Игорь Курукин

Фавориты Екатерины Великой

Предисловие

Герои этой книги — вовсе не великие люди, но когда-то они были весьма известны и влиятельны. Современники им завидовали; многие знатные и выдающиеся персоны искали их расположения, а иностранные дипломаты считали нужным сообщать своим правительствам об их поступках и пристрастиях. По-иностранному их называли фаворитами, а по-русски — любимцами или временщиками. (Конечно, в других обстоятельствах должны были существовать и фаворитки, но так уж распорядилась судьба, что в российской истории XVIII столетия существовала целая эпоха женского правления, а до нынешних гендерных чудес было ещё далеко.)

При обращении к истории долгого царствования Екатерины II (1762–1796) неискушённый читатель едва ли не в первую очередь обращает внимание на череду придворных красавцев, приближенных к великой государыне. В своё время библиограф, историк и по совместительству главный цензор империи Михаил Николаевич Лонгинов (1823–1875) составил список этих персон, много лет спустя опубликованный издателем журнала «Русский архив» и поклонником императрицы (современники даже называли его «посмертным любовником» Екатерины) Петром Ивановичем Бартеневым:

«1. Сергей Васильевич Салтыков. 1753 — октябрь 1754.

2. Князь Понятовский. 1756–1758.

3. Князь Григорий Григорьевич Орлов. 1759–1772 (летом).

4. Александр Семёнович Васильчиков. 1772 (сентябрь) — 1774 (летом).

5. Князь Григорий Александрович Потёмкин. 1774. С ноября 1774 супруг Екатерины.

6. Граф Пётр Васильевич Завадовский. 1776 (ноябрь) — 1777 (июнь).

7. Семён Гаврилович Зорич. 1777 (июнь) — 1778 (июнь).

8. Иван Николаевич Корсаков. 1778 (июнь) — 1779 (до 10 ноября)…

9. Василий Яковлевич Левашов. 1779 (октябрь).

10. Николай Петрович Высоцкий. 1780 (март).

11. Александр Дмитриевич Ланской. 1780 (апрель) — 1784 (июля 25).

12. Мордвинов. 1781 (май — июль).

13. Александр Петрович Ермолов. 1783 (февраль) — 1786 (июня 28).

14. Граф Александр Матвеевич Мамонов. 1786 (июль) — 1789 (июль).

15. Князь Платон Александрович Зубов. 1789 (июль) — 1796 (ноябрь).

Кроме того, упоминаются: в конце 1779-го и в начале 1780-го г.: Ранцов, Страхов, Стянов (?), армянский купец»[1].

Видимо, знаток истории XVIII столетия собрал все встретившиеся ему упоминания о любимцах императрицы. Некоторых из названных персонажей трудно идентифицировать, о других почти ничего не известно; сведения о близости иных к Екатерине едва ли достоверны — трудно представить, например, даже вполне достойного «армянского купца» на церемонии императорского выхода или в избранном обществе, собиравшемся в покоях государыни. Но большинство перечисленных особ — фигуры более или менее известные и даже не раз описанные в научной, околонаучной и художественной литературе. Зачем же о них писать? Хотя бы для того, чтобы лучше понимать историю российского XVIII века, когда преобразованное Петром I Московское царство превратилось в великую державу с мощными армией и флотом, новыми структурами управления, европейскими науками и искусствами. «Фасадом» государства стали новая столица, дворцы-резиденции и блестящий императорский двор, участвовавший не только в череде официальных церемоний и празднеств, но и в принятии важных решений, вершении судеб подданных, внедрении культурных инноваций.

В популярной публичной интерпретации придворный мир и фаворитизм оцениваются скорее негативно, а сами фавориты воспринимаются как персоны, незаслуженно получавшие титулы, чины, поместья, деньги и интимные милости[2]. Маститый историк Н. И. Павленко писал про самое блестящее царствование XVIII века: «Ни до Екатерины, ни после неё распутство не достигало столь широких масштабов и не проявлялось в такой откровенно вызывающей форме»[3]. Относительно недавно изданный школьный учебник для седьмого класса противопоставил фаворита-иностранца Бирона «богатырям-красавцам» братьям Орловым — «любителям кулачных боёв, вина и карт» — и Потёмкину, имевшему привычку «бить кулаком по зубам седых генералов». Ответить на предлагаемый в этом же издании вопрос, кто из них принёс «больше вреда или пользы»[4], при сравнении «личных качеств, поступков и интересов наиболее известных фаворитов» весьма затруднительно. Другой учебник, уже для десятого класса, отметил «гениальность» Потёмкина, несколько меньшую годность «голантов» Елизаветы Петровны и заклеймил всё того же Бирона, который внедрял «распущенность нравов и безвкусную роскошь, казнокрадство и взяточничество, беспардонную лесть и угодливость, пьянство и азартные игры, шпионство и доносительство», чем, очевидно, заразил до того исключительно трезвых и чистосердечных россиян[5]. На уровне массового сознания фаворитизм является любимым сюжетом для киношников и сочинителей романов об альковных тайнах петербургского двора[6]. Начало фильмографии было положено немой картиной «Фавориты императрицы Екатерины II», снятой Антонием Воротниковым в революционном 1917 году[7].

Между тем люди XVIII века в отношении фаворитов не были единодушны. Желчный министр, князь Михаил Михайлович Щербатов, удостоенный императрицей звания официального историографа, давал её любимцам нелестные характеристики: «…каждый любовник, хотя уже и коротко их время было, каким-нибудь пороком за взятые миллионы одолжил Россию (окроме Васильчикова, который ни худа, ни добра не сделал). Зорич ввёл[8] в обычай непомерно великую игру. Потёмкин — властолюбие, пышность, подобострастие ко всем своим хотениям, обжорливость и, следственно, роскошь в столе, лесть, сребролюбие, захватчивость и, можно сказать, все другие знаемые в свете пороки, которыми или сам преисполнен и преисполняет окружающих его, и тако дале в империи. Завадовский ввёл в чины подлых малороссиян, Корсаков приумножил бесстыдство любострастия в жёнах; Ланской жестокосердие поставил быть в чести, Ермолов не успел сделать ничего, а Мамонов вводит деспотичество в раздаянии чинов и пристрастие к своим родственникам»[9]. В то же время младший из «птенцов» Петра I, администратор и учёный Василий Никитич Татищев полагал: «…Таковый, ежели не льстец и хищник казны, а народу не обитчик и довольно себя по правилам мудрости содержит, не токмо в жизни счасливы, но и по смерти похвалу вечную оставляют»[10].

Уже существуют документальные публикации и историко-биографические работы об А. Д. Меншикове[11], Э. И. Бироне[12], И. И. Шувалове[13], братьях Орловых[14], П. А. Зубове[15] и других «случайных людях»[16] славного столетия российской истории. Предлагается даже незатейливая классификация фаворитов — «государственный служащий» или «любимец»: первый действует «не только в своих личных интересах, но и для блага государства», а второй «пользуется своим положением в личных целях»; впрочем, автор этого ранжирования замечает, что даже хороший фаворит плох тем, что «мог стать причиной грусти императора, отстранив его от важных дел»[17]. В недавно опубликованной книге с обязывающим названием «Верховная власть и фаворитизм в России», содержашей биографии Меншикова, Бирона, Орлова и Потёмкина, делаются выводы о личной близости фаворитов к монаршим особам как «особенности русского абсолютизма» и констатируется, что среди них были и «труженики», и случайные люди «без способностей и мыслей», а то и открытые «антигосударственники»[18].

Такое деление едва ли плодотворно для понимания сути фаворитизма. Однако тема представляет интерес в плане понимания механизма функционирования власти, ведь иные фавориты на самом деле были государственными деятелями; другие же, пусть и не столь выдающиеся, являлись важными «пружинами» в системе управления, своеобразной неформальной государственной институцией.

Возлюбленная государя или фаворит королевы с незапамятных времён являлись фактором политики. Однако именно в эпоху перехода от позднесредневековых королевств к монархиям Нового времени фигура «министра-фаворита» стала весьма важным элементом управления. Выдвижение в XVII веке таких фигур (кардиналы Ришелье и Мазарини во Франции, герцоги Лерма и Оливарес в Испании, канцлер Гриффенфельд в Дании, кардинал Клесль в Австрии, герцог Бекингем и герцогиня Мальборо в Англии) было вызвано увеличением объёма правительственной деятельности в эпоху строительства национальных государств, когда административный аппарат только формировался, а власть монарха ограничивалась сложившимися корпорациями подданных и группировками знати со своими клиентами. Перед ними стояли масштабные задачи: создать централизованную систему управления вопреки традиционным местным учреждениям и практикам наследственного замещения или покупки должностей, преодолеть последствия раздробленности с многообразием локальных законов и привилегий, сломить сопротивление аристократии и сделать всех дворян подданными. Эту-то тяжелую, а порой даже грязную работу и делали «министры-фавориты», что позволяло избавить их королевские величества от обвинениий в нарушении божественных и человеческих законов.

К концу столетия великие «министры-фавориты», исполнив свою историческую роль, сошли со сцены. Однако фаворитизм не исчез (при французском дворе у главной фаворитки появился даже официальный статус «мaîtresse en titre», что современные толковые словари трактуют как «официальная любовница»), просто любимцы венценосцев переместились из сферы публичной политики в придворный мир — блистали в обществе, возглавляли дворцовые «партии», задавали тон в модах и развлечениях. В одних случаях это были фигуры проходные (саксонский курфюрст и польский король Август II Сильный от аристократок и простолюдинок имел около двухсот детей), в других — являлись важными картами в придворном раскладе, и тогда малейшие изменения в их отношениях с монархами фиксировались вельможами и дипломатами.

В патриархальной России дело обстояло несколько иначе. Трудно себе представить появление в Боярской думе незнатного министра-правителя, не говоря уже об официальном оформлении статуса любовницы православного государя при дворе. Первыми фигурами такого рода стали боярин князь Иван Телепнёв-Оболенский при овдовевшей в 25 лет великой княгине Елене Глинской, регентше своего маленького сына Ивана IV, и «правитель и конюший боярин» Борис Годунов при царе Фёдоре Иоанновиче. Но судьба не была к ним благосклонна: первый умер в тюрьме; второй после недолгого царствования вошёл в историю с незаслуженным клеймом убийцы царевича Дмитрия и похитителя престола.

Царевна Софья Алексеевна, в конце XVII века фактически правившая Московским царством при малолетних государях Иване и Петре, подарила своему фавориту, «государственные большие печати и государственных великих посольских дел оберегателю» князю Василию Васильевичу Голицыну кровать с зеркалами и писала «свету моему братцу Васенке» трогательные письма: «…подай тебе Господи и впредь враги побеждати, а мне свет мой веры не имеется, што ты к нам возвратитца; тогда веры поиму, как увижу в объятиях своих тебя света моего». По сообщениям иностранных дипломатов, Голицын разрабатывал планы преобразований, включавшие создание регулярной армии, введение подушной налоговой системы, ликвидацию государственных монополий, и даже вроде бы хотел отменить крепостное право[19]. Но должность «галанта» ещё не воспринималась соотечественниками как норма; к Голицыну пристало прозвище «временщик», и с этим обращением в 1688 году на него набросился простолюдин. Князь не сумел создать в правящем кругу надёжных креатур, а в решающий момент не смог или не захотел бороться за власть. Итогом стал смертный приговор, заменённый северной ссылкой, где фаворит и окончил свои дни.

При обладавшем разносторонними талантами, железной волей и огромной работоспособностью Петре I должность влиятельного фаворита была не нужна, да и невозможна. Личный друг царя, фельдмаршал, губернатор и президент Военной коллегии Александр Данилович Меншиков или «князь-кесарь» Фёдор Юрьевич Ромодановский получали ответственные задания, в отсутствие часто отъезжавшего государя оставались «на хозяйстве», однако никакой самостоятельной политики не проводили. Но в последующую «эпоху дворцовых переворотов» институт «случайных людей» достиг расцвета, чему существовали объективные причины.

Характерной чертой на первый взгляд стройной системы петровской администрации было постоянное нарушение субординации и нормального течения дел: многие из них, порой весьма незначительные, попадали прямиком на царский стол. Сосредоточение в руках государя огромной власти не только порождало борьбу придворных «партий», но и вызывало необходимость в институтах, призванных облегчить груз забот, ложившийся на плечи некомпетентных и неспособных к повседневному труду преемников Петра — домохозяйки Екатерины I, подростка Петра II, охотницы Анны Иоанновны, любительницы балов и маскарадов Елизаветы Петровны.

С одной стороны, для координации работы правительственного аппарата при государях и государынях создавались высшие совещательные органы: Верховный тайный совет (1726–1730), Кабинет министров (1731–1741), Конференция при высочайшем дворе (1756–1762), Императорский совет (1762). С другой стороны, утверждался институт «случайных людей». В 1725–1727 годах одни царские любимцы, подобно Петру Сапеге, сходили со сцены; другие, как братья Карл и Рейнгольд Лёвенвольде, занимали свою нишу в придворном мире; третьи, подобно А. Д. Меншикову, неудачно претендовали на место у руля государства. Пожалуй, первым «правильным» фаворитом в России можно считать Эрнста Иоганна Бирона — сомнительного происхождения курляндского дворянина, служившего при дворе бедной вдовствующей герцогини и природной русской царевны Анны Иоанновны, призванной на отеческий престол в 1730 году.

Обер-камергер императрицы успешно руководил её личной канцелярией, выступал информированным и влиятельным посредником между заинтересованными лицами и государыней. Он приучил должностных лиц предоставлять ему информацию «для препровождения до рук её величества» и принимал — сугубо неофициально — иностранных послов. Для общения фаворита с просителями во дворце появилась «аудиенц-камора» с отдельными «палатами» для знатных и для «маломощных и незнакомых бедняков». «Я должен обо всём докладывать», — писал Бирон в 1736 году российскому послу в Саксонии К. Г. Кейзерлингу, называя в числе своих основных забот подготовку армии к боевым действиям против Турции, снабжение её провиантом, обмундированием и амуницией. Должность ночного «временщика» Бирон превратил в настоящий институт власти с неписаными, но чёткими правилами.

К середине столетия фигура фаворита встроилась в систему российской монархии, взлёты и отставки «случайных людей» уже не сопровождались опалами и ссылками. Выработанные Бироном нормы поведения стали общепринятыми. «Не будучи ни к чему употреблён, не смею без позволения предпринимать, а если приказано будет, то вашему сиятельству отпишу» — так обозначил своё место фаворит Елизаветы Петровны Иван Иванович Шувалов. «Генерал-адъютант, от армии генерал-поручик и действительный камергер» не занимал должностей в государственном аппарате, но курировал образование и культуру. Именно эта его деятельность широко известна. Однако в конце елизаветинского правления Шувалов являлся чем-то вроде «министра без конкретных обязанностей», играл важную роль во внешней политике и даже сочинил проект о введении в России «фундаментальных и непременных законов». В конце жизни он писал императору Павлу I о своих заслугах:

«…В царствование блаженной и достойной памяти императрицы Елисаветы Петровны я был случаем возведён в знатность, имел её милость всё время её жизни; не был никогда ослеплён самолюбием, отказывал великие чины, деревни и другие награждения; чем[у] все оставшиеся люди свидетели. Сия моя бескорыстность, усердие и преданность удостоили меня доверенности во всех важных государственных делах! Был употреблён в иностранных переписках, при заключении трактатов с Франциею, Венским и Датским дворами за что от оных предлагаемы мне были великие подарки и графство от императора, которого диплом граф Цинцендорф здесь с собою имел; но я оные все по совести моей отказал. Малые мои, но усердные услуги отечеству были в основании Московского университета, Академии художеств, гимназии в Казани, учреждение банка; которые при установлении ордена Св. Владимира почтены были услугами от Сената и от коллегиев, и удостоен, по большинству голосов кавалером ордена Большого креста. По кончине блаженной памяти государыни Елисаветы Петровны был поставлен у меня сундук с золотою монетою; но как я об оном особливого приказания не имел, то я его в тот же день отдал, чему свидетельствовать может Катерина Константиновна Скороходова. Всё время моего при дворе пребывания я никогда ни каких откупов, подрядов и заводов не имел…»[20]

Время Екатерины II считается кульминацией российского фаворитизма. Происходит гласная и публичная институционализация «известной должности» с вменением в обязанность занимавшему её участвовать в придворных церемониях, получением звания генерал-адъютанта и выделением апартаментов во дворцах. Череда «случайных людей» блистает при дворе, притягивает к себе толпу просителей и порой может осчастливить кого-то из них желанным «местом» или наградой.

Екатерина II начала заводить любимцев ещё при жизни супруга-императора Петра III и продолжала до самой своей кончины. Были ли тому причиной её сексуальный темперамент, желание отомстить неверному мужу, нереализованное материнское чувство (заметим в скобках, что отношения Екатерины с собственным сыном всегда были напряжёнными, а все её избранники были значительно моложе её — за исключением Г. Г. Орлова, разница в возрасте с которым составляла всего пять с половиной месяцев), потребность иметь рядом родственную душу? Или в компании очередного гвардейского молодца она хотела вновь почувствовать себя молодой и желанной либо подпитывалась энергией от юных избранников?

Так или иначе, взойдя на престол, Екатерина, как карточный игрок, получивший при раздаче очередного джокера[21], стремилась сделать из него не просто валета[22], исполнявшего её прихоти, а единомышленника, разделявшего её интересы и увлечения, воспитать государственного мужа, помощника в делах управления огромной империей. Если любимец не справлялся со своими обязанностями или начинал вести себя слишком самостоятельно, императрица без колебаний превращала его в шестёрку. «…он беспристрастен и не имеет собственного мнения»[23] — эти слова императрицы о её последнем фаворите Платоне Зубове, зафиксированные в дневнике её статс-секретаря Александра Васильевича Храповицкого, можно отнести ко всем его предшественникам, занимавшим место в покоях и сердце государыни. Пожалуй, лишь обладавший сильным характером и бурным темпераментом Григорий Орлов несколько выбивается из этого ряда.

Особняком стоит фигура Григория Александровича Потёмкина (1739–1791) — виднейшего государственного деятеля екатерининской эпохи, ближайшего советника, фактического соправителя императрицы. Их роман, по-видимому, завершился в 1774 году тайным браком. Через полтора года супруги расстались, но не распался их политический союз. Потёмкин получил чин генерал-фельдмаршала, должности президента Военной коллегии; екатеринославского, таврического и харьковского генерал-губернатора, командовал армией во время Русско-турецкой войны (1787–1791), вёл переговоры с иностранными послами и разрабатывал стратегические планы внешней политики империи. Судя по бумагам и распоряжениям светлейшего князя, он был талантливым администратором, организатором строительства армии и флота, освоения Северного Причерноморья. Он осуществил присоединение Крыма к России и основал города Новороссии — Херсон, Николаев, Севастополь, Екатеринослав. Потёмкин не удовольствовался ролью валета или даже туза в карточной колоде императрицы, а предпочёл стать банкомётом, поставлявшим ей новых джокеров. С. Г. Зорич, И. Н. Римский-Корсаков, А. Д. Ланской, А. П. Ермолов, А. М. Дмитриев-Мамонов попали на «известную должность» из адъютантов светлейшего и по его воле.

До конца жизни Потёмкин оставался ближайшим к императрице человеком и масштабным государственным деятелем. Поэтому его подробной биографии нет в нашей книге — рассказ о столь крупной личности негоже втискивать в рамки небольшого очерка; к тому же ему посвящены несколько добротных и интересных книг, к которым мы и отсылаем читателей[24].

На фоне мощной фигуры светлейшего князя Потёмкина-Таврического бледнеют образы других фаворитов. И всё же среди них были люди незаурядные, оставившие след в истории. Григорию Орлову и его братьям императрица была обязана восхождением на трон. Сентиментальный «Петруса» Завадовский искренне любил Екатерину, но недолго удержался в фаворитах, зато стал первым министром народного просвещения России. Платон Зубов сумел дважды — в конце правления Екатерины и в начале царствования её внука Александра I — стать у руля великой державы. Другие, как Семён Зорич, Александр Ермолов Иван Римский-Корсаков, ничем себя не проявили и покинули двор бесславно. Александр Дмитриев-Мамонов добровольно отказался от роли фаворита, а Александр Ланской ушёл в мир иной молодым, на вершине своего «случая».

Что объединяло этих несхожих персонажей? Как и почему они получили роли на сцене истории? Чем, помимо близких отношений с повелительницей, они реально занимались в «известной должности»? Какие достоинства искала и находила в них умная и опытная Екатерина?

Писатель-беллетрист может вдохновенно проникать в душевный мир своих героев, читать их мысли, представлять образы, придумывать диалоги и красочно описывать так нравящиеся читателю бурные страсти и альковные сцены. Историк же этой возможности лишён, а потому в этой книге не будет интимных подробностей отношений государыни со своими любимцами; впрочем, можно полагать, что со времён Екатерины в этой деликатной сфере мало что изменилось… К тому же задача автора осложняется ограниченностью круга источников. Влияние (выражаясь языком той эпохи, «кредит») фаворитов определялось их тесными личными отношениями с государыней. Они жили всегда рядом, но не были видны и слышны тем, кто не допущен в императорские покои. Те же, кто там служил и видел их в повседневной частной жизни, умели молчать и свидетельств почти не оставили — в этом смысле они разительно отличаются от наших болтливых современников, «сливающих» любую информацию.

Да и сами избранники государыни подробностями своего «случая» не хвастались. К тому же личные документы иных фаворитов, не оставивших прямых потомков — Орлова, Зорича, Васильчикова, Завадовского, Ланского — исчезли. Остаётся черпать сведения из официальных ведомостей придворных событий — ежегодных камер-фурьерских церемониальных журналов. Сохранились также разнообразные бумаги тех учреждений, которые по должности возглавляли или к которым имели отношение наши герои; правда, в отличие от имевших целые канцелярии Г. Г. Орлова и П. А. Зубова, иные их «коллеги» служебными обязанностями себя не обременяли. Кроме того, имеются не слишком многочисленные и весьма пристрастные рассказы свидетелей, наблюдавших царских любимцев в публичном пространстве — в императорских резиденциях и на великосветских приёмах. Самыми же ценными источниками являются письма и записочки, которыми государыня обменивалась со своими фаворитами. В беседах с доверенными лицами и посланиях своим российским и заграничным корреспондентам Екатерина охотно рассказывала об очередных любимцах, нередко давая им ёмкие остроумные характеристики, которые стали названиями очерков нашей книги (единственное исключение — прозвище А. П. Ермолова, полученное им от Потёмкина и не встретившее возражений императрицы).

«Неутомимый лентяй»

Капитан переворота

Григорий Григорьевич Орлов (1734–1783) был не первым фаворитом Екатерины и не самым выдающимся — в качестве государственного мужа он оказался несостоятельным. Но до конца своих дней он оставался едва ли не наиболее близким императрице человеком. Даже куда более даровитого Потёмкина она ценила в первую очередь как верного и талантливого «ученика» и сподвижника, тогда как к Орлову, несмотря на его неблагодарность, буйные выходки и неспособность к делам, неизменно относилась с признательностью и какой-то особенной теплотой, никогда не забывая, что тот человек возвёл её на престол и был отцом её ребёнка.

«Случаи» людей XVIII столетия всегда порождали байки и легенды. Неизменно популярным являлся сюжет о «подлом» происхождении новоиспечённых вельмож — тем стремительнее и чудеснее выглядела их карьера. Можно вспомнить хотя бы пирожки с зайчатиной, которыми якобы торговал юный Александр Меншиков… Так случилось и с Орловым. Вышедшее в 1791 году в Германии занимательное сочинение «Anekdoten zur Lebensgeschichte der Fürsten Gregorius Gregoriewitsch Orlow» (Frankfurt; Leipzig, 1791)[25] сообщало, что сын безвестного «прусского уроженца» по прозванию Адлер[26] выслужился в рядах русской армии в генеральский чин и перешёл в православие, а его дети скрыли своё происхождение и стали именовать себя Орловыми, что помогло им выйти в офицеры гвардии.

Реальные Орловы по моде того времени считали своего родоначальника выезжим немцем «Пруския земли», однако на деле являлись представителями хотя и незнатного, но всё же «честного» рода, известного с XV века, постепенно возвышавшегося за боевые заслуги. Бежецкие городовые дети боярские Владимир Орлов и его сыновья служили первым царям из династии Романовых «с саблею да парой пистолей». Иван Владимирович стал было выборным дворянином, выходил в поход с двумя боевыми холопами и сложил голову в 1659 году в битве с украинскими казаками и татарами под Конотопом. Его сын Иван уже состоял в жильцах государева двора, воевал с турками и закончил жизнь в 1693 году московским стряпчим[27].

Триггером карьеры Орловых, как и многих других дворянских фамилий, было петровское царствование с его войнами и преобразованиями. Все дети Ивана Ивановича вышли в люди и стали штаб-офицерами: Игнатий — майором, Никита — подполковником, Михаил — коллежским советником[28]. Старший же, Григорий (1672–1746), отец будущего фаворита, воевал с татарами на Днепре, прошёл всю Северную войну, во время которой отличился при Полтаве и в сражении при Гангуте «на море при взятии фрегата и галер». Затем были тяжёлый Прутский поход и бои в Померании. Григорий Иванович стал полковником личного полка А. Д. Меншикова — Ингерманландского, но в 1724 году вместе с братом Михаилом попал под суд по обвинению в скупке предназначенного для солдат хлеба, был разжалован и сослан на каторгу в Рогервик. Только после смерти первого российского императора «вины» с Орлова сняли и чин вернули.

В 1726 году 53-летний полковник венчался вторым браком с шестнадцатилетней Ириной Ивановной Зиновьевой, с которой народил славных сыновей. Он ещё успел послужить в Низовом корпусе в «новоприсоединённых» после Персидского похода Петра I провинциях Ирана, затем заготавливал мундиры для армейских полков, описывал конфискованные пожитки кабинет-министра А. П. Волынского, хоронил государыню Анну Иоанновну. Просился в отставку, но отпущен не был и при Елизавете Петровне стал действительным статским советником и новгородским вице-губернатором.

Дети Григория Ивановича уже относились к новому поколению елизаветинских дворян, которые отчасти усвоили европейские моды и нравы, но ещё не слишком тянулись к просвещению и изящным искусствам; основным делом в их жизни оставалась военная служба, а развлечениями — охота и весёлая гульба.

Собиратель сплетен о происходившем при дворе Екатерины II секретарь саксонского посольства Георг Гельбиг указывал, что трое старших братьев Орловых, в их числе второй по возрасту Григорий, «вступили в шляхетский кадетский корпус, где получили очень хорошее военное образование и особенно изучили главнейшие иностранные языки, немецкий и французский. Из корпуса Григорий вышел в гвардейский пехотный полк»[29]. На деле же он, в отличие от младших братьев Фёдора и рано умершего Михаила и кузена Григория Никитича (1728–1803), сделавшего позднее отличную карьеру при дворе, в Сухопутном шляхетском кадетском корпусе никогда не учился[30].

В литературе встречаются утверждения, что Орловы служили в Преображенском полку[31]. Братья действительно вступили в ряды гвардии в 1749 году, но в её старейшем полку состоял только старший, Иван; к 1756 году он дослужился до сержанта, но уже в 1761-м считался «в отпуску». Григорий же с младшим братом Алексеем с 1749 года числились сверхкомплектными «без оклада» (то есть без жалованья) рядовыми гренадерской роты не в Преображенском, а в Семёновском полку и в 1756 году также стали сержантами. Братья могли себе позволить столичую службу, поскольку за ними числились 2020 душ[32]. Так что старшим Орловым не суждено было овладеть ни военной теорией, ни иностранными языками. Как и у многих других дворянских недорослей той поры, их образование ограничилось караулами, учениями, парадами, торжественными церемониями во дворце. Свободное время молодые люди посвящали «веселию и роскошеству» и карточной игре…

Братьев ожидала обычная карьера гвардейцев, не замеченных при дворе и не имевших влиятельных родственников: получение первых офицерских чинов, перевод капитанами в армию и в лучшем случае выход в отставку полковниками. Но началась Семилетняя война, и оба поспешили в действующую армию — в созданный по инициативе влиятельного вельможи П. И. Шувалова Обсервационный корпус. Спешно набранные полки оказались не самыми стойкими и дисциплинированными, что не помешало молодому поручику Григорию Орлову отличиться в бою. В кровопролитном сражении при Цорндорфе 14 августа 1758 года он, трижды раненный, остался в строю. В этой схватке в плен к русским попал флигель-адъютант прусского короля Фридриха II граф Шверин, и Орлов с двоюродным братом Степаном Зиновьевым были назначены сопровождать знатного пленника в Петербург.

В Кёнигсберге, находившемся в тылу российских войск, с Григорием свёл знакомство такой же молодой армейский подпоручик Андрей Болотов. Он вспоминал, что Григорий с братом были «первые и наилучшие танцовщики на балах и как красотою своею, так щегольством и хорошим поведением своим привлекали на себя всех зрение»: «Ласковое и в особливости приятное обхождение их приобрело им от всех нас искреннее почтение и любовь; но никто тем так не отличался, как помянутый господин Орлов. Он и тогда имел во всём характере своём столь много хорошего и привлекательного, что нельзя было его никому не любить».

Высокий, широкоплечий и с «прекрасной талиею», Орлов был настоящей душой празднеств в доме генерал-губернатора. Болотов восхищался не только его красотой, но и выдумкой: на одном из маскарадов Григорий и Степан изображали «арапских» невольников в платье «чёрного бархата, опоясано розовыми тафтяными поясами; чалма украшена бусами и прочими украшениями, и оба они, будучи одеты одинаково, скованы были цепьми, сделанными из жести». В другой раз Орлов предстал «в платье древних римских сенаторов». «…мы, — вспоминал Болотов, — любуясь, ему несколько раз говорили: “Только бы быть тебе, братец, большим боярином и господином; никакое платье так к тебе не пристало, как сие”. Таким образом говорили мы ему, не зная, что с ним и действительно сие случится и что мы сие ему власно как предсказывали»[33].

Весной 1759 года Григорий оказался в Петербурге, где продолжил вести рассеянную жизнь. Красавец оказался дерзким — состоя адъютантом генерал-фельдцейхмейстера П. И. Шувалова, соблазнил его любовницу, известную легкостью поведения княгиню Елену Куракину. Пикантная история, как граф Шувалов случайно застигнул их врасплох, наделала шуму в Петербурге, а лихой адъютант вылетел в обычные армейские капитаны. Считается, что именно тогда на него обратила внимание великая княгиня Екатерина Алексеевна — нелюбимая жена наследника престола Петра Фёдоровича, последний возлюбленный которой, молодой саксонский посланник Станислав Понятовский, недавно отбыл в Польшу.

Обстоятельства их первой встречи до нас не дошли, а потому придётся довольствоваться романтическим рассказом Гельбига:

«Екатерина после одной из неприятнейших сцен, которые она имела иногда с императрицей или с своим супругом, открыла, чтоб освежиться, окно, и ея взгляд упал на Орлова. Это мгновение решило всё. Взгляд красивого юноши был электрическим током, одушевившим Екатерину. Одна мысль о нём заполняла в ея сердце ту пустоту, которая образовалась вследствие отъезда графа Понятовского из Петербурга. С тех пор многое производило на неё впечатление, но лишь мимолётное. Григорий Орлов, вполне сознававший свою красоту и поэтому уверенный, так сказать, в своём успехе, очень скоро и не без удовольствия заметил как знаток, какое сильное впечатление произвёл он на великую княгиню. Так зародилась между Екатериной и Орловым интрига, шедшая обычным ходом. Ночныя потёмки прикрывали в комнатах Григория запретные свидания, остававшиеся тайною для дневного света. Последствия этого стали заметны ещё при жизни Елизаветы Петровны и вынудили великую княгиню притворяться, что у неё болит нога, и под таким предлогом показываться императрице не иначе как сидя»[34].

Сама же Екатерина 12 лет спустя в «Чистосердечном признании» Потёмкину многозначительно объяснила свою прежнюю любовь «старательствами кн[язя] Гр[игория] Гр[игорьевича], которого паки добрые люди заставили приметить»[35]. Остаётся только гадать, какие «добрые люди» и с какой целью смогли заставить великую княгиню избрать себе любовника — или же влюблённая в Потёмкина Екатерина старалась представить дело таким образом, будто она-то не очень хотела оказаться в объятиях его предшественника, но мужчины такие коварные…

Единственным подтверждённым событием этой истории стало рождение 11 апреля 1762 года Екатериной, уже ставшей к тому времени императрицей, незаконного сына Алексея Бобринского. Младенец, появившийся на свет во дворце в результате тайных родов, был отдан на воспитание в семью камердинера Василия Шкурина, затем попал в дом другого доверенного лица Екатерины И. И. Бецкого, а оттуда для завершения образования в Сухопутный шляхетский кадетский корпус. По выходе из корпуса он был произведён в поручики Конной гвардии и отбыл за границу, где вёл разгульную жизнь и наделал долгов; после возвращения отправлен матерью в Эстляндию, в Ревеле женился на баронессе Анне Унгерн-Штернберг и жил в имении Обер-Пален под Дерптом. При императоре Павле Бобринский стал генералом, графом и владельцем столичного дома Григория Орлова, но нигде и ничем себя не проявил. «Реабилитировались» его потомки: сын Алексей стал крупным сахарозаводчиком; внук Александр — столичным губернатором и ученым-генеалогом; другой, Алексей — министром путей сообщений; правнук Алексей Александрович — известным археологом.

А вот относительно предполагаемых дочерей Орлова ясности нет, когда они были рождены и являлась ли их матерью Екатерина. Таковыми считаются «девицы Алексеевы» — Наталья, Елизавета и Екатерина, воспитывавшиеся в семействе многодетного полковника А. И. Алексеева и ставшие фрейлинами. Первая, если верна одна из называемых биографами дат её рождения (1758-й или 1759 год), не могла быть дочерью Орлова. Тем не менее в 1777 году тот выдал её замуж за своего адъютанта Фридриха Вильгельма (Фёдора Фёдоровича) фон Буксгевдена, впоследствии боевого генерала от инфантерии; после смерти Орлова им достался его замок Лоде.

Вторая якобы дочь Орлова и Екатерины II, Елизавета, в 1788 году стала женой Фридриха Максимилиана Клингера (1752–1834), немецкого писателя и драматурга, а по совместительству российского генерал-майора и директора Первого кадетского корпуса при Павле I. Младшая из сестёр, Екатерина родилась в ноябре 1763 года и только в 1798-м в 34-летнем возрасте по прямому приказанию императора была обвенчана с полковником Павлом Петровичем Свиньиным[36]. Какие-либо новые обстоятельства, могущие пролить свет на их родство с императрицей, нам неизвестны.

Как бы то ни было, ко времени воцарения Екатерины её с Орловым связывали уже не только интимные отношения, но и заговор против нелюбимого мужа и неудачливого политика Петра III. Сама Екатерина после переворота в не предназначенном для публики письме Понятовскому от 2 августа 1762 года призналась: «Уже шесть месяцев, как замышлялось моё восшествие на престол». Таким образом, временем начала событий, приведших к свержению Петра III, можно считать февраль. У нас нет оснований в этом вопросе не доверять Екатерине, тем более что австрийский посланник граф Мерси д’Аджанто в депеше от 13 июля 1762 года ссылался на свои зимние донесения о том, как Н. И. Панин, воспитатель великого князя Павла Петровича, вёл переговоры с его матерью о низложении её супруга[37].

Однако в рассказе датского посланника барона Ассебурга тот же Панин называет иную отправную точку: он якобы «за четыре недели до переворота озаботился предоставлением престола другому лицу без пролития крови»[38]. Подруга императрицы, честолюбивая княгиня Екатерина Романовна Дашкова, в повествовании о перевороте подчеркнула, что «не спала последние две недели», а до того сообщила, как «в течение десяти дней число заговорщиков увеличивалось, но окончательный и разумный план всё ещё не созревал»[39].

