Вольф Николас

Чудеса

Данный материал является интеллектуальной собственностью

telegram-канала Гильдии Переводчиков

https://t.me/guildwh40k

При его дублировании вы обязаны указать источник перевода

Переводчик – Starshine

Корректор – А.К.

WARHAMMER HORROR

НИКОЛАС ВОЛЬФ

ЧУДЕСА

ОДИН

– Джейсен, не хотел бы ты произнести молитву?

Я вырвался из своих бесформенных серых грез. В улье Праксис наступил ночной цикл, а я провел последние шестнадцать часов у конвейера. Мне нужно время, чтобы осознать, что она сказала, и выпитый амасек отнюдь не способствует этому.

Майра. Милая, красивая Майра. Она выжидающе смотрит на меня, ее голубые глаза побуждают меня молиться. Она всегда подталкивает меня к этому, особенно перед детьми. В конце концов, Император – наш отец, поясняет она. И им следует узнавать о Нем от собственного отца.

– Конечно, – наконец говорю, устало улыбнувшись.

Мы склоняем головы над тарелками: здесь сидят Маркус, Арден и маленькая Софья. Каждый их них сотворяет аквилу у груди.

– Могущественный Император, мы благодарим Тебя за Твои благословения в этот день, за свет, что Ты даровал нам во тьме. Пожалуйста, защити нас от вреда и благословите эту пищу, дабы она могла придать сил нашим телам, чтобы мы могли продолжать наше служение.

Я делаю паузу. Я никогда не знаю, как правильно закончить молитву.

– Спасибо, – наконец говорю я, и открываю глаза.

Майра улыбается. Маркус и Арден ковыряются в еде. Софья все еще шепчет с закрытыми глазами, будто бы она разговаривает с самим Императором.

Мы приступаем к еде.

Наши рационы просты, но питательны: восстановленное мясо грокса, углеводные палочки и серый гриб, который Майра приправила, чтобы хоть немного улучшить вкус. Не стоит забывать и о пакетированном витаминном геле и противорадиационных таблетках, предотвращающих лучевую болезнь. Стены нашего хаба хорошо экранированы, но смотрители мануфакторума считают нужным соблюдать осторожность.

Я жадно поглощаю пищу – впрочем, как и остальные. Маркус и Арден восемь лет, они растут очень быстро. Стремительно набивая рот едой, в кратких промежутках они стенают о том, что едят то же самое и на завтрак. Софья буквально сияет, радостно жуя и напевая что-то под нос. Майра же ест быстро, чтобы поскорее начать мыть посуду.

За окном я вдруг слышу топот ботинок, столь же знакомый, как наступление ночи.

– Третий патруль за сегодняшний вечер, – рассеянно говорю я, наблюдая за действиями силовиков через щели в оконном покрытии. Через несколько мгновений процессия людей в черных шлемах проходит мимо. – Сегодня на фабрике тоже были патрули.

– Почему их так много, папа? – спрашивает Софья, глотая витаминный гель.

Я отвечаю ей самой искренней улыбкой, на какую только способен:

– Они здесь, чтобы защищать нас, звездочка. Я не говорю ей о том, что три патруля – это необычно даже для нашего блока.

– А я слышал, что они нашли еще одно тело на улице! – внезапно выпалил Маркус. – Да, и я слышал, что у него были вырезаны глаза, а сам он полон жуков, и…

– Хватит! – кричу я резче, чем мне бы хотелось. Комната словно бы начинает кружиться. Я делаю несколько глотков воды, чтобы скрыть свое чувство вины перед детьми, морщась от ее железного вкуса. – Честно, где вы двое услышали эту чушь?

Близнецы смотрят друг на друга – я хорошо знаю этот взгляд. Они пытаются решить, солгать им, или же нет.

– В схоле, – наконец признается Арден.

Я фыркаю и возвращаюсь к еде, остывающей на тарелке.

– Вы не должны верить всему, что слышите от своих юных друзей в схоле, – лгу я. – А еще ты пугаешь свою сестру.

– Я не боюсь, папочка, – Софья пытается меня успокоить, но я вижу страх в ее широких глазах. Я не могу ее винить – даже страшно, хотя я и не могу показать этого.

Майра встает и начинает собирать посуду, уводя нас от неловкого разговора с легкостью родителя, привыкшего быстро менять тему:

– Ну, а вам интересно, что я сегодня узнала?

– Что, моя дорогая? – быстро подхватываю я, также стремясь поговорить о чем-то другом.

– Ты помнишь старого Гюрина?

Конечно же, я помню. Гюрин Манск, слепой гвардеец, что собирал милостыню у собора, еще когда я сам был ребенком.

– Что с ним?

Майра улыбается загадочно, словно бы ей известна большая тайна:

– Он может видеть!

– Ха, – я пожимаю плечами, возвращаясь к своей тарелке. – Как он мог позволить себе бионику?

– Нет, не бионику, – возражает Майра, в задумчивости опуская тарелку, которую она моет. – Это было чудо.

– Чудо? – я удивленно вскидываю бровь вопреки воле.

– А что случилось, мама? – бормочет Арден с набитым ртом.

Впрочем, Маркус успевает прожевать раньше своего брата:

– Да, расскажи нам!

Майра садится на край стола. Дети завороженно смотрят на нее – она рассказывает обо всем в десять раз интереснее, чем я.

– Ну, я шла домой из собора, когда увидела его там, танцующим на улице. Старый Гюрин рассказал, что во сне к нему пришел ангел, а когда он проснулся – то обрел зрение!

– Ангел? – взвизгнула Софья. – Ангел от Императора! Разве это не захватывающе?

Она хлопает в ладоши, глядя на меня. Она ждет ответа, ждет подтверждения словам Майры и поддержки. Я делаю еще один глоток амасек, чтобы купить себе несколько мгновений, на размышления, и сказать ей что-то, что не будет звучать безрадостно или черство.

Воспоминания утягивают меня. Вот мне снова исполнилось шесть лет. Я стою на поминальной службе у моего отца в десяти футах от того места, где я сейчас обедаю.

