое время! Время восторгов от успехов друзей и отчаяния от неудачи собственных первых шагов. Но об этом в другой раз.

Весной 1908 года пришло письмо от Гашека, в котором он уведомлял, что в мае или июне этого года совершит на пароходе поездку по Дунаю и, вероятно, остановится на день-два в наших портах Свиштове и Русчуке. Я сразу же сообщил эту приятную новость Онику, и мы решили устроить Слави небывалую встречу. Накануне его приезда я написал зятьям, и они прислали мне две бутыли анисовки и корзину с суджуком и домашней колбасой. Оник обеспечил сигареты. Захватив все это с собой, мы поехали в Свиштов и заказали в ресторане «Рояль» на всю ночь два боковых кабинета, наняли валашских цыган, виртуозных скрипачей и кларнетистов и стали дожидаться появления парохода. Если не ошибаюсь, это было 18 мая, в разгар весны, которая здесь, на Дунае, особенно пышная. Пароход прибыл в шесть часов вечера. Слави стоял на верхней палубе. Мы сразу узнали его. Он мало чем изменился — был все таким же лохматым толстяком, только теперь он отпустил рыжую бороду и стал очень похож на распущенного английского короля Генриха VIII. После жарких дружеских объятий мы отвезли его в гостиницу, где он оставил свои вещи, а потом на том же фаэтоне с красавцем кучером-черкесом, который привез нас в порт, мы покатали его по городу. Показали ему церковь, построенную Кольо Фичевым, и красивые дома, в которых жили богатые свиштовские торговцы и из окон которых выглядывали их хорошенькие дочки. В одном из таких домов родился наш незабвенный Алеко[15]. Слави нравилось все, он с удовольствием знакомился со страной, о которой мы так много ему рассказывали на наших «тайных вечерях», он только сожалел, что у него нет времени побывать в Казанлыке и Пловдиве, о которых мы прожужжали ему все уши. Он рассказал нам, как жил все те годы, пока мы не виделись. Много писал, печатался во всех газетах и журналах, но в последнее время сотрудничает только в «левой» прессе. Был он уже известен на всю страну. «Больше скандалами, — сказал он, криво улыбнувшись, — чем своей писаниной. Обывателю что надо — ему скандалы подавай». Критика его все еще игнорировала. Один известный критик, лидер символистов в Праге, даже предсказывал, что он никогда не будет допущен в большую литературу и навсегда останется в ее передней. Может, он был и прав, с юмором и сатирой трудно достигнуть вершин, а если даже и достигнешь, то кто это признает.

Я собрался с духом и рассказал ему о своих первых опытах на поприще юмористической литературы. Он очень удивился, что и я решил заняться этим нелегким ремеслом, но все же благословил: разбогатеть — не разбогатеешь, да и неприятное это дело, особенно когда пишешь о реакционерах, консерваторах и торгашах, которые так и ищут и очень часто находят твое слабое место. И все же лучше, чем счетоводство. Больше всего его обрадовало, что я не пошел по стопам своего отца. В противном случае, сказал он, рано или поздно попадешь в лагерь реакции. Я спросил: а может, мне стоит ориентироваться на анархизм? Есть один у меня знакомый, Мишель Герджиков, анархист, очень интересный человек, участник Преображенского восстания и Странджанской коммуны. Он на меня имеет большое влияние, и я уже почти готов надеть черную анархистскую рубашку. Но Слави, к моему большому удивлению, не одобрил моих намерений. Сам пройдя через анархизм, он стал разочаровываться в этом движении, ни к чему хорошему оно не могло привести, и даже австро-венгерская полиция начала использовать некоторых видных анархистов в своих целях и субсидировать анархистские организации. А это уже кое о чем говорило.

Покончив с серьезными разговорами, мы предоставили слово цыганам, а сами занялись анисовкой, к которой Слави не потерял интереса и не забыл, что, в сущности, с трех стаканов, тайно выпитых в нашей комнате, началось коренное преображение его личности. Пирушка разгорелась с полной силой к полуночи, к нам присоединились молодые представители местной свиштовской «богемы»: учителя и молоденькие учительницы торгового училища, офицеры. С одним из них, фанатичным приверженцем Фердинанда, Слави чуть было не подрался. Общими усилиями мы выбросили его из ресторана, он долго ругался, а потом свалился под забором и захрапел. Рано утром Слави предстояло продолжить плавание на пароходе до Русчука. Нам не хотелось с ним расставаться, и потому мы купили билеты и, захватив с собой цыган и часть свиштовской богемы, сели на пароход и продолжили гулянку. По дороге, где-то у устья Янтры, мы выбросили за борт корреспондента какой-то прусаческой берлинской газеты, приехавшего, чтобы писать о событиях в Турции (я уже говорил, что все это происходило в 1908 году, накануне младотурецкой революции). Этот корреспондент стал оправдывать действия Абдул-Хамида и македонскую резню, высказался против младотурок. После того как он выкупался в прохладных дунайских водах и у него прошел просултанский энтузиазм, мы вытащили его, дали ему сухую одежду, но в нашу веселую компанию больше не приняли. Между прочим, анисовка уже давно кончилась, и мы пили ракию, захваченную с собой свиштовцами. Хороша ракия, крепкая, ничего не скажешь, но разве ей сравниться с казанлыкской анисовкой! Русчук мы не смогли посмотреть, потому что сразу же закатились в фешенебельный «Империал» (какие громкие названия у наших ресторанов, трактиров, кафешантанов! Пражские же назывались просто — «У вола», «У двух кошек», «У черной лошади», «У чаши»). Но и громкое название не помешало нашей разудалой гульбе. Здесь мы намяли бока известному русенскому торговцу, который позволил себе непочтительно отозваться об армянах. Мы чуть не разбили ему голову. Спас его лично русенский градоначальник, но и он, когда узнал, за что бьем, поощрил наши похвальные усилия и только напомнил, что господин — влиятельное лицо и убивать его не стоит.

Так весело и не без бурных событий прошла эта наша последняя встреча с дорогим другом школьных лет. Прощались мы со слезами и объятьями в силистренском порту. Пароход, на котором отплывал Слави, направлялся в Дельту, а последним его пунктом был русский порт Рени. Если бы у нас были паспорта, мы бы отправились со Слави и дальше, но, к сожалению, не догадались предварительно уладить этот вопрос и пришлось прекратить попойку. Глядя, как в утренней дунайской весенней дымке тают очертания парохода, мы и не предполагали, что видим Слави в последний раз.

Через четыре года после этого начались войны. В первой мировой войне мы, хоть и были союзниками Австро-Венгрии, но встретиться со Слави нам так и не довелось. Да и как было встретиться, кругом война, мы — на южном фронте против англичан и французов, а Слави — на Галицийском против русских. После войны мы узнали, что Слави еще в 1916 году вместе с группой чешских и словацких солдат сдался в плен русским и вступил в Чехословацкий легион, которым руководил Масарик. Но и это его не удовлетворило. Когда вспыхнула Октябрьская революция, он присоединился к большевикам и даже был осужден на смерть руководством легиона, которое встало на сторону белых.

Прошло много времени, и мы узнали, что Гашек вернулся в Чехословацкую республику, созданную после войны, в 1921 году. Все наши попытки найти его адрес результатов не дали. Время было тревожное, неспокойное. Чехословацкая республика вступила во враждебную нам Малую Антанту, связь, даже почтовая, осуществлялась трудно, новости приходили редко. Насколько нам удалось установить, Гашек играл важную роль в среде близкой большевикам интеллигенции, писал фельетоны и памфлеты в «Руде право». Больше мы ничего не знали. О том, что он начал писать большой роман с главным героем простым солдатом Швейком, узнали лишь после его смерти. Чехословацкие буржуазные газеты сообщили о ней совсем кратко — умер 3 января 1923 года. Не смог продиктовать до конца свой роман.

Подумать только, а мы с Оником в это время веселились с друзьями и нашими красивыми подругами! Слави умирал, а мы в это время поднимали рюмки с анисовкой, произносили тосты, рассказывали анекдоты… Да и откуда было знать! Точно третьего у меня было какое-то предчувствие, будто кто-то давил мне на грудь, сидел на мне и пытался задушить. Но я объяснил себе это состояние большим количеством выпитого, да и не удобно как-то атеисту вдаваться в мистику и телепатию. И все же я что-то почувствовал. Умирал Слави… Большой, великий человек, и не важно, что его называли пьяницей и скандалистом. Если даже он и пил, то что из того? И я пью не меньше. И все равно оставлю какой-то след в болгарской литературе.

II

Седовласый лев

С Марком Твеном, великим американским юмористом и сатириком, я познакомился при исключительно странных обстоятельствах. Знакомство было беглым, наш диалог, продолжавшийся всего полчаса, в сущности, не был диалогом, потому что говорил только Марк Твен, а я молчал, простите, как пень. Но и этого оказалось достаточно, чтобы встреча имела огромные последствия для моего развития как личности и писателя.

Хочу сразу же подчеркнуть, что эта встреча произвела сильное впечатление не только на меня, но и на Марка Твена. В своем небольшом рассказе «Как меня подвели в Ньюарке» он не без волнения описывает это свое первое знакомство со мной. Разумеется, как и полагается, в нем большая доля художественного вымысла. Когда мы встретились, я был молодым человеком двадцати лет, а он представил меня стариком, который одной ногой стоит в могиле. Познакомил нас мой дядя Михаил Колони, эмигрант, много лет живший в Париже, в то время уже пожилой человек. Твен же представил его молодым джентльменом, племянником старика, т. е. моим племянником, который играл, но прихоти писателя, неблаговидную роль. Место действия перенесено из Парижа, где действительно произошла встреча, в маленький американский городок Ньюарк (сейчас он слился с мегаполисом — Нью-Йорком). Великий писатель позволил себе и еще одну вольность — его рассказ был опубликован в 1872 году, а встреча в Париже произошла спустя двадцать три года, во время его кругосветного турне с публичными чтениями юмористических рассказов. Как видите, немало неточностей и вольностей, но я не сержусь — к гениям нужно быть снисходительными и прощать им слабости.

А в целом в рассказе, за небольшими изменениями, повествуется о том, как все произошло. Я позволю себе привести здесь из него цитаты, а потом расскажу, как все было на самом деле. Все это, вероятно, представляет интерес и для науки. Психолог, например, которого занимает научная сторона писательского труда, извлек бы для себя ценные выводы о том, как двое одаренных людей по-разному воспринимают одни и те же вещи.