Екатерина в процитированном письме вслед за фразой о вовлечённых в заговор 30–40 офицерах и десяти тысячах солдат заявила: «Не нашлось ни одного предателя в течение трёх недель». И в этом письме, и в мемуарах она акцентировала внимание на 9 июня, когда император публично обозвал её дурой и собрался арестовать. Тогда-то Екатерина, по её признанию, и стала «прислушиваться к предложениям» недовольных и «дала знать различным партиям, что пришло время соединиться». В данном случае императрице было важно подчеркнуть, что она честно исполняла супружеский долг и только прямая угроза беззаконного развода и заточения заставила её пойти навстречу заговорщикам.

На основании этих свидетельств можно сделать вывод, что расширение круга заговорщиков до итоговых размеров произошло именно в последние недели перед переворотом. Разная «протяженность» заговора в приведённых сообщениях Екатерины, Дашковой и Панина, похоже, означает их неодновременное подключение к событиям и различную степень вовлечённости.

Чёткого плана у инициаторов заговора как будто не было, или же Екатерина обсуждала с каждым своим союзником разные сценарии. В письме Понятовскому она сообщила о замысле схватить мужа и «заключить, как принцессу Анну и её детей» в 1741 году, но упомянула и идею Панина совершить переворот в пользу наследника Павла, с которой, по её утверждению, категорически не соглашались гвардейцы[40]. Сам Никита Иванович о таком варианте по понятным причинам умолчал и лишь неопределённо сообщил о некоем «решительном действии»[41]. Однако о плане провозглашения Екатерины «правительницей» знал датский дипломат Андреас Шумахер — но с более радикальным завершением: заколоть императора во время специально организованного пожара и замаскировать убийство под «несчастный случай»[42].

Заговорщикам предстояло заручиться поддержкой «солдатства», при этом до поры не расширяя круг посвящённых. Придворным заговорам XVIII столетия не хватало организованности и конспирации, характерных для более поздних времён. Не случайно Екатерина опасалась предательства, почти неизбежного в придворно-карьерном мире.

Избрана была наиболее удачная тактика. На начальном этапе в заговор, по-видимому, была вовлечена узкая группа близких людей (в том числе Григорий Орлов с братьями и Панин), которая за счёт своих связей и недовольства политикой Петра III смогла за три-четыре недели развернуть его в солидное предприятие; отсюда и разница в точках отсчёта времени подготовки «революции».

Сам же Григорий после назначения А. Н. Вильбоа генерал-фельдцейхмейстером занял при нём в январе 1762 года должность цалмейстера (казначея) Канцелярии главной артиллерии и фортификации, что давало доступ к значительным денежным суммам. А отмеченные Болотовым удаль, обаяние и «в особливости приятное обхождение» блестящего офицера способствовали привлечению сторонников.

Екатерина II указывала на «четыре отдельных партии, начальники которых созывались для приведения [плана] в исполнение»; «узел секрета находился в руках троих братьев Орловых». Такой представляется структура заговора «по горизонтали». «По вертикали» же он включал недовольных вельмож; некоторые из них (например, гетман, фельдмаршал и подполковник гвардейского Измайловского полка К. Г. Разумовский) были связаны с Екатериной ещё с 1756–1757 годов. Эти-то два «этажа» заговора и имел в виду бывший секретарь французского посольства в Петербурге Клод Рюльер, книгу которого о «революции» 1762 года всеми силами стремилось запретить российское посольство. А писал Рюльер о том, что Екатерина «управляла в одно время двумя партиями и никогда их не соединяла»[43] — пока это не стало необходимым. К примеру, амбициозная княгиня Дашкова до конца своих дней считала себя центральной фигурой переворота и не подозревала об истинной роли Орловых — для неё они были простыми исполнителями; восемнадцатилетняя княгиня даже считала себя вправе вечером 27 июня отдавать им указания[44].

Вельможи же, подобные Панину, Разумовскому, генерал-поручику и подполковнику лейб-гвардии Конного полка М. Н. Волконскому, преображенским подполковнику Ф. И. Ушакову и майору А. А. Меншикову, семёновским майорам Ф. И. Вадковскому и Я. А. Брюсу, в сходках и «вербовке» не участвовали. В привлечении людей такого ранга главную роль сыграла сама Екатерина, но об этом умалчивала: молодые офицеры представляли собой более выигрышный фон переворота, чем придворные интриганы. Императрица же умело связывала горячих гвардейских поручиков с «генералитетом»; Дашкова писала, что офицеры-измайловцы Рославлёвы и Ласунский чуть ли не шантажировали своего полковника тем, «что и он завлечён в заговор».

Состав названных Екатериной II «партий» гвардейцев указан в наградных документах — списках пожалованных за участие в перевороте в 1762 году и получивших за то же серебряный сервиз в 1765-м. В них выделяются три группы офицеров: преображенцы во главе с капитан-поручиком П. Пассеком, измайловцы с премьер-майором Н. Рославлёвым и конногвардейцы с ротмистром Ф. Хитрово. По непонятной причине в списках отсутствуют семёновцы; но в то же время миссию доставки арестованного «бывшего» императора в Ропшу возложили на двух семёновских офицеров — Щербачёва и Озерова. Похоже, четвёртую «партию» составляли братья Орловы, ведь Григорий и Алексей с 1749 года служили именно в Семёновском полку.

Екатерина знала больше, чем рассказала Понятовскому. Спустя 27 лет после переворота она писала графу Алексею Орлову: «Никогда не забуду 24, 26 и 28 июня». Что именно сделали Орловы 24-го и 26 июня, мы уже не узнаем. Непонятно также, каким образом участвовали в событиях некоторые лица, в том числе французский граф Сен-Жермен, которому через несколько лет отдадут должное вошедшие в силу Орловы: «Вот человек, который сыграл большую роль в нашей революции»[45]. Чем-то важным была обязана Екатерина и актеру Фёдору Волкову, которому вместе с его братом после переворота пожаловала дворянство и 700 крепостных душ. Мемуарист А. М. Тургенев назвал знаменитого комедианта «секретным деловым человеком» императрицы, получившим от неё пожизненное содержание и право входа без доклада[46].

Накануне переворота, в июне, Екатерина, нуждавшаяся в средствах, обратилась за помощью к французскому послу Бретейлю. Просила она не то чтобы много — 60 тысяч рублей; однако дипломат, собиравшийся выехать из России, уклонился от деликатной операции, поручив её секретарю посольства Беранже. Но теперь уже отказалась сама просительница, пояснив во вручённой Беранже записке: «Покупка, которую мы хотели сделать, будет сделана, но гораздо дешевле; нет более надобности в других деньгах»[47].

Очевидно, Екатерина нашла иной источник финансирования. О получении ею «ссуды» в 100 тысяч рублей у английского купца Фельтена сообщают только французские авторы сочинений о перевороте Лаво и Кастера[48]. Любопытно, что в числе главных героев переворота оказался скромный разночинец, кассир банковской конторы Алексей Евреинов. Как и Фёдор Волков, он стал потомственным дворянином, к коронации был награждён капитанским чином и в придачу десятью тысячами рублей (эквивалент трёмстам душам), закончил же необычную карьеру в 1765 году майором, получив при выходе в отставку четыре тысячи рублей за неведомые нам заслуги[49].

Внешняя сторона переворота известна и подробно освещена[50]. Ранним утром в Петергофе якобы ни о чём не подозревавшую Екатерину разбудил прискакавший из столицы Алексей Орлов и повёз в город, где у слободы Измайловского полка их встретил Григорий. Измайловцы дружно принесли присягу государыне и во главе с ней, Орловыми и Разумовским двинулись на Фонтанку. Там их встретили выбежавшие навстречу семёновцы. Затем процессия вышла на Невский проспект к Зимнему дворцу, куда прибыли преображенцы и конногвардейцы. Во время молебна в Казанском соборе царицу окружали уже не только солдаты и офицеры, но и подоспевшие вельможи — К. Г. Разумовский, А. Н. Вильбоа, М. Н. Волконский; туда же явился Панин с наследником Павлом.

Заговорщики сумели правильно настроить солдат и не допустить никакого замешательства, что требовало предварительной подготовки и благожелательного отношения большинства офицеров. Сопротивление, если и имело место, было быстро сломлено.

Без какого-либо выражения недовольства на сторону Екатерины перешли Сенат и прочие учреждения. Утром 28 июня Пётр III даже не подозревал, что его власть уже не распространяется за пределы петергофской резиденции. Даже бегство в расположение действующей армии было уже невозможно. Посланный приказ о присылке из ямских слобод пятидесяти лошадей дошёл по назначению тогда, когда его никто уже не собирался исполнять, и был доставлен в Сенат[51]. Ночью гвардия двинулась на Петергоф, в пять часов утра гусары под командованием Алексея Орлова заняли посты в Ораниенбауме. Григорий Орлов и генерал-майор М. Л. Измайлов явились к императору, и Измайлов убедил его написать отречение от престола. К вечеру бывший государь был отправлен под конвоем во главе с Алексеем Орловым к месту своего последнего заключения — в пригородную «мызу» Ропшу.

Трагическая судьба пленника вызвала немало вопросов и предположений относительно обстоятельств его смерти и степени участия в ней Екатерины и её окружения. Уже современники отвергали и официальную версию кончины свергнутого императора от «прежестокой колики», и дату — 6 июля. Недавно обнаруженные документы ропшинского караула из библиотеки Зимнего дворца подтверждают, что к 5-му числу Пётр был уже мёртв[52]. Как бы ни хотелось иным авторам считать его гибель итогом «пьяной нежданной драки», поверить в это трудно. Но и современные исследователи могут только строить догадки, последовала ли гибель монарха с молчаливого согласия его супруги или явилась результатом действий «вельможной партии», желавшей обезопасить себя и связать руки императрице[53].

Приходится согласиться с мнением прусского посла Гольца, 10 августа доложившего в Берлин: «Невозможно найти подтверждение тому, что она (Екатерина. — И. К.) лично отдала приказ об убийстве», — но считавшего, что смерть её мужа слишком выгодна тем, «кто управляет государством сегодня». Это были не столько Орловы, сколько Панин. Помимо исполнения обязанностей воспитателя наследника, Никита Иванович заседал в Сенате, приступил к делам внешнеполитическим и стал кем-то вроде шефа службы безопасности: именно он отправлял в Ропшу Петра, ведал охраной другого царственного узника — Ивана Антоновича — и возглавлял целый ряд следственных комиссий.

Царская благодарность

Лихой переворот стал началом стремительного взлёта артиллерийского капитана. В собственноручно составленном Екатериной списке её награждённых «пособников» Орловы числились первыми:

«Григорий Орлов камергером, александровская кавалерия.

Алексею Орлову быть майором в Преображенском полку, лента александровская.

Фёдор Орлов в Семёновском полку поручиком.

Всем троим в Серпуховском уезде Оболенское село Ильинское с приписными 2929 душами, да пятьдесят тысяч, да российскими графами»[54].

Уже 28 июня Григорий Орлов был награждён орденом Святого Александра Невского и получил генеральский чин действительного камергера с жалованьем в 1500 рублей, а Алексей 29 июля стал секунд-майором Преображенского полка. 3 августа Григорию, Алексею и Фёдору было пожаловано по 800 душ крестьян, а спустя два дня — 50 тысяч рублей, из которых Григорию «на известное употребление» было выдано три тысячи; от остальных денег братья отказались — но, как увидим, нисколько не прогадали[55].

В июле был создан корпус кавалергардов, куда включили участвовавших в перевороте лейб-компанцев и вновь отобранных кандидатов не только из гвардии, но и из провинциальных полков. Григорий Орлов стал сначала поручиком, а затем командующим этой личной охраной государыни.

Предосторожности не были излишними. Прусский, французский и голландский дипломаты уже в августе сообщали о волнениях в армейских частях и в самой гвардии и о симпатиях к покойному императору. Кабинетские ведомости подтверждают донесения дипломатов о поощрениях недовольных. Уже 14 июля Алексей Орлов получил для раздачи солдатам восемь тысяч рублей[56]; кроме того, на «секретные выдачи» ушло ещё 12 тысяч и три тысячи «на секретное употребление» через Н. И. Панина[57].

Ведомости Кабинета за январь — апрель и декабрь 1763 года и за 1765 год показывают, что выплаты «секретных» сумм продолжались и позднее: в марте — апреле 1763-го Алексей и Григорий Орловы получили в общей сложности 13 тысяч рублей для «известных лиц»; прочие «секретные» раздачи составили 12 тысяч рублей[58]. Деньги шли также через других Орловых и К. Г. Разумовского; иногда в расходных документах прямо указывалось, что суммы предназначены для гвардейцев. Так, измайловскому капитану А. Рославлёву в январе — феврале 1763 года было выдано 1300 рублей на 26 человек, а преображенский сержант Толстой удостоился награды в 1500 рублей[59].

В декабре 1763 года на анонимные «секретные» выдачи ушло ещё девять тысяч рублей, а на обмундирование телохранителей-кавалергардов — 30 тысяч. В 1765 году только «секретные» расходы составили 15 тысяч рублей, к тому же входившие в ближайшее окружение Екатерины Орловы, Панин, Теплов, Шаховской, Чернышёв, Талызин единовременно получили из «комнатной суммы» 246 900 рублей[60]. Ведомости за 1764 и 1766 годы отсутствуют; но по документам 1767 года «секретные» расходы выросли до 136 275 рублей, в 1768-м обошлись в 120 тысяч рублей[61].

В день коронации Екатерины, 22 сентября 1762 года, все братья Орловы были возведены в графское достоинство[62], а Григорий произведён в генерал-поручики и назначен генерал-адъютантом[63]. Во время парадного обеда в Грановитой палате Московского Кремля он «исправлял функцию при столе» в качестве форшнейдера — разрезал и подавал мясные блюда. В апреле 1763 года Григорий получил высшую награду империи — орден Святого Андрея Первозванного. Таким образом, за год капитан-артиллерист стал камергером, графом, генерал-лейтенантом, генерал-адъютантом и кавалером высших орденов Российской империи. О его статусе ближайшего и доверенного лица императрицы свидетельствует тот факт, что управляющий Кабинетом Адам Олсуфьев рекомендовал должностным лицам «о нужных делах» писать государыне «под кувертом его сиятельства графа Григорья Григорьевича Орлова»[64].

Фаворит жил на всём готовом в Зимнем дворце; его покои находились в нижнем этаже, под комнатами императрицы, куда можно было подняться по особой лестнице. Екатерина не раз навещала своего любимца, и в его «квартире» устраивались приятные вечера: «…по прибытии туда забавлялась с кавалерами в карты; в продолжение оного играно на гуслях. Потом вечернее кушанье изволила кушать у его ж сиятельства с дамами, фрейлинами и кавалерами, в 19-ти персонах; после стола возвратилась в свои апартаменты»[65]. На уборку покоев фаворита ежегодно выделялось 1008 рублей из «комнатной суммы» императрицы[66]. Во время пребывания Екатерины в Москве Григорию предоставлялись апартаменты в деревянном царском дворце в Коломенском.

Орловы, строя столичную карьеру, продали ставшие ненужными московские владения своему кузену:

«Лета тысяча семьсот шестьдесят третьяго февраля в четвёртую на десять день ея императорскаго величества генерал адъютант, действительный камергер, орденов Святаго Александра Невскаго и Святой Анны кавалер, граф Григорий; от армии генерал-майор и лейб гвардии Преображенскаго полка секунд-майор и ордена Святаго Александра Невскаго кавалер граф Алексей; ея императорскаго величества камер-юнкер и лейб гвардии Семёновскаго полка капитан граф Фёдор; лейб гвардии подпоручик граф Иван Григорьевы дети Орловы, в роде своем не последние, продали они обще брату своему двоюродному унтер-шталмейстеру Григорию Никитину сыну Орлову в московском его дворе состоящия за Никитскими ворота в Земляном городе в приходе церкви Великомученика Георгия что словёт на Сполье в Гранатной улице надлежащия им в том дворе поля дяди его родного покойнаго майора Игнатия Ивановича Орлова по наследству указанныя части изо всякаго каменнаго и деревяннаго строения и земли, что следует им всё без остатка…»[67]

В 1764 году государыня купила для Григория дом покойного придворного купца («гоф-фактора») Г. Х. Штегельмана. По вкусу нового владельца дом переделывал любимый архитектор Екатерины Антонио Ринальди. Там Григорий принимал гостей, в том числе саму императрицу, а 6 октября по случаю своего дня рождения устроил затянувшийся далеко за полночь бал. В дневнике воспитателя великого князя Павла Петровича Семёна Порошина встречаются записи о таких приёмах — например, 27 декабря 1765 года:

«Вчерась ввечеру её величество изволила быть у графа Григорья Григорьевича Орлова в штегельманском доме, что на Мойке; там, как сказывают, компания была человек около шестидесяти. Её величество возвратиться изволила в час по полуночи. Ужин там был, танцы, песни, пляска и святошные игры. Гости часа в четыре по полуночи разъехались»[68].

Посещала императрица и дома Алексея Орлова — в Петербурге на Крюковом канале и «новокупленный» на Большой Невке[69] (бывшую дачу английского консула барона Якова Вольфа с обширным садом на французский манер), — а также в подаренном ею подмосковном селе Остров.

Высокой наградой и свидетельством особой монаршей милости, о котором мечтали все придворные, стал усыпанный бриллиантами миниатюрный овальный портрет государыни, обошедшийся в девять тысяч рублей, пожалованный Григорию в июле 1764 года.

Состояние фаворита и его семьи быстро выросло. Братья Орловы бедными не были — в их владении находились (под надзором старшего, Ивана) вотчины с двумя тысячами душ. За участие в перевороте трое братьев получили в 1762 году 2929 душ. В ноябре 1764-го Григорию было пожаловано имение Ропша с двумя мызами и 1975 душами, а в 1765-м он получил ещё земли с 1845 душами[70] и огромную мызу Лигово по Петергофской дороге с деревнями Ивановская, Новая, Старое и Новое Паново, Новое Коерово и Сосновка. Только в одном Копорском уезде столичной губернии ему принадлежали мызы Кипень, Греблова, Лапинская, Шундорова, Новая, Скворицкая, Орлина и пустошь Пакость — всего 5929 душ[71].

В 1765 году Екатерина подарила своему фавориту купленное у наследников покойного князя Б. А. Куракина имение в Гатчине (12 992 десятины, или 140 квадратных километров) с деревянной усадьбой на берегу Белого озера — господским домом с флигелями, служебными постройками, — огородом, двумя десятками окрестных деревень, рыбными ловлями, скотным двором, винокуренным заводом и мельницей[72].

Братья оказались привередливыми. Алексей в 1765 году попросил заменить подаренное ему село Ильинское и вместо него получил большие подмосковные сёла Беседы и Остров с 1540 душами. 8 сентября 1767 года императрица отдала письменное распоняжение тайному кабинетскому советнику, директору Кабинета и сенатору Олсуфьеву:

«Адам Васильевич! Прикажи сделать золотой кубок тысячи в две с моим медальоном и подписать так, как в старину подписывали, что оный кубок мною пожалован гвардии Преображенского полку графу Алексею Орлову на новоселье в село Остров и прикажи скорее сделать.

Екатерина».

В 1768 году после путешествия фаворита с государыней по Волге по совместному прошению братьев состоялась новая «перемена деревень»: в дворцовое ведомство было взято 7036 душ из орловских имений в Казанской, Тверской, и Ярославской и Московской губерниях, а взамен пожалованы 218,5 тысячи гектаров с 9571 душой на богатых землях в Самарской Луке на правом берегу Волги[73]. Всего же Орловы получили от Екатерины не меньше 24 тысяч душ[74] — больше никому из её любимцев такое богатство не доставалось.

Не принятые братьями в 1762 году 50 тысяч рублей — не столь уж существенная сумма по сравнению с последующими денежными выдачами. Алексей Орлов с 1766 по 1796 год получал особый секретный «пенсион» в 25 тысяч рублей[75]. Григорию же 28 января 1764 года по повелению Екатерины было выплачено из Кабинета 20 тысяч рублей золотыми империалами[76]. Надо полагать, по этой причине императрица на следующий год не включила его, в отличие от Алексея и Фёдора, в число награждённых (каждый четырьмя тысячами рублей) основных «пособников» переворота[77]. Но в 1765 году из «комнатной суммы» государыни Алексей получил 40 тысяч рублей, а Григорий — 50 тысяч[78]. Деньги дарились и другим братьям: в 1768 году Ивану достались 50 тысяч рублей «на известное ему употребление», а Владимиру — 100 тысяч на свадьбу[79].

С 1767 года государыня ежегодно делала Григорию подарок из своей «комнатной суммы» до конца его пребывания в «должности» фаворита: «Граф Григорий Григорьевич. Извольте взять из Кабинета моего сто тысячи рублёв, коими на именинах вам челом бью»[80]. Похоже, их не всегда хватало; во всяком случае, в январе 1768 года Григорий попросил выдать ему ещё 50 тысяч. Екатерина немедленно написала управлявшему Кабинетом А. В. Олсуфьеву: «Адам Васильевич! Отпустите к графу Григорию Григорьевичу Орлову пятьдесят тысячи рублёв, не требуя отчёта»[81], — что и было исполнено в несколько приёмов.

В 1765 году по случаю трёхлетия вступления на престол Екатерина повелела изготовить для основных участников переворота по серебряному сервизу[82]. Но для Григория, Алексея и Фёдора Орловых она ещё раньше заказала «обще тройной сервиз». Уже в декабре 1763 года презент был готов: «сервиз № 8 большой 74 пробы… в 279 штуках весом 8 [пудов]39 [фунтов] 95 [золотников]» (147 килограммов). Сервиз был выполнен ведущими петербургскими серебряниками того времени И. Ф. Кёппингом, И. Фейербахом, Г. Гинцем, З. Дейхманом[83].

Тогда же Екатерина отдельно заказала и подарила своему ненаглядному фарфоровый сервиз императорского завода. «Орловский» сервиз состоял из трёхсот предметов (помимо собственно посуды, в набор входили шкатулки, подсвечники, флаконы, табакерки, зеркала), украшенных росписями на военные темы и золочёной монограммой владельца[84]. И это был не последний подарок такого рода.

Общую же сумму трат на Орлова (как и на других фаворитов) едва ли удастся вычислить, поскольку многие из них фиксировались как личные расходы Екатерины; в финансовых бумагах Кабинета обычно указывалась лишь общая стоимость товаров, приобретённых государыней. В этих тратах она не отчитывалась и даже не указывала, на какие надобности изволила взять 5, 10 или 20 тысяч рублей. Порой же суммы были намного более существенными — например, употреблённые «секретно» в 1765 году 200 тысяч. Лишь изредка в подобных записях проскальзывает информация, что приобретения делались не только для императрицы. Так, 18 августа 1769 года она приказала оплатить счёт на 31 743 рубля 72 копейки, выставленный купцом Биллиотом; из записи следовало, что купленные обои и «разные товары» предназначались не только на нужды государыни, но и для украшения «штегельманского» дома Григория Григорьевича. Добавим, что в 1765 году на перестройку этого дома было потрачено 15 тысяч рублей[85].

Стройный, сильный, мужественный и обаятельный красавец буквально приворожил Екатерину — до такой степени, что она была готова выйти за него замуж. 7 июня 1763 года прусский посол граф Виктор Сольмс сообщил в Берлин, что императрица испытывает к Орлову «страсть самую пылкую и самую решительную» и по столице ходят слухи об их предстоящей свадьбе. Затем он же доложил, что возвращённый Екатериной из ссылки бывший канцлер А. П. Бестужев-Рюмин сочинил «проект», в котором верноподданные просили её сочетаться законным супружеством с достойным кандидатом. Прецедентом мог послужить тайный брак императрицы Елизаветы Петровны.

Тогда в подмосковном Перове ещё стоял нарядный усадебный дом, где протекали счастливые дни дочери Петра Великого и её фаворита Алексея Григорьевича Разумовского. Влюбчивая и капризная Елизавета всё же не до конца прониклась свойственными веку Просвещения рационализмом и снисхождением к человеческим слабостям и была по-дедовски набожна: всё же краткие «любы телесные» — это одно, а многолетнее «блудное» сожительство — совсем другое. Окружение государыни, посвящённое в тайну её личной жизни, умело молчать. Лишь в 1747 году саксонский резидент И. Пецольд написал: «Все уже давно предполагали, а я теперь это знаю достоверно, что императрица несколько лет тому назад вступила в брак с обер-егермейстером». По преданию, венчание состоялось там же, в Перове, в церкви Иконы Божией Матери Знамение.

По рассказу Алексея Кирилловича Разумовского, племянника елизаветинского фаворита, в царствование Екатерины срочно прибывший из Петербурга канцлер М. И. Воронцов явился к его дяде, чтобы тот по просьбе императрицы подтвердил или опроверг слухи о его тайном браке. Разумовский задумался, а потом достал из шкатулки грамоту с печатями, дал её прочитать гостю — и бросил в горящий камин… Фамильным преданиям полагается изображать предков великими и благородными. Таковым и предстал Алексей Григорьевич: подтвердил свой брак с государыней — и тут же уничтожил драгоценную бумагу: «Я не был ничем более, как верным рабом её величества, покойной императрицы Елизаветы Петровны, осыпавшей меня благодеяниями превыше заслуг моих. Теперь вы видите, что у меня нет никаких документов»[86].

Но после совещания с Воронцовым государыня отвергла «проект»[87]. Екатерина, какой бы страстной она ни была, не могла не понимать опасности непомерного возвышения фаворита. Дипломаты уже в 1762 году отмечали недовольство выдвижением Орловых: против бывшего предводителя заговора интриговали его недавние друзья и сторонники. Так, в дни коронационных торжеств возникло дело поручиков Петра Хрущова и Семёна Гурьева, намеревавшихся возвратить на престол «Иванушку» — свергнутого в 1741 году императора Ивана Антоновича. Инициатива ограничилась «матерной бранью» в адрес императрицы и высказанным в «велием пьянстве» желании похитить Орлова, но власти отреагировали серьёзно: виновные были «ошельмованы», лишены дворянства и отправлены на Камчатку.

Предполагаемый «марьяж» — брак Екатерины и Григория Орлова — спровоцировал следственное дело камер-юнкера Ф. Хитрово и его друзей, измайловских офицеров Рославлевых и М. Ласунского, героев 28 июня. «Орловы раздражили нас своей гордостью», — заявляли недовольные гвардейцы и выражали намерение убить выскочек, а Екатерину выдать замуж за кого-нибудь из братьев заточённого Ивана Антоновича[88]. Наказание последовало без суда — виновные отправлены в ссылку. В свои деревни поехали «титулярный юнкер» Воейков и поручик Пётр Савельев, «разглашавшие» настолько «непристойные слова», что их даже не рискнули оставить на бумаге — следственное дело было сожжено[89].

Производства в чины и награды обеспечили Орловым сторонников в гвардии. Но оставались недовольные — они обсуждали незаслуженное возвышение братьев и возможность нового переворота: «Не будет ли у нас штурмы на Петров день? Государыня идет за Орлова и отдаёт ему престол»[90]. «Што ето за великой барин? — возмущался в марте 1764 года семёновский солдат Василий Петелин. — Ему можно тотчас голову сломить! Мы сломили голову и императору; мы вольны, и государыня в наших руках. Ей де года не царствовать, и будет де у нас государем Иван Антонович». Гренадеры-измайловцы Михаил Коровин и его друзья заявляли: Орлов «хочет быть принцом, а мы и прочие етова не хотим»[91].

В 1769 году под следствие попали преображенский капитан Николай Озеров и его друзья — бывший лейб-компанец Василий Панов, отставные офицеры Ипполит Степанов, Никита Жилин и Илья Афанасьев. Заговорщики не просто ругали императрицу и её фаворита — критике подвергалась внутренняя и внешняя политика: «народ весь оскорблён»; «государственная казна растащена»; гвардия пребывает «в презрении», а Орловы за границу «пиревели через аднаво немца маора двацать милионов»; в екатерининском «Наказе» «написана вольность крестьяном, это де дворяном тягостно, и буде разве уже придёт самим пахать»; наконец, осуждался разрыв с Австрией, «с коею всегда было дружелюбие». Недовольные офицеры желали возвести на престол цесаревича Павла Петровича, Екатерину же намеревались заточить в монастырь; а если бы она, как царевна Софья, попыталась оттуда вырваться, «во избежание того дать выпить кубок, который она двоим поднесла». Накануне ареста Озеров уже успел приготовить план Летнего дворца[92]…

Тем не менее уже в 1763 году начались переговоры с венским двором о возведении Григория Орлова в княжеское достоинство Священной Римской империи — то ли в связи с намерением императрицы вступить с ним в брак, то ли в качестве утешения за неудачу этого проекта. В итоге диплом на княжеский титул для Орлова, оформленный 21 июля 1763 года, Екатерина II получила от венского двора с большим трудом, поскольку, писал австрийский посланник Мерси, Орлов не имел перед Австрией «ни малейшей заслуги», да и Россия под конец Семилетней войны не выполнила своих союзнических обязательств. Но объявление о пожаловании пришлось отложить на несколько лет[93].

Служба при дворе

Чем занимался близкий друг императрицы, став влиятельным и богатым вельможей? Пожалуй, самой важной и ответственной стала должность генерал-адъютанта. В очередь со своими знатными «коллегами» — фельдмаршалами К. Г. Разумовским и А. Б. Бутурлиным — он заступал на недельное дежурство: ведал дворцовыми караулами, сопровождал императрицу на выходах и выездах, докладывал о рапортах по гвардии, выдавал пропуска мастеровым и прочим людям для входа в императорские резиденции. Главная же обязанность генерал-адъютанта состояла в исполнении распоряжений государыни, как правило, касавшихся дворцовых дел и приказов по гвардейским полкам. Особо ответственной миссией была передача устных повелений государыни, в некоторых случаях конфиденциальных и не допускавших письменного объявления. Так, в апреле 1765 года Григорий Григорьевич опечатал бумаги только что скончавшегося академика М. В. Ломоносова, опередив чиновников, явившихся по поручению академической канцелярии отобрать «надлежащие до Академии книги, письма и инструменты». Не очень понятно, что рассчитывала в них найти императрица, но затем бумаги и библиотеку учёного Орлов «выпросил» (или купил) для себя. После смерти фаворита они попали во дворец, где разошлись по рукам; часть их оказалась у семейства Раевских[94].

В круг обязанностей генерал-адъютантов входило также заполнение журнала, куда заносились поступившие приказы. Похоже, Григорий Григорьевич относился к делу старательно. Журнал 1763 года показывает, что он записывал не только распоряжения государыни, но и её визиты («соизволили выезжать к англинскому посланнику»), походы в театр («представлена была российская трагедия»), куртаги; иногда же скучавший генерал-адъютант отмечал: «Оного числа в записке ничего не имелось»[95]. Примечательно, что, даже выйдя из «случая», Орлов не потерял августейшего доверия и в 1770-е годы по-прежнему исполнял генерал-адъютантские обязанности.

В качестве доверенного лица, вхожего в апартаменты государыни, приходилось передавать ей прошения тех, кто не был удостоен такой чести. Именно к Орлову обратился фаворит покойной императрицы Елизаветы Петровны Иван Иванович Шувалов — испросить отпуск «в чужие краи», пожаловаться на «худое моё домостроение» и выразить чаяние, чтобы императрица «мой дом под Академию и картины купить повелела», обеспечив полуопальному вельможе заграничную жизнь «с некоторой благопристойностью»[96].

На протяжении десяти лет Орлов являлся ближайшим к Екатерине человеком. С 1771 года камер-фурьерские журналы стали поимённо указывать присутствовавших за обеденным столом императрицы; согласно этим записям он неизменно оказывался её гостем. Екатерина не единожды оставалась на ужин в покоях своего фаворита[97], а в марте 1764 года в полковой праздник Конной гвардии там же устроила торжество по случаю получения им нового чина: «27-го числа, в субботу, ея императорское величество, оказывая свое высочайшее и всемилостивейшее благоволение его сиятельству графу Григорью Григорьевичу Орлову, на пожалованный ему чин гвардии Конного полка подполковником, высочайшею своею особою, гвардии всех полков с господами штаб- и обер-офицерами, соизволила быть в комнате его сиятельства и кушать обыденное кушанье в 26-ти персонах»[98].

В ближайшем окружении Екатерины оказались родственники фаворита: в 1767 году его двоюродный брат камергер Григорий Никитич Орлов стал гофмаршалом двора, а двоюродная сестра Анна Степановна Протасова — доверенной камер-фрейлиной Екатерины.

В качестве начальника охраны («кавалергардского корпуса шефа») Григорий со своими подчинёнными сопровождал государыню в ближних и дальних поездках. В июне 1767 года во время путешествия императрицы по Волге фаворит организовал её высадку с галеры на покрытую красным сукном пристань и визит в вотчину Орловых, где высокую гостью встретил его старший брат:

«…шествовать изволила в каретах в село, имянуемое Вознесенское, принадлежащее его сиятельству графу Ивану Григорьевичу Орлову, в разстоянии от берега в 10-ти верстах. И как ея величество изволила приближаться к помянутому селу, то из поставленных пред домом его сиятельства небольших пушек производима была пушечная пальба из 101-го выстрела. При въезде в помянутое село по обеим сторонам стояли его сиятельства крестьяне, с жёнами и дочерьми, и держали в руках сплетённые из цветов венки, которые бросали под карету ея величества, и от всех восклицаемо было ура. По прибытии к дому у крыльца паки встретил ея величество его сиятельство и приносил ея величеству всеподданнейшую свою благодарность о высочайшем посещении и пожалован к руке; и изволила проходить в покои, где тамошнее дворянство обоего пола паки приносило всеподданнейшия поклонения и жалованы к руке. Обеденное кушанье ея императорское величество изволила кушать с прибывшими в свите своей в 20-ти персонах. При столе пили здоровье ея императорского величества, зачинал его сиятельство граф Иван Григорьевич Орлов; при чём из поставленных пред домом пушек производилась пушечная пальба из 51-го выстрела. Потом ея величество зачинала пить здоровье того дома хозяина, при пушечной же пальбе. Пополудни в 6-м часу ея величество для прогуливания соизволила следовать в шлюпке на другую сторону реки Урени и там в роще дубовой прогуливалась до трёх вёрст, потом возвратилась обратно в покои. По прибытии вечернее кушанье изволила кушать в 19-ти персонах; в продолжение стола играно на валторнах и кларнетах»[99].

Братья не случайно выпросили себе богатые поволжские земли. От увиденного Екатерина пришла в восхищение и наутро написала Н. И. Панину: «Хлеб всякого рода так здесь хорош, как ещё не видали; по лесам же везде вишни и розаны дикие, а леса иного нет, как дуб и липа; земля такая чёрная, как в других местах в садах на грядах не видят…»[100]

Иван Григорьевич при дворе бывал редко. Григорий же в качестве камергера должен был присутствовать на выходах, богослужениях, приёмах иностранных послов, прочих дворцовых церемониях и увеселениях и, конечно, находиться по вечерам в избранном обществе в личных покоях императрицы — этой чести завидовали многие, а добивались далеко не все. Обычным занятием в это время была карточная игра в ломбер, где фаворит всегда составлял компанию императрице.

Орлов в 1760-е годы нередко заходил к юному наследнику престола Павлу отобедать, поиграть в «воланы», поговорить с любознательным мальчиком о славном воре и разбойнике Ваньке Каине, о том, «как вешают в Англии» преступников или как там же «живых скотов анатомят». Фельдмаршал П. С. Салтыков умел повеселить августейшего отрока, вращая «правой ногой в одну сторону, а рукой в другую», но и Григорий Григорьевич не оплошал — «разные такие ж штуки делал»[101].