– Чудеса Императора окружают нас, – отвечаю я дочери, вспоминая когда-то услышанный отрывок Священного Писания. – И если вы будете усердны в своих молитвах, чудеса осчастливят вас.

Остальная часть ночи проходит быстро. Я сижу в своем любимом кресле, пытаясь держать глаза открытыми, пока не настанет время уложить детей спать, и борюсь с желанием прикончить свой амасек. Я знаю, если выпью еще, то отключусь. Майра читает им брошюру, которую она взяла в соборе. Каким-то образом даже в конце дня она, кажется, не теряет сил.

Как и моя собственная мать, пока она не сошла с ума…

В конце концов история Майры о Себастьяне Торе подходит к концу. Пришло время уложить детей спать. Мальчики протестуют – собственно, они протестуют против всего, что не касается драк и бега по кругу, но Майра твердой и нежной материнской рукой уводит их в комнаты.

У нее это выходит гораздо лучше, чем у меня.

Я веду Софью к ее крохотной спальной нише и укладываю ее в кровать.

– Спокойной ночи, звездочка. Хороших тебе снов.

Я уже было собирался уйти и погасить люмены, когда…

– Папа?

Я поворачиваюсь к дочери, и наступает длинная пауза. Она молчит, беспокойно перебирая свою потрепанную куклу. Сколько ей было лет, когда я сделал ее? Год? Два?

– Ты же не позволишь монстрам поймать меня, верно? Тем, о которых говорили Маркус и Арден?

– О, звездочка, – говорю я, и встаю на колени рядом с ее кроватью. Я беру руку дочери в свою ладонь. – Здесь нет монстров.

Ее личико искажают тяжкие мысли. Я вижу, как ее маленький разум пытается осмыслить услышанное. Она задается вопросом – а может ли она доверять мне, или же нет? Она умна и куда более наблюдательна, чем я мог бы себе представить. Я до сих пор так и не осознал, что она уже не ребенок.

– Папа, ты помолишься за меня Императору?

– Софья, ты знаешь, что сама можешь помолиться Императору, когда захочешь, и Он услышит тебя, – отвечаю я дочери. Думаю, именно это бы ей сказала Майра – правда, за исключением того, что моя жена действительно верила в том, что говорила.

– Я знаю, но я хочу, чтобы это сделал ты! – тихо протестует она. – Ну пожалуйста?

Конечно же, я соглашаюсь. Разве я могу поступить иначе? Какой отец не станет молиться за свою испуганную маленькую дочь?

Я закрываю глаза и сотворяю аквилу над своим сердцем.

– О, славный Император, восседающий на Святой Терре, я смиренно умоляю Тебя – пожалуйста, позволь Твоему бессмертному свету сиять над этой кроватью чуть сильнее, чем обычно, чтобы моя маленькая девочка смогла спокойно спать этой ночью.

Софья открывает один глаз и добавляет:

– И никаких плохих снов!

Я подавляю смешок, и продолжаю:

– И, пожалуйста, даруй ей самые лучшие сны.

Софья улыбается. Что касается молитв, это не мой конек, но ей этого было достаточно.

– Спасибо, папа, – говорит она, обнимая мои руки, и я в ответ заключаю ее в объятия.

Снаружи слышится топот подкованных ботинок силовиков, а издалека слышны чьи-то крики.

– Император защищает, любовь моя, – шепчу я дочери, крепко прижимая ее к груди. – И я тоже.

ДВА

– Новая поставка. Четвертый док, – гудит сервитор. – Курьерская бирка 14782-241.

Я уже бегу трусцой к погрузочной площадке, когда наземный транспортер со скрипом подходит к разгрузочной платформе. Вообще, обычно я никогда не бегаю – ни трусцой, ни на скорость, и прекрасно знаю, куда и когда приходят мои грузы и без этого лоботомированного рупора. Я работаю на этом заводе с тринадцати стандартных терранских лет, как работал и мой отец до меня.

«Страж» уже загружает неуклюжий наземный транспортник. Он перевозит химикаты для аккумуляторов и магнитные катушки, осмиевые кожухи и стальные коробы – это происходит семь раз в сутки, и будет происходить каждый день, пока Галактика не исчезнет. Все перечисленное – материалы, необходимые для изготовления блоков питания лазганов. Боеприпасы, произведенные на Энтуруме, снабжают армии Императора по всему сектору. Я всего лишь мелкий винтик в этом процессе, который может быть без труда заменен в момент, когда более не сможет выполнять свой долг, но я – компетентен, и служу Императору изо всех своих ограниченных сил.

Одним касанием я передаю обновленные манифесты со своего инфопланшета центральному когитатору. В конечном итоге результаты нашей работы предстанут перед смотрителем Механикус, магосом Гулдом, ответственным за комплекс мануфакторума. Мигающее сообщение указывает, что мы на двадцать семь минут опаздываем с графиком нашей следующей отправки, и что я, как супервайзер, несу за это прямую ответственность.

«Процент ваших еженедельных рационов вычитается. Блаженны те, кто служат Императору телом и душой!..».

– Давай разгрузим эти ящики! – кричу я пилоту «Стража», не обращая внимания на головную боль. – Вы трое, – указываю я на монозадачных сервиторов, стоящих рядом. – Кожухи и нити накаливания на конвейер Гамма-426, плазменные ячейки – на Ро-86 и Дельта-281 для заполнения!

– Принято, – оступаясь, машины синхронно и с грохотом приступают к выполнению своей задачи.

Я глубоко вздыхаю – настолько глубоко, что чувствую, словно бы моя грудь вот-вот лопнет. Все здесь работают восемнадцатичасовые смены, и я не могу вспомнить, когда в последний раз спал больше нескольких часов. Мы работаем на износ, но все еще не можем выполнить нашу дневную норму.

Это все из-за исчезновений.

На этом глупом термине местные сотрудники правоохранительных органов настаивали при ежедневных обходах. Они опрашивали нас о людях, которые пропали без вести или, как получалось чаще всего, были найдены мертвыми, изуродованными или еще что еще похуже.