Цитирую:

«Вы, может быть, помните, что совсем недавно я выступал с лекцией перед молодыми людьми, членами какого-то общества. Перед началом лекции ко мне подошел один из этих молодых джентльменов и сказал, что у него есть дядя, который неизвестно по какой причине потерял способность что-либо чувствовать. Со слезами на глазах этот молодой человек воскликнул:

— Ах, если бы я мог хоть раз услышать, как он смеется! Ах, если бы я мог увидеть, как он плачет!

Я был тронут. Не могу равнодушно смотреть на чужое горе.

И потому сказал:

— Приведите вашего дядю на мою лекцию. Я расшевелю его. Сделаю это ради вас.

— О, если бы вы могли это сделать! Вся наша семья будет так благодарна вам — мы ведь так любим его! Ах, благодетель вы наш, неужели вы действительно сделаете так, чтобы он улыбнулся? Неужели вы сможете вызвать живительные слезы и они оросят его старческое лицо?

Я был тронут до глубины души и сказал:

— Молодой человек, приведите вашего старичка. Я приготовил для этой лекции такие анекдоты, от которых он, если у него осталась хоть капля чувства юмора, не сможет не рассмеяться. Если же они не достигнут своей цели, то у меня есть другие, от них он или заплачет, или умрет — ничего другого ему не останется.

Молодой человек прослезился, обнял меня и побежал за дядей. Он усадил его на самом видном месте, во втором ряду, и я принялся обрабатывать старика. Сначала пустил в ход анекдоты полегче, а под конец просто изрешетил его, выстреливая целые обоймы старых, бородатых анекдотов, не жалея перца, осыпал его новыми, еще тепленькими, только что придуманными остротами. Я вдохновился и старался в поте лица, до хрипоты, до изнеможения — а старику хоть бы что, — сидит себе с невозмутимым видом, даже не улыбнется, слезинки не проронит. Я был изумлен. Закончил я совершенно сногсшибательным анекдотом — это был уже вопль отчаяния! — и опустился на стул в полном изнеможении.

Председатель общества подошел ко мне, подал мне влажную салфетку, чтобы вытереть пот с лица:

— Что с вами?

— Я старался рассмешить вон того осла во втором ряду.

И тогда он мне сказал:

— Вы напрасно теряли время: он глух и нем и к тому же слеп, как летучая мышь!»

В последней фразе снова — художественный вымысел, непревзойденным мастером которого был Марк Твен. В то время я действительно был глухонем, но слепым никогда не был. Это могут подтвердить все мои ровесники, друзья и родственники. Не буду отрицать, в моем творчестве кое-где проявляется житейская слепота, но она совсем не биологического характера.

А что до глухоты и немоты, то и эти дефекты у меня отнюдь не врожденные. Это несчастье меня постигло в тринадцать лет (вот уже поистине роковая цифра!). А произошло это так. Во дворе нашего дома (я родился в Сливене в богатой патриархальной семье) росла ежегодно дававшая много плодов груша. Мой дед, торговец сукном, был постоянно занят в своей лавке, дядья каждый год уезжали на заработки (я уже говорил, что дядя Михаил был эмигрантом и жил в Париже), тетки все время были беременны и не могли лазить по деревьям (дядья возвращались каждую осень домой только для того, чтобы сделать очередного ребенка). Так вот, как только заходила речь о том, что нужно собирать груши, взоры всех, и особенно бабушки Мики, обращались ко мне. Да это и понятно — никто лучше меня не мог справиться с этим делом. Я тогда был страшный непоседа, ловкий и быстрый, как ящерица, и с удовольствием лазил по крышам и деревьям. Так вот, в тот октябрьский день 1888 года бабушка только заикнулась о том, что нужно собрать груши, а тетки еще не успели глазом и моргнуть, как я уже схватил корзину и залез на дерево, а было оно высотой метров семь-восемь. Наполнил я корзину и вдруг вижу — на самой верхушке висит огромная, чуть не с детскую голову, румяная груша. Хотел я сорвать этот прекрасный плод, но не смог дотянуться до него. Должен сказать, что я был не только резвым, но и упрямым мальчишкой. Повесив корзину на сук, я осторожно стал подбираться к опасно тонкой верхней ветке. Я чувствовал, как трещат штаны и рубашка, но ничто уже не могло меня остановить. Наконец ладонь ощутила прохладу плода. И вдруг… треск. Хрупкая ветка подо мной обломилась. Я попытался было удержаться, но рука была занята, и вместе с сорванной грушей я полетел вниз. Помню, что от ужаса я закричал, что было сил. Грохнувшись на землю, я потерял сознание. Очнулся в родительской спальне. Надо мной склонились заплаканные бабушка, мама и пятеро моих тетушек. Я хотел что-то сказать, но не мог шевельнуть языком. Бабушка гладила меня по голове и что-то говорила, но я ничего не слышал и только с ужасом смотрел, как беззвучно шевелятся ее губы. На следующий день, после нескольких безуспешных попыток заговорить, я понял, что не только онемел от страха при падении, но и оглох. Такие трагедии, хоть и редко, но все же случаются. В тринадцать лет из-за какой-то ничтожной груши я был осужден на жалкое и, как мне казалось тогда, бессмысленное существование. Куда только не возили меня после этого — и к докторам, и к знахарям, и к гадалкам. Какими только травами и зельями не поили. Одна турчанка клала мне на пуп раскаленный уголь, ночью водили меня на Арабовский целебный источник, целую неделю я пил воду из Кушбунарского колодца. В день св. Петра, в надежде, что он поможет своему тезке, мы приносили в жертву ягненка. Но все было напрасно. Я перестал ходить в школу и, хотя читал книги, не получал от них удовольствия. Что толку читать, когда не можешь выразить словами то, что думаешь, не можешь ни поспорить о прочитанном, ни услышать мнение другого человека. В нынешних дискуссиях это только на руку ее участникам, а тогда, поверьте, это было очень мучительно. К тому же я рос здоровым и сильным, как бык. Все остальное, как говорится, было у меня на месте, и в шестнадцать лет к моим страданиям прибавилась еще неразделенная любовь. Какой успех у нежного пола может иметь молодой человек, если он не в состоянии ни рассказать что-нибудь интересное, ни спеть серенаду? Времена тогда были другие, романтические, женщине нужен был не только секс, но и внимание, ласка, духовная пища, она хотела, чтобы ей читали стихи. Нынешним молодым людям легче. Сейчас достаточно поднатореть в одном, а чем больше молчишь, тем лучше — никто не поймет, насколько ты глуп. А тогда было не так, и потому я все серьезнее задумывался над тем, чтобы окончательно положить конец своим страданиям. Зачем мучиться и мучить близких? — задавался я вопросом. Из-за меня и мать стала похожа на тень. И тут вмешался дядя Михаил. Он вернулся из Парижа, увидел, до чего мы дошли, и сжалился над нами. Париж — большой город, — сказал он, — там много докторов, много больниц, не может быть, чтобы парню нельзя было помочь, тем более, что болезнь не врожденная, а с перепугу. Кто-то ему рассказывал, что какой-то финн или немец, встретив в лесу медведя, онемел от страха, и его вылечили, а потом он так научился говорить, что стал депутатом парламента. Сказано — сделано. Мать сняла с себя монисто из золотых монет, подаренное ей дедом еще в турецкие времена, и с этими деньгами мы с дядей Михаилом отправились в знаменитый Париж. Как сейчас помню, приехали мы в воскресенье 5 марта 1895 года. В тот день доктора не принимали. Дядя Михаил устроил меня в гостинице. Девушки из администрации чуть не плакали, глядя на меня. Наши нарядили меня для Парижа — сюртук, серый жилет, панталоны — все по последней моде. Красивый, крепкий парень, а мычит как корова, — ну как тут не заплачешь.

Пошли мы после обеда знакомиться с Парижем. Гуляем по набережной реки, Сеной ее называют. Смотрим — на стенах домов расклеены афиши. Дядя прочитал одну из них, в которой говорилось, что сегодня в семь часов вечера в зале Парижской политехники известный американский писатель-юморист Марк Твен будет читать свои рассказы и анекдоты. Дядя обрадовался — вечером в гостинице нам все равно делать нечего, разговаривать мы не можем, только обмениваемся записками. Он купил два билета и был очень доволен, потому что, живя в Париже, много слышал об этом американском писателе, знал, что он большой шутник, да и мне полезно было на него посмотреть и немного развеяться (все это он мне сообщил письменно). И я ответил ему: «Хорошо, согласен!». Если бы он пригласил меня даже на концерт, я бы, наверное, тоже согласился. Надо было как-то убить время. Да и что кривить душой, мне тоже хотелось увидеть собственными глазами этого нашумевшего во всем мире феноменального человека. Едва ли он когда-нибудь приедет в Сливен, где, кроме цирка, мы ничего и не видели. Но цирк — это одно, а Марк Твен — совсем другое. Это я понимал уже тогда.

Нашли мы Политехнику, вошли в зал. Не могу сказать, чтобы он был переполнен. Француз не любит тратить деньги на литературные чтения и лекции. Ему подавай песенки, канкан, легкие истории с подтекстом… Уселись мы с дядей во втором ряду, точно напротив кафедры лектора (и в рассказе Марка Твена так сказано). Ровно в семь он вышел на сцену. У нас, в Болгарии, лектор бы подождал, пока зал заполнится, сначала удостоверился бы, что получит свои деньги. Этот же был точен, как часы, ясное дело — американец. Он был самым красивым мужчиной, какого я только видел. В белом костюме, подтянутый, высокий, с густой седой шевелюрой, он был похож на льва с седыми вислыми усами. Весь белый, только галстук красный. Все это производило ошеломляющее впечатление. Надо признать, умеют американцы очаровать публику. Он откашлялся и заговорил, и уже через минуту зал хохотал. Я, разумеется, ничего не слышал и только видел смеющиеся лица людей, как будто кто-то щекочет им пятки.

Не знаю, чем я так приглянулся этому господину, но он уставился на меня и весь вечер не сводил с меня глаз. Словно эти чтения были предназначены только для меня, словно весь этот огромный путь от Америки до Парижа он проделал только ради меня.