Впрочем, у него были и более серьёзные занятия. Созданный в 1762 году Кавалергардский корпус формально возглавил прежний шеф елизаветинской Лейб-компании камергер И. С. Гендриков; реальным же командиром «избранной стражи при лице императорском» стал Григорий Орлов в качестве поручика, а с 25 марта 1765 года шефа корпуса. Уже летом 1763-го «его высокографское сиятельство» и генерал-поручик отдавал приказы: требовал являться на дежурство в «сапогах без раструбов», заставлял нерадивых писать объяснения, передавал подчинённым списки лиц, которым предосталялась привилегия входить в личные покои государыни[102]. Кавалергарды сопровождали Екатерину в поездках, охраняли внутренние покои дворца и получали особые приказы насчёт персон, которых можно было допускать туда из «общей залы». В корпусе, в отличие от елизаветинской Лейб-компании с её вольными порядками, царила жёсткая дисциплина; провинившихся немедленно отправляли в армию. Императрица сама отбирала кандидатов, следила за их карьерой, давала ответственные поручения[103]. На роскошные «римско-российские» мундиры телохранителей Екатерина выделила из своей «комнатной суммы» 30 тысяч рублей, распределением которых занимался Григорий Орлов[104].

Все эти должности были весьма почётными, но за некоторыми исключениями не касались государственных дел. Однако, вступив на придворное поприще, Григорию и его братьям неизбежно пришлось в них участвовать.

После переворота на первый план выдвинулись семейство Паниных и его окружение. Никита Иванович оставался воспитателем наследника, однако в связи с делом Хрущова и Гурьевых был назначен совместно с генерал-прокурором А. И. Глебовым управлять делами «особой важности» по ведомству бывшей Тайной канцелярии — политической полиции; сосредоточенной в Померании армией вместо отстранённого П. А. Румянцева стал командовать Пётр Иванович; старшим сенатором остался зять Н. И. Панина И. И. Неплюев. Вслед за ними выдвигалось младшее поколение панинских родственников — племянник Б. А. Куракин и будущий фельдмаршал Н. В. Репнин. Весьма важную роль в этой группировке играл Григорий Теплов, вскоре сделавшийся статс-секретарём императрицы.

На другом полюсе придворного мира находились Орловы. Сам фаворит не был силён в интригах; но на него сделал ставку возвращённый из ссылки бывший канцлер А. П. Бестужев-Рюмин. Его записки и письма фавориту показывают, что он пытался таким образом «провести» самые разнообразные дела: добивался льгот для «фабрикана» Пастухова, старался определить президентом в Рижский магистрат своего человека; просил о «протекции» для некоего коллежского советника Сукина, о награждении архитектора Растрелли, а заодно и о финансовом «вспоможении» себе, поскольку кредиторы «неучтиво» требовали от него уплаты долгов[105].

Полем битвы придворных группировок стала внешняя политика. Провал первой международной инициативы нового царствования — попытки посредничества между Пруссией и Австрией — стал платой за неуклюжие действия Петра III. Надо было заново определять внешнеполитический курс, по поводу которого в окружении императрицы возникли принципиальные разногласия.

Бестужев, осуждавший отход от «старой русской политической системы», к весне 1763 года подготовил «великий проект» российско-австрийского союза, о чём не раз сообщал имперскому посланнику Мерси[106]. Панин же накануне начала этого года в беседе с прусским послом графом Виктором Сольмсом дал понять, что союз с Пруссией является для России более предпочтительным, и сделал это так убедительно, что его собеседник доложил в Берлин: «Даже подкупленный министр не мог бы говорить более доверчиво»[107]. В августе состоялись переговоры о заключении нового союза.

Весной 1763 года Бестужев взялся за дело заключения брака Екатерины и Григория Орлова. Он обещал австрийскому дипломату, что скоро свергнет Панина, но уже в августе жаловался и Мерси, и его сопернику Сольмсу, что его не ценят и платят всего 20 тысяч рублей в год[108].

Новое обострение борьбы придворных группировок в октябре совпало по времени со смертью польского короля Августа III. Собравшаяся по этому случаю конференция екатерининских министров явно не поддержала Панина, но и протежирование Бестужевым саксонского кандидата на польский престол не увенчалась успехом. И всё же сообщения иностранных дипломатов свидетельствуют, что Бестужев утрачивал позиции. В раздражении старый дипломат в беседе с английским послом позволил себе открыто выказать неодобрение действий российского двора и уведомил собеседника о вскрытии его корреспонденции[109]. Австрийскому же дипломату он демонстрировал свою переписку с Екатериной в качестве доказательства своего прочного положения при дворе и во хмелю заявил ему, что больше ценит союз с Англией[110].

Бестужев поделился с Мерси информацией о намерении императрицы выдвинуть на польский престол кандидатуру Станислава Понятовского, рассказал о переговорах с Пруссией, а заодно сообщил о переводах Екатериной денег за границу. После отъезда Мерси бывший канцлер продолжил с ним переписку, на основании которой австрийский дипломат не только действовал в поддержку саксонского курфюрста, но и предполагал возможность переворота в самой России в пользу свергнутого в 1741 году и заточённого в Шлиссельбургской крепости императора Ивана Антоновича[111].

Однако второй раз войти в ту же реку не дано; вернуть себе прежнее могущество, которым он обладал в 1740-е годы, Бестужев не смог — иная политическая атмосфера не дала возможности тайно осуществить комбинацию с браком Екатерины. Впрочем, в этом был повинен и сам кандидат в мужья императрицы. Дипломаты дружно отмечали его неспособность и нежелание вникать в дела, на что жаловался и Бестужев. Фаворит не знал французского языка, хотя и пытался им овладеть и позднее мог даже вставить в письмо пару строк по-французски; но послания владетельным особам от его имени писала сама Екатерина, признававшаяся Вольтеру, что её любимец не в состоянии оценить изящество французских стихов. Остаётся, правда, неясным, кто же во время путешествия по Волге в 1767 году переводил за Орлова на русский тринадцатую главу романа французского писателя Жана Мармонтеля[112]…

Орлов, тушевавшийся в изысканном придворном кругу, предпочитал ему весёлое общество, где можно было «куликнуть» при спуске на воду яхты или отправиться на охоту с собаками и при случае похвастаться охотничьими подвигами — «как он там убил медведя и принял его сам на рогатину»[113]. В высшем свете его насмешливо называли «кулачным бойцом» и, кажется, считали человеком недалёким — настолько, что член Придворной конторы Антон Вальтер позволил себе пообещать ему за содействие какую-то «серебряную позолоченную вещь»; тут уж Григорий не выдержал и официально обратился в Сенат с жалобой на наглого чиновника[114].

Не давалось Орлову и искусство политической интриги. При обсуждении кандидатуры Понятовского на польский трон он сначала обложил своего предшественника в сердце императрицы «ругательными именами», а затем признался ей, что сделал это с подачи Бестужева-Рюмина[115]. Да и на язык он был невоздержан и, по словам посла Бретейля, вполне мог спроста заявить, «что гвардия испытывает к нему такое расположение, что, если в течение месяца он захочет, он её (Екатерину. — И. К.) лишит трона».

Оба, Бестужев и Орлов, олицетворяли прошлое: один — дипломатическую систему 40-х годов XVIII века, другой — тип вышедшего «из народа» фаворита в стиле елизаветинского любимца Алексея Разумовского. Но судьба их сложилась по-разному.

Екатерина не только не рассталась с Орловым, но и направляла карьеру других членов преданного ей семейства. В 1764–1765 годах Григорий получил чин генерал-аншефа и должности подполковника Конной гвардии, шефа Кавалергардского корпуса и генерал-фельдцейхмейстера. Тогда же его брат Алексей стал премьер-майором, а в 1767 году подполковником Преображенского полка и 21 апреля 1768 года был награждён высшим русским орденом Святого Андрея Первозванного — пока авансом за будущие заслуги. Позднее Алексей Орлов сумел себя показать во время экспедиции русского флота в Средиземном море, а сам Григорий — при успокоении Москвы после «Чумного бунта» 1771 года.

Время же Бестужева ушло, как и выстраивавшаяся им внешнеполитическая система с ориентацией на союзы с Англией и Австрией. Панин, ещё в начале осени 1763 года сетовавший на противодействие «австрийской партии», 27 октября был назначен «старшим членом» Коллегии иностранных дел и занимал этот пост почти два десятка лет, тогда как имя Бестужева с конца 1763 года исчезло из депеш иностранных дипломатов.

Оставшись без опытного наставника, Григорий Григорьевич в новой для него сфере государственного управления выглядел сущим профаном. Граф Мерси д’Аржанто уже в 1762 году прямо информировал австрийское правительство, что фаворит в политику не вмешивается, а потому «было бы совершенно напрасно обращаться к нему по чему-либо касающемуся дел»[116]. Правда, его саксонский коллега граф Фридрих Христиан фон дер Остен-Сакен в сентябре 1764 года сообщил, что Орлов якобы станет гетманом Украины вместо фельдмаршала К. Г. Разумовского, недавно вынужденного оставить этот пост. Однако к тому времени Екатерина и её советники уже пришли к выводу, что автономное гетманство «с интересом государственным весьма не сходно». В августе Коллегия иностранных дел подготовила проект учреждения Малороссийской коллегии из четверых российских и стольких же украинских членов, но среди представленных ею кандидатов в «главные командиры» Григорий Орлов не значился[117].

Прусский посол граф Сольмс лично убедился в бесполезности фаворита на дипломатическом поприще и доложил своему королю в 1766 году:

«Он, кажется, совершенно равнодушен ко всяким делам; быть может, он и склоняется несколько на сторону венского двора, но так как лично он ничего не имеет против всех прочих, то и незаметно, чтобы он желал содействовать восстановлению кредита этого двора. Кажется, что его собаки и охота для него выше всяких других соображений. Кажется даже, что его удовольствия не позволяют ему очень усердствовать при дворе. Он ездит охотиться в свои поместья, расположенные в окрестностях столицы. Князь Лобкович, по приезде своём сюда, сильно старался свести дружбу с графом Орловым, но должен был отказаться от частых посещений его, как это мы все делаем, потому что он стесняется с нами, избегает нас и чувствует себя хорошо только в небольшом кругу близких друзей, разделяющих его вкусы»[118].

Оценку кругозору и привычкам фаворита дал в «секретных мемуарах» 1765 года окончивший свою миссию в России английский посол Джон Хобарт граф Бекингемшир:

«Он любит англичан, считая их откровенным и мужественным народом, но больше из рассказов, услышанных им о цирке Браутона, представления которого вполне согласуются со вкусами его семьи… Из того, что было случайно высказано им в частном разговоре со мною, видно, что он, кажется, считает искусства, науки и производство изящных вещей вредным для великой и могущественной страны, поскольку они расслабляют ум и тело людей, а поддерживать надо только сельское хозяйство и производство предметов, которые можно вывозить в необработанном виде… В последнее время он принял ужасно надутый и глубокомысленный вид, что придало ему натянутость и угрюмость, вовсе не свойственные его характеру. Он небрежно одевается, курит, часто ездит на охоту и не так неуступчив встречным красавицам, как следовало бы из политических соображений и из благодарности»[119].

Известный моралист князь М. М. Щербатов слухи о любовных интрижках Орлова доводил до крайности: «…он учинил из двора государева дом распутия; не было почти ни одной фрейлины, которая не подвергнута была бы его исканиям, и коль много было довольно слабых, чтоб на оные преклониться»[120]. Вероятно, придворным барышням и вправду трудно было устоять перед красавцем графом; но ведь знали же они, кто является его почти законной женой… А ей, видимо, временами бывало несладко — позднее по дворцу ходили сплетни, что неудержимый в гневе Григорий, случалось, «бивал» государыню императрицу[121].

Художник Фёдор Степанович Рокотов знал братьев Орловых, более того — находился под их покровительством. Григория на парадном портрете он изобразил бравым военным в мундире и кирасе; звезда, крест и лента ордена Святого Александра Невского подчеркивают его высокий статус. Уверенная осанка, прямой взгляд, широкое, простое румяное лицо… Правая рука лежит на парадном шлеме, левая картинно опирается на декоративный эфес богато украшенной шпаги. Лихому герою ещё нет и тридцати лет (портрет написан в 1762–1763 годах), но он предстаёт уже солидным вельможей и покорителем дамских сердец — по мнению Екатерины, он, «безусловно, самый красивый мужчина империи» (впрочем, через 20 лет эстетические вкусы государыни по этой части несколько изменились). И никакой фирменной рокотовской загадочности: портретируемый — уверенный в себе, сильный, решительный; попал «в случай», но считает, что находится на своём месте. Видимо, таким Григорий себя и ощущал — не случайно именно этот портрет хранился в фамильном собрании Орловых в подмосковном селе Отрада.

Вскоре понадобилось увековечить очередные монаршие милости, и тот же Рокотов снова изобразил (или, как полагают искусствоведы, творчески скопировал работу Стефано Торелли) Орлова. Композиция портрета повторяется, вплоть до сучка на дереве и мизинца на шпаге. Те же кираса и шлем, та же поза вполоборота — но ещё более роскошный красный кафтан; александровский крест едва заметен, зато во всём блеске представлены звезда и синяя лента высшей награды империи — ордена Святого Андрея Первозванного, кавалером которого граф стал в апреле 1763 года. Пожалуй, герой смотрится более благородным, чем был в действительности. Однако интеллигентность и утончённость императорского двора той эпохи не стоит преувеличивать — Екатерине в 1771 году пришлось официально запрещать своим придворным бить лакеев и других «ливрейных служителей»[122].

Григорий и его братья, по характеристике английского аристократа, и в фаворе оставались «молодыми офицерами, получившими воспитание как бы в Ковент-Гардене, в кофейнях, тавернах и за бильярдом»:

«Храбрые до крайности, они считались скорее смирными, чем задиристыми. В своём неожиданном возвышении они не забыли старых знакомых и вообще обладают изрядной долей беспринципного добродушия, которое располагает оказать услуги другим без ущерба для себя, и хотя в решающий момент они способны к самым отчаянным действиям, они, без сомнения, не будут творить зло ради зла. Они совсем не мстительны и не стремятся вредить даже тем, кого не без причины считают своими врагами»[123].

Клан Орловых и до, и после своего возвышения оставался патриархально сплочённым, а его члены не стремились делать карьеру любой ценой. Братья занимали разное положение, но не только не конфликтовали, а всегда помогали друг другу. Когда «случай» Григория закончился, они солидарно ушли со службы, но при этом даже много лет спустя сохраняли особые, дружеские отношения с императрицей. «…По уши в делах, в делах очень важных; успевать во всём и не забыть безделки, вспомнить меня — похожа тол[ь]ко на нашу милую и несравненную боярыню»[124], — писал Екатерине 26 мая 1791 года Алексей Орлов. Брат фаворита, к тому времени давно покинувший службу, не терпел Потёмкина, отказался возглавить флот во время предполагавшегося в 1788 году нового похода к средиземноморским берегам Турции, но к самодержавной императрице обращался запросто, чего в письмах не мог позволить себе даже светлейший князь. «Боярыня» же в письмах Потёмкину ворчала на Орлова, называла его «козьими рогами», но терпела…

Орловы не гнались за чинами и наградами. Старший из братьев, Иван Григорьевич, давно вышел в отставку, жил в своих имениях и вёл хозяйство фамилии — до 1773 года оно было нераздельным. Братья называли его «старинушкой», а младшее поколение — «гроспапинькой». Он предпочитал проводить время в провинции, но умел о себе напомнить при дворе — к примеру, в 1769 году прислал ко двору «арапа и арапку», за коих государыня заплатила 900 рублей[125].

Алексей Орлов стал в 1762 году секунд-майором, а в 1765-м премьер-майором гвардейского Преображенского полка с чином армейского генерал-майора, а три года спустя возглавил экспедицию российского флота в Эгейское море, где успешно воевал с турками. Фёдор получил придворный чин камергера и с 1763 года служил обер-прокурором в Сенате, затем перешел на военную службу, под начало Алексея, проявил геройство в Чесменском сражении, стал генерал-поручиком и кавалером ордена Святого Георгия II степени. Младший, Владимир, не желал строить карьеру, но по совету братьев отправился на учёбу в Лейпцигский университет. По возвращении на родину практичная Екатерина пристроила его к делу — в октябре 1766 года назначила директором Академии наук за «довольное в науках сведение, охоту и наклонность к оным». Правда, на научном поприще особых лавров младший Орлов не стяжал, с профессорами обращался самодержавно (даже не позволил им обсуждать новый академический устав), а в 1771-м отбыл за границу и до своей отставки делами учёной корпорации не занимался.

Колонисты и артиллеристы

Самого Григория Екатерина желала сделать настоящим государственным деятелем, и, по словам английского посла, «говорила, что сама воспитает и обучит его». Сохранившиеся источники не дают нам возможности судить, в чем именно состояло обучение, но фаворит вскоре был поставлен во главе дела, которое сильно интересовало государыню.

Четырнадцатого октября 1762 года императрица повелела Сенату привлекать в Россию иностранных поселенцев и принимать «без дальнего доклада всех желающих поселиться в России иностранцев». В декабре последовал торжественный манифест «о позволении иностранцам, кроме жидов, выходить и селиться в России»; заодно документ разрешал вернуться «бежавшим из отечества подданным» — русским мужикам — с прощением их преступлений. Руководить процессом предстояло «благоразумным учреждениям»[126].

Манифест от 22 июля 1763 года конкретизировал это намерение: изъявившие желание поселиться в России иноземцы получали от русских посольств «путевые деньги»; прибывавшие присягали в подданстве и направлялись на поселение в тогдашние Тобольскую, Астраханскую, Оренбургскую и Белгородскую губернии. Новосёлам гарантировались таможенные льготы для ввоза имущества, свобода вероисповедания, самоуправление в компактных поселениях, освобождение на 30 лет от налогов (для желавших остаться в городах — только на пять) и воинской службы и беспроцентные ссуды на десять лет. Одновременно указом учреждалась Канцелярия опекунства иностранных во главе с генерал-адъютантом и камергером Григорием Орловым[127].

Эти меры государыня считала одним из путей решения проблемы «размножения народа в государстве», которую она затем сформулировала в «Наказе» Уложенной комиссии (1767), где отмечала, что обширная империя «не только не имеет довольно жителей, но обладает ещё чрезмерным пространством земель, которые ни населены, ниже обработаны». Привлечение европейцев на российские просторы должно было исправить ситуацию, а заодно цивилизовать население, что было необходимо, поскольку «Россия есть европейская держава».

В августе по представлению Григория Орлова были утверждены штат и жалованье служащих Канцелярии «равно с прочими коллегиями», при этом она подчинялась лично и исключительно императрице. Инструкция передавала казённый дом на Мойке для размещения самого учреждения и проживания прибывавших в столицу колонистов и предусматривала выдачу 200 тысяч рублей в год на их перемещение и обустройство на местах[128].

Так было положено начало масштабному проекту, выдвинутому лично Екатериной. Орлову же предстояло с блеском осуществить это начинание и таким образом превратиться из героя переворота в государственного мужа. Манифест о приглашении иноземцев был напечатан на разных языках и распространялся в Европе. Желающие ехать в далёкую Россию нашлись: первые переселенцы прибыли уже летом 1763 года, и эти два десятка семей ремесленников в октябре были доставлены в Астрахань.

В феврале следующего года Орлов представил императрице доклад, какие конкретно земли и как следует отмежевать и отвести под поселения колонистов. Он считал степные территории вокруг Саратова, между Волгой и Доном и по его притокам Медведице, Xопру и Битюгу наиболее подходящими как по причине их малой населённости, так и потому, что «…когда умножится число колонистов, то не будет никакой опасности от каких-либо вредных предприятий, потому что оные со всех сторон почти заграждены будут старыми селениями»[129]. Несмотря на протест Сената доклад был одобрен государыней: «Быть по представлениям, при сём приложенным, графа Орлова».

Поток поселенцев быстро увеличивался: только из Любека летом 1765 года в Ораниенбаум прибыли 4162 человека, а в 1766-м — уже 21 965 «коронных» переселенцев[130]. Но они столкнулись с неизбежными для той эпохи бюрократическими и логистическими трудностями. Материальная помощь на переселение («кормовые деньги»), выданная будущим колонистам в германских землях, в итоге составила 553 737 рублей. Прибывшим в Россию осенью предстояло дождаться следующей навигации для отправки по рекам в российскую глубинку, и Орлов в апреле 1764 года испросил у императрицы разрешение построить в Ораниенбауме бараки для их временного размещения. Пришлось даже учредить в Ораниенбауме и Москве комиссарства для приёма колонистов. Затем надо было заключать договоры с деловыми мещанами и купцами, которые обязывались довезти иноземцев за тысячи вёрст до мест поселения. Массу людей следовало отправлять поэтапно, чтобы они могли остановиться на зимовку в пригодных местах от Твери до Самары.

Прибывших нужно было обустроить: отвести им удобные для проживания и хозяйствования земли, поставить дома, церкви и школы, создать органы управления. Нужны были знающие иностранные языки офицеры для сопровождения групп поселенцев, подрядчики-строители, геодезисты, судовладельцы-перевозчики. В декабре 1764 года Григорий Григорьевич распорядился строить в Саратове казармы для переселенцев, поскольку новые посёлки возводились не быстро.

Насколько Орлов лично вникал в дела? Его вряд ли серьёзно интересовали такие скучные и требующие профессиональных знаний предметы, как размежевание новых поселений с землями других владельцев, порядок налогообложения и юрисдикция колоний, расчёты их обитателей по казённым долгам, отвод участков под мануфактуры в городах или принуждение переселенцев, пожелавших вернуться на родину, к возмещению затрат на их приезд и пребывание в России.

Определённо можно сказать, что задуманный размах переселенческой политики оказался возглавляемой им Канцелярии не по силам. Сенат не нашёл средств и людей в требуемом количестве, и Орлов предложил на первое время выделить деньги только на чиновников, отправляемых в Астраханскую губернию, куда уже прибыла первая группа колонистов; так ведомство ограничило новым подданным выбор мест поселения, сосредоточив их в основном в Поволжье. Какое-кто из сопровождавших переселенцев лиц хорошо справлялся с порученной миссией, как отобранный Орловым драгунский капитан Иван Райс, говоривший по-русски, по-немецки и по-французски: толковый организатор благополучно доставил в Саратов две сотни колонистов[131]. Другие оказывались неспособными или обращались с подопечными вовсе не с «ласковостью и нисходительством», вымогали деньги и злоупотребляли властью. Для многих иноземцев переезд стал тяжёлым испытанием. Необустроенность, русские дороги и зимы привели к высокой смертности; так, из 26 676 человек, отправленных для поселения близ Саратова, в дороге умерли 3293—12,5 процента[132].

«Вызыватели» — те, кто заключал с российскими властями своего рода подряд, обязуясь найти за границей желающих переселиться и доставить их в Россию, — с одной стороны, облегчали работу чиновников и дипломатов, с другой — требовали денег и далеко не всегда поступали добросовестно как с Канцелярией, так и с самими переселенцами. Лишь немногие, подобно бывшему «коронному» колонисту Флорентину, оказались способными и надёжными. Последнего сам Орлов в докладе императрице аттестовал как исправного «вызывателя» и честного человека, который исполнил обязательства, представил подробный отчёт о расходах и не растратил казённые деньги[133].

Для большинства же коллег Флорентина вербовка и доставка колонистов были лишь доходным бизнесом. Женевец Пиктэ (бывший секретарь канцлера М. И. Воронцова) и француз Руа действовали через своих вербовщиков, обещавших переселенцам златые горы, но заботившихся лишь о том, чтобы привезти как можно больше людей, среди которых было множество поваров, парикмахеров, официантов и тому подобной обслуги, не умевшей вести хозяйство и желавшей жить в столицах. Компаньоны не отчитывались о потраченных средствах, завышали число завербованных и присваивали отпущенные на их содержание деньги. Мошенник Борегард под видом имущества колонистов беспошлинно ввозил в Россию свои товары для продажи.

Фаворит оказался не слишком компетентным и требовательным. Но даже его протекция, оказанная по знакомству проходимцу Пиктэ, не смогла помешать высылке того из страны, поскольку подчинённые Орлова выступили против жуликоватого «вызывателя»[134]. Канцелярия наиболее активно действовала в 1763–1766 годах, когда в Россию прибыли около тридцати тысяч человек, после чего массовый въезд иностранцев был приостановлен, а принципиальные вопросы деятельности ведомства стали решаться уже не личными докладами Орлова императрице, а Сенатом.

Но к тому времени Григорий Григорьевич получил ещё одно назначение: в марте 1765 года он стал генерал-фельдцейхмейстером. Должность начальника артиллерии и инженерного ведомства — самых высокотехнологичных сфер военного дела — в XVIII веке почему-то часто доставалась людям не слишком компетентным, зато близким ко двору и императорской особе. После квалифицированных специалистов Я. В. Брюса и Б. Х. Миниха её занимали безместный принц Людвиг Вильгельм Гессен-Гомбургский и ничем, в отличие от своих отца и сына, не прославившийся генерал-адъютант Василий Никитич Репнин. Пётр Иванович Шувалов, вельможа-прожектёр, камергер и муж подруги императрицы Елизаветы, оставил по себе память изобретёнными его подчинёнными неудачной «секретной гаубицей» и отличной пушкой-«единорогом» да заведением постоянного казённого фурштата — специального артиллерийского обоза с командой офицеров, фурмейстеров (младших командиров), фурлейтов-ездовых, шорников, седельников, коновалов. Его преемник, генерал-поручик Александр Вильбоа, особых познаний в устройстве и применении пушек не имел, но в 1762 году успешно преобразовал Артиллерийскую и инженерную школу в Артиллерийский и инженерный шляхетский кадетский корпус и увеличил количество практических занятий. Вильбоа не участвовал в заговоре против императора Петра III, но вовремя перешёл на сторону Екатерины, однако решил не испытывать судьбу — отправился в отпуск и письменно изъявил своему подчинённому Орлову радость по поводу назначения того исполняющим его обязанности, попросил доложить о своей полной отставке и деликатно намекнул о желаемой милости, ведь при доходе в полторы тысячи рублей у него имелся долг в 25 тысяч[135]. В мае 1765-го формально по состоянию здоровья он был уволен со службы «с достойною похвалою», но, кажется, без денег.

На освободившееся место Екатерина 11 мая назначила Орлова, который к тому времени уже замещал больного шефа. Граф поначалу с рвением принялся за новое дело: потребовал для ознакомления справки обо всех «штатных по артиллерии положениях» и решил выяснить, «какие орудия преимуществуют, какие следует удержать и какие отменить совсем из армии», для чего в июне на Выборгской стороне была устроена пробная стрельба из разных типов пушек[136]. Новый начальник создал собственный штаб — военно-походную канцелярию во главе с подполковником Волковым и генеральс-адъютантом Протасовым. Однако на этом его энтузиазм иссяк; даже в официальной истории русской армии отмечалось, что артиллерийское ведомство в это время не инициировало «преобразовательных приёмов» и переживало «положительный застой»[137].

Сам Орлов, боевой офицер, конечно, имел представление об устройстве и действии артиллерии, но никакими специальными знаниями не обладал, а потому едва ли был способен разобраться в процессе изготовления пушечных сплавов, расчётах баллистики или технологии производства пороха. Во всё это граф и не вникал, хотя жаловался порой на «трудности его новой должности»[138], тем более что другие его обязанности требовали постоянного пребывания при особе императрицы и заставляли передавать дела по артиллерийскому и инженерному ведомству на усмотрение «присутствия» канцелярии с такими опытными профессионалами, как генерал-майоры (с 1773 года — генерал-поручики) И. И. Меллер и П. П. Баннер и генерал-инженер М. И. Мордвинов, по совместительству руководивший Артиллерийским и инженерным корпусом.

За 17 лет пребывания на посту начальника артиллерии Орлов десять раз отлучался, порой надолго — к примеру, с мая 1767 года по январь 1768-го, с января 1775-го по март 1776-го, с апреля 1780-го по март 1782-го. Неудивительно, что без надлежащего надзора подчинённое ему ведомство запускало дела до полного безобразия. Так, сенатская ревизия в московской артиллерийской конторе в 1774 году обнаружила недостачу мундиров и хищение казённых средств более чем на 200 тысяч рублей, после чего почти все её служащие пошли под суд[139].

Не оставило значимых следов и формальное начальствование графа над Артиллерийским и инженерным кадетским корпусом. Обычно генерал-фельдцейхмейстеру подавались по третям года списки кадетов с указанием их возраста, успехов в науках и поведении, на основании которых Канцелярия представляла выпускников к офицерскому чину, и начальник ставил свою подпись.

«Предложения» Орлова по части артиллерии скудны по содержанию: это бумаги о принятии на службу, присвоениях очередных чинов, назначениях, командировках, переводе, отпуске «в дом», увольнении и возвращении на службу из отставки офицеров, квартировании подведомственных частей, выдаче прогонных денег курьерам и тому подобных текущих делах, вплоть до переписки о нормах отпуска в полки ушатов, вёдер, свеч и дров[140]. Кажется, единственное, что в этом рутинном потоке дел заинтересовало фаворита, — представленный неким механиком чертёж движимой лошадьми «кирпишной машины». Граф распорядился «означенную машину под смотрением оного механика построить»; но было ли это поручение исполнено, неизвестно[141].

Нет никаких важных дел и в бумагах Орлова по «секретной экспедиции» 1776–1778 годов: он только «представлял» задачи чиновникам канцелярии, а те уже решали вопросы об обеспечении орудиями крепостей Керчь и Еникале, об изготовлении сотни новых понтонов, о создании в Киеве артиллерийского и инженерного «магазина» (склада). Главное же место в делах занимала переписка о покупке лошадей в Казани и последующей доставке их на юг за счёт экстраординарных сумм Крымского корпуса[142].

На долю самого Григория Григорьевича выпадали «всеподданнейшие» доклады государыне по делам своего ведомства. Во время таких аудиенций ему обычно приходилось просить деньги на непредусмотренные расходы по артиллерии и крепостям. Например, в ноябре 1778 года он доложил, что на ремонт крепости Динамюнде под Ригой требуется 132 тысячи рублей, и предоставил решение на усмотрение императрицы[143].

Прочие доклады Орлова представляют собой рапорты о назначениях и перемещениях по службе, обеспечении крепостей орудиями, производстве и награждении обер- и штаб-офицеров. В этой сфере генерал-фельдцейхмейстер чувствовал себя более уверенно и не только подавал обычные списки офицеров, но и просил о поощрении отличившихся подчинённых. Так, в октябре 1778 года он ходатайствовал о присвоении чинов генерал-майора Ивану Алабину из провиантского департамента и обер-штер-кригскомиссара Ивану Позднякову — офицерам не боевым, но ревностно исполнявшим свои обязанности. В апреле 1779 года Орлов просил пожаловать «деревню» и 300 рублей пожизненного пенсиона выдающемуся военному инженеру подполковнику Андрею Немому — изобретателю дешёвых и удобных «парусных» понтонов, использовавшихся вместо тяжёлых и дорогих металлических[144].

Начальник выдвигал молодых, отмечая, к примеру, что сержант бомбардирского полка Фридрих Сигисмундус «по хорошему поведению и знанию артильлерийской науки» достоин стать фурштатским прапорщиком. Его же попечением сержант 1-го канонирского полка Гаврила Сотников получил первый офицерский чин штык-юнкера, а другой штык-юнкер, Яков Бишев из крепости Святой Елисаветы, разжалованный в рядовые за пьянство, был восстановлен в чине[145]. В ноябре 1779 года Орлов вступился за служивых, которые «несут обиды», поскольку бывшие подчинённые обогнали их в чинопроизводстве, и заслуженные полковники Г. П. Бригман, Л. Г. Бухгольц, Я. М. Зембулатов стали генералами. Семидесятилетнему ветерану-майору Ивану Крюкову из киевского гарнизона генерал-фельдцейхмейстер выпросил пенсию, а для инженер-майора Александра Алексеева отстоял производство в чин, отменённое было из-за недостачи какого-то казённого имущества, в которой тот не был повинен[146].

Представительская роль удавалась Григорию Григорьевичу ещё лучше, хотя исполнение её и требовало немалых расходов. 5 июня 1769 года Екатерина после обеда «соизволила иметь шecтвиe в Литейный пушечный дом». Камер-фурьерский журнал фиксирует:

«При входе в оный встречена ея величество господином генерал-фельдцейхмейстером графом Григорьем Григорьевичем Орловым и с ним, по обеим сторонам лестницы, стояли артиллерии генералитет, штаб и обер-офицеры. По прибытии ея величества внутрь помянутого дома соизволила смотреть, каким образом бывает литьё артиллерийских орудий; по сём, смотрев в том же доме сделанных орудий же, осмотрев всего вышеписанного, оттуда соизволила шествовать на Васильевый остров, в Воспитательный дом, в котором воспитываются малолетныя благородные дети»[147].

В этот день генерал-фельдцейхмейстер торжественно открыл новое здание Арсенала при Литейном дворе. Позднее на первом этаже были установлены статуя Екатерины и мраморный рельефный портрет самого Григория Григорьевича с надписью: «В пользу артиллерии арсенал сей сооружён собственным иждивением генерал-фельдцейхмейстера князя Орлова, лета 1776 г.», — на основании которой иногда делается вывод о возведении красивого столичного здания на деньги фаворита. На деле же строительство Арсенала было задумано ещё прежним генерал-фельдцейхмейстером Вильбоа и шло в 1763–1769 годах по проекту специально приглашённого из Польши архитектора Иоганна Валентина Тобиаса фон Дидрихштейна на казённые средства — без малого 598 тысяч рублей[148]. Перед эффектным зданием (не сохранилось до нашего времени) на каменных платформах были сложены пирамиды из бомб и ядер, по углам поставлены старинные пушки. Его-то и открывал в 1769 году в присутствии государыни Орлов — тогда ещё не князь, а граф.

Но к созданию Арсенала Григорий Григорьевич всё же был причастен: на его средства сооружались соседние «каменные магазейны, присутственное здание Канцелярии главной артиллерии и фортификации, модельный дом, склады, фурштатские казармы», возведение которых было завершено к 1776 году[149]. А в самом Арсенале на втором этаже по инициативе графа был оборудован «достопамятный зал» — настоящий музей оружия. Один из первых путеводителей по Санкт-Петербургу (1794) перечислил экспонаты:

«Он содержит в себе полевую артиллерию, сверх того богатую римскую торжественную колесницу, государственное артиллерийское знамя и войсковые литавры, множество завоёванных шведских, польских, прусских и турецких знамён, штандартов, бунчуков, булав и других трофеев, также оружий древних и чужестранных народов и разные военные редкости, латы, латные уборы в человеческой рост и тому подобное. <…> Здесь есть пушки на многих лафетах, подвижные батареи с пушками и мортирами, пушки с подвижными казёнными частями, катки, обделанныя ружьями, кои при перевороте стреляют и многое тому подобное, столь же замысловатое, кои однако ж не могли служить достаточною побудительною причиною для переменения древней простой артиллерии. Прочия стороны сего етажа и весь верхний наполнен мелким оружием, как то: ружьями, саблями, латами и тому подобным»[150].

Отдадим графу должное: это собрание стало основой одного из лучших военных музеев мира — современного Военно-исторического музея артиллерии, инженерных войск и войск связи в Санкт-Петербурге.

Неистощимый затейник

Можно согласиться с выводом историка О. Б. Новиковой, пытающейся изящно оправдать неспособность фаворита к трудам на государственном поприще: «…князь Г. Г. Орлов по-настоящему не вступал на широкое поле государственной деятельности, хотя в тесном кругу придворной жизни постоянно радел о благе отечества»[151].

В устройстве придворных развлечений Орлов действительно проявлял «радение» и выдумку. В своём новом петербургском доме он давал ужины и балы. Граф умел блеснуть и воодушевить гостей: на Рождество 1765 года дамы и кавалеры не только танцевали, но «для увеселения… пели песни». Месяцем позже, 25 января, Екатерина с сыном-наследником «соизволили иметь выход» в особняк графа с другими «знатными обоего пола персонами»:

«По высочайшем присутствии в зале началась музыка с хором певчих, которая в высочайшее ж присутствие играна была в Академии художеств. По окончании ж той музыки начался бал, потом и вечернее кушанье изволили кушать обоего пола в 65-ти персонах; заседание при том столе было по билетам и во время стола, для увеселения, пускаемы были небольшие швермы (швермеры — фейерверочные ракеты, летящие зигзагом. — И. К.). При столе ж пили здоровье: 1-е) ея императорского величества; 2-е) его императорского высочества. Оныя зачинал его сиятельство граф Григорий Григорьевич. Потом ея величество зачинала пить здоровье при том столе гостей.