Исчезновения…

Термин, казалось, подразумевал, что эти люди просто пропали – как моя мама. Правда же была гораздо зловещей. Я чувствовал это.

– Джейсен, я слышал, мы снова отстаем от ежедневной нормы.

Я оборачиваюсь, и вижу Тобина. Тобин. Старый-добрый Тобин. Его впалые глаза налиты кровью, чем сильно напоминают мои. Мы начали работать в мануфакторуме в одном возрасте, и оба были сиротами.

– Мы отстали совсем немного, – лгу я. В самом деле, согласно прогнозам, мы не выполним нашу дневную норму примерно на тридцать два процента, что значительно превышает допустимый порог.

Тобин опять смотрит на меня, и, клянусь Императором, он выглядит скверно. Я могу только представить, как выгляжу сам – я старательно избегал зеркал.

– Как держишься? – спрашивает он.

– Терпимо, – говорю я сквозь зевок. – А ты?

Я слышу тихий стук вдали – несколько рабочих оторвались от разгрузки, но лишь на мгновение. Это все, что мы можем себе позволить.

Тобин вскинул бровь и тихо спросил:

– Да кому ты рассказываешь… Как далеко мы отстали в самом деле?

Я снова проверяю свой инфопланшет и протираю глаза. Я весь день боролся с головной болью, но сейчас она подкашивает мое зрение.

– Нам нужно настоящее чудо, чтобы выполнить норму.

Тобин безрадостно смеется ответ:

– В улье Праксис чудес не бывает.

– Майра рассказала мне о слепом нищем у собора. Ты же знаешь? Гюрин Манск, старый гвардеец?

– Да, а что с ним?

– Похоже, он вновь обрел зрение. Говорил, будто бы ему снился ангел, – я позволил себе слабую улыбку. – Звучит, как настоящее чудо.

Тобин ничего не ответил. Он посмотрел на меня странным взглядом, и, наконец, заговорил:

– Разве ты не слышал?

– Слышал… что?

– Он умер.

Я замер. Слепой гвардеец просил милостыню на углу собора с самого моего детства, и я вижу его каждый день по дороге на мануфакторум. Я продираюсь сквозь размытые пятна воспоминаний, и понимаю, что не могу вспомнить, видел ли я Старого Гюрина последние несколько дней.

– Что случилось? – нерешительно спрашиваю я у Тобина, но что-то в выражении его лица говорит мне, что я не захочу узнать правду.

– Я не видел, что произошло, просто слышал об этом, – медленно говорит Тобин. – Люди говорили, что он носился по улице, выцарапывая свои глаза, и вопил, что кого-то убил. Что-то в таком духе, – мой товарищ осекся, сделав паузу. – А потом бросился под машину.

– Гюрин не был убийцей, – твердо возразил ему я. – Он не был безумцем.

Тобин посмотрел куда-то вдаль.

– Иногда человеку просто следует делать то, что должно, – тихо пробормотал он под нос.

Внезапно земля содрогается. Сильно. Тысячи рабочих сразу же замирают, а вместе с ними и я. Я стою неподвижно, и задаюсь вопросом, что это было – это дрожат мои ноги, или же что-то произошло? Затем я чувствую это новые толчки. Они ощущаются даже через железобетонный настил.

Мое тело содрогается от адреналина.

– Бегите! – кричу я.

Клаксон запоздало начинает выть, и все рабочие, кроме сервиторов, все бросают и стремительно бегут к выходу. Голос магоса Гульда звучит из сервочерепов, роящихся над нашими головами, но никто их не слушает. Мощный взрыв сотрясает фабрику, и ударная волна отбрасывает меня на настил. По моему телу топчутся чьи-то ноги, я слышу, как Тобин что-то кричит. Я затем его голос вытесняет вой пламени. Я чувствую, как стена тепла устремляется прямо ко мне.

Впервые с самого детства я искренне молюсь. Я взываю к Нему от всего своего сердца, разума и души. Я молюсь Императору, потому что не хочу умирать. Я всего лишь хочу снова увидеть своих детей.

Но Император не слышит меня. Возможно, потому что в душе я всегда знал, что Он меня не услышит.

Яростный огонь охватывает меня, ревя так громко, что заглушает крики тысяч людей, сгорающих заживо.

ТРИ

Я проснулся.

Мои глаза открыты. Я сижу за своим кухонным столом… Впрочем, это другой стол, но та же самая кухня. Отличаются и фотографии на стенах. Я спускаюсь со стула, но он куда выше, чем я припоминаю.

Я смотрю на себя, и понимаю, что я маленький мальчик.

На кухне темно, тусклый свет отбрасывает длинные глубокие тени. Муха проносится мимо моей головы, будоража влажный и липкий воздух. Я слышу тихий звук в темноте, шум, похожий на отдаленный шепот.

– П-привет? – едва слышно взываю я к теням.

– Здравствуй, Джейсен – отвечает мне знакомый голос и моя мать выходит в свет люмена.

– М-мама? – заикаясь, спрашиваю я.

Она точно такая же, какой я ее запомнил в ночь, когда мать уехала: с каштановыми волосами и в белом платье.

– Успокойся, Джейсен, – говорит она, тепло улыбаясь.

Я подбегаю к ней на своих маленьких ногах шестилетнего ребенка, обвивая руками ее колени. Она пахнет иначе, не так, как запомнил, но сейчас мне нет до этого дела.

– Мама, – повторяю я снова. Клянусь Императором, как же приятно произносить это слово!

– Мама, я… мне было больно. Я думаю, что я умер.

– Успокойся, Джейсен, – повторяет она. – Не бойся, малыш, ты не мертв.

Я окидываю взглядом знакомые стены – они, точно такие же, какими я запомнил их в детстве.

– Я сплю?

– О, нет. Не спишь.

По моему позвоночнику пробегает дрожь, вызванная нарастающим страхом.

– Ты не моя мать, – медленно говорю я. – Моя мама давно умерла.

– Она не умерла, – слащавым голосом отвечает мне ее копия. – Просто она... в другом месте.

– Что ты такое?