Через некоторое время вижу, что с ним творится что-то неладное. Он словно взбесился и весь вспотел. Люди в зале от смеха чуть не катаются по полу, а он, черт бы его побрал, смотрит только на меня. Вижу, что-то ему от меня надо, а что именно — понять не могу, американец все-таки…

Прошло больше часу. После того, как лектор весь, как говорится, выложился, он в последний раз тряхнул седой гривой и без сил опустился на стул. Сидит и не сводит с меня изумленных глаз. К нему подошел какой-то пожилой человек, подал ему влажную салфетку вытереть с лица пот. Мы с дядей направились к выходу. Дядя все еще смеялся. Марк Твен говорил по-французски, и дядя все понимал. Когда мы вышли в фойе, к нам подошел незнакомый молодой человек, представился дяде, они обменялись несколькими фразами, и потом он повел нас за кулисы. Входим в какую-то комнату, а там в кресле сидит Марк Твен, совершенно обессилевший, как будто он только что вскопал целый виноградник. Едва дождавшись, пока дядя представится ему, он стал что-то быстро и возбужденно говорить, указывая на меня. Тут уж я испугался не на шутку. Черт бы его побрал, еще возьмет да арестует, подумал я, откуда знать, что на уме у этой знаменитости. И тогда заговорил мой дядя. Он что-то объяснял, тоже указывая на меня. По его лицу я понял, что он ужасно смущен.

И вдруг Марк Твен изменился, усталость как рукой сняло. Он вскочил с кресла, на лице у него заиграла прекрасная улыбка, и он снова стал тем красивым и элегантным господином, который два часа назад появился за кафедрой. Он с состраданием посмотрел на меня и даже погладил по голове. Потом заговорил с дядей, надел очки, что-то быстро написал и отдал ему записку. Вынув из бумажника целую пачку зеленых банкнот, протянул ему, но тот не захотел брать, и Марк Твен силой засунул их ему в карман.

Таким было мое знакомство с великим писателем. Через три дня мы с дядей сели на океанский пароход и отправились в Нью-Йорк. Там дядя нашел доктора, адрес которого ему дал Марк Твен, и он без очереди принял нас. Вы бы видели, какой у него кабинет! Целый дворец, ей богу! Кругом всевозможные аппараты, приборы. С ума сойти! Доктор был старый и очень любезный. Он внимательно осмотрел меня, ощупывая так осторожно, словно я стеклянный и он боялся меня разбить, рассматривал в лупы и микроскопы, потом посадил в какие-то аппараты, долго беседовал с дядей и заставил его подписать какую-то бумагу. Потом мы поднялись по бесконечно длинной лестнице на самый верхний этаж здания, которые там называют небоскребами (и действительно, его крыша упиралась прямо в небо), и тут меня втолкнули в какую-то тесную темную комнатку и захлопнули дверь. Через мгновение комнатка дрогнула и стремглав понеслась вниз. От страха я закричал, но это было не обычное мычание, а нечто подобное давно забытому «Ой-ой-ой, мамочка!» Несмотря на панический ужас, я все равно понял, что кричу именно эти слова.

Наконец темная комнатка остановилась, и меня почти бездыханного вызволили оттуда. Чтобы я пришел в себя, мне влепили две крепкие пощечины и — о чудо! — ко мне снова вернулся драгоценный дар слова.

Уже на пароходе, когда мы возвращались домой, дядя мне все объяснил. Когда мы с ним вошли к Марку Твену, тот возмущенно спросил обо мне, что это за бесчувственный осел, на которого он потратил весь запас юмора, а тот ни разу даже не улыбнулся. Дядя объяснил, в чем дело: «Что он осел, это верно, но ему это простительно, потому что в детстве он упал с груши и это имело такие непредвиденные последствия». Тогда Марк Твен расчувствовался до слез, дал адрес своего друга, известного нью-йоркского невропатолога, а также деньги на дорогу и на лечение.

Так, благодаря великому писателю и случайности, которая свела меня с ним, я избавился от страшного недуга и получил возможность стать впоследствии его выдающимся коллегой. Отблагодарил я его тем, что повсюду, где бы я ни был, всегда говорю о том, что он мой любимый учитель, а я его любимый ученик.

Что же касается поездки в Нью-Йорк и денег, потраченных на лечение (должен сказать, что приятель Марка Твена здорово на нас заработал), то лучше бы мы их потратили на богатом парижском базаре. Вместо того, чтобы спускаться лифтом (так называется та темная комнатка), с таким же успехом я мог бы снова залезть на грушу в нашем дворе и снова свалиться оттуда. Разумеется, если бы кто-нибудь меня неожиданно толкнул.

Вот так! Во всем должен быть свой расчет.

ВСТРЕЧА, ОПРЕДЕЛИВШАЯ СУДЬБУ

Это было накануне Балканской войны. Мне не исполнилось еще и двенадцати, когда я опустился на самое «дно» (модное тогда выражение). Убежав из дому (а жили мы в нищенском квартале Ючбунар), где мой отчим, драчун и пьяница, ежедневно избивал меня, я примкнул к шумной, пестрой и довольно-таки вульгарной, но с невероятным по нашим временам чувством духовного единства (я бы даже сказал солидарности) братии софийских «босяков». Я и в самом деле ходил босиком или в таких огромных башмаках, в каждом из которых могли уместиться две мои ноги, и превратился в настоящего Гавроша. Позднее Александр Жендов, или, как его называли, дядя Слон, в своих рисунках изображал сотни таких мальчишек. Со свойственной ему пролетарской прозорливостью за их лохмотьями он сумел разглядеть самое главное — независимость, остроумие и бойкость, с которыми они защищали свое нищенское достоинство. За какую только черную и грубую работу не заставляла меня браться нужда! Помню, что долгое время, почти два года, я продавал спички в софийских ресторанах и пивных. Старое огниво и кремень, которыми наши деды и отцы раскуривали трубки и самокрутки, уступили место новому детищу технической революции того времени — спичкам. В городке Костенец уже работала первая болгарская спичечная фабрика, открытая братьями чехами, и спички стали обязательным атрибутом элегантных господ, тех, что носили галстуки-бабочки и соломенные шляпы. Благодаря живости характера и умению остроумно отвечать на шутки господ и их кокетливых дам, я стал довольно-таки популярен среди клиентов ночных софийских увеселительных заведений. Меня знали содержатели многих ресторанов и трактиров, метрдотели, дирижеры ресторанных оркестров, кокотки и сутенеры (тогда их называли сводниками). Маленький продавец спичек — так меня называли. И поскольку я ни разу не был уличен в краже вилок, ножей и рюмок, меня не гнали, как многих моих собратьев, и разрешали свободно расхаживать между столов, даже покровительствовали мне и не мешали моей мелкой торговле, которая давала возможность заработать немного денег на хлеб, брынзу и стакан дешевого вина (дурной пример отчима оказался бессильным внушить мне отвращение к алкоголю, единственно доступному благу для босяка), к которому, должен признаться, не испытываю отвращения и сейчас, будучи в преклонных годах, когда, как говорится, нахожусь в зените своей славы.

И вот однажды, было это, кажется, осенью 1909 года, вхожу я с подносом, на котором разложен товар — костенецкие спички, в ресторан «Баттенберг», что против старой церкви св. Георгия (сейчас во дворе гостиницы «Балкан»). Вхожу впервые, потому что обычно я торговал в Городском казино, в кафе «Болгария», в «Панахе» и «Братьях Петровых», а этот известный ресторан, не знаю почему, всегда обходил, хотя дирижером оркестра там был мой давний знакомый и благодетель пан Франта из «Панаха». Первое, на что я обратил внимание (я ведь в первую очередь ищу клиентов), был круглый стол слева от большого французского окна с выгоревшей плюшевой портьерой. За столом сидели человек шесть-семь, в основном бородатые господа, которые, а это сразу бросалось в глаза, резко отличались от обычных посетителей, главным образом сынков богатых родителей, парвеню и нуворишей. В них было что-то такое, как бы это выразиться… что сразу располагает… благородство, что ли, или что-то другое, трудно даже объяснить словами. Я сразу же направился к ним. Мой босяцкий инстинкт подсказывал, что на них не заработаешь, и все же меня потянуло словно магнитом к ним. «А, маленький продавец спичек!» — узнал меня один из сидящих за столом. Этого человека я встречал в другом ресторане, официанты называли его господин Гюро (писатель Георгий Райчев. — Прим. авт.). «Присаживайтесь, молодой человек! Бай Митьо, — обратился он к самому главному в компании, бородатому красавцу с длинными светлыми волосами. Он сидел в центре, точно под окном, а его широкополая шляпа была небрежно брошена рядом на стол. — Пригласим его, а? Гаврош — интересная личность…» (Тогда я услышал это прозвище впервые, потому что школу бросил со второго класса и, почти разучившись читать и писать, не имел ни малейшего представления о литературе и литературных героях. Но имя было звучным и мне понравилось). «Пригласи, если хочешь», — сказал басовито человек, которого назвали бай Митьо (поэт Димитр Подвырзачов. — Прим. авт.). — Может, когда-нибудь он станет нам собратом, если не по перу, то хотя бы по кутежам. Что, Гаврош, любишь выпить? » — «Еще бы!» — присвистнул я и, не дожидаясь повторного приглашения, поставил поднос со спичками на пол и уселся на единственный свободный стул. «Ишь какой шустрый!» — сказал полноватый господин справа с небрежно повязанным галстуком. Несмотря на рыжую бороду на пол-лица, было видно, что он еще совсем молодой. У него были такие добрые улыбающиеся глаза, что я засмотрелся на него, а он, приставив палец к моему животу, вдруг продекламировал:

Что смотришь на меня, Гаврош?

Хорош я или нехорош?

«Почему же нехорош, — смело ответил я (торговля в ресторанах научила меня не стесняться взрослых), — очень даже хорош». — «Хорош как поэт или как человек? — спросил господин Гюро. — Ну-ка, Димчо, посмотрим, как тебя классифицируют». — «А что такое поэт?» — спросил я со всей наивностью уличного мальчишки. «Ты разве не ходил в школу, не читал деда Вазова?» — спросил бородатый сосед, глядя на меня с грустной улыбкой. «Читал, но забыл, — ответил я и впервые в жизни покраснел от стыда. — Это не тот ли Вазов, что носит шляпу? В кафе «Болгария» часто заходит… Покупает сразу по три коробки спичек».

За столом все засмеялись, а рыжебородый притянул меня к себе и обнял. «Тот, кто обнимает тебя сейчас, мой мальчик, скоро станет одним из лучших, но непризнанных болгарских поэтов. Когда-нибудь будешь рассказывать, что тебя обнимал сам Димчо Дебелянов с псевдонимом Амер. И выучи одно его стихотворение. Вот возьми… последнее…» — он порылся в кармане, достал оттуда помятый лист, вырванный из школьной тетрадки, и протянул мне. «Голова в тумане… — по складам прочитал я, все больше стыдясь своей неграмотности, — в пяти-шести ша… шагах ед… едва деревья, до… дома раз… разглядел…» — «Хватит, хватит, не мучайся! — прервал меня непризнанный поэт Дебелянов. — Да и стихотворение не бог весть какое. Юмористом, брат, я едва ли когда-нибудь стану, у меня другой профиль…» Вдруг он замолчал, прервав свою мысль, и внимательно посмотрел на меня. Взгляд его прищуренных глаз словно пронзил меня. Потом он сказал: «Но ты, брат, когда-нибудь, когда бросишь торговать спичками и наберешься немного культуры, станешь, может быть, одним из лучших юмористов Болгарии. Как вон тот старик там, которого называют Батей!» И он кивнул в сторону бородатого русоволосого красавца под окном.