По окончании того стола его сиятельством графом Григорьем Григорьевичем Орловым, его превосходительством Львом Александровичем Нарышкиным, его сиятельством графом Александром Сергеевичем Строгановым и камергером Петром Богдановичем Пассеком, камер-юнкером Васильем Ильичём Бибиковым представлена была русская комедия; после оной паки начался бал и другие увеселительныя игры»[152].

Июньским днём 1765 года фаворит пригласил Екатерину на свою «новопостроенную» яхту «Святой Алексей», отделанную красным деревом, а когда «государыня зачала её хвалить, то граф подарил её государыне» — «по-орловски», чем на неделю обеспечил разговоры в обществе. После неожиданного подарка он сопроводил императрицу «в оперный дом, где представлена была французская комедия», а ввечеру показал ей «модель берегов Мойки, Чёрной речки и Фонтанки, как положено их делать» (граф имел отношение к этому проекту, поскольку курировал финансирование строительства каменных набережных из «комнатной суммы» государыни). Затем последовали путешествие на яхте к Берёзовым островам, высадка в Ораниенбауме с ночевкой и «прогуливанием» в Петергофе; выезд в военный лагерь под Красным Селом с парадом и маневрами, где Екатерина «смотреть изволила в подзорную трубу обоих корпусов примерную баталию» и ужинала с офицерами в походном шатре, а «столом» распоряжался её любимый генерал-адъютант[153].

Граф был неистощимым затейником. На святках в декабре 1765 года он вспомнил традицию маскарадов времён императрицы Елизаветы Петровны, когда мужчины надевали дамские наряды:

«Во время сих увеселений вышли из внутренних её величества покоев семь дам, которые всех крайне удивили. Нарядились в женское платье: 1) граф Григорий Григорьевич Орлов; 2) камергер гр[аф] Александр Сергеевич Строганов; 3) камергер гр[аф] Николай Александрович Головин; 4) камергер Пётр Богданович Пасик (Пассек. — И. К.); 5) шталмейстер Лев Александрович Нарышкин; 6) камер-юнкер Михайло Егорович Баскаков; 7) камер-юнкер кн[язь] Андрей Михайлович Белосельский. На всех были кофты, юбки и чепчики. У Белосельского только на голове была косынка, и одет он был прочих похуже, как боярские боярыни одеваются: представлял маму, а прочие представляли барышень под её смотрением. Как пришли, то посадили их за круглый стол, поставили закусок и подносили пуншу. Много тут шалили и потом, вставши, плясали»[154].

В июне следующего года в Адмиралтействе граф вместе с Екатериной спустил на воду корабль и по петровскому обычаю «все знатные персоны подчиваны были водкою». Там же после символического жеста Екатерины он мощно загнал «большой болт» на закладке нового судна[155].

Летом 1766 года Орловы блистали на необычном придворном празднестве — конной «карусели». Перед знатной публикой предстали колесницы с разряженными дамами и мужчинами-возницами; в специально построенном амфитеатре кавалеры в «курсах» (заездах) демонстрировали зрителям искусство вольтижировки и воинские умения: метали копья и дротики, срубали головы чучелам и стреляли в них из пистолетов. Состязались четыре команды-«кадрили»: славянская, римская, индийская и турецкая — в соответствующих одеждах. Григорий командовал «римской», а Алексей — турецкой. Газетный репортаж того времени не скрывал восхищения красочным зрелищем:

«Одеяние кавалеров богато блистало драгоценными каменьями, но на дамских уборах сокровища явились неисчётные; словом, публика увидела брильянтов и других родов каменьев на цену многих миллионов. Кадрилия Славенская представляла древность своего народа, всегда храбро воюющего, и изобилие тех богатств, которые Север раздаст в другие части света; а кадрилия Римская изображала живо древнюю гордость и величество сих победителей и неисчерпаемое изобилие богатства, которым от добычи побеждённых сей народ в свете возвысился. Кадрилия Индийская одета была во всём том, что свойственно их вкусу и подземному в натуре его богатству. А в кадрилии Турецкой украшение состояло в таком наряде, каковое, кажется, видеть только должно в натуре сего ныне народа и его природной осанке, когда он образ тщеславия показать стремится. Словом, в явлении и действии сего карруселя, публика увидела нечаянно то, чего она прежде в мысли представить себе не могла»[156].

Блистательное «позорище» нашло отклик в портретах Орловых кисти придворного живописца Вигилиуса Эриксена: Григорий изображён в одеянии римского императора (как его представляли в то время), Алексей — турецкого паши. Удалые братья были настолько хороши в своих ролях, что судьи не смогли выбрать из них победителя, а потому на 12 июля было назначено второе состязание:

«…И хотя никакой повестки иной в народе прежде было не учинено, однакож стеклося в амфитеатре и по улицам многочисленное множество народа, с тем единственно желанием, дабы видеть двух равной силы и проворства Кавалеров, одного другому в доспехах не уступающих, и кому из них при сём поединке первенство останется. По сей причине зрителей число почти не уступало первым двум представлениям, и всяк готов был, кто только в амфитеатре мог с поспешностью место занять, примечать и судить собою обоих, в курс опустившихся, доспехи и удачу. Как скоро главный Судья и прочие Судьи приехали в амфитеатр прежним порядком, то дан был второй сигнал в 4 часа из пушек, по которому Его Сиятельство Граф Григорей Григорьевич от летнего Дворца, а Его Сиятельство Граф Алексей Григорьевич от Малой Морской в марш вступили к амфитеатру. <…> И как скоро с Трибуна главного Судьи сигнал дан был трубою, пустилися оба Кавалеры в курсы с таким стремлением в точных правилах сего искусства, что публика не успела приметить, кто из них искуснее и удачнее подействовал; столь совершенство и поспешность в обоих показалися! Но Судьи, которых умноженная строгость к примечанию заставила точнее все их действия наблюдать, приметили однако же некоторые малые знаки, не столь неискусства, как неудачи одного перед другим; хотя вся публика возвратилася в различных спорах о первенстве их, видя, что они оба искусно и проворно по всем правилам школы сей действовали.

А как в тот же самый день назначено было за несколько дней и представление великолепной оперы Дидоны в Зимнем каменном Ея Императорского Величества Доме, то Всемилостивейшая Государыня возвратиться соизволила из амфитеатра каррусельного, в тот Зимний Дом, куда главный судья Фелдмаршал Граф Минних и со всеми прочими Судьями в приготовленный им апартамент, для разбирательства сего спора прибыли, и по расчислению всех попадов; напоследок определили, что первенство принадлежит Его Сиятельству Графу Григорью Григорьевичу Орлову. Сей разбор окончав, главный Судья приказал обоих спорующихся кавалеров пустить в судейскую палату, и оставить отверстые в ней двери, в которые с несказанным любопытством вошло зрителями множество знатных Дам и Кавалеров. Главный Судья, многолетною практикою по службе своей от молодых до престарелых лет искусившийся, ведая, в чём состоит прямая цена побуждения к честолюбию, приветствовал Графу Григорью Григорьевичу Орлову в свойственных его действиям изображениях краткою речью, и вруча Его Сиятельству первый прейс, напоследок подал ему заготовленную им тайно и по собственному его намерению, для первенствующего кому удастся, лавровую ветвь; чего как зрители, так и действующие не ожидали. Но Граф Григорей Григорьевич, видев противу себя бывшего всадника, тем паче обласкал себя сим неожидаемым приветствием и выигрышем, и для того главному Судье признание своё с особливою благодарностью в кратком и приличном ответе учинил»[157].

Фаворит часто устраивал приёмы — не только в «штегельманском» особняке[158], но и в других своих владениях, и в занимаемых им дворцовых «покоях»[159]. Екатерина неоднократно приезжала на его мызу Лигово, где над запрудой нынешней речки Дудергофки был построен двухэтажный загородный дом с башней-бельведером. 7 июня 1766 года четверо старших Орловых устроили там для неё и свиты «увеселительный бал». В другие приезды её ожидали весёлые ужины, катания на ботике по пруду, прогулки по берегам и поездки на «таратайках» по живописным окрестностям[160].

Летом Екатерина из Петергофа ездила в орловскую Шундорову мызу, из Царского Села — в Гатчину[161]:

«22 июля [1766 года] в Гатчине изволила выдти из покоев и со всеми персонами прогуливаться по увеселительным около той мызы местам, при том смотреть новостроющаго его сиятельства каменнаго дома, от котораго проходила берегом подле той мызы лежащего озера, называемаго Белое, и по оному прогуливалась несколько в маленьком ботике; потом, возвратясь обратно в покои, обеденное кушанье изволила кушать, в поставленной пред теми покоями своей ставке, с вышепомянутыми ж персонами. А пополудни в 5-ть часов изволила иметь выход, в таратайках, для прогуливания от мызы до 8-ми вёрст и в проезд, для увеселения, продолжалась соколья охота. По возвращении оттуда мимо следующей деревни Колпино, от которой в 1-й версте лежащее немалое озеро, называемое Колпинское, и от помянутой деревни до онаго озера идти изволила пешком, на оном прогуливалась в боте с распущенными парусами; потом, возвратясь обратно, и в каретах шествовала к мызе и прибыть соизволила в 9-м часу»[162].

После хорошего обеда в жаркий день публика освежалась в петергофском парке — «кавалеры, для увеселения, около фонтанов мочились».

Кто ещё мог лучше всех исполнить роль радушного хозяина и принять во дворце «знатных» столичных купцов, которые «подчиваны были в буфетной комнате водкою его превосходительством Григорьем Григорьевичем Орловым», или в царскосельском Эрмитаже по-мужски встретить и угостить в непринуждённой обстановке (то есть без официантов и лакеев) пленного «бендерского сераскира» (турецкого генерала), или громко прочесть в дворцовой церкви победную реляцию от брата о первой успешной боевой операции русской эскадры на земле Греции — взятии турецкой крепости Наварин?[163]

Не обладавший изысканным вкусом фаворит любил, в несколько уже архаичном стиле, разную «куриозиту» — например, в июле 1771 года им были представлены императрице «присланные от графа Алексея Григорьевича Орлова арапы»[164]. В Гатчине он по петровскому примеру завёл «кунсткамеру», где имелись и «цветы, и «звери» и «монстры младенческие».

Орлов вместе с Екатериной лицезрел разные «физические и химические опыты» в доме М. В. Ломоносова. Майским вечером 1769 года они отправились за Ораниенбаум на императорскую «Бронную дачу» «для смотрения проходящей при восхождении солнца Венеры, которая действие своё имела в 3 часа пополуночи, на 24-е число, и продолжалась не более как полчаса. А в следующее 24-е число, то есть в воскресенье, пред полуднем в половине 10-го часа, было солнечное затмение и продолжалось более часа».

Наблюдение природного явления сочеталось с приятным времяпрепровождением:

«Ея ж императорское величество всю ночь продолжала без всякого отдохновения, а провождая время с кавалерами в увеселительных разговорах, и играя в карты и в смотрении чрез телескопы небесных звезд. А вышеписанныя как Венеру, так и солнечное затмение соизволила смотреть с нарочно приуготовленных в том домике мест чрез принадлежащие к тому астрономические инструменты, при показании профессором господином Епиниусом»[165].

Граф стал одним из учредителей Вольного экономического общества. Идея его создания принадлежала самой Екатерине; видевшей в нём не только прикладное значение в плане освоения природных богатств страны, но и элемент гражданского общества для распространения в народе «полезных и нужных знаний». Проект и устав общества в мае 1765 года составил секретарь канцелярии Академии наук и библиотекарь императрицы Иван Тауберт. Орлов же 15 июня предоставил для первого собрания и обсуждения устава общества свой дом, сам же от заседания был «удержан законным препятствием», поскольку сопровождал отъезжавшую в Царское Село государыню. Зато он взялся лично поднести Екатерине просьбу о высочайшем покровительстве обществу, и вскоре оно было «оживотворено» просимой милостью и подарком в шесть тысяч рублей, а Орлов дал сочленам аудиенцию для соответствующего выражения благодарности[166].

Екатерина в 1766 году анонимно предложила участникам нового учёного объединения для обсуждения острый вопрос: «Что полезнее для общества, чтобы крестьянин имел в собственности землю или токмо движимое имение, и сколь далеко его права на то или другое имение простираться должны?» Однако претендовавшее на победу в конкурсе сочинение француза Беарде де Лабея, предлагавшего решать самим помещикам и таким образом, чтобы мужики получили маленькие наделы и были вынуждены арендовать землю у своих хозяев, встретило неодобрение, и его публикация была хитроумно отклонена меньшинством голосов.

Куда больший интерес вызвали предложения практические. В 1771 году члены общества и сторонние наблюдатели выдавали премии за ответы на вопрос: «Сколько десятин земли потребно в каждой российской губернии, по качеству земли, на состоящее из двух работных мужчин и двух женщин тягло, под его усадьбу, пашню и под другие угодья, дабы такое тягло было в состоянии достаточно себя содержать и сполна платить оброк и подати?» А вот на предложение «описать трудолюбивого, во всякое время года надлежащую работу исполняющего и порядочно живущего в довольстве крестьянина в Российской империи» никто не откликнулся…

С января по август 1766 года Григорий Григорьевич лишь единожды исполнил обязанности председателя общества[167] и более никакой активности в этой сфере не проявлял: с докладами не выступал, а сообщения о разведении пчёл и белении холстов едва ли его интересовали, поскольку сельским хозяином он не был, а большинство его крестьян находились на оброке.

Зато какое незабываемое представление устроил граф 28 октября 1770 года своей государыне и прибывшему с визитом брату короля Фридриха II принцу Генриху Прусскому, отправившимся в Царское Село! Открывшаяся взгляду картина соединяла любезную сердцу Екатерины Античность с российской действительностью:

«Последния отсюда до Царскаго Села пять вёрст разцвечены были фестонами из разноцветных бумажных фонарей, протянутых чрез дорогу, по коей ехали; между ими поставлены были пирамиды, убранныя огнями, а по обеим сторонам дороги горели плошки. Тут, разстоянием друг от друга в 300 саженях, построены была большия деревенския светлицы, утыканныя ельником и иллюминованныя вышеписанными пёстрыми фонарями; в трёх из них представлялась русская крестьянская свадьба, из коих в одной ужинали, в другой песни пели, в третьей плясали, в четвёртой же и пятой отправлялась чухонская свадьба. Против Царскосельскаго зверинца, по приказам обер-егермейстера Семёна Кирилловича Нарышкина и под смотрением егермейстера фон Польмана, у ручья в лесу сооружена была гора Диaнинa со храмом ея, вся иллюминованная, на коей слышна была роговая охотничья музыка. Оттуда такая же иллюминация продолжалась до самаго Царскосельскаго дворца, куда в 8-мь часов ея величество прибыть соизволила и встречена была на трубах и литаврах с балкона, который над подъездом к большому крыльцу; потом начался маскарад. В продолжение онаго зажжён был на дворе пред палатами фейерверк, который, так, как иллюминация от Трёх Рук до Пулковской горы, под повелениями генерала-фельдцейхмейстера графа Григория Григорьевича Орлова устроен был.

Изображение сего огненнаго представления посреди показывало курящийся жертвенник Дружбы, пред которым Союзничество и Чистосердечие обнимаются, попирая ногами своими змию зависти, кинжал злобы и свещу несогласия. Pocсия, да не погаснет cиe богоприятное кадило, сыплет в огнь фимиам; по прошествии в верху облаков в ясном сиянии представилось Благополучие с рогом изобилия, из которого падали цветы и плоды на рoccийский императорский и на королевский прусский гербы, над жертвенником связанные; на стороне Pocсии видима была Победа, под лавровым древом, держащая в руке российский штандарт, ногами же наступающая на трофеи, в нынешнюю с турками войну приобретённые; против оныя, на другом краю, стоял Марс, под пальмою, опирающийся на трофеи и держащий одною рукою королевский прусский штандарт, другою лавровый венец…»[168]

К тому же Орлов постоянно был занят исполнением придворных обязанностей: дежурил в качестве генерал-адъютанта, участвовал в выходах императрицы, делал подарки от её имени, представлял ей знатных гостей на аудиенциях. Фаворит постоянно выполнял монаршие поручения: вручал деньги «на известное её величеству употребление», раздавал приближённым знаменитый «Наказ» для получения отзывов, участвовал в тушении пожара в столице в мае 1771 года; выступил распорядителем немалой суммы (57 559 рублей), отпущенной в 1766 году из личных средств государыни «на очищение и выстраивание Екатерининского канала»; наконец, посылался объясняться с Н. И. Паниным, если по какой-то причине императрица не хотела делать это сама[169]. Он подносил государыне прошения сановников, считавших, что такой способ надёжнее, нежели официальная передача бумаг по инстанциям. К примеру, генерал-фельдмаршал и московский главнокомандующий граф П. С. Салтыков попросил «при случае объяснить ея императорскому величеству», что был несправедливо «обнесён» наглым гороховецким воеводой Гиневлёвым, посаженным в Сенате под арест за незаконные пытки на следствии по одному «смертоубийственному делу»[170].

Естественно, он принимал живейшее участие в различных развлечениях. Екатерина веселиться любила, и подобные мероприятия, по нашим подсчётам, сделанным на основе записей камер-фурьерских журналов, случались часто:

К этому перечню надо прибавить прогулки пешком в Летнем саду, в карете по улицам или в шлюпках по Неве, выезды с государыней на охоту или в гости.

Словом, отважный граф, склонный к эффектным жестам, при дворе пришёлся к месту в качестве организатора всевозможных забав; в иных же случаях он, как правило, лишь исполнял высочайшие поручения. Императрица, похоже, переоценила свои способности по части воспитания государственных мужей. Григорий Орлов стал блестящим кавалером, надёжным охранником трона, одним из первых вслед за самой Екатериной привился против оспы, но не был годен для рутинной управленческой работы, требовавшей систематичности и профессионализма.

Останься Орлов в армии, он, пожалуй, стал бы славным боевым генералом, настоящим отцом-командиром. Но лихой офицер не смог вписаться в образ фаворита новой эпохи, требовавшей образованности, внешнего лоска и деловой хватки. Орлов и его братья годились для переворотной акции или для поля боя, но не подходили на роль секретарей-помощников императрицы, почитателей идей Просвещения и поклонников изящных искусств. Кажется, он и сам это понимал — в 1770 году писал фельдмаршалу Румянцеву с иронией:

«Собирать лавры и отирать пота токи, от подвигов текущие, — не моя судьба. Знатно, я, хотя и отираю, да галанским (голландским. — И. К.) платочком, чтоб личико моё не оцарапать. Вместо поля — по паркету, а вместо боя, хотя и в струнке, и в шеренге, но, однако же, в танцах, аль в шармицеле, в жедепоме[171]. Вот вашего слуги упражнение, точащее пот из него, а мы, вас славя по стогнам града и на торжищах, прославившихся во свете позорища, невместимых вмещаем на позорище театра, где тол[ь]ко за нами и дела, как появится ваше имя, так руки обобьем с радости, а на нас никто не взглянет»[172].

Екатерина не зря назвала своего любимца «неутомимым лентяем». По мнению английского посла лорда Чарлза Кэткарта, он не обладал качествами, необходимыми, чтобы стать крупным государственным деятелем: «энергией и честолюбием». Конечно, скромником Орлов не был, награды и чины воспринимал как должное, но много и напряжённо работать, чтобы стать первым и незаменимым, не желал или не был способен.

В 1768 году Екатерина сделала ещё одну попытку приобщить любимца к высокой политике — включила его в состав Совета при высочайшем дворе, обсуждавшего важнейшие государственные вопросы, в первую очередь связанные с началом Русско-турецкой войны (1768–1774). Он участвовал в заседаниях вместе с фактическим министром иностранных дел Н. И. Паниным, вице-канцлером А. М. Голицыным, боевыми генералами П. И. Паниным и З. Г. Чернышёвым и генерал-прокурором А. А. Вяземским — правой рукой императрицы по части государственного управления и финансов. Словом, поучиться Орлову было у кого. Но выступал он редко — в основном представлял коллегам предложения от имени императрицы. Английский посол Роберт Ганнинг после знакомства с Орловым доложил в Лондон, что «всё им высказываемое предварительно внушается ему императрицей»[173]. В качестве генерал-фельдцейхмейстера граф докладывал о доставке к армии пушек и строительстве крепостей. Единственное серьёзное его предложение — в видах пополнения казны разрешить купцам «выписываться из подушного оклада за известную сумму денег»[174] — было реализовано уже после войны, в 1775 году.

Граф был сторонником войны с турками до победного конца и поддержал идею брата Алексея о посылке флота в Средиземное море для диверсии в тылу Османской империи и поддержки восстания греков против турецкого ига, для чего считал необходимым создать некое «учреждение освобождения греческого закона народов» с соответствующим финансированием и последующим взятием православных «под протекцию России»[175].

Первое предложение осуществить удалось: посланные с Балтики в Средиземное море эскадры с неизбежными при длинном переходе поломками и потерями оказались в сердце турецких владений. В результате Чесменского сражения 24–26 июня 1770 года неприятельский флот в Восточном Средиземноморье перестал существовать: в течение нескольких часов было взорвано и сожжено 15 линейных кораблей, шесть фрегатов и большое число мелких судов; погибли до 11 тысяч членов их экипажей. Остров Парос стал базой русского флота в Эгейском море, чьи корабли высаживали десанты на греческих островах и перехватывали суда, направлявшиеся в Стамбул. Реализовать второе не получилось: разрозненных греческих повстанцев не удавалось дисциплинировать, а русский десант был слишком малочисленным для полевых сражений и осад турецких крепостей.

В Молдавии и Валахии войска под командованием П. А. Румянцева в 1770 году нанесли поражение турецко-татарским отрядам хана Каплан-Гирея у Рябой Могилы (17 июня) и на реке Ларге (7 июля), а 21 июля, несмотря на десятикратный перевес сил противника, разгромили 150-тысячную турецкую армию у реки Кагул. Русские взяли крепость Хотин, Яссы, Бухарест и вышли к Дунаю. Однако война стоила дорого, и, несмотря на победы, в Петербурге задумались о мире.

В августе Григорий Григорьевич ознакомил Совет при высочайшем дворе с предложениями императрицы, как побудить турок к началу переговоров и с собственными соображениями о плане войны на следующий год. Склоненный к действиям решительным, если не сказать авантюрным, он предлагал направить корабли из Азова для прорыва через Керченский пролив в Чёрное море и призывал требовать от турок полной независимости для Молдавии и Валахии. Члены Совета возражали: требование независимости дунайских княжеств нереалистично, следует ограничиться отстаиванием прав православного населения; корабли могут прорваться в Чёрное море лишь с «великими трудностями», а посему рисковать не стоит; прежде чем идти на Константинополь, следует занять Крым[176].

В 1771 году армия генерал-аншефа Василия Михайловича Долгорукова решила судьбу Крымского ханства. 19 июня основные русские силы встали у стен главной турецкой крепости Кафы (Феодосии). Пехота и конница рассеяли пытавшихся пойти в атаку татар, а артиллерия отогнала от берега вражеские корабли. Командующий войсками противника в Крыму Ибрагим-паша сдался вместе с остатками гарнизона. Русские отряды без сопротивления заняли Судак, Ялту и Балаклаву. Павший духом хан Селим-Гирей отправился в Стамбул. Командовавший турецким флотом Абаза-паша не рискнул под огнём русской артиллерии пристать к крымскому берегу и повернул свои корабли, за что был казнён по приказу султана.

Усмиритель

Графу Орлову пришлось совершать подвиги не на войне. Из турецких владений в Россию пришла чума. Летом и осенью 1771 года она стала косить население Москвы. В середине сентября умирали по 900 человек в день. Меры властей — заставы, окуривание — запоздали; к тому же народ не верил иноземцам-докторам и считал, что из больниц и карантинов живыми не возвращаются.

Просвещённый архиепископ Амвросий запретил крестные ходы, не разрешал отпевать умерших при храмах и велел возить их прямо на кладбища, а ещё приказал снять с Варварских ворот Китай-города старинную Боголюбскую икону Божией Матери, чтобы избежать столпотворения перед ней. В ответ в городе вспыхнуло восстание. 15 сентября по набату многотысячная толпа — дворовые люди, оброчные крестьяне, ремесленники, рабочие мануфактур — ворвалась в Кремль и разгромила Чудов монастырь. На другой день восставшие взяли приступом Донской монастырь, убили скрывавшегося там Амвросия, затем начали крушить карантинные заставы и дома знати. Три дня на улицах и в самом Кремле шли бои, пока бунт не был подавлен прибывшими в Москву войсками.

Девятнадцатого сентября в Совете было зачитано донесение растерянного московского главнокомандующего, старого фельдмаршала П. С. Салтыкова: из города «все разбежались, и съестное с нуждою доставать можно». Необходимо было без промедления принять чрезвычайные меры. Почему выбор на фаворита, не вполне ясно; впоследствии Екатерина не раз утверждала, что тот сам «умолял» отправить его в Москву[177]. 21-го числа он выехал из Петербурга. В объявленном в тот же день манифесте говорилось, что генерал-фельдцейхмейстер граф Орлов имеет «полную мочь поступать во всём так, как общее благо того во всяком случае требует»; под его командование поступали все московские «начальники»[178].

Прибыв на место «для наведения должного порядка», граф действовал энергично и, главное, личным примером показал, что власти не боятся заразы и способны эффективно бороться как с ней, так и с нарушителями общественного порядка — «бунтовщиками» и мародёрами: пойманных при грабеже «выморочных домов» приговаривали к повешению, а затем отправляли перевозить и хоронить тела умерших от чумы.

Орлов поселился в царском Головинском дворце, а свой дом отдал под больницу. Активно заработали две комиссии: противочумная и следственная по делу о бунте и убийстве Амвросия. Главных зачинщиков не нашли, виновными же оказались тысячи, в том числе десятки, если не сотни участников убийства архиепископа. Выявить всех не представлялось возможным, а результат требовался немедленно, чтобы объявить его во всеуслышание. Орлов своей властью прекратил следствие и предложил сенаторам:

«Хотя по самой справедливости и должно стараться в изыскании истины доходить до самого источника, от чего преступление начало своё получило, дабы виноватые по существу их преступления наказаны были по точности их вин, но как при всём том по случаю нынешних несчастных в Москве приключений, от коих род человеческий подвергается гибели, нет ни времени, ни способов достигнуть до сего, а при всём том теперь нужда настоит, чтоб преступники, кои обличены или признались, как наискорее по винам своим были наказаны; хотя некоторые того и избегнут, но как всегда лучше виновного облегчить от наказания, нежели наказать невинного, то не соблаговолит ли собрание сей суд производить и виновных осуждать единственно уже по имеющимся ныне в деле окрестностям и доказательствам»[179].

В результате на месте смерти архиерея были повешены дворовый человек полковника Александра Раевского Василий Андреев и московский купец второй гильдии Иван Дмитриев. Ещё двоих подвергнутых казни определил жребий — он выпал дворовым Алексею Леонтьеву и Фёдору Деянову. Прочие получили кнут и каторгу.

Орлов сам ходил по больницам, наблюдал за качеством пищи и лекарств, заставлял сжигать одежду и постели умерших от чумы. Покойников теперь нельзя было хоронить в городе — для этого были открыты особые кладбища, где погребали бесплатно. Число карантинных мест и больниц было увеличено; однако Григорий Григорьевич, знавший, что народ их боится, разрешил лечиться на дому — лишь бы жилище было изолированным. Одновременно были сожжены три тысячи ветхих или выморочных домов.

Орлов приказал выдавать пособие помещённым на карантин, а врачам положил двойное жалованье; в случае смерти лекаря его семья получала пенсию. Для оставшихся без родителей детей был открыт приют. Граф отменил особо раздражавшие население меры — сжигание всех вещей умерших, закрытие бань, запрещение мелочного торга[180]. Позаботился он и об оставшихся без работы и, соответственно, без средств к существованию: по его инициативе были организованы общественные работы — мужики и бабы ремонтировали Камер-коллежский вал и углубляли его ров за 10–15 копеек в день.

Орлов понял, что распространению эпидемии способствовали скученность населения и антисанитарные условия, в том числе из-за наличия в городе мелких и крупных предприятий. Из его донесений императрица узнала, что в Москве «трудно завести дисциплину полицейскую, трудно различить, что Москва, а что деревня и на каких кто правах живет, особливо слободы». Малограмотное и радикально настроенное духовенство препятствовало работе врачей, а гарнизон оказался ненадёжным. Поэтому он предложил императрице:

«Весьма б полезно было, если б большие фабриканы добровольно согласились перенести фабрики в уездные города, ибо Москва отнюдь не способна для фабрик. Попов надобно стараться завести в Москве получше, а чтоб иметь их лучше, то надобно им содержание дать побольше, а чтоб дать содержание побольше, то приходы сделать побольше; а ныне много их умерло; и для того переговори с архиереями, чтоб малые приходы сообщить с другими, и, покуда церкви еще не опустели, то б служить в церквах, ежели они в дальнем расстоянии, священникам по очереди. Этот род людей много зла в Москве причиняет. Также московские военные гвардейские команды, отставные гарнизонные; они до того развратны, что способу поправить их не будет, разве перевесть их совсем, ибо их повиновение и дисциплина слово в слово, как чума. Я видел пример, где постояли на карауле великолуцкие солдаты с ними вместе, то и их узнать было неможно; они все почти имеют свои дворы, все торгуют, никто за ними не смотрит, перероднились с фабричными и с прочими жителями Москвы. Какой это народ обитателей здешних! Как посмотришь во внутренность их жизни, образ мыслей, так волосы дыбом становятся и удивительно, что ещё более чего в Москве и сквернее не делается»[181].

Усмирив Москву, граф заскучал и стал проситься обратно. 5 ноября последовал указ Екатерины о его отзыве и назначении московским главнокомандующим не менее надёжного, но более опытного администратора — ещё одного участника переворота 1762 года генерал-аншефа князя М. Н. Волконского[182].

Двадцать первого ноября Орлов выехал из Москвы. Ему надо было выдержать шестинедельный карантин в Торжке, однако императрица освободила любимца от этой обязанности. Прибывшего после сражения с «прилипчивой болезнью» графа Екатерина приняла вечером 4 декабря, а уже через несколько дней отправилась с ним на охоту «для стреляния птиц» с доброй выпивкой и холодными закусками[183].

В честь героя императрица приказала изготовить памятную медаль: на одной стороне был помещён портрет Орлова и выбит титул «Римския империи князь», (кстати, ещё не присвоенный официально); на другой — изображён он же на коне и в доспехах на фоне московского Кремля, с надписью: «Россия таковых сынов в себе имеет». Согласно легенде, слова первоначально были другие: «Такого сына Россия имеет», — но при вручении Орлов якобы стал на колени и попросил «переменить надпись, обидную для других сынов Отечества», что и было сделано, а по столице разнеслась весть о благородстве доблестного мужа.

Другим — монументальным — напоминанием о событии стали Орловские (Гатчинские) ворота в Царском Селе. Екатерина одобрила их проект, созданный Антонио Ринальди в том же 1771 году, но воздвигнуты они были через десять лет у выезда на ведущую в Гатчину дорогу. На обращённом к Гатчине фасаде ворот появилась надпись из стихотворного послания к фавориту поэта Василия Майкова: «Орловым от беды избавлена Москва».

Граф получил ещё одну, вожделенную для многих награду — уже второй миниатюрный портрет государыни работы Вигилиуса Эриксена, покрытый большим плоским бриллиантом, обошедшимся в 11 500 рублей. После кончины фаворита Екатерина позволила пожизненно носить этот знак отличия его брату Алексею, хотя обычно жалованные портреты возвращались в казну после смерти награждённого[184].

Незадачливый дипломат

По возвращении из Первопрестольной Григорий Григорьевич вернулся к привычному образу жизни — бывал во дворце и постоянно присутствовал на обедах государыни. 31 декабря 1771 года граф поздравил Екатерину с наступающим Новым годом и «забавлялся» с ней игрой в карты, а 25 января 1772-го она отмечала именины фаворита и пила за его здоровье…

Двадцать третьего января на заседании Совета при высочайшем дворе Орлов объявил о желании императрицы отправить «экспедицию на Константинополь», чтобы победно завершить тяжёлую войну, а заодно поинтересовался, надо ли «распоряжение» такой экспедицией поручать командующему армии генерал-фельдмаршалу П. А. Румянцеву. На следующий день в присутствии самой государыни президент Военной коллегии З. Г. Чернышёв заявил, что это предложение замечательно и осуществимо (а что ещё он мог сказать при Екатерине?), вот только войска для такого похода будут готовы не ранее июня, идти придётся через горы, операция займёт не менее трёх месяцев и вообще её исполнение «зависит от обстоятельств, которые в то время случиться могут». Орлов тут же возразил, что войска можно доставить морем в Варну; правда, для этого придётся строить транспортные суда на Дунае. Видимо, в роли завоевателя турецкой столицы граф видел себя. Но члены Совета единодушно высказались, что отважное предприятие «непременно поручить должно» Румянцеву[185].

Екатерина была за поход, поскольку желала окончить войну с блеском… но «обстоятельства» всё же случились и повернули дело иначе. Уже в декабре в Петербурге прознали, что турки склонны к заключению перемирия и переговорам, а к марту 1772 года эти известия подтвердились. Императрица ещё надеялась на будущую кампанию, но Румянцев доложил, что войска не укомплектованы, чтобы исполнять «план» генерал-фельдцейхмейстера. Тот предложил: если возвращать Молдавию туркам, надо там разорить до основания все крепости (кроме Бендер). Совет пришёл к решению провести мирный конгресс на занятой русскими территории — в Фокшанах, городке на границе Молдавии и Валахии, а до того содержать в Петербурге турецких переговорщиков со всей их свитой за казённый счёт.

Вопрос, кто на конгрессе будет представлять Россию, даже не обсуждался — если уж Орлову не случилось стать победоносным полководцем, он должен был стать победоносным переговорщиком. Правда, ранее он в подобных акциях никогда не участвовал. Поэтому вторым членом посольства Екатерина назначила тайного советника Алексея Михайловича Обрескова, с 1740 года находившегося на дипломатической службе, почти два десятка лет служившего российским резидентом в Стамбуле, знавшего турецкий и греческий языки и обычаи султанского двора. Опытный дипломат с начала войны успел посидеть в заключении в Семибашенном замке турецкой столицы, а затем пожить в ссылке в греческом городке Демотика и только в 1771 году был отпущен на родину.

Похоже, прагматичная Екатерина стала заранее готовить фаворита к почётной, но и ответственной миссии. Ещё осенью 1771 года глава российской дипломатии Н. И. Панин направлял ему письма о международном положении страны, в которых подробно описывалась «вся картина и вся связь наших негоциаций», причём речь шла не только про турок, но и про лукавых соседей: венский двор действует против России, а союзная Пруссия желает скорейшего прекращения войны, чтобы не оказывать помощь, но домогается раздела Польши[186]; к тому же эти державы настойчиво предлагают своё посредничество в мирных переговорах с Оттоманской Портой. Что из этих наставлений граф усвоил, сказать трудно; во всяком случае, доброжелательно настроенный к нему английский посол Кэткарт сетовал, что фаворит мог вполне разумно «обсудить отдельные предметы», но при этом не способен «связать нескольких различных мыслей».

Как бы то ни было, 9 апреля Совет формально обсудил посольскую инструкцию Орлову. 23-го числа он, как всегда, переехал с Екатериной в Царское Село, а 25-го, «по утру в начале 7-го часа, его сиятельство граф Григорий Григорьевич Орлов из Села Царского отправился в повеленный ему от ея императорского величества путь».

На Восток полагалось ехать дорого-богато. Орлов получил наряды и сопровождающих — маршалов, камергеров, дворян, пажей и 24 придворных лакея. В обозе посла находились кухня, запас вина, придворные экипажи. Екатерина, видимо, всерьёз полагала, что красавец-герой «должен действительно казаться ангелом перед такими деревенщинами»: «…у него свита блестящая и отборная, и мой посол не враг пышности и блеска»[187].