Она улыбается той улыбкой, какая появлялась на лице моей матери в скверные дни.

Дни, после которых у нее появлялись видения.

– Я была послана к тебе Императором.

Я пристально рассматриваю сознание, утверждающую, что она моя мать. Чем сильнее я всматриваюсь, тем сильнее размывается образ, что стоит передо мною. Я вспоминаю витражи местного собора, на которых запечатлены воплощения праведной ярости, что сражают грязные мерзости во имя нашего Императора. Словно бы читая мои мысли, создание передо мной внезапно обретает некий намек на крылья, а вокруг него появляется ореол святого света.

Я говорю с ангелом.

Я падаю на колени и склоняю голову, не в силах сделать хоть что-то большее.

– Святой Ангел… – начинаю лепетать я, понятия не имея о том, что сказать дальше. Я припадаю лбом к полу у его ног, пот же заливает мои глаза, а в ушах стоит шум от толчков прилившей к голове крови.

– Встань, Джейсен, – приказывает моя мама, и я подчиняюсь. – Не бойся меня. Ты находишься здесь по милости Императора.

– Что вы?..

Мама тепло улыбается мне в ответ:

– Я спасла тебя от смерти на мануфактуре.

Это было чудо. Майра была права…

– Я... я не... – я заикаюсь, мои попытки говорить звучат смешно и нелепо. Я даже не могу уверенно сказать, общаюсь ли я сейчас с моей матерью или же воплощением Императора. Я был бы взволнован еще больше, если бы не был так сильно ошеломлен.

– Ты был спасен не просто так, сын мой, – говорит она, положив руку мне на плечо. – Есть цель, которой достичь которой сможешь лишь ты.

– Должно быть, это какая-то ошибка… Я не могу быть… я имею в виду, я не… – я бормочу, а потом замолкаю.

Что? Достойный ли я? Способный? Я, муж, что едва может оставаться трезвым достаточно долго, чтобы стоять на ногах в мануфакторуме и уложить своих детей в постель поздним вечером?..

Мама одаривает меня строгим взглядом:

– Ты считаешь, что Император-на-Троне совершает ошибки?

– Нет! – кричу я. – Я бы никогда! Я лишь... Какой от меня толк Императору? Я не святой, я не храбрый. Я... сломленный.

– Это из-за твоей матери, – мягко говорит Ангел.

– Да, – едва слышно бормочу я. – Из-за тебя.

– Твои молитвы Императору не остались незамеченными, – отвечает Ангел, обнадеживающе кивая. – Ни одна. Он знает о твоих страданиях, ибо видит все с вершины Золотого Трона.

Тошнота пронзает мои внутренности, заставляя меня дрожать пуще прежнего.

– Что... Что я должен сделать?..

Мать широко и ласково улыбается. Слишком широко…

– Этот мир обречен, Джейсен.

– Что ты имеешь в виду? – я не могу сдержать дрожь после ее слов.

– Я покажу тебе.

Ангел протягивает руку. Она делает это столь быстро, что я едва успеваю подготовиться. Она касается моего лба, и агония, словно металлический шип, пронзает мой череп, затем наполняя все мое тело.

И тогда я вижу.

Я вижу, как Праксис пылает в живом огне, что не дает света. Я вижу тени с лицами чудовищ, скользящих сквозь тьму. Они пожирают умирающий мир-улей, и я вижу, как мужчины и женщины бегут и вопят, разрывая кожу на своих телах. Я вижу кровь невинных, что рекой льется на улицах, когда небо из голубого становится цвета запекшейся жизненной влаги. Я вижу, как безумные калечат свои тела, в то время как жуткие монстры возвеличивают их увечья. Я вижу трупы детей, сложенные в курганы гниющей плоти, которые закрывают собою солнце.

Я вижу, как Майра рыдает в агонии пред лицом покрытого кровью кошмара, что пожирает ее надежду, и Маркуса с Арденом, что вырывают свои глаза из глазниц, чтобы не видеть кошмара вокруг.

Я вижу…

Я вижу…

Софья…

Видение заканчивается. Я вдыхаю воздух, наполненный миазмами гнили, словно тонущий человек.

– Император! – я задыхаюсь. Мое горло горит, словно бы я проглотил яд. Я сгибаюсь пополам, и рвота изливается на пол.

– Что… что это было?.. – тихо шепчу я.

– То судьба, что ожидает сей мир и каждую душу в нем, – голос Ангела меняется. Он говорит тоном, какой моя использовался, чтобы подчеркнуть, как серьезно я должен отнестись к услышанному. – Ты должен это предотвратить.

Я не могу закрыть глаза. Даже когда я моргаю, я вижу отголоски увиденного мною ужаса, который словно бы отпечатался на моих веках.

– Но как… как я могу это остановить? – задыхаясь спрашиваю я. – Я – никто.

– Как и многие из святых Императора. Божественное может выбрать своим сосудом любого, и нет разницы, насколько низко его положение. Но сначала... – Ангел делает паузу, – ты должен доказать свою преданность Императору.

– Мою преданность?!

Силуэт Ангела кажется размытым в свете люмена.

– Император услышал твои молитвы, Джейсен Герц. Но ему также известно о твоем неверии, твоем невежестве и грехах. Сила, что спасет этот мир и твою семью, не может обитать в разбитом сосуде.

Я крепко цепляюсь за ногу моей матери, не в силах думать ни о чем, кроме видения.

– Я все сделаю! Я сделаю что угодно!

– Принеси мне сердце ребенка, которого ты любишь больше всего.

Я замер, и весь мир замер вместе со мной. Слова Ангела словно бы окатывают меня ледяной водой. Его силуэт вновь размывается, когда дом моего детства возвращается в поле моего зрения.

– Нет.

Лицо моей матери нахмурилось. Также она делала, когда начала опять слышать голоса в своей голове. Неожиданно в мои уши бьет резонирующее рычание, что раздается словно бы отовсюду.

– Ты отказываешься? – говорит она со зловещей улыбкой.

Я отшатываюсь от нее в сторону. Мои глаза горят из-за слез.