Мне трудно выразить словами чувства, охватившие меня в тот момент. Наклонившись, я поднял с подноса коробок спичек и положил его в карман тому, кто показался мне тогда настоящим пророком. Как ни пытался он заплатить за подарок солидной банкнотой, я ни в какую не соглашался. В конце концов Батя, бай Митьо, сказал ему, чтобы он отстал от меня, а сам взял и купил весь оставшийся товар. Такого удачного дня у меня не было за все время моей спичечной карьеры.

Вот почему эта моя первая и — увы! — последняя встреча с Димчо Дебеляновым, самым большим лириком из всех болгарских поэтов, запомнилась мне на всю жизнь. Тогда же я дал себе слово, что научусь хорошо читать, и научился в ту же зиму. Выучил наизусть бо́льшую часть его стихотворений, а потом, уже после того, как он погиб на фронте, я стал, как он и предсказывал, одним из лучших юмористов в стране. Но по-настоящему грамотного человека из меня не вышло. В буржуазной Болгарии не давали дипломов таким бывшим босякам, как я. И только после… Но это уже совсем другая история.

МОЯ ПЕРЕПИСКА С НИКОЛАЕМ ЛИЛИЕВЫМ

Pro domo sua

Прежде чем предложить вниманию читателей эти письма, пролежавшие почти семьдесят лет в моем личном архиве, хочу сказать несколько слов. С Николаем Михайловым (Лилиевым он стал позже) мы знакомы по Старозагорской мужской гимназии, где нам вместе довелось учиться. Мы оба любили читать болгарскую и зарубежную литературу, а чтение поэзии с годами превратилось для нас в подлинную страсть.

Именно эта страсть сблизила нас еще в школьные годы, несмотря на то, что Николай был на два года старше меня. Потребность в общении, в обмене мыслями не исчезла и после того, как жизнь разлучила нас довольно на долгое время: он уехал в Свиштов, где поступил в местное Торговое училище, я же по какой-то странной случайности оказался в Париже, «городе мечты», столице мира того времени. Необходимо пояснить: эти дорогие мне письма я хранил до сих пор подальше от глаз читателей прежде всего по соображениям этического характера — в них по тому или иному поводу упоминались живые люди, в основном писатели, многие из которых стояли довольно высоко на иерархической лестнице Союза, о которых я говорю, ныне на пенсии, некоторых уже нет среди нас, так что письма можно опубликовать, не опасаясь неприятных для меня последствий. Перехожу к самим письмам: их четыре, и я помещаю их в этом сборнике в хронологическом порядке, но датам их написания.

I

Долна-Баня, Софийская околия, фабрика «Ибыр», господину Николае Михайлову, бухгалтеру фабрики.

Милый, дорогой Николай!

Получил открытку, в которой ты пишешь о своей новой службе в Долна-Бане и указываешь свой адрес. Об этой Долна-Бане у меня сохранилось смутное воспоминание. Уж не то ли это живописное селеньице у подножья Великой рильской пустыни, которую мы пересекли во время школьной экскурсии, держа путь в Чамкорию? Кажется, это неподалеку от станции Костенец, в буфете которой мы впервые попробовали отраву, название которой — алкоголь. С тех пор ты стал испытывать к нему отвращение, а вот я… Впрочем, что я отнимаю у тебя время столь далекими воспоминаниями. Что делать, здесь, в Париже, один, без близких друзей, я все больше погружаюсь в меланхолическую ностальгию по нашей Болгарии, милой Зааре, людям, которые были и остаются мне дороги. Несколько слов pro domo sua — учу французский (довольно трудно, между прочим; когда-то в гимназии я только и думал, как бы провести бедного мосье Антуана Гочева — он преподавал и тебе — а сейчас кусаю себе локти за упущенное время. Я все еще не нашел себе «учительницы», с которой учеба из му́ки превратилась бы в удовольствие. Для этого нужны деньги, франки, милый Коля, а именно они —слабое место нашего брата болгарина. На десять золотых франков в месяц — столько присылает отец — особенно не разбежишься: квартира, еда или любовь — не знаешь, что прежде. Признаюсь, я все больше завидую тебе: ты нашел работу в райском уголке, твой дом полон книг, поэзии, ты знаешь наизусть Бальмонта и Брюсова, к тебе приходят в гости такие люди, как господа д-р Крыстев и Вл. Василев (не имею чести знать их лично — еще один повод для зависти!), они остаются у тебя на всю ночь, и вы разговариваете, разговариваете до рассвета о любимых поэтах, их последних стихах, а я скитаюсь, бледный и одинокий, не имея денег на книги, спрягаю в уме вспомогательные глаголы (выучу ли я их когда-нибудь), и нет у меня ни одной близкой души, не считая «ночных красавиц» с площади Мадлен, с которыми в поздние часы обмениваюсь несколькими словами для утешения. На бо́льшее у меня не хватает смелости, ибо, как тебе известно, здесь за все надо платить. С другими студентами болгарами и болгарками (их можно пересчитать по пальцам) я еще не подружился — знаешь, как я нелюдим. Иногда встречаюсь с одной полькой, молодой и красивой как Диана девушкой, которая живет в том же старом здании на улице Вожирар, только в другом подъезде. Возможно, из этих встреч и вышло бы что-нибудь, но консьержки здесь — истинные чудовища, блюстительницы морали, особенно когда тебе нечем заплатить за ее нарушение. Надеюсь на случай, когда консьержка из подъезда Баши (эту богиню зовут Барбара Урбанска) задремлет, чтобы прокрасться на второй этаж, в обитель бедной Баши, которая, по-видимому, тоже одинока. Но ты знаешь, какой я отшельник и как умею справляться с житейскими невзгодами. И зачем только я рассказываю тебе всю эту «прозу», рискуя наскучить и показаться человеком суетным. Милый Коля, еще раз завидую твоему скромному, исполненному мечтаний одиночеству в Долна-Бане, где ты погрузился в прекрасный духовный мир, мир поэзии и нравственной чистоты, которого я здесь — увы! — лишен и едва ли когда-нибудь обрету.

Париж, 3 марта 1907 г.

Искренне твой Петя.

P. S. Еще раз сообщаю свой адрес. Зная твою рассеянность, допускаю, что ты мог его потерять: Paris, rue Vogirare, № 12, madame Hélène Rochfore, à monsieur Pierre Neznakomov.

II

Долна-Баня, фабрика «Ибыр», господину Николаю Михайлову, бухгалтеру.

Милый, бесподобный Николай!

Накануне отъезда в Монте-Карло получил твое длинное письмо, в котором ты сообщаешь об интересном знакомстве с молодым начинающим поэтом Димчо Дебеляновым. Хорошо, что я задержался с выездом на день и успел его получить, в противном случае ты бы недоумевал, почему я тебе не отвечаю. Молодец! Как тебе удается так устроить свою жизнь, что даже в Долна-Бане собираешь вокруг себя такую блестящую и талантливую компанию? Искренне завидую тебе за этот твой божий дар. Что написать тебе, брат, о себе? Невыносимая беспросветная скука! Да, в моей жизни произошло небольшое изменение: мне все-таки удалось прокрасться мимо уснувшей консьержки из соседнего подъезда и попасть в квартиру Баши. Вначале мы оба были страшно смущены, знаешь, какой я отшельник, но потом события стали развиваться сами собой. Вот уже месяц я живу вместе с этим прелестным созданием, к ужасу местных моралисток (это откровение, вероятно, покоробит твой слух, привыкший к высоконравственному и возвышенному, но такова истина, дорогой, c’est la vérité. Оказалось, что Баша не столь уж бедна, как я предполагал вначале с присущей мне балканской непроницательностью,— ее отец, пан генерал граф Урбански, ежемесячно высылает ей солидную сумму (боюсь назвать ее размер, чтобы ты не сказал, что я польстился на материальные блага, достаточную для того, чтобы двоим безбедно прожить в таком дорогом городе, как Париж.

Прошу, Николай, прости меня, но, зная твою почтенность в отношении ко всем и вся, представляю, как это покоробит твой слух: я обманул Башу, сказав, что являюсь балканским бароном. Тебе ведь известно, что поляки больны на тему «аристократизм», и, чтобы не ударить в грязь лицом перед этим божественным созданием, пришлось и мне представиться аристократом. Я сказал, что мы разорились, обеднели, что мой отец, барон Незнакомов, был человеком непрактичным, азартным игроком и проиграл все наши имения и фамильные драгоценности. Поэтому овдовевшая баронесса, моя мать, нерегулярно высылает мне ренту, и я, хочу того или не хочу, вынужден пользоваться генеральскими деньгами. Баша верит мне, она верит мне во всем, знаешь, как иногда постель связывает родственные души (извини за грубое выражение, но и это vérité), так что я попрошу тебя в следующий раз, когда будешь мне писать, в особенности открытку, не забудь добавить к моему имени «дорогой барон» или нечто подобное — ты лучше знаешь как это надо сделать, например, «ваше сиятельство». Еще раз прошу извинить меня, мне стыдно за эту ложь, но я это сделал из-за любви, а все, что делается во имя любви, можно простить, не так ли, милый Коля? Зная тебя, уверен, что ты это сделаешь с готовностью. Это письмо пишу тебе из Монте-Карло. Мы с Башей решили провести это лето здесь, пан генерал (несомненно, человек щедрый, истинный шляхтич) выслал сумму, достаточную и на отель, и на различного рода удовольствия, немного осталось и на казино. Знаешь, Коля, я решил попытать счастья в рулетке, и, как это ни странно, мне, такому неудачнику в жизни, повезло: позавчера я выиграл 800 золотых франков — целое состояние для бедного студента. Разумеется, я ничего не сказал Баше об этом выигрыше, если она узнает, что я тоже разбогател, возможно, разлюбит меня — эти польские аристократки странные, они хотят бескорыстно помогать бедному и только ищут, кому бы еще посострадать, относятся к тебе, как к беспомощному и неприспособленному ребенку…