К июлю посольство добралось до штаб-квартиры армии в Яссах, а затем перебазировалось в Фокшаны. Турецкие послы не спешили — въехали в город лишь 20-го числа под пушечную пальбу, барабанный бой и музыку. К тому времени русские солдаты построили в дубовой роще за пределами Фокшан городок для переговоров: турецкий и русский лагеря были разбиты в версте друг от друга, а между ними располагался деревянный павильон для встреч делегаций.

Всё началось удачно. Главный турецкий посол, нишанджи (начальник канцелярии султана) Осман-эфенди, давний знакомый Обрескова, размещением остался доволен; и ведший дневник переговоров полковник Петерсон зафиксировал:

«…увидя неожиданно в диком лесу преизрядно просечённые аллеи, песком усыпанные, и, впрочем, оный лес столь хорошо расчищен, что издали его за изрядный сад принять можно. Не меньше также, по-видимому, оба турецких министра (Осман-эфенди и шейх мечети Айя-София Яссини-заде. — И. К.) внутренне удивлялись великолепному штату и богатому во всём убранству, а особенно как услышали они хор роговой музыки, к чему Осман-паша сказал, что он лагерь русский почитает за место, всякими весёлостями наполненное, каковых иногда и в большом городе сыскать трудно»[188].

Второй дипломатической победой стало недопущение к переговорам австрийского и прусского дипломатов в качестве посредников. Австрийцы готовы были протестовать, но 25 июля 1772 года в Петербурге была подписана русско-австрийская конвенция о разделе Польши, и идти на конфликт барон Иоганн фон Тугут не посмел.

Все эти протокольные заботы легли на плечи Обрескова. Григорий Григорьевич во всём с ним соглашался, но больше был занят охотой в окрестных лесах, для чего выпросил у Екатерины часть придворной охотничьей команды. Но затем он решил взять переговоры в свои руки, потребовав в качестве условия мира «удовлетворение за приключённые России убытки, ибо она противу воли своей введена в войну настоящую», и выдвинув на первый план болезненный для турок вопрос о признании Крыма независимым от Порты, поскольку именно крымские татары являлись «главнейшею причиной раздоров и кровопролитий между обеими империями».

Российский посол был убеждён: раз Крым завоёван русским оружием, императрица вправе даровать татарам «вольность», и спорить здесь не о чем, а потому нет смысла продлевать перемирие. Обресков вынужден был вступить в «великую борьбу» со старшим коллегой и объяснять ему, что по приказу в армейском стиле дела на переговорах не решаются. Он всё же смог «протянуть» перемирие до 10 сентября. Но теперь упёрлись турки, считавшие, что за Крым можно выплатить русским компенсацию, но нельзя отступаться от единоверцев. Когда же выяснилось, что противник на это не пойдёт, Осман-эфенди дипломатично заболел. Согласиться на «независимость» Крымского ханства он не мог, как и вернуться из Фокшан ни с чем — и то и другое грозило ему потерей головы. Григорий Григорьевич послу посочувствовал и по-дружески посоветовал вместе ехать в Петербург…

Во время частного визита к Орлову 8 августа Осман-эфенди предложил выход в виде утверждения султаном каждого нового хана. Обресков посчитал, что такая «апробация» «претит совершенной независимости», но увидел возможность для торга, сводящего этот пункт к пустой формальности, позволяющей султану сохранить лицо. Дипломат счёл за благо оставить спорный вопрос на усмотрение императрицы, а самим «о прочих артикулах трактовать». Но Орлов долго ждать не стал — 17 августа передал туркам ультиматум по крымскому вопросу. В результате конгресс был «разорван», а турецкие послы официально отозваны великим визирем. Известие из Петербурга о согласии на «некоторого рода инвеституру» пришло слишком поздно[189].

Не дожидаясь отъезда турок, Орлов поспешил в Петербург. 1 сентября, когда он ещё скакал в столицу, донесение о «разрыве турками Фокшанского конгресса» было прочитано в Совете. И уже два дня спустя графу был послан высочайший рескрипт: Екатерина формально одобряла его действия, но фактически запрещала возвращение, оставляла на его волю «продолжить вверенную ему негоциацию по её возобновлении и употребить себя между тем по его званию в армии под предводительством генерал-фельдмаршала Румянцева».

Огорчённый Обресков получил письмо от руководитеря внешнеполитического ведомства Н. И. Панина, возлагавшего вину за срыв переговоров на Орлова:

«Сердечно сожалею, мой любезный друг, о настоящем вашем положении. Видя из последних депешей ваших, что новозародившееся бешенство и колобродство первого товарища вашего испортили всё дело, в сих прискорбных и досадных обстоятельствах могу я вам по крайней мере принести уверения, побожась вам честью моею и уверяя вас как истинного друга, что ни малейшим образом и ничто в сём несчастном происшествии насчёт вашей особы отнюдь не упало, напротив того, её императорское величество внутренне удостоверены, что вам невозможно было ничего иного сделать в положении вашем, как то, что вы сделали. Поверьте, мой друг, что вам вся справедливость отдаётся и ваши прежние заслуги не помрачаются, конечно, от необузданности товарища вашего. И в самом деле: всякому постороннему человеку нельзя тому не удивиться, как первые люди в обоих государствах, посланные для столь великого дела, съехались за одним будто словом и, сказав его друг другу, разъехались ни с чем. Но меня сие нимало не удивляет, зная совершенно те обстоятельства, которые вам известны, и те, которые вам ещё неизвестны…»

Никита Иванович наделил подчинённого полномочиями продлить переговоры уже в ином месте и без оглядки на Орлова, поскольку ситуация при дворе принципиально изменилась:

«Вам препоручается извлечь Отечество из такого жестокого кризиса. Хотя по рескрипту к вам вы можете счесть, что прежний ваш товарищ и теперь с вами действительно будет, однако же я уповаю, что вы один останетесь на деле, а он сюда прискачет. Да пускай бы, против моего чаяния, он ещё там остался, то и в таком случае, конечно, вам не будет больше нужды его мечтательные мысли сколько уважать, как прежде, ибо его прежний случай совсем миновался; а потому и вы нужды более иметь не будете сокращаться вашим в делах просвещением и искусством в единых соображениях и расположениях его необузданных мнений и рассуждений, а можете надёжно, с большею твёрдостью держаться ваших собственных и его к оным обращать»[190].

Составитель «Анекдотов из жизни князя Григория Григорьевича Орлова» писал, что граф на переговорах держал себя столь возмутительно, что толкал и бил по щекам турок и при этом уверял: «Нельзя с таким народом инако обходиться»[191]. Даже принимая во внимание простоту манер фаворита, подобные поступки были совершенно немыслимы; но, очевидно, такие слухи гуляли по Петербургу — этот может…

Применительно же к нашим сюжетам можно сделать вывод, что фавориту, каким бы прочным ни было его положение, не следовало надолго удаляться от двора, дабы его покровительница не переключила внимание на кого-то другого. Екатерина стала размышлять о «холодности» любимца, о его любовных похождениях на стороне (давно известных, но вновь всплывших благодаря чьим-то услужливым напоминаниям), пусть и самых пустяковых. Опытный царедворец Панин, «которому государыня, может быть, сказала откровенно всё по этому делу, не нашёл нужным её разуверить, и когда случай представил новый предмет для благосклонности, дело само устроилось». Или при помощи того же Панина…

Разумеется, сыграло свою роль и недипломатическое поведение Орлова на ответственных переговорах. Другое дело, что и куда более умелому Обрескову не удалось заключить мир на последующих переговорах с турками в Бухаресте, тянувшихся до марта 1773 года. Камнем преткновения стал вопрос о допущении в Чёрное море не только торговых российских судов, но и военных кораблей, на чём настаивала уже сама Екатерина. Турки упирались и в ответ на эти требования предлагали только деньги. Но Орлову это уже помочь не могло…

Полуотставка

Очевидно, причины спешить в Петербург у Григория Григорьевича были. Десять лет он стоял рядом с троном и обосновался во дворце как ближайшая к государыне особа. Теперь же он впервые почувствовал непрочность своего положения. 3 августа 1772 года Сольмс проинформировал прусский двор:

«В отсутствие графа Григория Орлова произошла перемена, хотя и совершенно естественная, однако неожиданная, именно та, что её величество привыкла обходиться без него, изменила к нему свои чувства и перенесла свою благосклонность на другое лицо. <…>

Постоянное пребывание этого офицера в Петергофе, его забота быть всегда там, где находилась русская императрица, старание, с которым государыня искала отличить его среди толпы, заметные довольство и весёлость, проявляемые ею со времени отъезда прежнего любимца, дурное расположение духа и недовольство родственников и друзей последнего, наконец, тысячи ничтожных обстоятельств открыли глаза придворным, и, несмотря на то, что дело и до сих пор держится в большом секрете, нет, однако, никого из ежедневно бывающих при дворе, кто бы сомневался в том, что Васильчиков в самой большой милости у государыни, особенно с той поры, как он, несколько дней тому назад, был назначен камер-юнкером»[192].

Наблюдения иностранного дипломата передают атмосферу придворного мира, где не слишком заметному персонажу, оказавшемуся в нужное время в нужном месте, мог внезапно открыться счастливый «случай»; где придворные подмечали и обсуждали поведение и настроение монархини, её жесты и знаки — кому и почему оказано внимание. Важно было первым сообразить, что восходит новое светило, успеть услужить счастливцу, а вчерашнего любимца «обнести» в глазах государыни.

Екатерина сочла, что решительного, а то и буйного графа в столицу лучше не допускать. Посланный ему навстречу курьер вручил предписание отправляться в Гатчину — якобы из-за необходимости выдержать карантин. Автор известного и скандального сочинения о царствовании Екатерины Жан Анри Кастера сообщил, что, получив это приказание, Орлов «сохранял глубокое молчание и поворотил на Гатчинскую дорогу». Немецкий же сочинитель «Анекдотов…» описал ситуацию более драматически:

«Граф Орлов, которому сие пожелание несносным казалось, хотел сначала принудить угрозами и криком, чтобы его пустили далее ехать, однако ничего не успел и под прикрытием данного ему караула препровождён был в Гатчину… Когда граф Орлов приехал в Гатчину, то никто из служителей его не узнал, его даже боялись, поелику во время дальнего пути отросла у него страшным образом борода, также и платье его было разорвано, так что, исключая его знатность, не можно было подумать, чтобы он был граф Орлов, хотя всё сие с намерением и по совету других делал, дабы его не узнали, и таким образом тем надёжнее достичь он мог Петербурга».

Вряд ли этот рассказ достоверен, но слухи и толки о придворной «революции» могли гулять по Петербургу.

Приехав в начале сентября в Гатчину, Орлов заболел. Государыня отправила к нему лейб-медика Крузе. Полуотставленный граф, по сообщению прусского посла, по-прежнему получал содержание, имел придворную прислугу и принимал родных и друзей[193].

Ситуация должна была как-то разрешиться. В дальнейшем процедура попадания в «случай» и лишения статуса фаворита будет отработана, но пока у Екатерины такого опыта ещё не было, и она находилась в затруднении: допускать во дворец бывшего любимца не желала, долго держать под боком буйного вельможу в неопределённом положении считала неудобным, а лишать его чинов и отправлять в ссылку было не за что. Идеальным выходом стали бы добровольная отставка графа и его отъезд в дальние «деревни», но сам он к такому развитию событий был не склонен. Секретарь саксонского посольства Георг Адольф Вильгельм фон Гельбиг (он прибыл в Россию в 1787 году и провёл здесь восемь лет), усердно собиравший сведения об избранниках императрицы, уверял, что посланные к Орлову вельможи А. В. Олсуфьев и И. И. Бецкой привезли миллион рублей, но отчаянный граф отказался принять деньги под предлогом, что «это было бы слишком тяжело для государства»[194].

Орлов якобы заявил, что «не хочет ни в чём условливаться и предоставляет всё на решение своей государыни»[195]. Екатерина прибегла к посредничеству его более разумного старшего брата Ивана; авторитетный «старинушка» сумел успокоить Григория, а практичная императрица предложила бывшему возлюбленному договор на очень выгодных условиях: обещала предать все недоразумения «совершенному забвению» и объявила, что его дипломатический провал официально объясняется исключительно действиями «турецкого двора»; взамен он должен был во избежание «неприятных обстоятельств» взять на год «увольнение» от дел и жить в Москве или в имениях, за что ему полагался утешительный приз:

«Полтораста тысяч, кои я ему жаловала ежегодно, я ему впредь оныя в ежегодную пенсию производить велю из Кабинета.

На заведение дома я ему жалую одиножды ныне сто тысяч рублей.

Все дворцы около Москвы, или инде, где они есть, я ему дозволяю в оных жить, пока своего дома иметь не будет.

Люди мои и экипажи, как он их ныне имеет, при нём остаются, пока он своих заведёт; когда же он оных отпустить заблагоразсудит, тогда обещаю их наградить, по мере ему сделанных от них услуг.

Я к тем четырём тысячам душам, кои ещё граф Алексей Григорьевич Орлов за Чесменскую баталию не взял, совокупляю ещё шесть тысяч душ для графа Григорья Григорьевича Орлова, с тем чтоб он оныя выбрал или из моих псковских, или же из тех, кои у меня на Волге, или в которых уездах сам заблагоразсудит, всего десять тысяч душ.

Сервиз серебряный французский выписной, который в Кабинете хранится, ему же графу Григорью Григорьевичу жалую, совокупно с тем, который куплен для ежедневного употребления у датского посланника.

Как дом у Троицкой пристани (Мраморный дворец. — И. К.) готов будет, то, убрав его, как я намерена была, ему же, графу Григорью Григорьевичу Орлову, отдам вечно и потомственно.

Все те вещи, кои хранятся в каморцалмейстерской и у камердинеров, под именованьем его графских, и о коих сам граф Григорий Григорьевич Орлов о многих не знает, ему же велю отпустить.

По прошествии первого года лучше сам граф Григорий Григорьевич Орлов в состоянии найдётся располагать, как заблагоразсудит, и сходственнее с его к отечеству и к службе моей всегдашним усердием; с моей же стороны, я никогда не позабуду, сколько я всему роду вашему обязана и качеств тех, коими вы украшены и колико оныя отечеству полезны быть могут, и я надеюсь, что cиe не есть последний знак той честности, кою и вы во мне почитаете. Я же в сём иного не ищу, как обоюдного спокойствия, кое я совершенно сохранить намерена»[196].

Григорий Григорьевич условия принял, но попросил узаконить некогда дарованный ему титул князя Священной Римской империи и дать увидеться с императрицей, после чего собирался отбыть на лечение водами на французский курорт Спа.

Первая просьба была удовлетворена уже 4 октября: генерал-прокурору поступили соответствующий указ и княжеский диплом на латыни; его копию сенаторы отдали в Герольдию, а подлинник отправили Орлову[197]. На вторую не последовало ни разрешения, ни запрета. В ноябре 1772 года отставленный фаворит отправился из Москвы в Ревель, где незадолго перед тем купил замок Лоде с имением. 23 декабря теперь уже официальный обладатель княжеского достоинства прибыл в Петербург и на следующий день был принят Екатериной в присутствии И. И. Бецкого и статс-секретаря И. П. Елагина.

Очевидно, аудиенция прошла успешно: императрица на выходе из покоев милостиво беседовала с бывшим любимцем, а сам он был весел и даже шутил со своим преемником. Екатерина же продолжала заботиться о душевном состоянии дорогого для неё человека — попросила почт-директора, чтобы к Григорию не попадали заграничные газеты, в которых неделикатно «упоминается о нынешнем его положении», и даже лично написала какому-то немецкому издателю, что известие о ссылке фаворита ложно[198].

Князь, как и было обещано, остался при всех своих постах: «генерал-фельдцейгмейстер, над фортификациями генерал директор, Кавалергардского корпуса шеф, генерал-адъютант, действительный камергер, лейб гвардии Конного полку подполковник, Канцелярии опекунства иностранных президент и разных орденов кавалер».

По именным указам от 17 сентября и 22 декабря 1772 года за чесменскую победу Алексей Орлов получил четыре тысячи крепостных душ, а Григорий «в рассуждении великих услуг и ревности к ея императорскому величеству» шесть тысяч, «где сам за благо изобретёт». Алексею приглянулись земли обширной дворцовой Хатунской волости близ Серпухова; часть из них он подарил братьям Владимиру и Фёдору. Григорий уже в декабре выбрал себе имения с 1631 душой в Ростовском уезде, 995 в Нижегородском, 1790 в Ярославском и 1427 в Костромском[199]. Жалованные грамоты на эти владения были выданы братьям в декабре 1775 года[200]. Обещанный Григорию 150-тысячный пенсион неукоснительно выплачивался ему до самой смерти.

Уникальным прощальным подарком государыни стал серебряный сервиз, заказанный ею по рекомендации скульптора Э. М. Фальконе у парижского королевского ювелира Жака Ретье в 1770 году. Указом от 17 сентября 1772 года Екатерина пожаловала его Орлову вместе с ещё одним сервизом, приобретённым у датского посланника. Григорий расписался в получении обоих (весом 79 пудов 17 фунтов и 7 пудов 9 фунтов серебра соответственно) и стал обладателем роскошного набора посуды и столовых приборов. Первый сервиз на 60 персон состоял из трёх комплектов — столового, чайно-кофейного и десертного «вызолоченого», — включавших почти три тысячи предметов в стиле классицизма с «антическими украшениями» для изысканной трапезы: сотни тарелок, блюда, подносы, судки, террины (супницы) с крышками, суповые чаши, «погребцы», солонки и перечницы, соусницы, «шоколадник», «раковины на устерсы (устрицы. — И. К.)», «рюмочки для яиц», «передачи (подставки. — И. К.) для бутылок» и рюмок. Стол князя украшали два серебряных самовара, а к чайникам полагались спиртовые «камфорки»… Подарок обошёлся государыне в 283 293 рубля 68 копеек, а доставляли его в Петербург по мере готовности в течение нескольких лет. Но пользовался им фаворит недолго. Сервиз хранился в так и не отделанном до конца Мраморном дворце; после смерти хозяина Екатерина в 1784 году выкупила его и использовала по назначению. При Николае I, не любившем бабушку, часть предметов пошла на переплавку; в 1920—1930-е годы многие вещи были проданы за границу и находятся теперь в частных коллекциях[201].

Григорий Григорьевич вёл себя достойно, не раз благодарил Елагина за «благодеяния» и свои просьбы к императрице передавал через него, не беспокоя её лично[202]. Во дворце бывал, но не вёл себя навязчиво и, по словам графа Сольмса, «имел вид человека, который, чувствуя себя избавленным от тяжести, хочет насладиться свободою, и что он пожелал вернуться ко двору только для того, чтобы восторжествовать над замышлявшими держать его вдали, порадоваться их смущению и показаться публике, которая могла считать его виноватым». Сольмс передавал, что лакеи и горничные императрицы «озабочены и недовольны» её охлаждением к бывшему любимцу: «…все они знали графа Орлова, привыкли к нему, он их любил и покровительствовал им». Екатерина могла быть довольна: неверный фаворит относительно безболезненно превратился в доброго друга.

Французский дипломат Франсуа Мишель Дюран в мае 1773 года передал в Париж слова императрицы, сказанные «одному близкому ей лицу»:

«…я многим обязана Орловым; я осыпала их деньгами и почестями и всегда буду им покровительствовать; они могут, в свою очередь, быть полезны мне, но моё решение принято бесповоротно. Я терпела одиннадцать лет; я хочу жить наконец так, как мне заблагорассудится, и совершенно независимо. Что касается князя, он может делать всё, что ему вздумается: он волен путешествовать или остаться в Poccии, пить, охотиться; он может занять свои прежние должности и заведовать вновь делами. Если он будет вести себя как следует, то заслужит всеобщее уважение; ежели поведёт себя дурно — покроет себя позором. Природа создала его русским мужиком, таковым он останется до смерти. В любви он так же неразборчив, как в еде: калмычка, финляндка и самая изящная придворная дама в этом отношении для него безразличны; такова его бурлацкая натура»[203].

Екатерина, в свою очередь, получила такую же свободу в личной жизни и произвела дворцовую «перемену» без потрясений в системе управления. В 1774 году она честно призналась Потёмкину: «Сей (Орлов. — И. К.) бы век остался, естьли б сам не скучал». Жалуя новому избраннику генерал-адъютантство, она предупредила:

«Только одно прошу не делать: не вредить и не стараться вредить кн[язю] Ор[лову] в моих мыслях, ибо я сие почту за неблагодарность с твоей стороны. Нет человека, которого он более мне хвалил и, по-видимому мне, более любил и в прежнее время, и ныне до самого приезда твоего, как тебя. А естьли он свои пороки имеет, то ни тебе, ни мне непригоже их расценить и разславить. Он тебя любит, а мне оне друзья, и я с ними не расстанусь. Вот те нравоученье: умён будешь — приимешь; не умно будет противуречить сему для того, что сущая правда»[204].

Потёмкин оказался достаточно умён, чтобы внять предостережению.

Григорий Григорьевич смирился с появлением во дворце и в спальне Екатерины своего тёзки. Потёмкина он знал давно и когда-то сам рекомендовал храброго офицера Румянцеву. Его обидело лишь стремительное должностное возвышение младшего по чину: 30 мая 1774 года тот стал генерал-аншефом и вице-президентом Военной коллегии, то есть начальником генерал-фельдцейхмейстера. «Сумасброд» Орлов устроил императрице сцену и отбыл из Царского Села в столицу, но уже 6 июня сидел на царском обеде вместе с Потёмкиным и вскоре опять стал частым гостем за трапезой[205]. В конце концов он смог отдать должное сопернику. «Кн[язь] Ор[лов] всегда говорил, что Пот[ёмкин] умён, как чёрт»[206], — признала императрица в 1788 году.

В свою очередь Потёмкин, вступивший было в командование Конной гвардией, с возвращением Орлова из-за границы в начале 1776 года «от команды полку… отказался и не велел к себе с репортами ездить»[207].

По окончании «случая» Григория Григорьевича ушли в отставку его младшие братья — сначала Фёдор, а затем и Владимир. В феврале 1774 года прибывший на побывку с островов Эгейского моря Алексей Орлов, со слов самой императрицы, ехидно осведомился у неё о новом увлечении:

«Ал[ексей] Гр[игорьевич] у меня спрашивал сегодня, смеючись, сие: “Да или нет?” На что я ответствовала: “Об чём?” На что он сказал: “По материи любви?”

Мой ответ был: “Я солгать не умею”. Он паки вопрошал: “Да или нет?” Я сказала: “Да”. Чего выслушав, расхохотался и молвил: “А видитеся в мыленке?” Я спросила: “Почему он сие думает?”

“Потому, дескать, что дни с четыре в окошке огонь виден был попозже обыкновенного”. Потом прибавил: “Видно было и вчерась, что условленность отнюдь не казать в людях согласия меж вами, и сие весьма хорошо”»[208].

Бесстрашный герой-флотоводец, «смеючись», ещё и похвалил самодержавную императрицу за соблюдение конспирации на любовных свиданиях, хотя, надо полагать, лично проследил за событиями в бане. И Екатерина подобную наглость не только терпела, но и принимала дерзкого генерал-аншефа за обедом как ни в чём не бывало[209], что лишний раз подтверждает, насколько близкими были для неё Орловы. Алексей Григорьевич всё понял верно. Победно вернувшись с флотом из Средиземного моря (попутно захватив в Италии и доставив в Петербург самозванку «княжну Тараканову»), он в ноябре 1775 года тоже подал прошение об отставке, «пришед в несостояние, растроив всё моё здоровье и не находя себя более способным», — и тут же получил её вместе с «благоволением за столь важные труды и подвиги его».

Потерял посты З. Г. Чернышёв — президентство в Военной коллегии, должности подполковника Преображенского полка и шефа кавалергардов достались Потёмкину. У того, в свою очередь, появились новые противники в лице братьев Александра и Романа Воронцовых. Но перегруппировки в «верхах» теперь совершались плавно, без резких потрясений и для самих участников событий, и для всего государственного механизма.

В начале 1773 года Григорий Орлов, будучи в официальном отпуске, уехал в Ревель, а по возвращении в мае формально приступил к исполнению своих должностей и как ни в чём ни бывало стал появляться при дворе — в камер-фурьерском журнале этого года он 139 раз упоминается в качестве присутствующего на обедах и выходах императрицы. Тем не менее порой он хандрил, хворал, играл в карты, проигрывая крупные суммы — однажды целых 12 тысяч рублей. В 1774 году у него проявились первые признаки болезни — о «странных припадках» Владимир Орлов сообщал брату Алексею[210].

Он испросил у Екатерины отпуск за границу на два года и в январе 1775-го отбыл в европейское турне, в ходе которого посетил Берлин, Вену, Париж и Лондон. Знатный и богатый русский «боярин» «путешествовал по-царски» и производил сильное впечатление на иностранцев. «…привлекает взоры своей постатью и своими бриллиантами, которых у него так много, что он ими покрыт. Наши барыни таращут глаза на его широкие плеча»[211], — писал какой-то российский путешественник о его появлении в Версале в июле 1775 года. Но вдали от родины князь долго не выдержал — уже в начале 1776-го, а вскоре серьёзно заболел: английский поверенный в делах Ричард Оукс в донесении от 8 (19) марта сообщил о перенесённом Орловым «ударе паралича»; больного дважды навещала императрица, чем даже вызвала ревность нового фаворита[212]. К счастью, он быстро оправился и опять стал появляться при дворе, чувствуя себя там вполне уверенно, и даже на церемонии венчания наследника престола великого князя Павла 7 октября 1776 года отодвинул Потёмкина, чтобы пройти следом за государыней.

Появлялся Орлов и в Совете при высочайшем дворе, хотя выступал, судя по протоколам заседаний, редко: представлял свои мнения о ведении военных действий и доставке артиллерии для осады Очакова; предлагал ни в коем случае не уступать занятых крепостей Керчь и Еникале. При обсуждении мер по подавлению восстания Пугачёва он резонно указал, что предложение поставить в деревнях «рогатки и заставы» с целью не пропустить бунтовщиков из-под Оренбурга в другие провинции неисполнимо: власти не располагают потребным количеством войск, а местные мужики воевать не будут, зато станут чинить «зацепки» проезжающим; в итоге и те и другие «скорее к соединению с возмутителями расположены будут»[213]. Но он был настолько наивен, что поверил авантюристу, ржевскому купцу Астафию Долгополову, предоставившему подложное письмо якобы от яицких казаков с обещанием выдать властям Пугачёва, помог получить аудиенцию у царицы и две тысячи рублей (на обратном пути мошенник пытался скрыться с деньгами, но был пойман и отправлен на пожизненную каторгу в Рогервик).

Однако особого усердия на службе Орлов больше не проявлял. Сольмс доложил в Берлин о бывшем любимце императрицы:

«…ничего не ищет, не добивается ничего и не имеет никаких намерений мстить тем, которые были причиной его удаления; торжество же его состоит в том, что он может свободно появляться при дворе, где чувствует себя так же непринуждённо, как и прежде. Кажется, и сам он не хочет вернуться к той степени милости, на которой он был, и, напротив, очень доволен и своей полной независимостью, и тем отличием, которое ему всюду оказывают, и получением 200 т[ысяч] рублей на свои расходы. Теперь излюбленная тема разговоров его — хвастовство своими богатствами»[214].

Конечно, Орлову было чем похвастаться. После его смерти Екатерина в числе прочего имущества бывшего фаворита купила бриллиантовые пуговицы от его камзола[215].

Князь позволял себе публично порицать светское общество — мол, «смешно в России изучать французский язык и говорить на нём». Столь же непринуждённо Орлов интересовался молодыми прелестницами; в обществе судачили, что он отобрал для своего удовольствия четырёх выпускниц Смольного института[216].

Отставной фаворит уже более спокойно смотрел на возвышение других «случайных» людей и лишь однажды, в 1778 году, будучи, по словам Екатерины, «подущаем братьями, шёл против кн[язя] Потёмкина, но когда призван был для уличения к[нязя] П[отёмкина] в худом правлении частью войска, то убеждён был его резонами и отдал ему всю справедливость»[217].

Он по-прежнему считался важным вельможей, к которому нужно относиться с почтением. Молодой барон Мари Даниель Бурре де Корберон из свиты французского посла описал «приёмный день» у Орлова:

«Кабинет князя был полон людьми, ожидающими его выхода. Это был настоящий двор, о котором у нас, в европейских странах, не имеют понятия. Наши министры и даже принцы крови принимают вполне одетые и относятся к публике с уважением. А здесь азиатские нравы оставили ещё за собою деспотическую небрежность, вследствие которой высокопоставленные люди обращаются с публикой довольно нахально. Князь вышел к нам из своей комнаты в халате, с растрёпанными волосами и с длинной трубкой во рту. Все стали подходить и раскланиваться. Когда пришла моя очередь, то я сказал, что несколько раз уже заезжал к нему, но не заставал. Князь не дал мне договорить, взял за руку и сказал, что очень рад был исполнить моё желание и вперёд просит пользоваться его услугами. Затем он сел в кресло, велел парикмахеру делать папильотки, а сам продолжал курить и разговаривать. Со мной он, однако ж, говорил не долго. Спросив о некоторых общих знакомых, он приказал показать мне свою картинную галерею. Когда я проходил через толпу, все меня приветствовали — такую власть над людьми имеет фавор сильного человека! Осмотрев картины, среди которых есть хорошие, преимущественно фламандской школы, я вернулся опять к князю, простился с ним и ушёл очень довольный своим визитом»[218].

Однако фавор Орлова миновал бесповоротно. Сам он это понимал, и, кажется, не жалел об утраченном. Обратившемуся к нему в 1778 году по старой памяти английскому послу Гаррису (его страна в ту пору вела войну с восставшими американскими колониями и желала российской помощи) он честно ответил, что «уже не имеет никакого влияния при дворе, что противная партия взяла верх и что он слишком много обязан ея императорскому величеству, чтобы стараться свергнуть эту партию такими средствами, какие несомненно причинили бы ей много огорчений и беспокойства»[219].

В 1770-е годы неизвестный художник написал портрет Григория Григорьевича (он сначала был собственностью семьи, а сейчас выставляется в Третьяковской галерее). Сорокалетний вельможа с заметным брюшком выглядит старше своих лет, уже не красуется на коне в доспехах, а позирует, слегка подбоченясь, в отороченном горностаем (символ княжеского достоинства) богатом кафтане или шубе, при орденской ленте с жалованным миниатюрным портретом императрицы 1771 года, со спокойным выражением лица и чуть насмешливым взглядом. Нет никаких предметов, говорящих о служебных обязанностях портретируемого, а листы под его рукой похожи на рисунки или планы, ведь теперь он мог гораздо больше времени уделять строившейся для него роскошной резиденции — «каменному дому у почтовой пристани» (при Петре I на этом месте сушествовал Почтовый двор), или Мраморному дворцу, при сооружении которого использовались гранит и 32 сорта карельского, уральского, греческого и итальянского мрамора.

«Здание благодарности» на набережной Невы возводилось в 1768–1785 годах по проекту Антонио Ринальди и под личным надзором императрицы, которая не раз посещала стройку и требовала, чтобы там ничего не делалось, «не доложась меня». В парадной анфиладе дворца появились Орловский и Екатерининский залы. Первый украшали выполненные Ф. И. Шубиным скульптурные портреты пятерых братьев Орловых из белого греческого мрамора и барельефы, посвящённые победам Алексея Орлова-Чесменского. Во втором на стенах и мебели красовались золотые вензеля императрицы, потолочный плафон кисти Стефано Торелли представлял «Славу России относящуюся на бессмертные нашей августейшей императрицы дела», а под резным золочёным балдахином с короной и бархатными занавесями находился портрет самой Екатерины II.

Роскошный Мраморный зал был облицован мрамором семи пород более тридцати оттенков и прибайкальским лазуритом. Аллегорические барельефы на темы античной истории напоминали о верности и чести Орлова, а сюжет плафона работы Торелли «Свадьба Купидона и Психеи» повествовал о счастливом соединении влюблённых, преодолевших все испытания. Молодой французский дипломат, осмотревший дворец в мае 1779 года, не смог скрыть восхищения, но всё же похулил «плохие статуи» и неудачное расположение комнат. Тут, кажется, имела место явная зависть: надо же, какая роскошь досталась грубому русскому мужику (только стекло в одном дворцовом окне стоило 27 рублей!), который даже «не годится для дамского общества»[220]. Впрочем, похоже, не все дамы были с ним согласны…

Только по сохранившимся счетам на строительство дворца с 1768 по 1785 год было уплачено 1 219 677 рублей 46 1/4 копейки. Справить новоселье князь не успел, скончавшись в 1783 году, зато успел собрать для украшения своего нового дома коллекцию живописи. Художественные предпочтения Григория Григорьевича были достаточно просты — его интересовали прежде всего изображения коронованных особ. Среди девяноста восьми портретов картинной галереи — все цари из династии Романовых от Михаила Фёдоровича до Екатерины II (конный портрет кисти В. Эриксена), а также прусский король Фридрих II, шведский Карл XII, датские Кристиан V и Фредерик IV, английские Карл I и Георг III, австрийская эрцгерцогиня Мария Терезия и мелкие немецкие князья, родители Екатерины II[221]. Многие портреты были копиями, сделанными по заказу князя художниками А. П. Антроповым и Г. Д. Молчановым. Ведал же всей художественной коллекцией «живописных дел мастер» Георг Карл Герлах.

Видимо, не без подсказки таких специалистов в собрание князя попали настоящие шедевры. Что-то доставили комиссионеры самой императрицы, что-то князь покупал на аукционах и во время заграничных путешествий. Согласно составленному при приёме дворца в казну «Каталогу картин Мраморного дворца с указанием мест их повески» в пяти залах размещались образцы разных европейских школ живописи, в том числе картины «от лучших мастеров, то есть Рубенса, Рафаела, Ванлова (ван Лоо. — И. К.), Рембран[д]та, Кареджа (Корреджо. — И. К.), Шпаньолета (? — И. К.)». 383 живописных полотна были оценены в 47 080 рублей, «а за миниатюрные, финифтянные, мозаические, костяные и прочие всего 210 штук за 12 920 рублей»[222]. Имелся в Мраморном дворце и минц-кабинет с коллекцией монет и медалей, которые потом попали в императорское собрание.

Сам же Орлов предпочитал проводить время в любимой Гатчине. Там тоже шла грандиозная стройка. Каменный дворец был заложен 30 мая 1766 года по проекту Ринальди; строительство вёл его помощник, «каменных дел мастер» Микеле Кьеза. Директором-распорядителем выступал доверенный человек князя Рейнгольд Вильгельм (Вилим Романович) фон Польман. По уверению составителя «Анекдотов из жизни князя Григория Григорьевича Орлова» этот немецкий выходец служил в голштинских войсках Петра III, был отставлен, а затем каким-то образом вошёл в доверие к фавориту, управлял его хозяйством и по его протекции попал на придворную службу. Последнее соответствует действительности: Польман стал камергером, а затем егермейстером в чине генерал-поручика, в 1770-х годах возглавлял Контору вотчинного правления Царского Села. Его тёзка и родственник (возможно, брат или сын) состоял флигель-адъютантом штаба генерал-фельдцейхмейстера и в 1777 году был назначен старшим адъютантом. После отставки Вилима Романовича в 1778 году его место занял другой адъютант генерал-фельдцейхмейстера подполковник Фридрих Вильгельм (Фёдор Фёдорович) Буксгевден, который и завершил строительство дворца.