– Я не могу! Ты... Ты просишь меня...

– Император знает, чего он просит, – суровым тоном говорит Ангел. – Или ты считаешь, будто бы ты первый человек, который должен сделать столь сложный выбор? Разве ты не думаешь, что Он чувствовал то же самое, что и ты, когда жертвовал Своими сыновьями, дабы помешать тьме поглотить галактику?

Из моих глаз хлынули слезы.

– Почему сердце? – выпалил я.

Почему не глаза, не язык или губы?..

– Это не имеет никакого значения! – кричу я, так громко, что горло сжимают судороги. – Я не убью свою дочь!

– Выбор за тобой, – мрачно говорит моя мать. – Я всего лишь посланник. Ты либо примешь испытание Императора и очистишь свой дух кровью дочери, либо узришь как умирает твой мир и твоя семья. Ты можешь поразмышлять об этом до утра… но не более.

Слабый свет лампы вспыхивает и исчезает. Кухня погружается во мрак, и Ангел уходит обратно во тьму. Остаются лишь два светящихся глаза, рассматривающих меня, а затем все исчезает.

***

Я открываю глаза. Я очнулся.

Горелая плоть и вырванные кишки…

Я жив. Пахнет мазью и антисептиком.

Я должен быть мертв…

Крики и вопли зверей…

Где я?

Я вижу вокруг полный хаос: люди, облаченные в стерильную форму крыла Медикэ, укладывали на кровати почерневшие куски дымящейся плоти, в которых с трудом можно было признать человеческое происхождение. Раненые тихо шептали молитвы Императору, умоляя о смерти. Трупы устилали собой пол, а одеял, чтобы укрыть их все не хватало. Сестры Госпитальеры и медицинские работники отчаянно боролись за жизни умирающих, мечась между ними и трупами. Священники, исповедники и аколиты тоже здесь были, оказывая посильную помощь: едва слышимый в жуткой какофонии треск лазерного пистолета даровал кому-то Мир Императора.

Это все напоминало мне о моем жутком видении.

В этом хаосе я увидел силовиков, напоминающих мне зловещие острова среди беспокойного моря. Они облачены в черную броню, отливающую глянцем панцирную броню и эбенового оттенка форму – это явно были не простые солдаты. Они спокойно проходят сквозь творящееся здесь безумие, а их лица скрыты за сверкающими масками дыхательных аппаратов. Всем своим видом они излучают угрозу, когда двигаются по помещению, хватая выживших и утаскивая их в неизвестность.

Я вижу, как они останавливаются, чтобы допросить взволнованную сестру. Она поворачивается, указывая в сторону моей кровати.

О, нет...

Прежде чем я вообще успеваю подумать или отреагировать, на меня наваливаются силовики. Через несколько мгновений я оказываюсь полностью окружен и зажат между их мускулистых тел и зловещих черных шлемов. Меня грубо хватают руки в перчатках.

– Ты пойдешь со мной, – рычит командир силовиков, отчего стынет кровь в моих жилах.

– Я… я могу, – заикаюсь я. – Я попал в аварию, мне больно…

Я не вижу лица силовика, но каким-то образом понимаю, что взгляд, сокрытый под его маской, можно совершенно точно назвать странным. Тогда я решаюсь осмотреть свое тело, и понимаю, что на мне нет и царапины.

Как и во сне.

Силовики заталкивают меня в импровизированную комнату для допросов – должно быть, это была кладовая. Здесь пахнет антисептиком и машинной смазкой. Двое из них охраняют дверь, но их шоковые дубинки деактивированы. В замкнутом пространстве я слышу их тяжелое дыхание, и лишь тогда понимаю истину, которая меня поражает.

Они боятся.

Сержант указывает на стул в центре комнаты:

– Сядь, – приказывает он, и я подчиняюсь.

Устало вздохнув, законник снимает свой шлем. Лицо под ним не менее суровое и пугающее: серое, покрытое шрамами, с пронзительными глазами под морщинистым лбом. Он стоит напротив меня, и смотрит так пристально, что я начинаю обильно потеть от беспокойства.

Наконец он моргает, садится на свой стул и берет инфопланшет.

– Джейсен Герц, – задумчиво говорит он, прокручивая данные в своем устройстве. – А ты везунчик.

Везунчик? Мне так кажется. В комнате душно и жарко. Все это напоминает нелепый сон.

– Что случилось? – робко спросил я.

– Плазменный генератор подуровня дал критический сбой, – отвечает он сдержанным тоном. – Мануфакторум полностью разрушен.

– Император… – шепчу я.

Мой отец работал там всю свою жизнь. Я провел в этом здании времени больше, чем где-либо еще. А теперь мануфакторума нет…

– Сколько?..

Сержант удивленно приподнимает бровь.

– Погибших? Сложно сказать. Сервиторы будут прочесывать обломки в течение нескольких недель, но с учетом пожара даже по самым нашим оптимистичным прогнозам счет идет на десятки тысяч.

Я пытаюсь придумать, что сказать. У меня нет слов, чтобы выразить шок и ужас, но мне ничего не приходит в голову.

– А потом – ты, – ледяным низким голосом прорычал он. В этот момент я понимал, что ему явно доводилось убивать людей.

– Что вы имеете в виду?..

Силовик пожимает плечами, но в этом жесте нет ничего невинного. Он выглядит механическим, словно бы он его репетировал.

– Заводская электростанция и почти все в радиусе мили превращаются в пыль. А тебя мы находим без единой царапины… – он наклоняется вперед, опершись локтем на колено. Он напоминает мне сервитора, что пытается казаться живым человеком. – Теперь-то ты понимаешь, почему ты мне любопытен?

Я борюсь с желанием поерзать на стуле, но вдруг остро осознаю, что сзади меня стоят силовики. Я слышу, скрипят их кожаные перчатки, когда они сжимают руки вокруг дубинок. Мимо с жужжанием пролетает муха, и чувствую острый запах пота.

А еще здесь есть запах серы.

– На что вы намекаете?