Я, кажется, слишком разболтался о себе и моих серых, столь далеких от возвышенного буднях. Как же не похожи на вашу исполненную поэзии, книг, философских споров и необыкновенной дружбы жизнь в прелестной Долна-Бане! И здесь, разумеется, есть свои прелести. Летом Монте-Карло волшебен, тут полно аристократов, съехавшихся со всех уголков нашей многострадальной планеты; только великих русских князей — семеро, не говоря уже об английских лордах, которых не счесть. Но, в конце концов, все это страшно надоедает, все суета сует, и во мне все больше зреет решение бросить все, в том числе и Башу, которая замучила меня своей безрассудной ревностью (представь себе, Николай, она приревновала меня к одной несчастной одинокой испанской маркизе, неизвестно каким ветром занесенной сюда, в это гнездо порока), и прилететь на крыльях ностальгии к тебе и милому Димчо, обрести приют в твоей каморке, в которой, надеюсь, уже высохла зимняя рильская сырость, и слушать, слушать зачарованно, как вы читаете Бальмонта и Андрея Белого, Мореаса и Бодлера (других уже и не припомню). Я, несчастный, одинокий, здесь, во Франции, как говорится, могу пить из самого источника, но все еще не нашел времени прочитать какое-нибудь произведение этого странного барда зла, которого мы обожали в далекой и, как привыкли считать, дикой Болгарии. Посмотри, Коля, как странно устроен человек! Его манят далекие миражи, но стоит их только достичь, и он теряет к ним всякий интерес. Пожалуй, и это мое рассуждение получилось скучным и дешевым, как и все, о чем я говорю и пишу в последнее время. Но ты меня простишь, не каждому дано быть таким талантом, как ты, и превращать в поэзию все, на что обращается твой взор. Ко всему прочему, я уже пятый месяц лишен нашей дружеской среды, которая оказывала на меня благотворное влияние.

8 июля 1907 г.

По-братски обнимаю тебя, милый Николай.

Вечно твой Петя.

P. S. Пиши мне по адресу: Monte-Carlo, hôtel «Les deux anglais», rue «Gambetta» № 28, à m-r barone

Pierre Neznakomov.

Буду тебе вечно признателен за эту маленькую ложь, на которую я иду во имя любви.

III

Стара-Загора, улица Славянска, 45, господину Николаю Лилиеву, мобилизованному в Болгарскую армию.

Дорогой Николаша!

Получил твою открытку, в которой ты сообщаешь, что призывная комиссия признала тебя годным к службе в армии. Как я завидую тебе, что ты будешь участвовать в славной войне за освобождение наших стонущих в рабстве македонских и фракийских братьев! То, что она скоро вспыхнет, ни для кого не секрет, эта весть носится в воздухе. Завидую и Димчо, и Косте (Коста Кнауара. — Прим. мое), и Людмилу. К сожалению, долг службы приковал меня к нашему дипломатическому представительству в Лондоне, и все мои усилия вернуться на родину и участвовать в «славном походе на Константинополь» ни к чему не приведут — дипломатические законы, как и военные: приказано и все тут. Утешусь тем, что мысленно буду с вами, узнавая из прессы о ваших славных воинских подвигах.

Что рассказать о себе? Этим летом Лондон ужасен, скучен и нелеп, надменные англичане смотрят на нас, балканцев, как на каких-то курдов. Вчера я был по делам в Форейн оффисе; лорд, который меня принял, даже не подал мне руки, как бы опасаясь прикоснуться к человеку, в жилах которого течет не голубая кровь. С Башей я давно порвал; она плакала, билась в истерике, кричала, что покончит с собой, если я ее брошу. В конце концов в Париж приехал сам генерал Урбански и, слава богу, увез ее. Иначе она, с ее больной психикой и патологическими вспышками ревности, могла бы помешать моей дипломатической карьере, которая именно теперь обещает дать блестящие плоды (прямо не верится!). Однако довольно обо мне. Как видишь, будничная и скучная жизнь, тягостная, несмотря на внешнюю привлекательность служба. Не остается ни минутки для чтения, тем более для литературных опытов. Я выслал кое-что в «Осу», бай Митьо написал мне, что материал опубликован, и это единственное, что я «сотворил» за весь год, который какой-нибудь критик в будущем, вероятно, назовет «тяжелым» лондонским творческим кризисом писателя». Тебе же, граждански мобилизованному, я могу только позавидовать: у тебя есть время читать и писать, насколько я могу об этом судить, твое имя — Лилиев — не сходит со страниц журналов, и, что самое важное, после долгого пребывания в Париже ты вновь оказался на родине, в то время как я… впрочем, до каких пор будет продолжаться мое изгнание, до каких пор я буду скитаться, забытый миром, по опостылевшей чужбине? À propos, еще хорошо, что здесь, в дипломатическом представительстве, есть одна дама, молоденькая болгарка, переводчица, пожалуй, наш единственный дипломатический служащий-женщина, симпатичная и красивая, дама из хорошей семьи, рода Чомаковых из Пловдива, родственница придворной дамы Петровой-Чомаковой. С ней наедине я могу досыта разговаривать на болгарском языке, она читала твои стихотворения — ведь ты преподавал в Пловдивской девической гимназии, знает их наизусть, прекрасно декламирует, и это, пожалуй, моя единственная радость и утеха в эти тяжкие и героические времена, которые настали для нашей родины (все-таки война с вековым поработителем, империей, которая, хоть и «больна», но располагает гораздо большими экономическими и военными ресурсами, чем мелкие балканские государства, вместе взятые.).

Дорогой Николаша, cher Nikolá, хватит, больше не буду надоедать тебе рассказами о моей неудачливой жизни. Желаю тебе счастливой военной службы, а если вспыхнет война — победной славы! Передаю привет от Фани (Стефани Чомаковой), которая, надеюсь, в один прекрасный день может стать госпожой Незнакомовой. Дай бог, дай бог, потому что она поистине разумный человек и довольно хорошо обеспечена материально (это, конечно, снова покоробит твой слух, привыкший к нежным голосам муз).

До свидания, молодой воин! Обнимаю и целую.

Твой Петя (Питер, так называет меня Фани).

14 августа 1912 г.

Лондон

P. S. Мой новый адрес: Болгарское дипломатическое представительство, Марлоу-стрит, 8. Пиши мне сюда, так будет спокойнее в эти неспокойные времена.

Петя.

IV

Битоля. Штаб III Болгарской армии. Военному корреспонденту г-ну Николаю Лилиеву.

Шер Николай!

Получил твою трогательную открытку с фронта, на котором меня в силу обстоятельств, увы, нет. Как же мне жаль, милый, бесподобный Коля, что мои неотложные дипломатические обязанности не позволяют мне принять участие в этой войне и я не могу внести свою лепту в борьбу за объединение нашего Отечества. Я всегда был неудачником — так-то, мой друг. Почти все вы на фронте: ты, Людмил, Димчо, Каста, богомил Николай, поддерживаете дружеские связи, время от времени, насколько позволяет военная обстановка, видитесь. Скажи мне на милость, что мне делать здесь, в этом скучном, безобразном Вашингтоне, в этом огромном сумасшедшем доме, где надо мною все больше довлеет ненависть американцев к союзникам (в том числе и к нам, болгарам, хотя никто здесь даже не знает, белые мы или черные и где точно находимся — в Азии или Африке). Антанта привлекает здесь на свою сторону все больше сторонников, и, учитывая развитие событий… Но не буду предсказывать, смущать сомнениями ваш бодрый воинский дух.

Коля, а что там происходит в действительности? Знаю, что имеются… соображения, но сможем ли мы и далее отражать натиск англо-французов и сколько это продолжится? Ответь хотя бы намеками… Если я понимаю вашу символическую поэзию, то, наверняка, пойму и эти намеки. Только, пожалуйста, не обижайся, это просто дружеское подтрунивание. Я здесь почти ничего не пишу, кроме маленьких юмористических вещичек — настолько погряз в бюрократии и уйме глупых светских служебных обязанностей, да и жена моя, Фани, против того, чтобы я продолжал писать: это (sic!!!) компрометирует меня как дипломата. Я, наверное, забыл сообщить тебе, что 4 декабря 1915 года, сразу же после объявления войны и моего перевода в Штаты, я женился, правда, немного поспешно, но c’est la vérité, самая что ни на есть горькая истина. Тебе я могу признаться: это не брак по любви — бескорыстная любовь осталась в Болгарии. В данном случае я скорее подчинился дипломатической традиции — ты же знаешь, как неблагосклонно смотрят на дипломатов-холостяков, которые становятся легкой добычей иностранной разведки. Так что, что я пишу теперь мало и втайне, объясняется главным образом запретом моей супруги. Но мне будет трудно отказаться от этого занятия, хотя по сравнению с вами я, брат, отстаю, страшно отстаю.

И вот сижу я здесь в канцелярии представительства и — о ирония судьбы! — вместо того, чтобы, подобно тебе, держать в руках ружье, держу американскую авторучку и строчу дипломатические сводки, которые, как мне кажется, никто не читает. Ох, скорее бы закончилось это изгнание, чтобы наконец вернуться на родную землю и назло Фани отдаться моему истинному призванию. Кстати, выходит ли еще «Барабан»?

Дорогой Николай, ты просил выслать тебе последние стихотворения Уитмена. Выполняю твою просьбу, но дойдет ли до тебя в далекую Битолю эта тоненькая книжка, которую я так и не успел прочесть? Океан кишит немецкими подводными лодками, они вроде не торпедируют американские суда, но, как знать, в заварухе все может случиться. Я снова разболтался, видимо, виной тому ностальгия, ноты прости, брат, я бесконечно одинок.

От друзей я узнал, что первый год войны ты провел в окопах рядовым. Это правда, Коля? Если это так, то я очень завидую тебе: кроме того, что ты прекрасный поэт, ты еще и храбрый болгарский воин. Каждый может пожелать себе такой судьбы!

Но довольно пожеланий! По-братски обнимаю тебя, шер Николя, а ты, в свою очередь, по возможности, обними всех остальных друзей (ведь идет война, и, насколько я смог прочесть между строк твоей открытки, положение становится все трев…)

Всегда твой Петр (Незнакомов).

Вашингтон, 7 сентября 1916 года.

P. S. В эти смутные времена пиши мне на адрес дипломатического представительства: Линкольн авеню, 18, Вашингтон.

Послесловие

С этого дня моя переписка с Лилиевым и его группой прекратилась. Думаю, известную роль в этом сыграла моя бывшая супруга Стефана Чомакова (земля ей пухом). Публикуя эти дорогие для меня письма, я выполняю долг перед историей болгарской литературы и своей совестью. Думаю, они прольют новый свет на некоторые страницы жизни и творчества людей, которыми я не перестаю восхищаться.