Официальной датой окончания работ считается 1781 год, как значилось на памятной бронзовой доске[223]. Однако уже к середине 1770-х возведение дворцового комплекса было завершено, и Орлов вывез в Гатчину свои коллекции, ранее хранившиеся в доме на Мойке. Князь обладал довольно большим собранием скульптур, приобретённых, естественно, с помощью того же Ринальди и самой Екатерины. Мог ли фаворит не любить античное искусство, которым была очарована государыня? А потому статуи, бюсты и барельефы — подлинные древние обломки и копии — оказались у князя. Многие из них были куплены в Италии фаворитом Елизаветы Петровны и настоящим знатоком Иваном Ивановичем Шуваловым[224]. Кроме того, Орлов, в оружии явно разбиравшийся лучше, нежели в искусстве, был обладателем более шестисот ружей и почти 150 пистолетов[225].

В Гатчине князь проводил «естественнонаучные» опыты. Правда, никаких учёных открытий он не сделал, да, вероятно, к этому и не стремился — видимо, ему нравился сам процесс. Здесь у него хранился подаренный уральским заводчиком Н. А. Демидовым природный магнит, удерживавший пятипудовый корабельный якорь; на башне дворца появились громоотвод и оборудованная астрономическими приборами обсерватория (ещё один телескоп имелся над покоями Орлова в деревянном летнем дворце в столице). Он в компании императрицы с интересом наблюдал, как на морозе «разлетелась со страшным треском» заполненная водой чугунная бомба…

Одновременно с дворцом создавался входящий в моду английский парк, который, в отличие от регулярного французского, должен был воспроизвести природу в её естественной красоте, но усилить впечатление с помощью искусства садовника, чтобы воздействием на чувства возвышать и облагораживать душу зрителя, вроде бы случайно раскрывая перед ним природные виды и творения рук человеческих.

Таким мастером садового искусства стал шотландец Чарлз Спаррод. Для создания как бы естественного пейзажа по его указаниям была исправлена береговая линия озёр, убрана дикая поросль, открыты виды, кое-где почти полностью заменена растительность. Гряда Длинного острова, разделяющая озёра и сад, позволила создать несколько участков с разными пейзажами. В той части берега, которая просматривалась из окон кабинета князя Григория в башне, была выкопана гавань, очертаниями напоминавшая Чесменскую бухту, а на полуострове поставлен Чесменский обелиск в память о выдающейся победе его брата Алексея над турецким флотом. Берега были украшены павильоном Венеры, террасой-пристанью и каменными мостами[226].

Во время строительства хозяин жил в сооружённом в 1769 году большом деревянном усадебном доме на берегу Белого озера. Сюда он возвращался после поездок в Петергоф и Царское Село, здесь принимал многочисленных гостей — и знатных придворных, и старых сослуживцев вроде сохранившего былые привычки отставного прапорщика Платона Лаврова, описавшего в дневнике несколько весёлых дней, проведённых в Гатчине в августе 1778 года:

«…15. Разговлялся с князем и пил много вина и пива, а пьян не был.

19. День Донской Богородицы. Кушал с князем и был пьян, растерял платки и табакерку. Ввечеру танцевал и прыгал, потом мучился совестью. <…>

24. Князь с Васильчиковым ездили на охоту, привезли 10 зайцев, обедали у Петра Григорьевича Демидова, а я обедал с Анною Осиповною и гуляли по саду, нас вымочил дождик.

26. Княгиня пожаловала мне сама сорочку после обеда. Очень были веселы.

30. Во время стола меня подпоили, и я плясал у Марьи Васильевны [Шкуриной] в комнате»[227].

Екатерина, как и прежде, навещала своего соседа-помещика, а он порой оказывал ей услуги — например, в июне 1773 года пригласил в свой гатчинский дворец только что прибывшую в Россию ландграфиню Вильгельмину Каролину Гессен-Дармштадтскую с дочерьми, одна из которых предназначалась в невесты великому князю Павлу. Здесь высокая гостья встретилась с Екатериной в приватной обстановке, чтобы «устранить затруднения первого свидания», а после обеда у Орлова все вместе отправились в Царское Село[228].

Как всякому помещику, ему приходилось разбираться с границами владений и поступками грубых мужиков. Один из таких почтенных соседей, управляющий Кабинетом Адам Васильевич Олсуфьев, отправил Орлову стихотворную дружескую жалобу на его «подданных»:

Светлейший князь,

Милостивый государь!

С малюткою поклон мой низкой приношу.

Внемли мне, государь, о чём тя днесь прошу.

По счастью моему живу с тобой в соседстве,

Но от чухон твоих теперь в немалом бедстве.

Исторгни из меня заботу и тоску,

Из Лигова позволь мне в сад мой брать песку.

Они ж треклятые свою всю мертвечину,

Лишь кожу ободрав и с гривой сняв личину,

Во рвы глубокие в дали не зарывают,

Но, вместо ладона, мне под нос в лес бросают.

Четыре с кабака дни сряду не сходили,

Ромашку под ячмень верхами боронили.

Умышленно моих убили трёх собак,

Вино лишь только пьют и в рот кладут табак.

«На большан не глядут, рапотать не селают»,

«Се ф разности сивут, и ляшут, и куляют».

Чтоб чорт их задавил или б повесил бес,

За то, что сверх того весь вывели мой лес[229].

Иногда Орлов мог, тряхнув стариной, блеснуть на празднествах. 24 ноября 1773 года, в день тезоименитства императрицы, камер-фурьерский церемониальный журнал зафиксировал: именинница «соизволила выдти в картинную залу, и начался увеселительный бал, а в семь часов, при пушечной пальбе, зажжён был фейерверк. Ея величество и их высочества с принцами соизволили смотреть из столовой комнаты. Содержание того фейерверка и планы раздавал его светлость князь Григорий Григорьевич Орлов и генерал Миллер. По окончании фейерверка, в картинном же зале, малое время танцевали»[230].

В тот же день, согласно донесению пруссака Сольмса, Орлов сделал государыне ещё один подарок:

«Тот знаменитый большой бриллиант, который был доставлен несколько лет тому назад из Персии в Европу и хранился долгое время в амстердамском банке и который, наконец, был привезён сюда, для продажи русскому двору, но не был продан, потому что не могли сойтись в цене; бриллиант этот был поднесён в этот же день. Граф Орлов, купив его за 400 тысяч рублей у армянского купца Лазарева, которому было доверено это драгоценное сокровище, поднёс его ея величеству государыне как букет ко дню ея тезоименитства, и монархиня удостоила принять его»[231].

За романтической картиной бесценного подарка со стороны благородного подданного (вариант — удручённого возлюбленного в надежде вернуть расположение) стояла более прагматичная реальность. Камень, найденный в копях индийской Голконды, после многих легендарных приключений оказался в Иране, где его приобрёл армянский купец Григорий Сафрас (Ходжеминасов), долгое время хранил в амстердамском банке, а в 1772 году получил половину его стоимости от своего племянника, ювелира российского двора Ивана Лазарева, и ему же доверил продажу камня.

Любившая эффектные жесты Екатерина обставила всё красиво: драгоценный камень в 189,62 карата формально действительно купил Григорий Григорьевич, но заплатила она сама. 11 января 1774 года императрица велела управлявшему Кабинетом А. В. Олсуфьеву:

«…выдайте секретно из Кабинета ювелиру Лазареву на те в течение нынешняго 1774 г. сроки, в которые должен ему заплатить кн[язь] Гр. Гр. Орлов, 75 т[ысяч] рублёв за купленный им у него большой бриллиянт, в подарок нам от него поднесённый, так чтоб он, князь Орлов, о заплате за него сей суммы сведал не прежде, как когда помянутый Лазарев, возвращая ему обязательство его оной, благодарить будет за полученный уже исправный платеж сих 75 т[ысяч] руб.».

Всего же Лазареву в рассрочку полагалось из «комнатной суммы» 400 тысяч рублей; выплата растянулась до 1780 года[232], но зато армянский купец стал потомственным российским дворянином. Роскошный дар, получивший имя его номинального покупателя, украсил императорский скипетр. Получилось эффектно: публике были одновременно продемонстрированы благодарность верноподданного, верность отставленного фаворита и экономия государственных средств.

Между тем верноподданный и отставленный стал подумывать о женитьбе — теперь она стала возможна. Но и обзавестись семьёй он умудрился в своём фирменном стиле, не считаясь с приличиями и законами.

Скандальный брак

Екатерина Зиновьева, будущая княгиня Орлова, появилась на свет 19 декабря 1758 года в родовитой, но не очень богатой семье; её отец — генерал-майор (впоследствии генерал-поручик) и обер-комендант Петропавловской крепости и города Санкт-Петербурга Николай Иванович Зиновьев; мать — Евдокия (Авдотья) Наумовна, дочь вице-адмирала Наума Акимовича Сенявина. Родная тётка Екатерины по отцу Гликерия (Лукерья) Ивановна вышла замуж за полковника Григория Ивановича Орлова и стала матерью фаворита.

О детстве девушки практически нет сведений; можно предположить, что она получила обычное для дворянской барышни домашнее образование; во всяком случае, она знала французский язык — сохранились и были опубликованы в XIX веке её послания к брату, написанные по-французски. Судьба барышни из хорошей семьи так и осталась бы ничем не примечательной, если бы случай не свёл её с Григорием Орловым.

Силач и отважный красавец увлекался придворными фрейлинами, в числе которых была и Катенька. М. М. Щербатов, обличая «повреждение нравов в России», заявил, что Орлов «тринадцатилетнюю двоюродную сестру свою, Катерину Николаевну Зиновьеву, иссилничал и, хотя после на ней женился, но не прикрыл тем порок свой, ибо уже всенародно оказал своё деяние и в самой женитьбе нарушил все священные и гражданские законы»[233]. Что касается законов, историограф и моралист был прав — они запрещали браки столь близких родственников, а вот его утверждение о насильственных действиях Орлова в отношении кузины, скорее всего, основано только на придворных сплетнях. Видимо, новоиспечённая княгиня была искренне привязана к супругу; именно ей приписывали авторство безыскусных стихов, ставших популярным дамским романсом:

Желанья наши совершились.

Чего ещё душа желает?

Чтоб ты мне верен был,

Чтоб жену не разлюбил,

Мне всякий край с тобою рай.

Но, вероятно, Щербатов легко поверил слухам, поскольку Григорий Григорьевич имел репутацию соблазнителя и мужлана.

В ноябре 1776 года англичанин Оукс доложил в Лондон, что Орлов собрался жениться на девице Зиновьевой, «к которой давно был привязан менее неразрывными узами». Братья были против кровосмесительного брака (жених и невеста находились в четвёртой степени родства) и даже обращались за поддержкой к Екатерине II, но она «отказалась помешать этой свадьбе»[234].

Парочке перемывали кости светские сплетники. Придворные пересуды зафиксировал в дневнике секретарь французского посольства, а затем поверенный в делах Франции при русском дворе, известный любитель пикантностей барон Мари Даниель Бурре де Корберон: что юная фрейлина якобы имела детей от Орлова и вновь беременна; что он будто бы назначил ей содержание в 100 тысяч рублей и подыскивает официального мужа; что «князь представит свидетелей, которые под присягой покажут, что Зиновьева не дочь своего отца и своей матери»[235]. Последнее обстоятельство хотя и покрыло бы позором почтенное семейство, но устранило бы препятствие к заключению брака…

Судя по материалам открытого церковными властями расследования, венчание состоялось 5 июня 1777 года:

«Копорского уезда церкви Bocкpeсения Христова священник с причетником объявили: “Его светлость Григорий Григорьевич поимает себе в супружество умершего генерал-мaиopa Николая Ивановича Зиновьева дочь его, девицу Ульянию, оба первым браком, благочестивые веры греческого и великороссийского исповедания, раскола и противности Святой Церкви не имеют, волею своею сочетаваются, добрым своим произволением, а не с принуждения чьего”»[236].

Согласно этим документам таинство бракосочетания совершил священник Сергей Романов из приходского храма соседнего с Гатчиной села Суйды — владения прадеда А. С. Пушкина Абрама Петровича Ганнибала.

Новость распространилась мгновенно. Придворные дамы делились друг с другом подробностями церемонии: «…над Зиновьевой венец держал её брат, а над Орловым — ординарец, простой солдат; две дочери, которых он имеет от Зиновьевой, теперь узаконены»[237] (никаких дочерей в природе не было). Брак вызвал скандал. Делом заинтересовалась не только Церковь. В биографиях Орлова указывается, что оно рассматривалось в Совете при высочайшем дворе, однако в публикации протоколов Совета это обстоятельство не отражено. Но епархиальная консистория и Синод едва ли осмелились бы возбуждать следствие без влиятельной поддержки.

Императрица была вынуждена вмешаться. 29 августа 1777 года она собственноручно написала архиепископу Новгородскому и Санкт-Петербургскому Гавриилу (Петрову):

«Моё желание есть, чтоб ваше преосвященство консистории своей чинили прещение далее поступать во мнимом деле князя Орлова. Столь знаменитые его предо мною и государством заслуги влекут за собою не безпокойство, не следствие тут, где пятнадцать лет тому назад ещё мною предвидено было, что потребны объяснительные постановления для брачных обязательств, кои от меня Синоду в 1762 г. приказано было сочинить, но и по cиe время осталося то без исполнения»[238].

Прямо отменить каноническое право государыня не могла, но лукаво сослалась на необходимость иметь к нему некие «объяснительные постановления». Архиерей возразить не посмел, но дело оставалось в консистории. В феврале 1780 года Екатерина уже потребовала:

«Из уважения к заслугам генерала-фельдцейхмейстера князя Орлова предо мною и отечеством я желаю, чтоб ваше преосвященство дело, в консистории вашей имеющееся, о браке его с княгинею Екатериною Орловою, урождённою Зиновьевою, с повелением моим к вам, августа в 29-й день 1777-го года писанным, об оставлении дальнейших по делу сему изысканий, взнесли в Cинод для сведения его, дабы им и потомству их по оному браку никакое затруднение, безпокойство и взыскание учинено быть не могло»[239].

Категорично выраженная воля государыни была исполнена — грозившее разводом дело было навсегда погребено в архиве Синода.

Екатерина II сумела проявить снисхождение к человеку, которому была обязана своим величием, или понимала, что его унижение бросает тень и на неё. Впрочем, циничный шевалье де Корберон после общения с придворными сделал вывод: «…императрица смотрит на эту свадьбу сквозь пальцы, для того, чтобы сделать Орлова ненавистным народу, так как женитьба на двоюродных здесь не в обычае и считается преступлением. Она давно уже ищет случая отмстить Григорию Орлову за дурное с ней обращение»[240].

Молодая княгиня была пожалована в статс-дамы, 22 сентября получила орден Святой Екатерины Большого креста[241], чем вызвала зависть других придворных дам. Императрица не раз приглашала её за свой стол и подарила серебряный туалетный набор[242]. 13 февраля 1778 года княгиня с мужем присутствовала среди избранной публики на празднике по случаю рождения императорского внука, великого князя Александра. Гости слушали в придворном театре оперу «Ахилл», а затем отправились во «внутренние комнаты», где их ожидали ужин и карточная игра с сюрпризом: у каждого столика стоял ящик с бриллиантами, и выигравший брал оттуда камень в один карат[243].

Кажется, Екатерина Николаевна обрела счастье в семейной жизни, хотя муж был на 24 года старше её и обладал непростым характером. «Граф (тогда уже князь. — И. К.) Орлов неразлучен с своею новою женою. Она капризна, упряма и очень молода. Он всё ещё в большой милости, но не старается ею пользоваться, и я боюсь, что, вследствие его лености, никакая побудительная причина не заставит его принять деятельное участие в делах»[244], — писал английский посланник Джеймс Гаррис в феврале 1778 года. Орлов более не играл роли в большой политике, и по этой причине его имя теперь редко встречалось в донесениях иностранных дипломатов. Но отслеживавший придворные новости очередной фаворит императрицы П. В. Завадовский сообщил своему покровителю фельдмаршалу П. А. Румянцеву, что Григорий Григорьевич помирился с роднёй и в январе 1779 года желает ехать в Москву — «показать жену братьям своим»[245].

Молодожёны поселились в столичном доме Орлова на Мойке и обустраивали свою загородную усадьбу — Гатчину, в которой по четвёртой ревизии (1782) числились 3379 душ[246]. В гатчинском деревянном доме имелись все необходимые помещения: приёмный зал, бильярдная, кабинеты и украшенные картинами спальни. Безыскусно написанный дневник упомянутого уже гуляки Платона Лаврова, часто гостившего в загородной орловской резиденции, порой даже в отсутствие хозяина, рассказывает о повседневных занятиях обитателей Гатчины в июне 1778 года:

«…24. День воскресный. Был у всенощной. У обедни была княгиня. После обеда ездили на встречу князю и с ним вместе приехали. Обедал Завадовский.

25. Были с княгинею у обедни. После, в билиардной, князь сказал мне, что он много мелит пустяков, и на то: мешай дело с бездельем, лучше с ума не сойдёшь. <…>

26. Поутру у князя говорили празднословие.

27. Разговаривал с князем, празднословие в билиардной и виделся с Павлом и Михаилом Сергеевичами Потёмкиными. С ними князь уехал в Петергоф.

28. Отслушав всенощную, был у Александра Николаевича Зиновьева (брата княгини. — И. К.). У обедни была княгиня и фрейлины Шкурины.

29. К вечеру приехал из Петергофа князь.

30. Поутру ездили стрелять; пошли от плотины. Тут князь один стрелял, а [мы] с Завадовским и с Зиновьевым стояли и разговаривали на плотине. Потом все стреляли, идучи по речке до самой мызы Колпиной. В 3-м часу пополудни приехала к нам с меньшою Шкуриною в одноколке княгиня и поехали обедать. В вечеру князь и княгиня ездили гулять, и у княгини лошадь испугала собака, и с сего числа не велел князь давать ей одной лошадей за резвость и за слабое правление лошадьми»[247].

Государыня супругам благоволила. Бывший фаворит, быстро растративший своё огромное состояние, летом того же года решил занять у амстердамских банкиров Яна и Карла Гассельгреенов сразу два миллиона гульденов (больше миллиона рублей) под четыре процента с погашением за десять лет под залог пяти тысяч крепостных душ в своих имениях в Копорском уезде, ещё стольких же в Ярославском, Ростовском и Костромском уездах, Сальминском погосте в Выборгской губернии и эстляндской мызе Лоде. Банкиры потребовали официальных «уверений» о принадлежности имений заёмщику и гарантий от «короны», что они «убытка никакого не потерпят». Требовали, как оказалось, не зря. Орлов в прошении императрице признал, что часть указанных имений уже заложена при займе в 200 тысяч рублей, но обещал выплатить долг, «умеряя издержки в жизни моей». Вряд ли Екатерина в это поверила, но в милости не отказала — 9 июля последовал высочайший указ Сенату: «…Ежели в платеже процентов с заёмного капитала в надлежащее время по обязательству не будет исполнено, то мы верно и исправно весь подлежащий им (банкирам. — И. К.) платёж повелим учинить из наших государственных доходов, не допуская их ни до каких убытков», — после чего Сенат отправил банкирам соответствующее «уверение»[248].

В последний раз Екатерина побывала в Гатчине 24 августа 1779 года, и гостеприимный хозяин снова сумел порадовать её эффектной выдумкой; этот визит был описан в «Санкт-Петербургских ведомостях»:

«Её императорское величество, минувшего августа 24-го числа, благоволила обрадовать своим посещением его светлость князя Григорья Григорьевича Орлова, в Гатчиной его мызе, от Сарского Села в 19-ти верстах лежащей, и там иметь обеденное кушанье. После же стола изволила забавляться картошною игрою, между тем петы были италианские кантаты, кои пела сама хозяйка светлейшая княгиня с музыкою.

Её императорское величество, изъявив при том высочайшее своё удовольствие, благоволила после прогуливаться в устроенном в аглинском вкусе хозяйском саду, откуда с хозяином и хозяйкою изволила переехать через озеро, к Китайским баням, а потом ехать в лежащую от дома в двух верстах с половиною рощу. Там в дали, пред некоторым сельским строением, по сторонам, представились две хлебные и одна сенная скирды, которые по приближении высочайшей посетительницы вдруг раздвинулись, и внутри каждая представила приятную полевую залу. Сии залы убраны были столами, из снопов сделанными лавками и по стенам фестонами. Позади же оных видны были в перспективном расположении сельские жилища и мост, проведённый через долину с одной горы на другую, по которому пастухи гнали стада.

Её императорское величество в одной из помянутых зал, на составленной из снопов лавке, изволила кушать чай и, оказав хозяину и хозяйке отличное удовольствие, по наступлении вечера изволила возвратиться в хозяйский дом, хозяйке же, светлейшей княгине, пожаловать весьма драгоценные брилиантовые серьги; и уже в сумерьки оттуда предприять, в Сарское Село, путь обратный»[249].

В эти годы (1778–1779) Фёдором Рокотовым был написан портрет Екатерины Орловой в атласном белом платье со знаком отличия статс-дамы — миниатюрным портретом императрицы на голубом банте в обрамлении бриллиантов и с бриллиантовым вензелем, — красной орденской лентой женского ордена Святой Екатерины и накинутой на плечи горностаевой княжеской мантией (одно время авторство приписывали другому знаменитому живописцу — Д. Г. Левицкому[250]). Портрет и его копия, созданная уже после смерти княгини, в 1782–1783 годах, теперь находятся в собрании Государственной Третьяковской галереи[251].

Счастье княжеской четы оказалось недолгим. Екатерина Николаевна была слаба здоровьем; хворать стал и Григорий Григорьевич. В письме 1780 года П. В. Завадовский сообщил П. А. Румянцеву, что князь, «ослабев телесно в удивление всем», желал посетить минеральные воды в Царицыне[252]. К тому же докучали кредиторы; чтобы расплатиться по долгам, Орлов даже собирался продать свою Ропшу[253].

Но семейство всё же собралось за границу — князь стремился вылечить жену и обрести наследника. 25 апреля 1780 года последовал указ об «увольнении» Григория Григорьевича от дел на два года «для лечения болезни» с сохранением жалованья[254]. 9 мая Орлов из Риги написал своему приятелю, послу России в Англии С. Р. Воронцову о предстоящем отплытии за границу с женой и двоюродной племянницей, фрейлиной Анной Степановной Протасовой[255].

Супруги оказались в Лейдене, где практиковал знаменитый доктор Гобиус (Гобиеус), в приёмной которого встретили бывшую подругу императрицы княгиню Е. Р. Дашкову, о чём та поведала в мемуарах, к сожалению, не указав точной даты: «Когда служанка открывала дверь, я увидела во внутренних комнатах князя и княгиню Орловых, очевидно пришедших посоветоваться с доктором. Удивление моё было безгранично, тем более что я не знала, что они уехали из России»[256].

Из писем Орлова, адресованных Воронцову, следует, что в июне — июле 1780 года они с женой находились на курорте в Эмсе, перебрались в другую известную европейскую здравницу — в Спа, где в 1717 году доктора пользовали минеральными водами Петра I[257]. 24 августа в Спа Орловы нанесли визит лечившемуся там же шведскому королю Густаву III, а на следующий день княгиня обедала у него. «Она пьёт воды, — писал королевский лейб-медик Дальберг, — чтобы получить наследников; они уже посетили Пирмонт, Эмс и другие минеральные воды. Сам князь Орлов сильно постарел»[258]. Давний корреспондент Екатерины II немецкий барон Фридрих Мельхиор Гримм сообщил ей в октябре 1780 года, что в Брюсселе Орлов «попал в руки английского медика, известного шарлатана, который давал ему средства, способные убить лошадь, и что он стал чувствовать себя всё хуже»[259]. В Брюсселе Дашкова ещё раз пересеклась с Орловым, «где он остановился проездом в Париж, а оттуда в Швейцарию, где его жена должна была лечиться у Тиссо»[260].

В Париже, встретившись с Гриммом, Орловы сообщили ему, что намерены отправиться на юг Франции, а оттуда в Швейцарию, чтобы посетить какого-то крестьянина-знахаря Мишеля. «Я нашёл его здоровье лучше, чем полагал, — написал барон своей венценосной адресатке 1 (12) января 1781 года; — напротив, княгиня жалуется, что она очень больна, хотя это и незаметно. Я думаю, что если бы они оба захотели отказаться от лекарств и шарлатанов, то были бы здоровы; но княгиня воображает, что лекарства помогут ей произвести на свет маленького князя Орлова»[261]. В ответе, датированном 19 марта, Екатерина II поручила ему передать князю, чтобы тот «привозил по возвращении маленького князя Орлова visible ou invisible[262]»[263].

Воды знаменитых курортов помогали против гинекологических и желудочных заболеваний, катара и астмы, нарушений сердечно-сосудистой системы; но у княгини, видимо, развивался туберкулёз. 6 (17) июня 1781 года Гримм среди прочих новостей сообщил Екатерине из Парижа, что князь и его жена «бегают за здоровьем и плодородием по Швейцарии»[264]. Сам Григорий Григорьевич в первой половине 1781 года сообщил Семёну Воронцову из Швейцарии, что рассчитывал вернуться в Россию в июле, но этому помешало «жены моей слабое состояние»[265]. 16 (27) июня 22-летняя Екатерина Николаевна скончалась в Лозанне. Гримм 12 (23) августа известил императрицу: «Узнаю, что князь Орлов после своего несчастия направился в Петербург, а графы Иван и Алексей выехали ему навстречу»[266].

Екатерина II постаралась утешить бывшего любимца, перешедшего в разряд старых друзей:

«Князь Григорий Григорьевич. Привыкши столько лет брать величайшее учaстие во всех до вас касающихся приключениях, не могла я без чистосердечного и чувствительного прискорбия уведомиться о рановременной потере любезной вашей княгини, моля Бога, да сохранит ваше здоровье и дни до позднейшего века. Я же как всегда с отличною дружбою пребываю к вам доброжелательна»[267].

Статский советник Гаврила Романович Державин посвятил почившей княгине чувствительные строки:

Как ангел красоты, являемый с небес,

Приятностьми она и разумом блистала,

С нежнейшею душой геройски умирала,

Супруга и друзей повергла в море слез.

Прощание с героем

Григорий Орлов не вынес тяжести утраты — у него стали проявляться признаки душевного расстройства. В сентябре или начале октября 1781 года братья привезли его в Москву, в дом Ивана Григорьевича на Большой Калужской улице. К весне князю как будто стало легче, в марте он формально вернулся к исполнению должностей, но уже в июле известил подчинённых по артиллерийскому ведомству, что государыня отпускает его «в Царицын для употребления целительных вод». На службу он больше не вернулся[268].

В октябре 1782 года Григорий Григорьевич неожиданно явился в Петербург, откуда написал С. Р. Воронцову:

«Голубчик мой, благодарствую за письмо твоё и твоей графини. Я сейчас еду в Царское. Здоровье моё плохонько. Любите меня вы так, как я вас люблю обоих. Сегодня считаю быть сюда назад; не знаю точно, сколько здесь пробуду, ибо я не знаю, оставят ли на волю моё пребывание»[269].

В письме от 11 ноября сыну и наследнику Павлу Петровичу императрица сообщила: «Болезнь князя Орлова продолжается; уже два дня он лежит и находится в ребячестве»[270]. Тремя днями позже после встречи с бывшим фаворитом она поделилась с бароном Гриммом впечатлением о состоянии больного: «…тих и покоен, но слаб, и все мысли в разброде; он сохранил только непоколебимую привязанность ко мне»[271]. Но английский дипломат Гаррис в том же месяце передал в Лондон: Орлов произносил «дикие и бессвязные речи», а однажды даже бросил в лицо императрице обвинение, что «раскаяние и угрызения совести довели его до сумасшествия и что участие, некогда принятое им в чёрном деле, навлекло на него наказание Божие»[272].

Чтобы порадовать угасавшего старого друга, государыня наградила его только что учреждённым орденом Святого Владимира. Для Мраморного дворца Федот Шубин изготовил мраморные бюсты всех пятерых братьев Орловых. Наиболее колоритным, пожалуй, получился бюст старшего, Ивана: уверенный, грубоватый вельможа с благодушным и чуть снисходительным взглядом. А Григорий позировать уже не мог, и скульптор использовал его более раннее изображение. Самый знаменитый из Орловых предстал моложавым горделивым героем при полном параде, но несколько застывшим, похожим на надгробный памятник. Его бюст остался в Гатчине. После кончины Екатерины по воле взошедшего на престол Павла I все пять скульптурных портретов были «сосланы» из императорских резиденций «в фамилию графов Орловых».

В последний день 1782 года государыня попросила братьев Григория позаботиться о нём:

«Известная мне между всеми вами братская любовь и дружба служат мне надёжною порукою, что вы приложите всевозможное старание к сохранению его, к доставлению ему всего нужного в настоящем его положении и к исцелению его. От вас зависит избрать место, для пребывания его способное, где бы он чистым воздухом и всякими свойственными выгодами пользоваться мог».

Этим же письмом она предоставила братьям больного право управлять его имениями и погашать его долги[273]. Они увезли Григория в Москву, где он и скончался в ночь на 13 апреля 1783 года.

Пожилая и много повидавшая Екатерина в письме Гримму от 20 апреля 1784 года трезво оценила достоинства и недостатки покойного фаворита:

«В нём я теряю друга и общественного человека, которому я бесконечно обязана и который оказал мне самые существенные услуги. <…> Гений князя Орлова был очень обширен; в отваге, по-моему, он не имел себе равного. В минуту самую решительную ему приходило в голову именно то, что могло окончательно направить дело в ту сторону, куда он хотел его обратить, и в случае нужды он проявлял такую силу красноречия, которой никто не мог противостоять, потому что он умел колебать умы, а его ум не колебался никогда. Но при этих великих качествах ему недоставало последовательности по отношениям к предметам, которые в его глазах не стоили заботы, и лишь немногие предметы удостаивал он своей заботы или скорее труда своего, ибо занят был одним предметом (видимо, императрица имела в виду себя. — И. К.). От этого он казался небрежным и неуважительным больше, нежели был на самом деле. Природа избаловала его, и он был ленив ко всему, что внезапно не приходило ему в голову»[274].

Пожалуй, императрице удалось найти точное определение того качества Григория Орлова — «свежесть души», — которое составляло обаяние его личности и которое он сумел сохранить в зрелом возрасте. Потёмкин тоже мог устроить пышное празднество и даже поразить императрицу и её гостей грандиозным зрелищем — к примеру, демонстрацией только что созданного Черноморского флота в севастопольской бухте в 1787 году. Но Орлов умел создавать вокруг себя атмосферу искреннего, не отягчённого политическими заботами «дружества» и веселья, возвращавшего Екатерину в годы молодости. А ещё на этого вроде бы праздного гуляку можно было положиться: не продаст, не обманет из честолюбия или ради корысти. Даже строгий моралист Щербатов отдал должное его человеческим качествам:

«Сей, вошедши на вышнею степень, до какой подданной может достигнуть, среди кулашных боёв, борьбы, игры в карты, охоты и других шумных забав почерпнул и утвердил в сердце своём некоторые полезные для государства правила, равно как и братья его. Оные состояли: никому не мстить, отгонять льстецов, оставить каждому месту и человеку непрерывное исполнение их должностей, не льстить государю, выискивать людей достойных и не производить, как токмо по заслугам, и наконец отбегать от роскоши, — которые правила сей Григорей Григорьевич, после бывший графом, а наконец князем, до смерти своей сохранил… никогда в управление не принадлежащего ему места не входил, а естли бы и случилось ему за кого попросить, никогда не сердился, ежели ему в том отказывали; никогда не льстил своей государыне, к которой не ложное усердие имел, и говорил ей с некоторою грубостию все истины, но всегда на милосердие подвигал её сердце, чему и сам я многажды самовидцом бывал; старался и любил выискивать людей достойных…»[275]

Орлов был способен на подвиг — но не на повседневную и скучную управленческую работу, не владел изощрённым искусством руководства людьми. «Он откровенен, прямодушен, честен и обладает твёрдой волей. Если бы он обладал государственными знаниями да постоянством, которое необходимо для общественного деятеля, так это был бы великий государственныей человек», — был уверен неплохо относившийся к князю французский дипломат Корберон.

Политические представления Григория Григорьевича были ясны и просты: турки — враги, их надо как можно скорее разгромить и взять древний Константинополь; раздел Польши — дело настолько неблагородное, что его участники заслуживают смертной казни; французы «фальшивые», а англичане искренние, помогали России в борьбе с турками, а потому надо в свою очередь помочь им в борьбе с американскими бунтовщиками, вместо того чтобы объявлять нейтралитет. В донесении в Лондон английский посол передал содержание своей беседы с князем, который высказал явное неодобрение антибританской политики императрицы и выступил совершеннейшим англофилом:

«Вчера он сообщил мне рассуждения, происходившие между ними в понедельник. Поводом к ним послужило то, что ещё в субботу императрица спросила у него, почему в последнее своё путешествие он не посетил Англии. Он отвечал посреди многочисленного общества, что ему совестно было показаться в королевстве, которому Россия была стольким обязана, показаться в ту минуту, когда русский флот отправлялся в море с целью действовать прямо вразрез с самыми существенными интересами того королевства; что, появившись в Лондоне, он бы ожидал, что все его старинные знакомые Средиземного моря отвернутся от него. Когда императрица попробовала опровергнуть сказанное им, он, продолжая говорить совершенно громко перед всем обществом, пустился в подробности насчёт нашего дружественного образа действий во время последней войны, чему он сам был свидетелем, что, по словам его, и было причиной той небольшой славы, которую он получил.

В то время императрица ничего более не отвечала, но послала за ним в понедельник и приняла его наедине. Она тотчас же вернулась к предмету субботнего разговора и, сознавшись, что не совсем довольна собственным поведением относительно Англии, спросила его мнения насчёт настоящего положения дел. Он отвечал, что его политические чувства были всегда одинаковы, что он почитал фразцузов народом бесчестным, фальшивым и враждебным как для неё, так и для её империи; что если поведение их изменилось, намерения их остались неизменными, и что он с величайшим огорчением видит, как их льстивые и вкрадчивые речи незаметно привели её к мерам, столь противным её прежней системе и столь вредным для её собственных интересов; что англичане были (он сознавался в том) менее вежливы, чем французы, но зато гораздо более искренни, что они были едиственными верными и полезными друзьями, на которых Россия могла рассчитывать, и если она равнодушна к уважению и мнению нации, подобной нашей, то и не должна была так сожалеть о потере её дружбы и расположения[276].

Насколько проницательным был посол Кэткарт, можно судить по тому, что он считал Орлова совершенно неподкупным человеком, который «дорожит честью и правдой и в других ненавидит и презирает всякое уклонение от них». Другое дело, что «после лишнего выпитого стакана» он мог раскрыть любезному англичанину «несколько тайн государственных и других, касающихся лично до него самого»[277]…

Не суждено было Григорию Григорьевичу стать государственным мужем, а потому и не нашлось ему места на памятнике Екатерине, установленном в 1873 году перед Александринским театром в Петербурге.

Торжественные похороны князя состоялись в Москве. Под пушечные выстрелы и полковую музыку офицеры лейб-гвардии Конного полка несли до Донского монастыря обитый малиновым бархатом гроб и регалии покойного: его парадный кавалергардский убор, ордена и княжескую мантию. Вдоль дороги выстроились Великолуцкий и Ревельский полки. Число духовных особ, присутствовавших при погребении, достигало шестисот человек. У монастырских ворот гроб приняли братья покойного и внесли в церковь. На отпевании присутствовал московский главнокомандующий генерал-фельдмаршал З. Г. Чернышёв; божественную литургию и панихиду совершил архиепископ Московский и Калужский Платон. Прозвучал троекратный ружейный залп. Гроб простоял ночь в церкви под караулом Конной гвардии, а утром был отправлен в Отраду — подмосковное имение графа Владимира Григорьевича Орлова, где неутомимый лентяй, неистощимый затейник и незадачливый дипломат упокоился в родовой усыпальнице Владимирской церкви.

Судьба останков фаворита и его супруги оказалась непростой и даже трагичной. В 1832 году прах Григория, Алексея и Фёдора по инициативе графини Анны Алексеевны Орловой-Чесменской был упокоен под полом Георгиевского собора Юрьева монастыря близ Новгорода. В 1896-м граф А. В. Орлов-Давыдов добился возвращения гробов в «родную усыпальницу» в Отраде. Но в 1924 году захоронения Орловых были вскрыты и обобраны, а останки публично сожжены[278].