– У тебя была тяжелая жизнь, Джейсен Герц, – говорит сержант голосом, который, вероятно, кажется ему дружелюбным. Он снова смотрит на свой инфопланшет. – Мать - Линн Герц. Подозреваемая, псайкер. Убила отца, Корбина Герца, а затем исчезла. Сын, Джейсен Герц… отправлен занять место отца на мануфакторуме по исполнению тринадцать лет по терранскому стандарту…

– Моего отца не убивали, – перебиваю я силовика.

Сержант опять вскинул бровь:

– Прошу прощения?

– Моя мама не убивала моего отца, – медленно и сердито повторяю я сказанное. – Он покончил жизнь самоубийством, и той ночью она ушла.

Силовик смотрит в свой планшет. Я вижу, как дергается его бровь, когда он внимательно изучает данные.

– Что, если это то, что ты помнишь…

– А моя мама не была псайкером! – горячо добавляю я.

Сержант бросает на меня долгий, пустой взгляд. Он думает о чем-то серьезном, но я не могу понять, о чем именно.

– Действительно, – наконец говорит он.

Что-то в его голосе заставляет меня нервничать, хотя я и знаю, что он не прав.

– Откуда вы все это знаете?

– Я - санкционированный следователь. Мои полномочия исходят от самого планетарного губернатора планеты. Неужели ты думаешь, что есть хоть что-то в моем округе, о чем я не знаю?

От его слов я чувствую тошноту. Дрожь словно бы пускает ледяные когти в мои внутренности.

– Моя мать сошла с ума. Мой отец покончил с собой из-за этого, – тихо говорю я. – Но это не делает меня преступником.

Льдисто-голубые глаза сержанта расширяются.

– Подобные вещи… особенно в юном возрасте… Как это сильно это может повлиять на человека? – задумчиво говорит он. – Это может заставить тебя сломаться. Или, быть может, взорвать старую мануфактуру.

– Вы думаете, я?..

Силовик вскакивает на ноги, швыряя на пол свой стул.

– Это может удивить тебя, Джейсен Герц, но в соответствии с Лекс Империалис у меня есть полномочия, данные мне Императором на то, чтобы убить тебя в этой самой комнате тогда, черт возьми, когда я сочту это нужным! А еще тебя может удивить, а может и нет, но у меня сегодня очень мало терпения! Или ты расскажешь мне все здесь и сейчас, или прострелю тебе голову по обвинению в неуважении к моему расследованию! У тебя есть время, пока я считают до трех…

Мой разум парализован от ужаса. Я не могу дышать.

– Я ничего не делал!

Его болт-пистолет уже у него в руках…

– Один.

Он собирается убить меня.

Мой желудок сводит судорога. Я чувствую привкус желчи.

– Я ничего не делал!

Холодный металлический ствол давит на мой лоб.

– Два.

Я умру! Я умру, прямо здесь, прямо сейчас!..

– Я ничего не делал! – рыдая говорю я. – Я просто хочу домой!

Сержант пинает свой стул так сильно, что гнет металлический каркас, из которого он сделан. Этот звук напоминает мне удар молота.

– Как тогда ты объяснишь тот факт, что ты сидишь здесь и разговариваешь со мной, а тебя не собирают по кускам, как всех с мануфакторума? – ревет он. – Как?!

Скажи ему правду, Джейсен…

Силовики сзади отходят в сторону, и я слышу скрип пальца сержанта в перчатке. Он уже нажимает на курок…

– Это было чудо!

Казалось, прошла целая вечность. Сержант все еще держит в руках оружие. Я тяжело дышу, игнорируя теплую влажность, стекающую по моей ноге.

– Чудо? – вздыхает сержант.

Внезапно воспоминания уносят меня на еженедельную службу. Майра, Маркус, Арден и Софья сидят рядом со мной, слушая священника, чье имя я не могу вспомнить. Он проповедует о чудесах Императора вокруг нас. Возможно, это тот же самый священник, что вел службу на похоронах моего отца.

– Я был спасен ангелом, – сдавленно бормочу я, пытаясь подавить собственное чувство неверия.

Сержант приподнимает седую бровь:

– В самом деле? И что делает тебя таким особенным?

Ты был выбран, Джейсен…

У меня нет ответа. У меня нет ответа ни на один из его вопросов. Я судорожно пытаюсь понять, где был Император в день, когда моя мать, болтая, словно сумасшедшая, выбежала из дома во тьму улья и не вернулась.

У меня нет ответов – по крайней мере тех, что имеют смысл.

Ты единственный, кто может помешать тьме поглотить этот мир, Джейсен…

– Здравствуй… – раздается голос из ниоткуда, отчего на моей шее поднимаются волоски.

– Какого?.. – рычит сержант.

Ужасные ночные кошмары, горящие заживо люди…

Я беспокойно ерзаю на стуле. В комнате нет никого, кроме следователя, меня и двух силовиков.

– Кто это сказал? Ты слышал это?

Сержант движется так быстро, что я даже не осознаю этого. Я пытаюсь вздохнуть, но с удивлением понимаю, что не могу – его рука сжимает мое горло. Я слышу гудение сервоприводов, напоминающих жужжание мух. А затем мои ноги отрываются от пола…

Крики детей, тонущих в океанах кипящей крови…

– Я преследую врагов Императора дольше, чем ты живешь, сопляк, – рычит следователь. Его голос — воплощение холодной ярости. Я вижу это в этих голубых глазах. – Его правосудие подобно очищающему пламени. И в ней не будет теней для подонков, желающих спрятаться от возмездия.

Сержант швыряет меня в стену с такой силой, что я продавливаю металл, из которого она сделана. Я падаю на пол, заходясь хриплым кашлем. Силовики приближаются ко мне, пока я отчаянно пытаюсь вдохнуть хоть глоток воздуха а свет начинает зловеще мерцать. Запах… Я не могу дышать…

Падаль на поле битвы, что никогда не кончается…

Сержант бросает на меня долгий взгляд. Он смотрит, как я лежу на полу, задыхаясь, и изучает меня.

– Уберите его с глаз моих, – внезапно рычит он стальным голосом.