АНГЕЛ МОЕЙ МОЛОДОСТИ

В самый разгар первой мировой войны наш полк — 11-й Балканский пехотный, перебросили в горы Кожух-Планина. Там мы заняли позиции на линии нынешней греко-югославской границы. Трудно представить себе столь неприглядное и столь безотрадное место, чем хребты этих почти лысых гор. Мы, как каторжники, вырыли два, а кое-где и три ряда окопов. И поскольку лопата то и дело натыкалась на гранит, на личном опыте могу подтвердить, что это действительно самая твердая геологическая скальная порода — ох, как прав был наш учитель географии… Так вот, застряли мы на этой чертовой позиции с тех пор, как война затянулась и из наступательной перешла в позиционную, забились мы, как суслики, в землю, если ее вообще можно назвать землей: зимой там лютые морозы и бушуют вьюги, а летом — невообразимая сырость, от чего ревматизм и ишиас вам обеспечены на всю жизнь. Напротив, примерно в сотне шагов от нас, тоже в граните, но чуть пониже (там хоть кое-где виднелось хилое и невзрачное подобие травы) окопался английский гвардейский Его высочества принца Виндзорского пехотный полк. Только это уже были не те напыщенные англичане в красных парадных мундирах и шапках из медвежьего меха, которых можно увидеть во время смены караула у Букингемского дворца. В окопах сидели такие же, как и мы, страдающие от сырости несчастные, но только в форме зеленого защитного цвета. Правда, разница между нами была, и, надо признать, нам было чему завидовать. У англичан гораздо лучше было с минометами и огнеметами и, что самое главное, жратва у них была намного лучше нашей — тут тебе и колбаса, и консервы, и шоколад, да еще и по сто граммов виски в день в придачу, черт бы их побрал!

Итак, сидим мы друг против друга — зимой по уши в снегу, а весной и осенью — в воде по колено. Эти горы, Кожух-Планина, вероятно, самое мокрое место в Европе. Смотришь, поздней весной в Салоникской долине солнечно, деревья цветут, люди хлеб пекут, а у нас — дождь и слякоть, портянки негде высушить. От безмерной скуки, от безделья, кажется, сгнием. Потому разок-другой стрельнем или бросим парочку гранат (война как-никак!) да и не мешало усладить слух начальству, тем более что оно (и наше, и противника) призывало воевать беспощадно, до полной победы.

Я, подпоручик Петр Димитров Димитров (Незнакомовым я стал намного позже, а там, в окопах, мне и в голову не приходило, что в один прекрасный день я стану зарабатывать на хлеб литературой), был молод. Осенью 1916 года после окончания школы офицеров запаса в софийском предместье Княжево меня произвели в унтер-офицеры, перед нами — пушечным мясом, предназначенном для фронта, с пламенной речью, изобилующей громкими прилагательными, выступил генерал, и затем кого отправили на север в Румынию, кого — на юг в Македонию, а я, уж такова моя судьба, попал в горы Кожух-Планина, на вершину с отметкой 2091 метр над уровнем моря. И вот уже год, как мы перестреливаемся с англичанами, а когда и это надоедает, обмениваемся ругательствами. Наши ребята выучили несколько английских ругательств, да и противник не оставался в долгу. Часто с той стороны доносилась брань, вроде мать вашу болгарскую так-перетак и тому подобное…

К середине 1917 года мы все чаще стали ощущать, что у союзничков-то наших дела идут далеко не лучшим образом. Дневной паек урезали, похлебку разбавили, дальше некуда, а выдачу ракии (на грубом солдатском жаргоне мы ее называли спиртом) свели до двух раз в месяц, и то обычно перед атакой. Так что жилось нам не сладко. И тогда развлечения ради, от безделья или из-за нужды нас тянуло на «подвиги». На этом поприще я, в то время буйный и легкомысленный (серьезным человеком и писателем я стал намного позже), отличился вовсю.

Что это были за «подвиги»?

В темные и дождливые ночи я вместе с двумя постоянными добровольцами — падкими на такие дела унтер-офицером и солдатиком из Новозагорской околии, между прочим, ловкач он был неслыханный, по-пластунски пробирались к английским окопам. В такую погоду у них даже часовой дремлет под непромокаемой плащ-палаткой (они в таких накидках заступали на пост). Холодное оружие мы не применяли, орудовали деревянным молотком из тех, что держат на кухне для отбивных. На гражданке унтер-офицер Йолов был мясником. Ориентируясь по каске часового, мы тихонечко пробирались к окопу. Дальше за дело брался Йолов, и на голову жертвы обрушивался удар страшной силы. Нокаут обеспечен. Иногда «тело» мы забирали с собой (за «языка» полагался десятисуточный отпуск в тыл, за «языка» меня досрочно произвели в подпоручики), но поскольку дело было рискованным, то в большинстве случаев мы лишь обшаривали вещмешок часового (это делал ловкач из Новозагорской околии) в поисках консервов и швейцарского шоколада. В мои обязанности входило обнаружить плоскую бутылку виски (заступавшим на пост выдавалась такая бутылка в качестве горячительного; у них было — им выдавали, у нас не было — мы отнимали — такова диалектика жизни). Зачастую наши старания заканчивались успешно, причем работали мы втайне или почти втайне от командира роты. Возвращаемся без единого выстрела, раздаем ребятам из моего взвода консервы, делим шоколад, а вот что касается виски, то, признаюсь, поступали мы просто эгоистично, да и все равно этих трехсот граммов на взвод не хватит. Командир роты капитан Халачев долгое время даже не догадывался, почему это третий взвод редко поддается всеобщему унынию и самое что ни на есть боеспособное подразделение в роте.

Но однажды все это нам вышло боком. Как-то вечером из штаба дивизии пришел приказ (это было накануне проклятой октябрьской кампании, предпринятой Главным командованием в связи с пребыванием в Болгарии кайзера Вильгельма II): первой роте второй дружины предписывалось непременно добыть «языка», так как штабистам требовались сведения относительно сил и настроения противника. Капитан Халачев даже не задумывался, кому поручить исполнение этой рискованной задачи, мол, опытные люди у нас есть, вот подпоручик Димитров специалист по этой части, отпуск даже получил, к ордену представлен — достойнее человека для исполнения этого приказа просто нет. Так-то оно так, но на этот раз обстановка была несколько особенной. Англичане, а они, как известно, спецы по разведке, вероятно, что-то заподозрили, дескать, эти кретины (то бишь мы) задумывают какое-то дело, чтобы похвастаться перед кайзером, мол, вот какие мы молодцы. И потому усилили бдительность. Через каждые четверть-полчаса — ракету в небо. Боже упаси, если заметят ночью. Это во стократ хуже, чем днем, потому что днем тебя видят, но и ты видишь, а вот если ночью засекут-лежишь, как слепой. Получил я, значит, приказ в письменном виде, стал собирать дружков, мол, так и так, ребята, на этот раз дело серьезное, могут и убить, англо-француз, говорю, теперь едва ли спит на посту, не дурак. Смотрю, унтер-офицер Йолов сник, только новозагорский ловкач Кондю сияет (страшный любитель выпить), руки так и чешутся, видно, здорово соскучился по бутылочке с волшебной шотландской жидкостью. Как бы то ни было, приготовились мы — против приказа в письменной форме не попрешь, и к трем пополуночи (это самое удобное время) поползли к английским окопам. Чтобы отвлечь внимание противника и тем самым облегчить нашу задачу, на участке соседней роты поднялась безразборная стрельба — нашему брату солдату такие лжеатаки доставляли преогромнейшее удовольствие. Ползем мы, а сердце колотится, словно от предчувствия. Вдруг метрах в пяти показался «котелок» (так мы называли английские каски, они и вправду напоминали наши котелки). Продвигаемся вперед, Йолов уже поднимает молоток… И тут все началось — засверкало, загремело, кромешный ад. Вдруг что-то долбануло меня в грудь слева, потом ударило в правую ляжку (когда ползешь, это самое уязвимое место). В глазах потемнело, вероятно, я потерял сознание… Очнулся аж в Салониках, в английском военно-полевом госпитале, в офицерском отделении для тяжелобольных и безнадежных. Насколько я мог соображать, рядом валялось десятка полтора сербских, греческих, французско-сенегальских офицеров, немец-капитан, который вскоре умер (англичане содержались отдельно, на более богатой раскладке и уход за ними был намного квалифицированнее). Но и на том спасибо. Как ни как, все же считались с Красным Крестом, с конвенцией о военнопленных. А ведь могли закопать где-нибудь на косогоре, но нет — лечат, вот, дармоеда, выхаживают, ждут, когда сам копыта откину. Врачом отделения был краснощекий майор Франклин Джон Бул. Он слыл хорошим хирургом, правда, когда руки переставали дрожать, для чего ему требовалось принять во внутрь с пол-литра шотландского бальзама. Помогала доктору медсестра Агата, этакое миловидное, умеренно пухленькое розовое существо, похожее на ангела-спасителя (по крайней мере так казалось всем нам, сербам и грекам, сенегальцам и французам, стонущим и охающим — путникам в мир иной). Не знаю почему, но вскоре я сделался любимцем розового ангела, мне он доверялся и исповедовался. В ту пору, несмотря на раны, выглядел я довольно-таки ничего, хотя назвать меня красавцем в англосаксонском смысле слова нельзя. Тем не менее я был молод и, что самое главное, с горем пополам мог общаться на английском (в свое время, будучи гимназистом Сливенской мужской гимназии, чтобы читать Шелли и Вордсворта в оригинале, я выучил английский, а французский знал чуть ли не с пеленок). Измученный капризами всех эти зазнаек, которые, что ни говори, все-таки были на своей территории, мой розовый херувимчик через часок-другой прибегал к своему «пленнику». А я, даже при желании, не мог ни капризничать, ни требовать, потому что в любой момент меня могли выгнать в шею или пустить в расход. Окрыленный теплой заботой и… почему бы не сказать, зарождающимся чувством, я начал быстро поправляться, в то время как вокруг народ умирал повально. С моим выздоровлением в нашем отделении стали происходить весьма странные и загадочные вещи. Из амбулатории, в которой властвовал майор Франклин, пропала трехлитровая бутыль чистого медицинского спирта. Майор, вспыльчивый в трезвом состоянии, обрушил свой гнев на нашего ангела сестру Агату. В тот же вечер она прибежала ко мне и выплакала свою обиду. Я, измученный и телом и духом, насколько мог, утешил ее, высказал предположение, что, вероятно, кто-то из легкораненых из соседнего отделения стащил медицинский спирт или его вылакали ненасытные санитары — пленные турки, в этом отношении не соблюдавшие коран. Агата согласилась со мной, и, очевидно, ей удалось успокоить вспыльчивого майора. Но спустя неделю она снова со слезами на глазах прибежала ко мне — на этот раз пропало виски, а за него майор способен был убить человека. Теперь и я уже не знал, что думать: выходит, мы имеем дело с опытным похитителем, более того, у него был свой ключ от амбулатории, которую на ночь майор самолично замыкал на ключ. Мы с Агатой долго мудрили, кто же вор и где он скрывается. Сербы и греки уснули сразу же после вечерней поверки, так что у нас была возможность нашептаться вдоволь. Лишь к полуночи она ушла к себе. Должен признаться, что в ту ночь я уснул, испытывая чувство благодарности к таинственному хапуге. Ведь его кража настолько сблизила меня с Агатой, что я мысленно желал, чтобы его не застукали. Впрочем, это уже не имело никакого значения. Уже и без всякого повода сначала вечера, а потом и ночи Агата проводила возле меня (раненые находились в столь тяжелом состоянии, что им едва ли было до нас и навряд ли они осознавали, что творилось на моей, то есть на нашей койке). Прошли две счастливые ночи, а с наступлением третьей Агата не появилась. Прождав до одиннадцати, я потерял терпение. Невероятным усилием поднялся с койки и, прихрамывая и охая, я добрел до двери амбулатории. Думал, может, задержалась, майор поручил какое-нибудь спешное дело. Постучал, но ответа не последовало. Нажал ручку — заперто. Тогда я тихо отпер дверь и в темноте направился прямо к злосчастному шкафу. И тут за спиной послышался какой-то шорох, из-за кресла выросла тень. Кто-то набросился на меня и скрутил мне руки. Откровенно скажу, положение не из приятных. Но вот в следующий миг мягкие сочные губы впились в мои и стали неистово целовать.