История захоронения княгини Екатерины и вовсе загадочна. В Благовещенской церкви-усыпальнице Александро-Невской лавры в Петербурге находятся две надгробные доски. Гравированная надпись на медальоне из золочёной бронзы 1780-х годов гласит: «В память княгини Екатерины во святом крещении Иулиании Николаевны Орловой, урождённой Зиновьевой, её императорского величества статс-дамы и ордена Святые Екатерины ковалера, родившейся 1758 года декабря 19 числа, скончавшейся 1781 года июня 16 числа». Мраморная доска начала XIX века сообщает: «Под сим храмом положено тело статс-дамы и кавалера ордена Святые Екатерины светлейшей княгини Екатерины Николаевны Орловой…»[279]

Однако вопрос, состоялось ли перенесение в Россию останков княгини, похороненных в 1781 году в соборе Нотр-Дам в Лозанне, остаётся открытым. Архивные документы лавры свидетельствуют, что в 1783 году на территории Александро-Невского монастыря (статус лавры он получил в 1797-м) велись работы по сооружению «палатки» — храмовой пристройки для погребения Екатерины Орловой, для чего были отпущены 45 тысяч кирпичей и другие строительные материалы[280]. Но документальных данных о самом перезахоронении до сих пор не обнаружено. Скорее всего, прах молодой княгини так и остался на чужбине.

Девятнадцатого апреля 1783 года Екатерина II написала Фёдору Орлову: «Всекрайно сожалею о нещастной потере друга моего, плачу о нём обще с вами; более писать не могу, понеже горько; весма чувствую всю цену благодарности к нему и к вам». Императрица взяла на себя заботу о его «фамилии», предложив выкупить часть имений и имущества: «…вам оное излишно, продажа же того будет средством не только к скорейшей уплате долгов покойного князя Гр. Гр., но ещё и к собственной всех вас пользе обратится». Она приказала составить опись и оценить это имущество, выплаты за которое рассчитывала производить в течение десяти лет с ежегодным добавлением шести процентов от стоимости. Из бумаг Екатерины видно, что она сначала предполагала выкупать крепостные души своего любимца по 80 рублей, но затем решила не мелочиться и назначила цену в 100 рублей; гатчинский дом оценила в 150 тысяч вместо 119 680 рублей, а за сервиз, художественное собрание и библиотеку положила 10 тысяч вместо первоначальных шести[281].

В итоге к письму она приложила отдельную «Записку, что я желаю купить»:

«1. Мызу Гачино с принадлежащими к ней двенадцатью деревнями.

2. Мызу Старую Скворицкую с пятью деревнями.

3. Мызу Новую Скворицкую с двадцати двумя деревнями.

4. Мызу Греблову с одной деревнею.

Во всех сих деревнях по нынешней четвёртой ревизии считается душ мужеска полу русских — две, финских — три тысячи триста семьдесят семь, а всего три тысячи триста семьдесят девять душ.

Дом Гачинской с оружейною, мебелями, оранжереею, разным строением и материалом всякого звания.

Дом Мраморный в С. П.-Бурге с другим корпусом, построенным для конюшен и служеб.

Вызолоченный сервиз, библиотеку, антики и медали.

За деревни, полагая по самой дорогой цене, и именно по сту рублей за душу, вы[й]дет триста тридцать семь тысяч девять сот рублей, а в разсуждении строений, заведениев и прочаго, и, дабы составить равную сумму, триста пятьдесят тысяч рублей.

За Гачинской дом с меблями, оранжереею и разным строением и материалами, тако ж и оружейною, — сто пятьдесят тысяч рублей.

За Марморный (так. — И. К.) дом с корпусом для конюшен и служеб — двести пятьдесят тысяч рублей.

За вызолоченный сервиз, библиотеку, антики и медали — сто тысяч рублей.

Итого восемь сот пятьдесят тысяч рублей.

Естьли в разсуждении того, что сия сумма заплачена будет не вдруг, но по сту по пятидесяти тысяч рублей на год, следственно в шестой год положить и указанные проценты, то причтётся их на все шесть лет сто семьдесят и одна тысяча рублей, и потому вся сумма с процентами составила бы миллион двадцать одну тысячу рублей.

Назначая в уплату сего продолжение десять лет пенсии покойного князя Григорья Григорьевича по сту по пятидесяти тысяч рублей на год сверх всей вышеписанной оценки, останется в пользу графов Орловых до пяти сот тысяч рублей»[282].

Щедрое предложение устроило братьев-наследников, и они отправили государыне «наичувствительнейшую благодарность». Свои обязательства Екатерина исполнила с лихвой — как следует из недатируемой бумаги Кабинета «О покупке мызы Гатчина», в итоге стоимость этого владения Григория Орлова, по указу от 3 июня 1783 года выкупленного государством, поднялась до полутора миллионов рублей. Братья попросили взять в казну и другие имения покойного — Шунгурову мызу под Петербургом и замок Лоде с окрестными владениями в Эстляндии, которые они оценили в 536 тысяч рублей. 16 июня 1784 года Екатерина повелела выкупить и их[283]. В итоге по двум указам она в 1785 и 1788–1790 годах выплачивала Орловым в рассрочку полтора миллиона и ещё 441 тысячу рублей[284]. Ещё при жизни князя Екатерина стала частями выплачивать деньги, которые тот с её разрешения позаимствовал в 1780 году из кассы Канцелярии опекунства иностранных, но вернул лишь 40 тысяч из 150; теперь же она решила оставшуюся часть долга погасить из полагавшейся наследникам суммы[285].

Со смертью Григория Григорьевича из памяти государыни ушли все проблемы, которые были связаны с ним в последние годы. Для неё он навсегда остался героем её молодости, который её любил и сделал императрицей великой страны. И вспоминала она его в беседе со статс-секретарём А. В. Храповицким не как слугу и сподвижника, а как родного и близкого человека с достоинствами и недостатками: «К[нязь] Ор[лов] был génie, силён, храбр, решим, mais doux comme un mouton, il avoit le coeur d’une poule[286]; два дела его славные, восшествие и прекращение чумы»[287].

«Замороженный суп», «Казак» и «Голубинка»

Ошибка императрицы

В августе 1778 года уже знакомый нам Платон Лавров, гостивший у Григория Орлова в Гатчине, записал в дневнике:

«22. С Петром Васильевичем Завадовским уехал к новой избушке, к фазанам и в прочие места. Они все кушали у Демидова в Сиворице.

23. Князь по утру с Васильчиковым ездил на охоту с собаками, затравили 2 зайцев»[288].

Таким образом, у отставленного фаворита, проводившего время в любимой загородной резиденции, одновременно гостили два его товарища по несчастью — тоже вышедшие из «случая» Александр Васильчиков и Пётр Завадовский.

Александр Семёнович Васильчиков (1746–1804), сменивший Орлова в опочивальне императрицы, был фигурой проходной, во многом случайной. Отношения Екатерины с Орловым зашли в тупик: он так и не стал ни верным любовником, ни помощником и сподвижником, необходимым для управления империей «в ручном режиме». Видимо, государыня просто устала от орловских своеволия, взрывного характера, безалаберности, неспособности облегчить ей бремя ежедневных тяжёлых государственных забот и вовремя скрасить немногие часы отдыха, и она решилась обрести родственную душу — сама или усилиями многомудрого Никиты Панина.

Екатерина была явно неравнодушна к статным военным. Чернобровый красавец, как и его предшественник, был выходец из старого московского рода; тоже служил в гвардейском полку, только повоевать не успел. Об обстоятельствах его знакомства с императрицей прусский дипломат Сольмс доложил в Берлин:

«Поручик Конной гвардии Васильчиков, которого случай привёл этой весной в Царское Село, где он должен был командовать маленьким отрядом, содержавшим караул во время пребывания там двора, обратил на себя внимание своей государыни. Предвидеть этого никто не мог, так как это человек наружности не представительной, никогда не искал быть замеченным и мало известен в свете. Первый знак своих милостей её императорское величество явила ему, когда она оставляла Царское Село, переезжая в Петергоф. Она послала ему золотую табакерку, велев сказать, что жалует её за тот отличный порядок, в котором он держал свою часть. Однако это сочли как простую щедрость с её стороны и говорили как о вещи, не имеющей никакого значения»[289].

Однако 1 августа 1772 года Васильчиков получил придворный чин камер-юнкера; Орлову же, почуявшему перемену в настроении императрицы и решившему вернуть её расположение, было отправлено письмо с рекомендацией остаться в действующей армии. Фаворит, как известно, совету не внял и из Фокшан поскакал в Петербург, но на подъезде к столице был перехвачен фельдъегерем и повёрнут в Гатчину. В сентябре Григорий Григорьевич получил немалые отступные, а Александр Семёнович — чин камергера[290]. Казалось, нового любимца ждёт небывалый взлёт карьеры.

Васильчиков как будто утвердился в «известной должности». У него были апартаменты во дворце; камер-фурьерские журналы регулярно называли его в числе присутствующих на обедах и ужинах императрицы — в 1773 году 166 раз. Но это всё, что мы о нём знаем, да ещё то, что, по словам самой Екатерины, молодой человек «в четыре приёма» получил от неё около шестидесяти тысяч рублей и дом «противу дворца»[291]. В бумагах Кабинета за 1773 год имеется распоряжение о выдаче Васильчикову 20 тысяч рублей[292].

Новый фаворит не устраивал ни праздников, ни выездов, ни иных развлечений. Современники о нём молчали, а ведь придворные новости такого рода всегда интересовали общество. Очевидно, сказать было нечего. Даже словоохотливый английский посол Ганнинг смог доложить в Лондон только то, что новый любимец — человек, «способности которого были слишком ограничены для приобретения влияния в делах и доверия своей государыни»[293]. Молодец, очевидно, был благовоспитан и хорош собой, но ни по темпераменту, ни по характеру, ни по способностям не подходил для предназначенной ему роли.

Звезда Васильчикова сияла неярко и быстро погасла. Екатерина вскоре поняла, что ошиблась в выборе. Уже в феврале 1774 года в письме своему давнему знакомому (несмотря на то, что он был на десять лет её моложе) Григорию Потёмкину она призналась:

«От рождения своего я столько не плакала, как сии полтора года; сначала я думала, что привыкну, но что далее, то хуже, ибо с другой стороны месяца по три дуться стали, и признаться надобно, что никогда довольнее не была, как когда осердится и в покое оставит, а ласка его мне плакать принуждала»[294].

В сердцах она назвала Васильчикова дураком и «замороженным супом» — надо полагать, за безынициативность, отсутствие «качеств к заслугам», неспособность порадовать, удивить, вызваться на дело или хотя бы сказать нужные слова.

Разочаровавшись в Васильчикове, Екатерина решила произвести «смену караула»: в декабре 1773 года она отправила на первый взгляд обычное письмо Потёмкину:

«…Но как с моей стороны я весьма желаю ревностных, храбрых, умных и искусных людей сохранить, то вас прошу попустому не даваться в опасности. Вы, читав сие письмо, может статься, зделаете вопрос, к чему оно писано? На сие вам имею ответствовать: к тому, чтоб вы имели подтверждение моего образа мысли об вас, ибо я всегда к вам весьма доброжелательна»[295].

Генерал всё понял верно и примчался в Петербург. Начался его долгий роман с императрицей, в котором были и страсть, и споры до слёз, и ссоры с расставанием, и долгая совместная работа на благо державы.

Надо было убрать с глаз долой обузу. 1 марта 1774 года Екатерина попросила Потёмкина: «Молвь П[анину], чтоб чрез третии руки уговорил ехать В[асильчикова] к водам. Мне от него душно, а у него грудь часто болит. А там куда-нибудь можно определить, где дела мало, посланником. Скучен и душен». 19 марта «замороженный суп» «съехал» из дворца. Однако добрая императрица решила подсластить пилюлю щедрым подарком, 8 апреля графиня Е. М. Румянцева сообщила мужу-фельдмаршалу, что Васильчикову «пожалованы деревни в Польше 3000 душ»[296].

Отставной фаворит получил милостивое прощальное письмо:

«Александр Семёнович. Пожаловав вам деревни, приказала я Елагину выдать вам на учреждение дома вашего 50 000 да за доход нынешнего года 5000 рублёв, которые деньги вы от него и принять можете. Сверх сего приказано ему купить или зделать для вас на 24 персоны серебряный сервиз, бельё к столу и поваренную посуду. Да когда отстроится и уберётся купленный от капитана Глазатова в Луговой Миллионной дом, отдать вам в вечное владение. И на всё сие Елагин указы от меня имеет»[297].

Васильчиков принёс «всеподданнейшую благодарность» и благополучно исчез из истории. Императрица вспомнила о нём ещё лишь однажды — в 1777 году при его отъезде за границу наградила невысоко котировавшимся орденом Святой Анны[298]. 22-месячный фавор остался самым ярким фактом биографии офицера. Он ничего не выслужил, остался холостяком, одиноко жил в огромном московском доме на Воздвиженке, тихо умер в 1804 году и был похоронен в своём имении Лопасня в Зачатьевской церкви.

Екатерина же извлекла урок из своей ошибки. Впоследствии она нашла новую модель отношений со своими избранниками: для решения проблем государственных нужен «гений» уровня Потёмкина, а для отдохновения в частной жизни — очаровательные молодые люди с соответствующим набором качеств. Не все задержались в опочивальне императрицы надолго, но каждый отвечал этим требованиям.

Любовь, ревность и политика

«Просишь ты отдаления Завадовского. Слава моя страждет всячески от исполнения сей прозьбы» — так по-царственному прозвучали слова Екатерины, адресованные её ближайшему другу в 1776 году. Этим письмом она утверждала новый порядок своих отношений с Григорием Потёмкиным, удивлявший двор и иностранных дипломатов. Лишь немногие догадывались, какие нити связывали государыню и её недавнего фаворита, уже покинувшего столицу и, казалось, вышедшего из монаршего доверия. Его влияние и, соответственно, полномочия с годами продолжали расти. «Особое основание таких прав — великая тайна, известная только четырём лицам в России. Случай открыл мне её, и если мне удастся вполне увериться, я оповещу короля при первой возможности», — пообещал французский посланник в Петербурге граф Луи Филипп де Сегюр в декабре 1787 года, но то ли не осуществил своего намерения, то ли «оповещение» оказалось утрачено в бурные годы Великой французской революции. По мнению исследователей, граф намекал на тайный брак российской императрицы с Потёмкиным, заключённый летом 1774 года. Весной 1776-го, в разгар кризиса в их личных отношениях, Екатерина написала Потёмкину:

«Владыко и Cher époux[299]. Для чего более дать волю воображению живому, нежели доказательствам, глаголющим в пользу твоей жены? Два года назад была ли она к тебе привязана святейшими узами? <…> Переменяла ли я глас, можешь ли быть нелюбим? Верь моим словам, люблю тебя и привязана к тебе всеми узами»[300].

Но дело было не только в «святейших узах», которые, конечно, даже для людей XVIII столетия значили больше, чем для наших современников. Екатерина сама привлекла Потёмкина к государственным делам, считала его своим «учеником» и как никто ценила его достоинства и способности. Из придворного она сделала его генералом — и он храбро воевал и талантливо руководил войсками, подхватив в дунайских боях и походах болотную лихорадку, от которой так и не смог до конца излечиться. В самом конце 1773 года Екатерина вызвала Потёмкина в Петербург. Брат ближайшего советника императрицы, «первоприсутствующего» в Коллегии иностранных дел, генерал-аншеф Пётр Иванович Панин в письме своему племяннику камер-юнкеру А. Б. Куракину предсказал: «Сей новый актёр станет роль свою играть с великой живостью и со многими переменами, если только утвердится».

«Утвердился» Потёмкин быстро: 1 марта 1774 года получил свитское звание генерал-адъютанта и, соответственно, право входить во внутренние апартаменты дворца и передавать «изустные» повеления государыни; 15 марта стал подполковником лейб-гвардии Преображенского полка, 21 апреля — кавалером ордена Святого Александра Невского, а 30 мая — генерал-аншефом. В апреле он переселился во дворец и с того времени стал публичной фигурой, сопровождая свою повелительницу на официльных мероприятиях.

Летом фаворит был назначен вице-президентом Военной коллегии, шефом лёгкой конницы и иррегулярных войск. По придворному весу он вскоре обошёл своего начальника, президента Военной коллегии генерал-аншефа Захара Чернышёва, поддерживавшегося Орловыми. В мае 1774 года императрица ввела Григория Александровича в Совет при высочайшем дворе. Здесь при обсуждении важнейших государственных проблем новому фавориту надлежало делом утвердить своё положение в кругу первых персон империи — главы Коллегии иностранных дел Н. И. Панина, фельдмаршала А. М. Голицына, графов 3. Г. Чернышёва и К. Г. Разумовского, генерал-фельдцейхмейстера князя Г. Г. Орлова, генерал-прокурора князя А. А. Вяземского. В спорах по поводу заключения мира с турками Потёмкин поддержал осторожного Никиту Панина против требовавшего войны до победного конца Григория Орлова. Он же способствовал назначению Петра Панина командующим карательными войсками в Поволжье с широкими полномочиями.

Роман Потёмкина с императрицей развивался стремительно, свидетельством чему служат её записочки:

«Гришенок, не гневен ли ты».

«Милушенька, ты не знаешь, как я тебя люблю…»

«Яур, москов, казак, хочешь ли мириться?»

«Какие счастливые часы я с тобою провожу… Я отроду так счастлива не была, как с тобою. Хочется часто скрыть от тебя внутреннее чувство, но сердце моё обыкновенно пробалтывает страсть. Знатно, что полно налито, и оттого проливается».

«Нет, Гришинька, статься не может, чтоб я переменилась к тебе, отдавай сам себе справедливость, после тебя можно ли кого любить? Я думаю, что тебе подобного нету, и на всех плевать».

«Боже мой, увижу ли я тебя сегодня? Как пусто, какая скука!»

«Гришенок» отвечал подобным же образом: «Моя душа безценная. Ты знаешь, что весь я твой. И у меня только ты одна. Я по смерть тебе верен».

Потёмкин стал первой фигурой при дворе и князем Священной Римской империи, но не подходил на роль безропотного исполнителя предначертаний государыни. Её, правительницу империи, он отныне искренне считал своей собственностью, а её дела — своими делами:

«Я хочу быть тут один преимущественно всем прежним, для того, что тебя никто так не любил; а как я дело твоих рук, то и желаю, чтоб мой покой был устроен тобою, чтоб ты веселилась, делая мне добро; чтоб ты придумывала всё к моему утешению и в том бы находила себе отдохновение»[301].

Но для двух сильных личностей семейный уют и «отдохновение» от дел оказались невозможны. Потёмкин ревновал; Связавшие их брачные узы не означали наступления идиллии в отношениях. Ссоры чередовались с замирениями, скрепляемыми клятвами.

«Душенька, я взяла верёвочку и с камнем, да навязала их на шею всем ссорам, да погрузила в прорубь. Не прогневайся, душенька, что я так ученила, а буде понравится, изволь перенять. Здравствуй, миленький, без ссор, спор[ов] и распрей».

Между ними происходили далёкие от придворного этикета бурные объяснения. Фаворит «фраппировал» всероссийскую императрицу, показывал ей не только «пасмурное лицо», но даже «спину». Весной 1776 года Екатерина старалась сгладить конфликт спокойными и, по её собственным словам, «жестоко нежными» письмами:

«Что моя голова дурна, кружится и слаба, сие непритворно. Я не зла и на тебя не сердита. Обхождения твои со мною в твоей воле. Мучить тебя я не намерена. Напрасно беспокои[шь]ся. Я желаю тебя видеть спокойным и сама быть в равном положении. Друг мой сердечный, истину говорю, приклони слух твой к правде. Некому тебе говорить ея, окроме меня самоё…»

«Христа ради выискивай способ, чтоб мы никогда не ссорились. А ссоры — всегда от постороннего вздора. Мы ссоримся о власти, а не о любви. Вот те истина. Я знаю, что скажешь. И так не трудись выговорить. Право, безответно оставлю, ибо с моей стороны я, конечно, намеренье взяла не горячиться…»

«Пора быть порядочен. Я не горжусь, я не гневаюсь. Будь спокоен и дай мне покой. Я скажу тебе чистосердечно, что жалею, что неможешь. А баловать тебя вынужденными словами не буду».

«Mon mari m’a dit tantot[302]: “Куды мне итти, куды мне деваться?” Mon cher et bien aime Epoux, venes chez moi, Vous seres recu a bras ouverts[303]…»

«Батинька, голубинька, зделай со мной Божескую милость: будь спокоен, бодр и здоров, и будь уверен, что я всякое чувство с тобою разделяю пополам. После слёз я немного бодрее, и скорбит меня только твое безпокойство. Милой друг, душа моя, унимай своё терзанье, надо нам обеим tranquillite[304], дабы мысли установились в сносном положенье, а то будем, как шары в jeu de paume…»

«Естьли вы удовольствия не находите в беспрестанной со мною быть ссоре, естьли есть в вас искра малейшей любви, то прошу вас убавить несколько спыльчивости ваши, выслушав иногда и мои речи, не горячась. Я от самой пятницы, выключая вчерашний день, несказанное терплю безпокойствие. Естьли покой мой вам дорог, зделайте милость, перестаньте ворчать и дайте место чувствам, спокойствием и тишиной совокупленные, и кои, следовательно, приятнее быть могут, нежели теперешнее состоянье».

«Я, право, человек такой, который не токмо ласковые слова и обхожденье любит, но и лицо ласковое. А из пасмурности часто сему противное выходит. В ожиданьи действия сего письма по воле вашей, однако же, пребываю в надежде доброй, без которой и я, как и прочие люди, жить не могла»[305].

Она раз за разом призывала друга-мужа успокоиться, но иногда в строках записок среди увещеваний влюблённой женщины прорывается властный голос самодержицы: «Верности первейший знак есть покорность. Неблагодарность оказать я непривычна. Жизнь ваша мне драгоценна, и для того отдалить вас не желаю». Императрица сама вовлекла Потёмкина в большую политику, но вскоре двум сильным характерам стало тесно.

Екатерина плакала, клялась в верности и в конце концов решила проблему в духе своего чувствительного и вольного в нравах времени — стала удовлетворять потребности ума, души и тела с разными избранниками. 25 июля 1775 года на торжественном обеде во дворце, посвящённом празднованию победы над Османской империей, впервые оказался ровесник Потёмкина, скромный полковник Пётр Васильевич Завадовский, который вскоре стал очередным любимцем императрицы[306].

Он родился в почтенном и небедном семействе из украинской черниговской старшины. Его отец был «бунчуковым товарищем» (адъютантом) последнего гетмана К. Г. Разумовского. Если верить выданной императором Францем II грамоте на графское достоинство Священной Римской империи, отец и дед Завадовского «оказали российским монархам важные услуги в важных чинах и званиях, а именно: первый в походах царя Петра Первого против шведов, турок и в Персии, а последний в турецких походах при взятии Очакова и Хотина»[307].

Отец отправил Петра и его старшего брата Ивана в тогда ещё польскую Оршу — в иезуитское училище, где, кроме латыни и греческого языка, юные шляхтичи изучали основы физики, математики, истории, географии. В 1753 году молодой Завадовский перешёл в Киевскую духовную академию, которая не только готовила кадры для Церкви, но и давала хорошее европейское образование. Окончив курс, он в 1760 году поступил на службу в Малороссийскую коллегию в городе Глухове и был назначен «повытчиком» (делопроизводителем) в администрации гетмана, покровительствующего его отцу[308].

В 1764 году гетманство было упразднено. Но новому правителю Малороссии, генерал-губернатору П. А. Румянцеву, тоже были нужны грамотные и деловые чиновники. Так в его канцелярии оказались будущие российские вельможи Александр Безбородко и Пётр Завадовский, которых с тех пор связывала крепкая дружба.

Когда во время Русско-турецкой войны (1768–1774) Румянцев был назначен командующим русской армией, Завадовский стал управляющим его походной «секретной канцелярией». Образованный и хваткий, он получил там опыт служебной деятельности и умение составлять казённые бумаги, облекая отрывистые указания несколько косноязычного начальника в чёткие формы официальных документов. Но если бы он оставался только аккуратным и исполнительным чиновником, Екатерина едва ли обратила бы на него внимание. Молодой человек отличился не только на канцелярском поприще, но и на поле брани. В октябре 1769 года при взятии Бендер он, командуя небольшим отрядом, успешно отразил вылазку турок, за что получил чин премьер-майора. Завадовский в 1770 году участвовал в победных сражениях при Ларге и Кагуле, а в 1773-м в осаде Силистрии, стал полковником и командовал Старооскольским полком в сражении под Гирсовом. Вместе с С. Р. Воронцовым он составлял текст завершившего войну Кючук-Кайнарджийского мирного договора.

Согласно поздним рассказам Румянцев, прибыв в Москву на торжество по случаю мира, представил Завадовского императрице, и она тут же пожаловала бравому полковнику бриллиантовый перстень. На деле история с получением монаршей милости была сложнее и прозаичнее. Ещё до прибытия в Первопрестольную деловой секретарь признавался в письмах другу-сослуживцу Воронцову в хитрой комбинации: сам он о награде не просил, но должным образом настроил своего начальника, и тот посоветовал ему сочинить письмо Потёмкину, суть которого «состоит в полном себя препоручении в его волю, в благодарнейшем признании его чрезвычайного благодеяния и в готовности исполнять, что по тому прикажет». Так Завадовский и поступил, а в своём послании прозрачно намекнул, что достойной наградой сочтёт «место» в гвардии, и просил о «сравнении» чином с теми сослуживцами, которые его «обошли». Затем о нём походатайствовал и сам фельдмаршал — прямо сообщил в письме Потёмкину о «недостатке в имении» у своего протеже и выразил надежду, что тот будет пристроен «к месту весьма лестному»[309].

За военные и дипломатические заслуги Завадовский получил орден Святого Георгия IV степени — 26 ноября 1775 года, в день орденского праздника — и, по протекции Румянцева, богатое имение Ляличи близ отцовских владений в родной губернии (ныне — село в Брянской области). «Место» же оказалось не в гвардии, однако стало большим шагом наверх по карьерной лестнице. В 1775 году Екатерина уволила своих секретарей С. Ф. Стрекалова и Г. В. Козицкого, находившихся «у принятия челобитен на высочайшее имя», а вместо них взяла Завадовского и Безбородко — соответственно 10 июля и 8 декабря. В письмах «великодушному милостивцу» Потёмкину Завадовский клялся в верности и усердии, выражал надежду, что наступит время, когда он «сможет поцеловать руки своего несравненного благодетеля», а заодно просил «по его недостатку» оставить ему военный чин, поскольку «мундир гораздо дешевле обходится, как собственных кафтанов число не единственное»[310].

В августе 1775 года новый секретарь императрицы приступает к исполнению служебных обязанностей в Кабинете у принятия прошений — Екатерина упоминает его в письме Потёмкину в связи с делом о расследовании злоупотреблений воеводы города Сапожка. Представление о работе нового чиновника Кабинета дают его «журнал именных указов и писем» и «дневная записка имянных писем, подписанных собственною ея императорского величества рукою»[311].

«Дневная записка» свидетельствует о том, что в 1775–1777 годах к полковнику-секретарю поступали всевозможные прошения подданных разного чина и звания. Чаще всего просили о выплате задержанного содержания, о следующем чине, о пенсионе, о пожаловании имения; о погашении или хотя бы отсрочке уплаты долга банку или надоедливым кредиторам. Благородное дворянство той эпохи, привыкшее к изящной светской жизни и соответствующему антуражу, не желало себя ограничивать в тратах; к примеру, камергер с чином генерал-поручика и неудачливый заводчик граф Сергей Павлович Ягужинский удручённо сообщил о своём «расстроенном состоянии» и желал получить высочайшее вспомоществование по причине ежегодного «приращения долгов».

Иные челобитчики предлагали полезные нововведения; к примеру, адъютант Иван Шмит сообщил об изобретении им боевой «телеги» (его письмо было передано в «департамент военный»); «водочный фабрикант» Алексей Смирнов испрашивал разрешение на открытие в столице нового предприятия «для доказательства его секрета винокурения» (отложено). Другие пытались решить личные проблемы: «девки» Лукерья Комарова, Анна и Доротея Френвалдовы просили о скромном приданом всего в 200 рублей; к тому времени уже известный архитектор Василий Баженов рассчитывал получить награждение чином и беспроцентную ссуду в 15 тысяч рублей на десять лет; титулярный советник Александр Турчанинов считал себя достойным возведения в потомственное дворянство за «оказанные им услуги отечеству»; бригадир Алексей Дьяконов был недоволен своей «недворянской» фамилией и ходатайствовал о «возобновлении старинного родового прозвища Баламатов»; боевой капитан Кретов, кровью выслуживший дворянство, рассчитывал на «выключение» из податного сословия его братьев.

По нашим подсчётам (на основании «Алфавитного реестра челобитных», поданных в канцелярию Завадовского в 1775–1777 годах[312]) через руки Петра Васильевича прошли 398 разнообразных прошений. По ним надо было наводить справки, после чего по докладу выносились решения, логика которых не всегда понятна; так, вышедший в отставку поэт и действительный статский советник Михаил Херасков получил испрашиваемый пожизненный пенсион, а заслуженному боевому полковнику, успешно сражавшемуся с Пугачёвым Ивану Михельсону в пожаловании мызы «для пропитания» было отказано. Словом, работа секретаря была хлопотная и не сулящая особых выгод.

Однако на видного собой, умного и красноречивого Завадовского обратила внимание императрица: камер-фурьерский журнал 1775 года отмечает, что с конца сентября 1775 года он часто присутствовал за царским столом. Толкового и образованного чиновника Екатерина стала привлекать к законотворчеству: вместе с Безбородко и другими сотрудниками он поучаствовал в составлении акта о перестройке системы местного управления — «Учреждения для управления губерний Всероссийской империи», а также сочинил объявлявший реформу манифест от 7 ноября 1775 года.

Манифест провозгласил Екатерину истинной наследницей великих дел Петра I, чей век был «рановременно прекращён», а потому государственные учреждения оказались оставлены «при самом ещё их основании». Последующая эпоха принесла «перемены, разные правила и мысли», а потому Екатерина с первых лет царствования поставила перед собой великую задачу создания нового «уложения» и ликвидации «неустройства» прежних воеводских канцелярий. Простых подданных вряд ли интересовало преобразование всего аппарата местной власти, а потому в манифесте было выделено самое для них чувствительное — отделение суда от администрации — и обещано, что вслелствие этого в новых «судебных местах» не будет «остановки» ни «возмездию за преступление», ни отправлению правосудия «по торговым, купеческим и мещанским делам»[313].

Под Новый 1776 год при императорском дворе наметилась важная перемена. 1 (12) января английский посол Роберт Ганнинг (Гуннинг) сообщил в Лондон:

«Если верить сведениям, недавно мной полученным, императрица начинает совсем иначе относиться к вольностям, которые позволяет себе её любимец (Потёмкин. — И. К.). Отказ гр[афа] Алексея Орлова от всех занимаемых им должностей до того оскорбил её, что она захворала… Уже поговаривают исподтишка, что некоторое лицо, определённое ко двору г. Румянцевым, по-видимому, скоро приобретёт её полное доверие. Это обеспечит влияние фельдмаршала»[314].

«Некоторым лицом» был Пётр Завадовский, настолько переполненный чувствами, что не удержался от похвальбы перед приятелем. «Порадуйся, мой друг, — написал он 3 января Воронцову, — что на меня проглянуло небо и что уже со вчерашнего дня генеральс-адъютантом[315] ваш искренний друг и преданнейший слуга»[316].

Потёмкин явно не ожидал, что ещё недавно заискивавший перед ним Завадовский станет его соперником. Между тем новый кабинет-секретарь явно пользовался благосклонностью императрицы: согласно камер-фурьерскому журналу, в январе 1776 года он 13 раз обедал с ней, в феврале — 16, а в марте — 26, то есть почти ежидневно. Григорий Александрович потребовал удаления соперника, не слишком выбирая выражения. Из ответного письма Екатерины, в конце мая или начале июня, явствует, что ревность супруга не была «имажинацией», то есть плодом воображения, а имела под собой основания:

«Прочитала я тебе в угодность письмо твоё и, прочитав его, не нашла следа речей твоих вчерашних, ни тех, кои говорены были после обеда, ни тех, кои я слышала вечеру. Сие меня не удивляет, ибо частые перемены в оных я обыкла видеть. Но возьми в рассуждение, кто из нас безпрерывно строит разлад и кто из нас непременно паки наводит лад, из чего заключение легко родиться может: кто из нас воистину прямо, чистосердечно и вечно к кому привязан, кто снисходителен, кто обиды, притеснения, неуважение позабыть умеет. Моим словам места нету, я знаю. Но, по крайней мере, всякий час делом самим показываю и доказываю всё то, и нету роду сентиментов в твою пользу, которых бы я не имела и не рада бы показать. Бога для опомнись, сличая мои поступки с твоими. Не в твоей ли воле уничтожить плевелы и не в твоей ли воле покрыть слабость, буде бы она место имела. От уважения, кое ты дашь или не дашь сему делу, зависит рассуждение и глупой публики.

Просишь ты отдаления Завадовского. Слава моя страждет всячески от исполнения сей прозьбы. Плевелы тем самым утвердятся и только почтут меня притом слабою более, нежели с одной стороны. И совокуплю к тому несправедливость и гонение на невинного человека. Не требуй несправедливостей, закрой уши от наушник[ов], дай уважение моим словам. Покой наш возстановится. Буде горесть моя тебя трогает, отложи из ума и помышления твои от меня отдалиться. Ей Богу, одно воображение сие для меня несносно, из чего ещё утверждается, что моя к тебе привязанность сильнее твоей и, смело скажу, независима от evenements[317]»[318].

Екатерина вполне по-дамски обвинила Потёмкина в «частых переменах» и стремлении к «разладу» и тут же призвала «покрыть» её то ли случившуюся, то ли воображаемую «слабость». Но дальше звучит уже голос императрицы: удаление «невинного человека» (едва ли кабинет-секретарь осмелился приставать к государыне) означало бы недопустимое для её престижа признание «слабости» и зависимости «матери отечества» от своего подданного.

Но вслед за тем Екатерина утверждает, что «моя к тебе привязанность сильнее твоей и, смело скажу, независима от evenements (происшествий)». Она желает не «отдалить» Потёмкина, а, наоборот, сохранить его при себе как верную и надёжную опору, для чего даже готова поступиться свободой своей личной жизни, в которой нуждалась для «отдохновения» после утомительных государственных трудов.

Новая придворная комбинация складывалась в непростых обстоятельствах. 15 апреля 1776 года «в высочайшем ея императорского величества присутствии» при родах скончалась вместе с неродившимся младенцем жена наследника великая княгиня Наталья Алексеевна. Екатерина в тот же день увезла Павла Петровича в Царское Село, но, утешая его, не скрыла, что супруга изменяла ему с красавцем-графом Андреем Разумовским. Императрица находила силы по два-три раза на дню посещать сына, заниматься похоронами невестки, принимать не к месту явившегося высокородного гостя — принца Генриха Прусского, соблюдать положенные церемонии, совершать прогулки в парке, «препровождать время в разговорах», заседать в Совете, сдерживать амбиции своих соперничавших фаворитов (за её обеденным столом присутствовали братья Григорий и Алексей Орловы и Григорий Потёмкин), посмотреть 11 мая разыгранную выпускницами Смольного института благородных девиц Натальей Борщовой и Екатериной Нелидовой «французскую оперу комик».

Завадовского государыня взяла с собой в царскосельскую резиденцию, но от греха подальше прятала от досужей публики. В апреле он лишь дважды, а в мае и вовсе один раз был назван среди её сотрапезников. В марте 1776 года ей даже пришлось успокаивать нового любимца: «Буде ты пошёл новую светлость поздравствовать, светлость приимет ласково. Буде запрёсся, не я, никто не привыкнет тебя видить. Терпение недостаёт у тебя».