Руки в перчатках хватают меня за плечи, выталкивая в коридор. Я вижу, как сержант бормочет что-то в вокс-бусину, его безжизненные глаза задерживаются на мне до тех пор, пока дверь не закрывается.

Он не упустит меня. Он будет меня преследовать…

ЧЕТЫРЕ

Я покидаю госпиталь как можно быстрее.

Дежурные сервиторы пытаются внести информацию обо мне на пергамент, когда я иду по коридорам больницы, но я прохожу мимо них, не говоря ни слова. Лоботомированные устройства не делают ничего, чтобы меня остановить. Сестры же слишком озабочены спасением жизней, равнодушные к произошедшему со мной в комнате для допросов. Я чувствую, как за мной следят глаза силовиков, когда я почти бегом направляюсь к выходу. Они не преследуют меня, но я знаю, что за мной наблюдают.

Лишь когда я выхожу на улицу, поворачивая наугад налево и право, теряясь в тенях улья, у меня наконец выходит вздохнуть. Воздух горячий, он намного теплее, чем должен быть в это время суток. В нем витают ароматы  серы и пепла. Это все из-за взрыва? Как далеко он произошел? Как долго я был в госпитале?..

Я брожу, вперив взгляд на свои ботинки и не видя ничего, кроме железобетона под моими ногами. Все кажется каким-то нереальным. Несуществующим. Этим утром я целовал жену и детей на прощание, и шел в мануфакторум, готовый провести свой день на сборке силовых агрегатов. Теперь мануфакторума нет, большая часть людей, которых я знал, мертва, а проклятый сержант считает, что я причастен ко взрыву.

Ты должен сосредоточиться, Джейсен…

– Заткнись, – огрызаюсь я вслух. – Тебя нет, ты в моей голове! Ты не настоящая!

Я брожу по темным улочкам улья, поворачивая то туда, то сюда, пока столь сильно не погружаюсь в мрачные мысли, что позволяю ногам вести меня по знакомой дороге домой. Я захожу в туннель, и свет уличных люменов темнеет, становится черным, как небо, источающее безумие над миром в моих кошмарах, а тенях я вижу светящиеся глаза, что следят за каждым моим движением.

Почему ты сомневаешься в том, что видел?..

– Потому что это безумие! – резким голосом кричу я, ускоряя шаг. – Ангелы, чудеса... Я точно... это все просто…

Дело не в твоей вере, Джейсен. Ты боишься того, о чем просил тебя Император…

– Я не стану убивать свою дочь! – я кричу так громко, что мой голос отзывается эхом. Прохожие смотрят на меня и перешептываются, спешно уходя прочь.

Я плотнее натягиваю пальто на плечи и бегом направляюсь домой. Тьма погружает улей во мрак, который не могут разогнать даже уличные люмены.

Ты видел, что их ждет, если ты потерпишь неудачу…

Видел. Я не могу спрятаться от этих жутких сцен, даже когда я моргаю. Мне отчаянно хочется вырвать мои глаза, сдерживаюсь, потому что хочу вновь взглянуть на свою жену и детей. Но эти картины все еще там, они в моем сердце, и даже когда я пытаюсь не думать об этом, мои кишки скручиваются в узлы от ужаса.

– Почему она? – в отчаянии спрашиваю я, чувствуя, как слезы подкатывают к глазам. – Зачем?

Великая сила требует жертв, Джейсен. Император обещал даровать тебе могущество, чтобы спасти этот мир и твою семью, но и за это нужно платить…

– Тогда Император – зло! – кричу я, едва не заплакав.

Его пути загадочны. Его планы непостижимы для смертных…

Я прохожу мимо собора. Силовики патрулируют установили кордон неподалеку от места, где просил милостыню Старый Гюрин, а рядом стоит конфискованный наземный автомобиль. Я вижу, как пристально смотрят на меня силовики, проходя мимо.

Они следят за мной.

– Ты сделал это с Гюрином, да? – спрашиваю я.

Ты задаешься вопросами, что выходят за рамки твоего понимания, Джейсен…

– Ты показал ему тоже, что и мне, верно?

Сгнившие трупы моих детей ходят по улицам, где я когда-то играл…

– Нет!.. – громко кричу я. Я вижу, как в мою сторону поворачивается множество глаз, и ныряю в темный переулок, оглядываясь через плечо – я знаю, за мной следят.

Я задыхаюсь. Я тяжело дышу, сердце стучит, словно бешенное. Мне жарко. Я не могу закрыть глаз. Я вижу лишь смерть, страдания, мучения, ужас и…

Ты можешь предотвратить это, Джейсен. Просто принеси мне ее сердце…

– Я не могу этого сделать, – жалобно хныкаю я. В моей голове шумит кровь, а колени подкашиваются. – Я не могу…

Ты должен сделать это ради них…

– Откуда мне знать, что все это правда? Откуда мне знать, что я не схожу с ума, как… как моя ма...

Джейсен, посмотри на меня…

– Ч-что?

СМОТРИ НА МЕНЯ.

Ледяная дрожь пронзает мое тело. Я повинуюсь Ангелу и медленно оборачиваюсь…

В тенях позади меня горят два светящихся глаза. Вокруг гудят мухи, и я чувствую запах серы, кишок, скисшего молока и крови.

– Время уходит, Джейсен. Принеси мне сердце своей дочери, иначе твой мир сгорит…

ПЯТЬ

Я вижу мой хаб погруженным во тьму, когда возвращаюсь домой.

Никто не подключил жилые блоки рабочих к электросети после аварии. Скорее всего, сборку оружия уже перевели на другие производственные мощности улья, а это требовало новой системы распределения энергии, чтобы обеспечить стабильную оплату Имперской десятины.

Я вхожу внутрь и вижу столь знакомый мрак кухни. Я обязан сделать то, что приказал Император…

Каждый раз, когда я моргаю, я вижу картины, что были показаны Ангелом: воющие мерзости, что оскверняют мою семью снова и снова, снова и снова, даже когда мои близкие молят о смерти. Каждая микросекунда – пытка. Тем не менее я медлю, шагая неспешно, словно бы пытаясь оттянуть неизбежное… Черт, как же жарко.