— Я так и знала, что преступник всегда возвращается на место преступления, — прошептала Агата и тихо, загадочно, но в то же время страстно засмеялась.

— Сдаюсь! — сказал я. — Ты — настоящий детектив. Но как ты догадалась?

— Это было не трудно, — ответила она. — Я догадалась еще, когда мы впервые целовались. Ведь от тебя прямо-таки несло чистым медицинским спиртом. Как же ты мог обвинять несчастных пленных турок!

— А почему ты так долго скрывала правду? — спросил я. — Изображала из себя пострадавшую, расстроенную, строила планы, как вместе с майором Франклином схватить вора?

— Потому что ты мне нравишься, дорогой, — сказала Агата и крепко прижалась ко мне. — Я решила продолжать игру. Да к тому же мне очень хотелось узнать, как ты открываешь замок двери амбулатории.

— Разве тебе не приходило в голову поискать свой ключ, — удивился я. — Он выпал из кармана твоего халата, когда ты так старательно меряла мне температуру.

И мы оба счастливо засмеялись. С той ночи амбулатория стала местом наших тайных встреч. Как я проклинал свой молодой организм за то, что выздоравливал не по дням, а по часам. Почти месяц Агате удавалось подделывать показания термометра в пределах, которые обеспечивали мне дальнейшее пребывание в госпитале. Но однажды ее отправили в Салоники по какому-то делу, и она пробыла там без малого неделю. Замещала ее медсестра с лошадиной мордой, и тут все всплыло на поверхность. Не дождавшись даже Агаты, меня одели в болгарское обмундирование и в спешном порядке отправили на остров Самофраки в лагерь для военнопленных. Так что мне не удалось ни попрощаться с моим розовым ангелом, ни обменяться адресом. Я чуть не лопнул от досады и горя, чуть раны не открылись.

Но потом все прошло. Жизнь в плену не предрасполагает к стабильности чувств. Меня перемещали из лагеря в лагерь, пока я, наконец, не очутился в Марселе, где меня и застигло перемирие, а потом и окончательный мир, подписанный нашей делегацией в Нейи. Воспоминания об Агате начали бледнеть, хотя где-то там, в глубине души…

В 1919 году я вернулся в свою многострадальную родину, которая тогда была оккупирована сенегальцами. Женился, обзавелся детьми, начал пописывать и через года два-три стал известным писателем-юмористом Петром Незнакомовым. Но однажды…

Сижу я в кафе «Царь Освободитель» и листаю журнал «Везни» Гео Милева. Подсаживается ко мне Николай Райнов.

— Слушай, Пеца, ты детективным чтивом интересуешься? — как обычно не поздоровавшись, спрашивает он.

— Да, — отвечаю. — Это тоже литература, хотя вы, эстеты… А в чем дело?

— Мне здесь попалась интересная вещица, — говорит Райнов. — И что любопытно, автор — женщина. Ты знаешь мое отношение к женщинам. По мне, так они не способны даже гювеч приготовить, а вот эта взяла и написала роман, причем с довольно странной интригой… Одним словом, мастер. Это я тебе говорю.

И показывает мне книжку из французской серии «Série noire». На обложке — какой-то кровавый ужас.

— Так ты говоришь, что мадам писательница — француженка? — спросил я, без особого удовольствия беря в руки книгу.

— Англичанка, — ответил Николай. — Но, в отличие от нашего брата, ее уже переводят на французский.

Имя англичанки, набранное большими черными буквами на фоне кровавого ужаса, — Агата Кристи, не говорило мне ровным счетом ничего. Раньше я не знал такой писательницы. На титульной странице был помещен большой портрет автора — весьма полной русоволосой женщины в очках. И вдруг мне показалось, что я уже где-то ее видел. Да, так оно и есть, ведь еще пять лет назад, как только открывалась дверь отделения «безнадежных» в военно-полевом госпитале в Салониках и входил очкастый ангел с закругленными формами, я испытывал трепетную страсть.

Дома я прочитал роман на одном дыхании. То был один из ее первых шедевров — «Убийство в «Восточном экспрессе». Мое салоникское предсказание сбылось — херувим Агата стала автором детективных романов и приобрела мировую известность.

Разумеется, я тотчас же написал ей письмо, а затем выбил у тогдашнего министра народного просвещения Стояна Омарчевского творческую командировку и отправился в Лондон. Билет взял на «Восточный экспресс» — тот самый, который она столь загадочно описала в своем романе. Я подумал, что это будет для нее дополнительным сюрпризом, особенно если по дороге меня пристукнут.

Сначала она меня не узнала (от спокойной семейной жизни я тоже малость раздобрел), но потом, несмотря на всю сдержанность разбогатевшей английской леди, бросилась мне на шею. Оказалось, что она как раз развелась после неудачного брака с каким-то маклером. Словом, прошла безгранично счастливая неделя, в конце которой я уже писал Стояну Омарчевскому, что задерживаюсь в Лондоне, правда, уже за свой счет, и мне было плевать на его командировочные. А домой я сообщил, что в местных архивах нашел очень интересный сюжет для исторического романа. Жена так и не узнала, что, собственно, задержало меня в этом проклятом Лондоне, который в те времена приносил моей родине только беды.

В Болгарию я вернулся накануне сентябрьских событий (имеется в виду восстание 1923 года. — Прим. пер.). Конечно, никакого романа я не написал. Сюжет, который мне посчастливилось обнаружить в английских «архивах», оказался слишком пикантным для все еще патриархальных в ту пору болгарских нравов. Зато в последующих романах Агаты отрицательные герои были наделены этаким диким балканским примитивизмом.

Хотя и косвенно, я все же способствовал творческому росту знаменитой писательницы.

ЖЕНЩИНЫ И ВИНО! ВИНО И ЖЕНЩИНЫ!

С Кириллом мы познакомились заочно задолго до того, как скрепили свое знакомство рукопожатием и стали друзьями, если вообще можно говорить о близком знакомстве с этим вспыльчивым, подозрительным, опьяненным своим мнимым величием человеком. Как молодой и начинающий поэт, он сотрудничал в общественно-литературном журнале «Жизнь», основанном в Сливене в конце прошлого века литератором, общественным деятелем и всесторонне одаренным культуртрегером Стефаном Гидиковым, который был мне вроде как родственником: родительница моя Кера приходилась ему то ли сватьей, то ли золовкой (мне так никогда и не удавалось вникнуть по-настоящему в загадочные хитросплетения сливенских родственных связей). Вот, в сущности, как произошло это заочное знакомство: взял как-то я в руки свежий номер «Жизни» (был я тогда 18-летним оболтусом, протиравшим штаны в последнем классе Сливенской мужской гимназии, а в свободное время подрабатывавшим в типографии моего дяди Стефана) и первым, что бросилось мне в глаза, было длиннющее стихотворение с претенциозным названием — «Пепина», принадлежавшее перу неведомого мне дотоле поэта Кирилла Христова (хоть бы удосужился придумать себе какой-нибудь сносный псевдоним, подумаешь — Христов, как будто не поэт, а пекарь). Читаю — а в то время поэзия просто сводила меня с ума — и что же? Вижу, что упомянутый псевдопоэт напичкал свое так называемое стихотворение сплошной житейской прозой:

«Красавица

свела меня с ума!» —

Она ж смеется,

вокруг меня воркует, пляшет, вьется

и молвит: «Погоди…

пусть мама лишь заснет…»

Пообещала —

придется ждать, хоть бы не подкачала,

какая муха ее цапнет — знай поди!

Оканчивается этот шедевр в том же духе:

А месяц в небе примостился визави,

глядит в окно: а знает толк в любви

девица пылкая?..

Мы огляделись: словно кто-то третий —

стоял поблизости… Она спешит заметить:

«Ах, пакостник!.. Бездомным пусть посветит!..»

«Пепина!.. Чудо! Тьма!..»

Итак, читаю и возмущаюсь до глубины своей молодой и целомудренной души. Как можно такое писать? Кто ему позволил бесцеремонно посягать на устои болгарской патриархальной морали? Понятно, что действие в стихотворении развивается за границей, если судить по имени героини — в Италии или какой-нибудь другой романской стране, где и в прошлом не больно придерживались строгости нравов, но зачем, скажите, переносить чуждое гнилое мировоззрение (по праву можно наречь его «сексовоззрением») на нашу родную почву? Свое возмущение я высказал дяде, человеку возрожденческого склада ума и нравственности, на что тот ответил: «Ничего не поделаешь, мой мальчик, чтобы завоевать авторитет у читателя, приходится привлекать столичных авторов. Хотя этот Киро такой же софийский житель, как и я, когда-то мы были соседями. Но вот попал человек в Софию, и его уже хвалят в «Мысли», поддерживают и Крыстев, и Славейков — ничего тут не попишешь. Сам-то я, понятное дело, не в восторге от этих стихов, они претят моей благопристойной морали, но без компромиссов в этой литературной кутерьме никак не обойдешься, мой мальчик».