На кухне темно, как и в моем видении. Я прохожу мимо заботливо упакованного обеда и достаю бутылку амасека, спрятанную в шкафу. Я глотаю огненную жидкость, прежде чем вообще успеваю это осознать. Наверное, со стороны кажется, что я умираю от жажды. Первый глоток обжигает, но от второго внутри растекается приятное тепло… Я помню ночь, когда умер мой отец... нет, ночь, когда он убил себя: он был так пьян, что едва мог связать пару слов.

Вот бы вспомнить, что он хотел мне сказать...

Третий глоток изгоняет самые плохие мысли. Дымка опьянения слегка кружит мне голову. Зрение расплывается, и я забываю о своих кошмарах.

– Джейсен!

Я оборачиваюсь. Небольшой фонарь разгоняет мрак в комнате, и я вижу Майру: она сидит за кухонным столом, протирая сонные глаза.

Ее красивое лицо расплывается в самой счастливой улыбке, какую я не видел со времен рождения наших детей. Она вскакивает со стола, крепко обнимает меня и прислоняется мокрыми от слез щеками к моей груди.

– Я думала, что ты умер, – шепчет она. – Что произошло?

– Реактор мануфакторума взорвался, – решительно говорю я. – Думаю, саботаж.

Она сотворяет знак аквилы у своей груди.

– Император… – шепчет она. – По вокс-сети объявляли, что погибли тысячи. С тобой все в порядке? Ты не ранен?

– Нет, – говорю я, не в силах скрыть свои сомнения. – Я в порядке.

– Как ты выжил? Они сказали, что мануфакторум был полностью уничтожен, – она вытирает глаза рукавом.

Я делаю паузу. Перед моими глазами стоит Ангел, словно бы побуждая меня пройти испытание Императора.

– Это было… чудо.

Майра смотрит на меня странным взглядом, а затем ее лицо расплывается в довольной улыбке:

– Мы молились за тебя, а Софья больше всех остальных. И Император ответил на наши молитвы!..

Я чувствую слезы, что готовы брызнуть из моих глаз и стискиваю зубы, чтобы не дать дрожать своей челюсти. Я прижимаю жену к себе, чтобы она не могла видеть мое лицо.

– Я собираюсь поцеловать детей и пожелать им спокойной ночи. Почему бы тебе не пойти спать? Я вернусь и расскажу тебе все о том, что случилось.

Майра обнимает и тепло целует меня. Как я хочу, чтобы этот миг никогда не кончался…

– Я люблю тебя, Джейсен, – шепчет она, уходя из кухни.

– Я тоже тебя люблю… – медленно и тихо говорю я теням, когда она уже вышла. Я делаю последний глоток амасек, чтобы заставить уйти ком, подступивший к горлу и слепо бреду к кроватке Софьи.

Я должен исполнить приказ Императора.

***

Я иду во тьме по своему жилищу, а мои руки покрыты липкой густой кровью.

– Ангел! – кричу я во тьму. – Ангел, я сделал то, чего хотел от меня Император!

Приветствием мне служит лишь тишина.

– Ангел! – взываю я. – Ангел, где ты?!

– Здесь, – отвечает приятный голос позади меня. Она здесь. Она всегда была здесь.

Всегда.

– Я сделал… – бормочу я, глотая слезы. – Я сделал... то, что вы просили...

Два сердца падают из моих рук.

– Майра… – шепчу я. – Она услышала Софью… Она не поняла. Я должен был сделать это…

– И ты сделал, – говорит она из тени. – И, к моему удивлению, лучше, чем Император мог ожидать.

– Я не хотел… – бормочу я теням. – Я... я не хотел этого! Но я сделал! Что теперь будет?

– О чем ты говоришь, Джейсен? – приятным голосом спрашивает меня Ангел.

– Ты знаешь, о чем! – в гневе кричу я. – Как Император собирается… использовать меня, чтобы спасти этот мир?

Ангел делает длинную паузу.

– О, конечно. Эта планета будет спасена…

Мой разум замирает. А что я ожидал увидеть? Что-то ... божественное? Святое?

– Но как? Когда? – спрашиваю я, чувствуя, как сворачивается кровь на моих руках. Мои кишки скручивает тошнота, а вокруг слышно гудение мух.

– Когда будет принесено достаточное количество жертв, Джейсен, – нараспев говорит Ангел, стоя позади меня. – Когда реки крови зальют этот мир, а трупы невинных заслонят собой солнце…

Кровь моей дочери и моей жены высыхает на моих руках. Мои сыновья всю жизнь будут жить в сотворенном сегодня кошмаре. На меня снова и снова обрушивается ужас от того, что я сделал.

Внезапно я чувствую нежную руку матери на моем плече.

– Конечно, – протягивает она. Ее голос отчего-то внезапно меняется, становясь ниже. – Я понимаю. Некоторые из нас избраны ради великих и ужасных деяний...

Я медленно открываю глаза и поворачиваю свою голову.

Рука на моем плече – уродливая клешня, покрытая мертвенно-бледной плотью и треснувшими желтушными когтями. Сами конечности выглядят неестественно длинными, а тело изможденным и ссохшимся. Рот – пасть миноги, утыканная зазубренными клыками, подернутая жуткой ухмылкой и разложением. Глаза – впалые ямы, в которых ползают мухи.

Это не моя мать. Это нечто, что притворяется ей, натягивая на себя этот облик, словно одежду.

– … Например, такие, как я.

Мой рот растягивается в беззвучном крике, когда монстр заключает меня в любовные объятия. Ведьмовские огни пылают в его глазах, а смех безумцев и вопли проклятых наполняют мой череп. Пасть бездонного ужаса варпа разверзлась передо мной, и он в тысячу раз ужаснее, чем кошмарные видение, что я узрел раньше.

Истекающее слюной…

Голодное…

Вечное...

– А теперь, сын мой, – шипит тварь, что была моей матерью, поглощая меня, – мы будем вместе целую вечность.

Content

Вольф Николас Чудеса