Эта тирада о компромиссах не могла заглушить мое возмущение, моя раненная поэтической пошлостью душа еще долго страдала, но время лечит, у юности много других забот, и мало-помалу первая неприятная встреча с этой чересчур новаторской поэзией выветрилась из моей памяти.

Но к концу года, уже в «Мысли», появился новый стихотворный опус того же автора, на сей раз с вызывающим, почти плакатным названием «ЖЕНЩИНЫ И ВИНО! ВИНО И ЖЕНЩИНЫ!»

Под ним же следовало:

Прости, пустыня, край родной, прости!

Передо мною новый путь открылся,

и сердце с новым трепетом забилось,

и мой неукротимый дух летит

навстречу счастью — бурям и волненьям!

Желаю младостью насытиться сполна!

Взываю я в порыве откровенья:

«Вина и женщин! Женщин и вина!»

Надобно сказать, что в то время, подобно всем своим друзьям-гимназистам, я фанатично преклонялся перед идеями воздержания. На представительниц другого пола — учениц Сливенской девической гимназии — также взирал глазами аскета, с каким-то немым обожанием, типичным для той эпохи и взращенным в наших юных сердцах благодаря литературе, а также примерам отцов и дедов. И вот здесь, на страницах всеми чтимого журнала «Мысль», моему поколению рекомендуется надраться в стельку и отдать себя во власть низкой похоти. Не говоря уже о той ране, которая наносилась нашим чистым патриотическим чувствам: как можно обзывать пустыней наш родной край, как можно сравнивать солнце с лампадой?!?!

На этот раз мое возмущение и гнев должны были как-то выплеснуться. Я мгновенно принял решение, даже не посоветовавшись с дядей, который являлся душеприказчиком во всех моих делах, и тут же, в типографии, недолго думая, взялся за перо и накропал этому господину хулителю отечества следующее послание (я уже могу позволить себе опубликовать его, так как с годами отлетели увлечения, страсти, непонимание, бывшее следствием моей неопытности, а возможно, и юношеского сектантства):

Дорогой господин Кирилл Христов!

Пишет Вам один молодой человек, Ваш скромный собрат по перу, задыхающийся в этой душной провинции. С истинным благоговением прочел Ваши прекрасные стихи в «Жизни» и в «Мысли», в которых Вы воспеваете женщин, вино и свободную любовь, о чем мы здесь можем только мечтать, настолько недостижима она для наших запуганных и угнетенных сердец. Здесь, в провинциальной глуши, находятся люди, которые возмущаются Вашими творениями, считают их чуть ли не сквернословием, но мы, молодые, всецело на Вашей стороне, ввиду того, что мы видим в них залог раскрепощения нашей родной поэзии от сковывающих ее цепей консерватизма и рутины. Крепко жму Вашу руку! Дерзайте!

Искренне Ваш

Петр Димитров

P. S. Пользуюсь случаем послать Вам и ряд моих первых опытов в служении поэтической Музе. Убедительно прошу Вас найти время и прочесть их, а также, ежели это возможно, высказать по этому поводу свое компетентное мнение. Здесь, в Сливене, они находят почитателей, так г-н Гидиков, также Ваш преданный почитатель и, к великому счастью, мой родной дядя, оценивает их положительно и говорит, что в них чувствуется зерно таланта, из которого может прорасти колос настоящей поэзии, но совсем другое — услышать мнение поэта, слава о котором гремит по всей стране и который является одним из светил нашей родной литературы.

П. Д.

Разумеется, уважаемый и дорогой господин Христов не только не удосужился ответить на это письмо, но даже и не соизволил вернуть посланные на его суд мои первые стихотворные опыты. Как же, снизойдет это светило, звезда, которую боготворят Яворов и Славейков, до нашего брата, простого смертного! Разве он сможет выкроить время, заполненное развлечениями с отечественными и импортными кокотками, чтобы прочесть стишки какого-то провинциала! С него хватает и собственных сквернословий… Следует признать, что после всего этого значительно упрочилась моя юношеская неприязнь к этому бесцеремонному человеку, который и в самом деле поставил свое ничем не подкрепленное самомнение выше всех и вся, даже выше своих патриотических чувств.

Когда и я перебрался в столицу, которая в то время (двадцатые годы), как магнит, притягивала все талантливое из провинции, то Кирилла уже там не застал. Он отправился в Германию, влекомый своей бешеной планидой, жаждой легкой и блестящей жизни. Я был тепло и охотно принят в кругу его литературных противников, так как не скрывал своего отрицательного до мелочей отношения к его поэзии и идейным позициям. Впрочем, по сути дела, в Софии уже не осталось даже его противников, о нем просто позабыли. К тому времени относится и наша достаточно оживленная переписка, из которой мне хотелось бы процитировать некоторые отразившие дух эпохи отрывки. Вот, например, что я пишу, помимо всего прочего, в письме в Лейпциг, датированным 12 ноября 1928 года:

Дорогой Кирилл!

С восторгом прочел твоих «Печенега и монахиню». Уж эти-то стихи и вправду четко вырисовываются на фоне бесцветной, немочной поэзии, настолько характерной для нашего времени, что…

Искренне твой

Петр

P. S. Выслать ли тебе что-нибудь из моих вещичек, чтобы ты сам мог судить, чего я достиг в своих попытках обогатить слабосильную болгарскую прозу? И ежели они подойдут под высокую мерку твоих критериев, пусть они увидят свет, да к тому же в просвещенной Германии. Слышал, что ты наладил солидные контакты с тамошними изданиями.

П. Д.

Вот еще одно письмо, отосланное в 1929 году и адресованное уже в Берлин. В то время, как мы поняли, Кирилл переживал тяжелый творческий кризис, выкарабкаться из которого, как мне кажется, ему уже было не суждено.

Дражайший Кирилл!

Вижу, тебе еще не наскучило приятно поражать меня странными взлетами твоей совершенной поэтической фантазии. Читал новое издание твоей «Гюрги» (в свое время по какой-то нелепой случайности она ускользнула от меня) и на протяжении всего чтения, поверь мне, не мог сдержать слез. Ты и вправду гений, милый собрат по перу, а мы все здесь — лишь какие-то недоделанные карлики…

Целую тебя и по-братски обнимаю.

Твой Петр.

P. S. Посылаю тебе кой-чего из моих последних потуг. Если тебя не затруднит, подыщи, пожалуйста, хорошего переводчика. А собственно, почему бы тебе не подбросить их тому, кто переводит твои творения. Я узнал, что твои вещи в немецком переводе звучат даже лучше, чем на болгарском. Должно быть, ты ему помогаешь… Впрочем, мог бы и оказать помощь в переводе моих вещиц…

П. Д.

Когда же в конце 1929 года и я отправился в творческую командировку в Германию на несколько месяцев, то Кирилла уже там не застал. Гонимый своей патологической мнительностью, жаждой признания и ничем не оправданными амбициями любой ценой возвыситься над всем сущим, он переехал в Прагу. Конечно же, он и пальцем не пошевелил для перевода моих произведений. Оправданием тому послужила творческая депрессия, желание покинуть этот мир и прочие подобные глупости.

По возвращении в Софию мне удалось разузнать его новый адрес, который он старательно скрывал (вбил себе в голову, что его литературные противники хотят уничтожить его и физически), и я успел отправить ему в Прагу одно коротенькое письмецо:

Кирилл, дружище мой сердечный!

Как чувствуешь себя среди оваций и восторгов, которыми тебя встречают и провожают твои чехословацкие почитатели? Узнал о большом успехе твоей драмы «Рученица». Ты — счастливчик, всюду тебя признают, назло твоим завистникам в Болгарии.

Искренне поздравляю тебя с пражским апофеозом. Желаю тебе еще многих творческих успехов. Помимо всего прочего, я был просто поражен внушительностью твоих «Детей Балкан». О таком литературном памятнике никому из наших собратьев по перу не приходится и мечтать.

Преданный тебе

Петр Незнакомов

P. S. Снова посылаю тебе кое-что из моих работ. Говорят, твоя новая жена чудесно переводит с болгарского. Не прими это как намек, но… Сам знаешь… Только в том случае, если они того заслуживают, если соответствуют твоим высоким критериям. Большой привет супруге. София, 7 июля 1932 г.

П. Д.

Милый Кирилл умер в одиночестве. На его похоронах в Софии присутствовало только несколько друзей. К сожалению, меня среди них не было. На сей раз был мой черед путешествовать по заграницам.

Примечания

1

Ни вкусной еды (фр.).

2

Очень богатый, очень богатый человек (фр).

3

Богатый (фр.).

4

Я надеюсь, мы станем добрыми приятелями (фр.).

5

Да что же это было? (фр.).

6

Ты согласен? (фр.).

7

Так проходит мирская слава (лат.).

8

Абаджия — ремесленник, изготовляющий грубую шерстяную ткань — абу.

9

По левому берегу (фр.).

10

Да здравствует Франция! Да здравствует император (фр.).

11

Дижонский вокзал.

12

Ну вот (фр.).

13

Дома́ (фр.).

14

Я вам очень благодарен, месье! (фр.).

15

Алеко Константинов — болгарский писатель (Прим. переводчика).

Content

Четвертый Дюма

ВМЕСТО ПРЕДИСЛОВИЯ

ЧЕТВЕРТЫЙ ДЮМА

МОИ ПАРИЖСКИЕ ВСТРЕЧИ

I Немыслимая любовь

II Джентльмены в ночи

Я И ДВОЕ СЛАВЕЙКОВЫХ

ШОПЫ И МЫРКВИЧКА ИЛИ КАК РОДИЛСЯ ОДИН ШЕДЕВР

ЭТОТ МИР, ПОЛНЫЙ НЕОЖИДАННОСТЕЙ

ЖРЕЦЫ ТАЛИИ

I Застенчивый Ярослав

II Седовласый лев

ВСТРЕЧА, ОПРЕДЕЛИВШАЯ СУДЬБУ

МОЯ ПЕРЕПИСКА С НИКОЛАЕМ ЛИЛИЕВЫМ

АНГЕЛ МОЕЙ МОЛОДОСТИ

ЖЕНЩИНЫ И ВИНО! ВИНО И ЖЕНЩИНЫ!

Примечания