В придворном мире Завадовский чувствовал себя неуверенно и даже не решился попросить за своего друга «Сенюшу», о чём в феврале 1776 года графиня Румянцева сообщила в письме мужу: «Семён Романович [Воронцов] приехал, и так худ, слаб, в ипохондрии и, думаю, пойдет в отставку, считая себя обиженным, что по сю пору бригадир. Пётр бы Васильевич, может быть, ему и помог бы, да сам собою не отважится делать, чтобы не рассердить больше и на себя поднять, а видно, что сам просить или говорить об нём Григорию Александровичу не хочет»[319].

Завадовский сопровождал Екатерину на похоронах великой княгини в Александро-Невском монастыре, в поездке в Смольный институт и во время визита в Гатчину, где Григорий Орлов показывал гостям, как идёт строительство его нового дворца.

Потёмкин же с 21 мая до 2 июня вообще не показывался при дворе. Для переговоров с темпераментным Григорием Александровичем пришлось привлечь посредника — деликатного Ивана Перфильевича Елагина, старейшего и опытнейшего секретаря. «Даваясь точь в точь в мою волю, не будешь иметь причины каяться, — известила Екатерина супруга. — Пришли Елагина, я с ним говорить буду и готово слушать, что ему поручишь со мною говорить. И чаю, что сие коротче будет, нежели письменные изражения»[320]. Среди записок Екатерины есть недатированное послание, из которого можно сделать вывод об удачном завершении посреднической миссии: «Весьма резонабельное твоё письмо я получила, сей час и на оное буду ответствовать подробно, чего бы теперь учинила, буде бы не время было выйти. Будь спокоен и надёжен, что я тебе отнюдь не враг»[321].

«Резонабельное» письмо Григория Александровича вроде бы свидетельствовало о его согласии на установившийся статус-кво. Но уже распространился слух о его «падении». Потёмкин, полагая, что его как отставного фаворита «выживают из дворца», пожелал обрести новый дом. Он написал Екатерине прощальное послание: «…ежели, наконец, мне определено быть от вас изгнану, то лутче пусть ето будет не на большой публике», — и 20 июня отбыл из Петербурга под предлогом инспекции крепостей и войск.

Но Екатерина мудро решила «жилищный вопрос»: Потёмкин навсегда сохранил «квартиру» во дворце и вдобавок получил истинно царский подарок — купленный для него у бывшего гетмана К. Г. Разумовского Аничков дворец на Невском проспекте и 100 тысяч рублей на его обустройство «по вкусу» нового хозяина. Главное же — он не только вернулся в придворный круг и вновь занял апартаменты в Зимнем дворце, но и не утерял влияния. В том же 1776 году он стал князем Священной Римской империи и генерал-губернатором Новороссийской, Азовской и Астраханской губерний.

Так формировалась новая конструкция российского фаворитизма, когда функции интимного друга-помощника и влиятельного вельможи с широким, но чётко не определённым кругом обязанностей стали иметь разных исполнителей. Супруги расстались, но не распался их политический союз. Потёмкин не только не утратил доверия Екатерины, но и нарастил своё влияние на ход государственных дел. Он сосредоточил в своих руках огромные формальные полномочия: глава военного ведомства, член Совета при высочайшем дворе, шеф лёгкой иррегулярной конницы (ему подчинялись все казачьи войска). Получив в управление южные губернии России, простиравшиеся от устья Волги до устья Днепра, он превратился в фактического соправителя императрицы. Отныне львиную долю своего времени и сил Потёмкин отдавал освоению вверенных ему территорий — плодородных, но пустынных степей юга России и берегов Чёрного моря. Одними из первых поселенцев стали христиане (в основном греки и армяне), выведенные из ставшего независимым от турок Крыма; так возникли города Мариуполь и Мелитополь. В 1778 году был основан город-порт Херсон. За несколько лет население Екатеринославской и Херсонской губерний увеличилось более чем вдвое. Екатерина и Потёмкин удачно дополняли друг друга: князь масштабно мыслил, но мог от кипучей деятельности перейти к меланхолии, а более приземлённая Екатерина умела сохранять выдержку в любых обстоятельствах.

А во дворце остался Завадовский — для душевного и телесного отдыха трудолюбивой императрицы. Днём он по-прежнему прилежно исполнял обязанности статс-секретаря, а по вечерам в избранном обществе пребывал уже в ипостаси придворного кавалера и спутника государыни, о чём рассказал другу в 1776 году:

«Надобно тебе знать, что я утром от 9 часов до обеда при лице государыни; после обеда почти до четырёх часов у нея ж; 7-й и 8-й часы провождаются в большом собрании, где все играют, а я не всякой же день. По окончании сего я опять бываю у государыни, и от 10-го часа уже не выхожу из комнаты своей. Дав тебе отчёт верный за целый день, я тебя теперь спрашиваю, когда же мне возможно сыграть 16 робертов[322]? Лгут, Сенюшенька, а любовь твоя ко мне заставляет и тебя быть легковерным. Право, я не наживу имя игрока. Я те же правила давно уже присвоил, которых справедливость ты толкуешь ещё мне внятнее. В те часы, когда все играют, по необходимости должно принять карты, чтобы не представлять во весь рост болвана»[323].

Неизбежно появились просители, стремившиеся через фаворита добиться решения своих вопросов. К примеру, изящный придворный Иван Григорьевич Чернышёв, поставленный руководить морским ведомством при генерал-адмирале цесаревиче Павле, был вхож к императрице, но предпочитал подавать доклады через Завадовского, чтобы они «не замедлились», а заодно старался «приватно» узнать мнение государыни: не надо ли заранее заготовить нужное количество леса для постройки фрегатов и не высока ли покажется запрошенная подрядчиком цена? Можно было аккуратно попытаться помочь голландскому купцу «разрешить» его судно, арестованное в кронштадтском порту адмиралом Грейгом, а заодно наябедничать на командира архангельского порта, который только и думал, «чтоб каким образом достать денег»[324].

Старания Завадовского были по достоинству оценены. «Пётр Васильевич вчера пожалован деревнями (о которых я уже писал указ) в Белоруссии из оставшихся в Гомельском старостве, до 900 душ и при них 16 камней мельниц на реках Цате и Ваге; да в Малороссии в полках, Стародубском — сёлами урядовыми Мефедовкою и короне принадлежащими Лиличами; в Переяславском — местечком Пещаном с мельницами на Супое, в том месте селом Ольхами, хутором Дробовым, слободою Дуниковкою, кои все, можно сказать, одни из лучших»[325], — с некоторой завистью 11 мая 1776 года писал А. А. Безбородко отцу. Кроме того, Завадовский был повышен в чине — в июне 1776 года стал генерал-майором.

На роль самостоятельной политической фигуры он по-прежнему не претендовал и оставался верным клиентом фельдмаршала Румянцева. Как следует из его писем С. Р. Воронцову, он поддерживал своего бывшего командира и искренне переживал, что тот не умел найти нужный тон в отношениях с императрицей:

«Вчера я с ним изъяснялся наедине. Просил его усердно, чтобы он поступок свой против г[осударыни] переменил на приветливый. Правда, что после сего он несколько с нею поласковее обходится; однакож весьма ещё далеко от того тону, на каком он был в Москве и на которой если бы и здесь обратился, он бы был превознесён. <…>

Что станешь делать с человеком скрыт[н]ым и до безконечности своенравным и упрямым? Для него бы всё могло быть сделано, чего бы только он мог пожелать. Но разсуди сам, Сенюша, поставив себя вместо царя. Если бы не являл к тебе кто ни есть усердия, стал ли бы ты ему кланяться? К его талантам всегда была доверенность отличная; оставалось токмо приобресть оную со стороны сердца. Но сей пункт он сам теперь пренебрёг, а оной-то и употребили помощию себе коварники. Я тебе не могу описать, сколько мучусь я сокрушением сердечным, взирая на его поведение»[326].

«Лютая и несчастная страсть»

Чувствительный красавец на свою беду без памяти влюбился в 47-летнюю, но по-прежнему энергичную, весёлую и обаятельную императрицу. Она не могла этого не заметить и не ответить на искреннее чувство.

Влюблённые забрасывали друг друга нежными посланиями. Письма Завадовского, адресованные императрицы, не сохранились (возможно, были уничтожены). Но об интенсивности этой внутридворцовой переписки можно судить по посланиям Екатерины: только опубликованных или дошедних до нас в копиях XIX века насчитывается 63 — за год с небольшим фавора Завадовского. Из них видно, что природная немка так и не подружилась с русской грамматикой (большинство вышедших из-под её пера текстов «причёсано» публикаторами). Зато её записочки дышат страстью:

«Петруса, ты смеёсся надо мною, а я от тебя без ума. Я же улыбку твою люблю беспамятно».

«Петруса милой, всё пройдет, окромя моей к тебя страсти».

«Решительно есть то, что я тебя люблю и любить буду и твёрдо в том пребываю, а ты скорбишь по пустому. Теперь не требую ответа, ибо иду одеваться, а после обеда прошу прислать или сам принеси. Душа бесценная, Петруса, не скорби».

«Петруса, мне оставляешь одной тогда, когда его хочется видит[ь]. Петруса, Петруса, прейди ко мне! Сердце моё тебя кличет. Петруса, где ты? Куда ты поехал? Бесценные часы проходят без тебя. Душа мая, Петруса, прейди скорее! Обнимать тебя хочу».

«Ты самой Везувий: когда менее ожидаешь, тогда эрупция (извержение. — И. К.) окажется; но нет, ничего, ласками их погашу. Петруша милой»!

«С крайним чувствием принимаю твою ласку; сама же тебя люблю, как душу».

«Голубинка, милой мой друг, любовь наша равна; обещаю тебя охотно, пока жива, с тобою не разлучаться, ибо сие желания и собственная моя. Я здорова, сударинка Петрусинка».

«Душа моя, ласка моя всегда одинака; я тебя люблю, как душу; я спала слишком много и от того голова болит; нога же, кажется, не в пример луч[ш]е вчерашнего. Прощай, душатка».

«Голубинка, кроме одной ласки, в ответ на твое письмо не имею тебя объявить; я вижу, что я тобою любима, и прошу тебя верить, что и я тебя люблю».

«Сударушичка, за премилое и преласковое письмецо стократно тебя целую и прижимаю к себе. Я встала с болью в голове и по причины худой погоды пошла ходить во прямо водопой по зале, где нечаянно нашла Левшину, Алимову и оби соловей Барщева и Нелидова, и погодя, как дож прошёл, пошли мы по доскам катальных гор и возвратились домой. Душа мой, я совершенно соответствую твоему любезному безумствию, сама люблю тебя беспамятно. Да как и не быть так? Ты сердцем и душою питаешь мою страсть; нежность и чувствительность твоя ни с чем несравненно суть. Ангьелюшичка, друг мой, Петруса, люблю тебя, как душу, красавиц мой, и век любит[ь] буду; лишь сам не переменись, голубинка»[327].

Сам «милой друг» весной 1777 года был «счастлив безмерно», в чём признавался приятелю: «Совершеннее удовольствия едва ли я в мою жизнь имел»[328].

Однако бурно начавшийся роман продолжался недолго — императрица даже не успела увешать нового избранника орденами. Как можно понять из её коротких записок, сентиментальный «Петруса» надеялся, что любимая теперь принадлежала ему, а остальное несущественно. Но умная и волевая Екатерина не желала строить свою жизнь исключительно «со стороны сердца».

Для императрицы всегда важно было активное присутствие в обществе: «препровождение времени в разговорах» с живым обменом мнениями, посещение театральных зрелищ (некоторые пьесы она сама сочинила). Участие в салонных развлечениях было для неё не только нормой поведения («в обществе жить не есть не делать ничего»), но и средством формирования в общественном мнении образа просвещённой, милостивой и доступной правительницы.

У Завадовского же, по его словам, «голова… безпрерывно занята чувством сердечным»; он стремился к уединению с предметом своей любви. Но при обилии решаемых на самом «верху» дел и сложившемся распорядке придворной жизни это было невозможно. Пётр Васильевич страдал, подозревал императрицу в охлаждении чувств, и той приходилось убеждать возлюбленного:

«Петруса, непонятно мне твой слёзы… Люблю тебя, люблю быть с тобою. Сколь часто возможно, только бываю с тобою, но Величество, признаюсь, много мешает».

«Петруса, для самого Бога, прошу тебя, не бери всякую безделицу на сердца; себя и меня надседишь, голубинка, и уйми грусть свою».

«Петруша, не изменю, быть уверен, и прошу тебя, сделай милость, поверь, что не лгу, когда говорю, что люблю тебя. Сам подумай: имею ли корысть тебя уверить о том, чего не чувствую? Признаюсь, что тягостно носить укоризн и недоверчивость, ибо не то, не другое не справедливо, и страсть удручает, отнимая от неё свободу, и обращает даже доказательства её в мнимое притворство. Сам подумай: таковое моё положение каково. Для Бога, выведи нас обеих из таковых обстоятельствах тяжёлых, обрати недоверчивость твою в доверенность и успокой свой дух. Сам увидишь, что люблю тебя, и горячо люблю».

«Батина, непростительно то, что разуму своему дозволяешь подобные ослобевающие души рассуждении; верь мне для своего спокойствия: право, я тебя не обманиваю, я тебя люблю всею душою. Выходы, быть здоров и весел, живи; причины никакой не имеешь печалится и, пажалуй, не пиши вздор; для чести твоей кидаю письмо твоё в огонь».

Завадовский, как мы помним, записным картёжником не был, подобрать круг друзей-клиентов не сумел и в придворном мире оставался одиноким, не желая принять его правила игры: «Познал я двор и людей с худой стороны, но не изменюсь нравом ни для чего»[329]. Главная же беда чувствительного «Петрусы» была в том, что он не всегда мог должным образом исполнить роль находчивого и остроумного собеседника, в котором так нуждалась Екатерина в часы отдыха и непринуждённого общения. «…я люблю болтать, и когда молчу, то мне скучно», — писала она в 1778 году барону Гримму. Для Завадовского же светский этикет был тяжким бременем: «В моём состоянии надобно ослиное терпение». Была у фаворита и ещё одна существенная для куртуазного обхождения проблема: латынью и польским языком он владел свободно, а во французском, по его собственному признанию, как ни старался, так и не смог «приобресть свободоречия».

Фаворит нервничал, впадал в «меланхолию», неловко вёл себя в обществе, где на него «теперь смотрят в микроскоп», а то и позволял себе «браниться» или не выходить из комнаты, чем расстраивал свою госпожу:

«…вчерашнее моё беспокойствия не происходила от иного чего, как от того, что мне казалось, что ты ко мне переменил образ обхождения и просиживаешь в глубоком молчание часы со мною, кои приятные твои разговоры украшали прежде сего. Петруса любезной, обнимаю тебя стократно; буде любишь мне, грустит[ь] не станешь».

«Душатка милая, перестань грустить, люблю тебя, как душу, и желаю твоего лицезрения; не запирайся дома…»

«Петруса, ты с ума сошёл! Что за вздор! Куда ехать? Я, кроме ласка, не чувствую; кроме ласку, не оказываю тебя; а вот какие заключения! Хорошо ты употребляешь логику! Петруса, ты несправедлив в рассуждение меня; я не ищу причины сердит[ь]ся, да и я с природы не сердита, да малая вспыльчивость, коя во мне один твой взгляд переменяет. Душатка, шелиш[ь], права. К чему запирайся в комнаты? Права, хипохондрия ни к чему не годится. Отдай мне моего Петруса милого, не запирай его: чернуша мне любит; а гневного барена оставь дома. Душенок, буде не хочешь слит[ь]ся лихим, то прейди с лаской».

«Двойжде посылала я по Петрусы, дважды Петруса дома не нашли; где-то мой Петруса? Лажусь спать, не видав целый день Петруса. Кличу, не идёт; Боже мой, как скучно! Выдержала я осаду сильную, и выбран князь Орлов в посредники…»

Иногда он, наоборот, требовал к себе внимания, когда у Екатерины были важные дела, и обижался на «изгнание», писал послания с жалобами на свою «огорчённую любовь». Императрица пыталась объяснить: «Я у твоего здравого рассудка спрашиваю, можно ли почесть за изгнания то, что необходимость заставляет делать? Можно ли почесть за угнетение то, что по сю поре по обстоятельствам ещё не уместно было?»

Доходило до того, что государыне приходилось буквально выставлять фаворита из покоев и делать ему выговор: «Скажи сам: ну, как тебя не выходит[ь] тогда из моей комнаты, когда то требует благопристойность? Вить о том и вся твоя горесть. Вить и с друзьями, когда знаешь, что другу надлежит оставить одного или по приличности, тогда от него уедешь без сердца и печали. Право, душа, ребячися…» Похоже, он упивался своими страданиями — не случайно признавался другу: «Мученье моё без исцеленья, потому что мне приятно мучиться. Безумием, слепотою или чем хочешь называй моё состояние, я не стану спорить; однакож оно мило, и cиe на веки»[330].

Камер-фурьерский журнал позволяет составить представление о повседневной приватной жизни Екатерины и её гостей. Весну и лето государыня обычно проводила в Царском Селе, почти ежедневно прогуливаясь по саду. Видимо, весна 1777 года была тёплая и солнечная, поэтому обитатели дворца много времени проводили на воздухе. Обедали, а иногда и ужинали «на галерее» под звуки музыки; тут же демонстрировались занятные новинки вроде новой формы кавалергардов или сделанных неизвестным умельцем часов «с органами и гуслями».

Ближе к вечеру императрица со свитой катались по пруду на «ботиках» (для их содержания существовало целое потешное Адмиралтейство), а слух её услаждал оркестр в «беседке» на острове посреди водоёма. Государыня и наследник качались на качелях, а вот его вторая супруга Мария Фёдоровна не рискнула… После прогулок располагались для «отдохновения» в гроте. В «линеях» и «таратайках» Екатерина с приближёнными совершала дальние поездки: по трассе строившегося водоводного канала (его назовут Боуровым по имени генерала и инженера-гидротехника Фридриха Вильгельма Бауэра), на Пулковскую гору, в гости к Потёмкину в Озерки (дважды) и к Григорию Орлову в Гатчину, а 18 мая отправилась на день в Петербург, чтобы оценить только что доставленные картины для Эрмитажа.

Ближе к вечеру общество наслаждалось французскими или русскими комедиями, разыгрываемыми в «маленьком театре» прямо в дворцовых «комнатах», или концертом в «китайской зале». Разумеется, не обходилось без обычных вечерних разговоров и карточной игры. Согласно записям камер-фурьерского журнала, фаворит присутствовал за монаршим столом не каждый день[331]. «Жизнь здесь во многом прохладнее против города», — сообщил он другу «Сенюше» и тут же пожаловался: «Однакож я не могу ничем истребить скуки, которая весь весёлый нрав во мне подавляет»[332].

Он чем-то напоминает персонажа гоголевских «Мёртвых душ» Манилова: «На взгляд он был человек видный; черты лица его были не лишены приятности, но в эту приятность, казалось, чересчур было передано сахару; в приёмах и оборотах его было что-то заискивающее расположения и знакомства… В первую минуту разговора с ним не можешь не сказать: “Какой приятный и добрый человек!” В следующую за тем минуту ничего не скажешь, а в третью скажешь: “Чёрт знает что такое!” — и отойдёшь подальше; если ж не отойдёшь, почувствуешь скуку смертельную. От него не дождёшься никакого живого или хоть даже заносчивого слова, какое можешь услышать почти от всякого, если коснёшься задирающего его предмета».

Нечто подобное со временем стало происходить и с Екатериной: «Я думала вечера проводить с тобою время в совершенном удовольствие, а напротив того, ты упражняйся меланхолиею пустою». В другой раз она высказалась ещё более резко: «Царь царствовать умеет, а когда он целый день, окроме скуки, не имел, тогда он скучен; наипаче же скучен, когда милая рожа глупо смотреть, и царь в месте веселье, и от него имеет прибавление скуки и досады»[333].

Государыня не раз пыталась вразумить своего избранника, в котором парадоксальным образом уживались пылкость и меланхоличность:

«Потеш[ь] меня и весёлым и ласковым лицом, которое меня encouragiировать[334] будет всего довести до желаемого положение…»

«…Нам обеим избегнуть приличнее всего для обоюдного согласия всякие споры, ссоры и неуместные тревоги, кои здравие повреждают, ума же выводят из естественного и приличного положения».

«Мой совет есть — остаться при мне; 2) верит[ь], когда чего говорю; 3) не ссорит[ь]ся ежечасно и по пустому; 4) отвратит[ь] мысли ипохондрических и заменить их забавными; 5) Заключение: всё сие питает любовь, которая без забава мертва, как вера без добрых дел».

Но однажды терпение императрицы иссякло, и она доходчиво объяснила фавориту его истинное предназначение в «случае»:

«Петруса, в твоих ушах крик лживы родился, ибо ты не входишь ни мало в моё состояние. Я повадило себя быть прилежна к делам, терять прямо как возможно менее, но как необходимо надобно для жизни и здоровья прямо отдохновения, то сии часы тебя посвящены, а прочее время не мне принадлежит, но Империи, и буде сие время не употреблю как должно, то во мне родится будет на себя и на других собственное моё негодование, неудовольствие и mauvaise humeur[335] от чувствие, что время провождаю в праздность и не так, как должна. Спроси у кня[зя] Ор[лова], не истари ли я такова. А ты тотчас и раскричися, и ставишь сие, будто от неласки. Оно не оттого, но от порядочного разделение прямо между дел и тобою. Смотри сам, какая иная забава, разве что прохаживаюсь. Сие я должна делать для здоровья»[336].

Так Екатерина впервые сформулировала суть отношений со своими любимцами — «порядочное разделение дел».

На первом месте у неё, правительницы великой империи, всегда стояли дела государственные, где не было места страстям и слабости. Но для поддержания сил («для жизни и здоровья») требовалось «отдохновение» — вот для этого ей и нужны были в часы досуга приятные во всех отношениях спутники-собеседники, разделяющие её вкусы и интересы. И, понятное дело, в это время «милая рожа» просто обязана была доставлять государыне «веселье», а не «прибавление скуки и досады».

Как воспринял этот меморандум впечатлительный Завадовский, нетрудно догадаться. «Душа мая, умерщвление честолюбия я от тебя не требовала никогда», — написала ему государыня, из чего следует, что фаворит рассчитывал на более престижную роль, чем та, которая ему отводилась.

Другое послание Екатерины ещё более красноречиво:

«Умилостивись, душа, чем я тебя так оскорбила, что ночь всю проплакал? Кажется, вчерась мы не так вовсе грустно расстались. Милой друг, конечно, тут есть какая ни на есть недоразумение. Буде то, что Бетской тебя звал в Совет сидеть, вить ты притом при мне останися. Батинка, Бога для не плач[ь]!»[337]

Видимо, тогда Екатерина не представляла себе «Петрусу» в роли государственного мужа и считала, что он годен лишь на то, чтобы находиться при ней. Кавалер же был безутешен и провёл ночь в слезах — то ли от перспективы назначения в Совет при высочайшем дворе, чреватой отдалением от государыни, то ли от обиды, что назначение не состоялось. Однако в письме Воронцову он упомянул про молву, «что я призван заступить знатные места»…

Видимо, не состоялось и назначение Завадовского генерал-адъютантом, о котором в январе 1776 года он отписал «Сенюше». По крайней мере, официальные камер-фурьерские журналы 1776 и 1777 годов и адрес-календарь 1777 года эту его должность не упоминают. Его имени нет в списке генерал- и флигель-адъютантов; в перечне придворных должностей он фигурирует только как чиновник Кабинета «у принятия челобитен» — в 1776 году в чине полковника, в 1777-м — как «генерал маиор и орденов Белого Орла, Св. Станислава и Св. Георгия 4-го класса кавалер»[338]. Добавим, что Пётр Васильевич не состоял ни в гвардии, ни в Кавалергардском корпусе и не имел придворного чина камергера или хотя бы камер-юнкера.

«Завадовский нравился — Потёмкин был полезен»[339] — так охарактеризовал эту коллизию анонимный автор рукописной истории российских фаворитов. Можно полагать, что Екатерина ценила душевные и интеллектуальные способности Завадовского, но не считала его ни самостоятельным государственным деятелем, ни образцовым кавалером для высшего света. Однако прагматичная государыня всё же оставила «Петрусу» в должности статс-секретаря «у приёма челобитен», а затем, как увидим, использовала его на другой посильной работе.

Неудивительно, что в столичном обществе незнатного, нечиновного и не умевшего эффектно подать себя фаворита всерьёз не воспринимали; француз Корберон считал его только «игрушкой» («amusette») императрицы[340]. Похоже, он и сам не очень верил в прочность своего положения — ещё летом 1776 года поделился переживаниями с С. Р. Воронцовым: «Я не знаю, желает ли моей пагубы или же счастия продолжения ваш город, что в оном других вестей нет, как только о перемене моей. Кротость и умеренность не годятся при дворе; почитая всякого, сам от всех будешь презрен. Не говорю, чтоб я хотел переменить для сего мой нрав; но пишу для того, что не надобно удивляться, если фавориты носили вид гордый»[341].

Самому Петру Васильевичу «гордый вид» не очень удавался, к тому же он сделал ряд фатальных ошибок. С Потёмкиным общего языка он так и не нашёл, а предпочёл держать сторону его соперников. «Кроме двух Орловых, я не вижу, кого бы интересовал жребий отчизны», — писал он Семёну Воронцову. Зато был доволен сближением с Павлом Петровичем, в апреле 1776 года сообщив тому же корреспонденту: «К утешению своему я прибавку имею, что великий князь стал со мною милостиво разговаривать», — что вряд ли могло радовать Екатерину, учитывая характер её отношений с сыном.

В итоге «случай» Завадовского окончился быстро. Майским вечером 1777 года (ранее 14-го числа) у них с Екатериной состоялся тяжёлый разговор. «…Я здорова, но в страдании сердечном и душевном, и сему конца не предвижу сегодня», — написала она Потёмкину, а в следующем письме сообщила, что стороны согласились на посредничество почтенного вельможи, бывшего гетмана Кирилла Григорьевича Разумовского, и что Завадовский объяснялся «сквозь слёз, прося при том, чтоб не лишён был ко мне входить, на что я согласилась. Потом со многими поклонами просил ещё не лишать его милости моей et de lui faire un sort[342]»[343].

Внешне царскосельская жизнь шла обычным чередом: вечерняя карточная игра, «разговоры» в «картинной зале», «гуляние» в парке, поездка в фаэтоне на Пулковскую гору, визит герцогини Курляндской и отпускная аудиенция австрийского посланника Йозефа Лобковица. Но после 16 мая Пётр Васильевич уже не появлялся на официальных обедах — видимо, в эти дни как раз и обсуждалось его «устройство». Судя по всему, переговоры шли непросто; камер-фурьерский журнал не зафиксировал присутствие в царской резиденции Разумовского, зато сам фаворит счёл нужным поблагодарить за «усердие» Ивана Перфильевича Елагина.

Завадовский не показывался на людях («К маленькому столу я был сегодня приглашён; боле нигде не бывал и не пойду… Тяжело всякое свидание. Наружно притворствую, и cия необходимость подавляет тем вящше сердце»). Екатерина же не только не желала видеть вчерашнего любимца, но порой, как следует из её записки, оставляла без внимания его обращения: «…Не отвечала я тогда, когда ты не принимал никакие резоны и я опасалась, что занеможешь, и признаюсь, что мне сие досадно было. После обеда, буде будешь кушать, я могу с тобою увидиться. Впрочем, быть уверен, что не отнимаю от тебя не дружба, не доверенность, не благоволение»[344]. Зато Потёмкин не терял времени. 27 мая он устроил приём для Екатерины и ближних придворных в своей загородной усадьбе Озерки — с парадным обедом и катанием по озеру в шлюпках под музыку; государыне был представлен ещё никому не известный «гусарской маиор Зорич»[345]…

Второго июня Завадовский последний раз был отмечен в числе присутствовавших за столом государыни, а вскоре получил от неё прощальный подарок:

«Пётр Васильевич, от трёх до четырёх тысячи душ по вашему выбору в Беларусии и в Украину, да пятьдесят тысечи рублей в нынешной год и трицать тысечи рублей в будущей год с серебреным сервизом на 16 персон, надеюсь, что поправят состояние дома вашего. Впрочем, что да езде касается, вы знаете, что сие я вам советала более для прогулке и дисипации[346], нежели для иного вида. Возвращения ваше от вас всякой час зависит и быте уверены, что дружба моя при вас и с вами на веки неотъемлемая остаётся»[347].

Екатерина опять обрела спокойствие духа. В последнем письме отставленному фавориту она рекомендовала ему «быть здоров и весел» и на досуге заняться близким ей интеллектуальным творчеством — «переводить Тациту или же упражняться российской истори[е]ю». На прощание посоветовала всё же наладить отношения с Потёмкиным и пообещала защиту от клеветы и «гонения»[348].

Новость, естественно, облетела столичный свет. Не мог пропустить её любитель сплетен Корберон: «Я говорил тебе, мой друг, об отставке Завадовского, получившего единовременно 5000 р. пенсии, 4000 душ, серебряную посуду и 4000 р. на уплату долгов, а между тем этот идиот, говорят, рвёт на себе волосы с досады — недоволен!»[349] Пётр Васильевич действительно глубоко страдал, но едва ли по поводу своего содержания. 8 июля 1777 года он описал С. Р. Воронцову своё состояние вполне в духе романов чувствительного столетия:

«Среди надежды, среди полных чувств страсти мой счастливый жребий преломился, как ветер, как сон, коих нельзя остановить: исчезла ко мне любовь. Последний я узнал мою участь и не прежде, как уже совершилось. Угождая воле, которой повинуюсь, доколе существую, я еду в деревню малороссийскую; ты меня в ней найдёшь по твоему предвещанию. Мой отпуск хотя с тем определён, дабы через 6-ть недель возвратиться, но могу ли я чему-нибудь уже верить?

Заклинаю тебя дружбою и любовию, не огорчайся и не обвиняй её тяжким образом. Представь человечество и страсть и, забывая всё прочее, люби и будь привязан, по крайней мере за то, что она вечно мила моему сердцу. Я не чувствую обиды, люблю одинаково, и буде бы страсть облегчилася, вместе с оною теперь действующая останется во мне благодарность… Рыданием и возмущением духа платя горькую дань чувствительному моему сердцу, я столько ослабел, что не в состоянии о себе говорить, и для тебя и ради себя убегаю проходить воспоминанием мою долю, которая столь живо ещё мои чувства поражает. Жалость и отчаяние исторгали из меня жизнь; спасением оной не своему разсудку, но должен попечению моих приятелей, между коих твоё место занимал равно тебе и мне любезный твой брат. Ещё не скажу, чтоб я был в силах бороться с печалию. Еду в лес и пустыню не умерщвлять, но питать оную. <…>

Сенюшенька, не забудь меня; спрашивай обо мне у своего брата; а я теперь сажусь в твою коляску, оставляя город и чертоги, где толико был счастлив и злополучен и где сражён я на подобие агнца, который закалается в ту пору, когда, ласкаясь, лижет руку»[350].

Новая модель «двуединого» фаворитизма только создавалась, и неудивительно, что Завадовский на себе испытал порой болезненную обкатку её механизма, тем более что оказался излишне чувствительным для своей роли, не проявил себя в придворном обхождении, уважал уже потерявших былой «кредит» Орловых, ревновал государыню к Потёмкину. Через три года он описал своё чувство к императрице: «…я имел раз в жизни лютую и несчастную страсть, которая, размучивши сердце, не оставила для другой места навеки»[351].

Потёмкин из истории с Завадовским сделал для себя вывод, что «чужих» и непредсказуемых людей в опасной близости к государыне быть не должно. Возможно, супруги даже заключили некое соглашение: отныне кандидатов в монаршие любимцы отбирал сам Потёмкин из числа своих адъютантов, чтобы они действовали при дворе в его интересах, предупреждая о кознях недругов, стремившихся если не сместить слишком влиятельного вельможу, то хотя бы «обнести» его поступки и распоряжения. Следующие избранники не всегда понимали суть отношений государыни и Потёмкина, но нарушение такого порядка и тем более попытки интриговать против князя заканчивались для них плачевно.

На примере Завадовского Екатерина подтвердила новый способ ротации придворных кадров. Отставка больше не означала обязательную опалу и бессрочную ссылку. Формально Пётр Васильевич получил отпуск; уже в августе 1777 году он был вызван ко двору, но никакого назначения не получил — то ли потому, что выказал надежду вернуть расположение императрицы, то ли из-за противодействия Потёмкина; возможно также, что сама Екатерина ещё до конца не определилась с отношением к бывшему возлюбленному. Она поначалу встетила его любезно («тон человека знакомого не пресекался вовсе»), но затем принимала всё холоднее. Гофмаршал Ф. С. Барятинский объяснил: «Внутренне чтят всем сердцем, а наружность есть принуждённая, дабы утушить аларм». Завадовский сразу заподозрил происки Потёмкина, для которого он оставался «бельмом на глазу»[352].

Однако Пётр Васильевич вёл себя благоразумно — не пустился во все тяжкие, разве что стал предаваться карточной игре в качестве «лекарства против неудовольствий душевных, семена гипокондрии производящих», но азартным игроком-мотом всё же не стал. В следующем году он написал П. А. Румянцеву: «Принимаюсь ласково, и ежели бы я любил жизнь праздную и весёлую, то бы моё состояние было одно из преблаженных»[353].

Обещание, данное фавориту при его отставке, императрица вскоре исполнила: уже 28 июня 1777 года он получил Августовскую «экономию» с 3950 душами в Могилёвской губернии[354]. Согласно выданной 19 декабря 1779 года жалованной грамоте Завадовский стал также владельцем других имений:

«Объявляем сим, что мы всемилостивейше пожаловали нашему генералу-майору и орденов Белого Орла, Святого Станислава и Святаго Великомученика и победоносца Георгия четвёртого класса кавалеру Петру Заводовскому за службу его нам во время войны и посесённыя труды при нашем генерал-фельдмаршале графе Румянцеве-Задунайском в вечное и потомственное владение Белорусской губернии в Гомельском старостве деревни Старые и Новые Юркевичи с двумя руднями, называемыми Барановка и Нижняя Цата, и с новою мельницею на речках Цате и Ваге, село Поповку и деревни Веселовку и Завидовку со всеми к оным принадлежащими пахотными и сенокосными землями, мельницами, заводами, лесными и другими угодьями…»[355]

Обещанный серебряный сервиз — и не на 16, а на 24 персоны — императрица заказала в Париже и в 1780 году уплатила за него 32 950 рублей[356]. Тогда же она даровала Завадовскому чин тайного советника и назначила присутствующим в Сенате. Вряд ли она рассчитывала, что её бывший любимец продемонстрирует там государственный ум; скорее это была синекура — его годовое жалованье сенатора составляло 2250 рублей. В следующем году он получил «материальную помощь» в 30 тысяч рублей на починку купленного дома[357].

«Добрый и почтенный начальник»

Сочтя Завадовского неспособным к государственным делам, Екатерина ошиблась. Видимо, со временем она и сама это осознала, а потому стала назначать его на высокие посты в самых разных отраслях управления. Конечно, по масштабу деятельности он не мог соперничать с Потёмкиным, но показал себя безотказным исполнителем.

В 1781 году Завадовский возглавил Санкт-Петербургский дворянский банк и комиссию по проверке его деятельности; в результате финансовое учреждение было обновлено и стало называться Государственным заёмным банком. В 1786-м Пётр Васильевич был назначен его управляющим, а в 1794-м — главным директором. Чтобы избавить дворян от необходимости обращаться к ростовщикам, банк выдавал ссуды на длительный срок — обычно на 20 лет — под залог имений (из расчёта 40 рублей за крепостную душу) всего под пять процентов. Теперь к бывшему фавориту почтительно обращались первые сановники империи с просьбой о ссуде или отсрочке платежа. Он старался помочь — только в 1795 году подведомственный ему банк раздал четыре миллиона рублей в качестве долгосрочных ссуд, — но не рисковал и в затруднительных случаях отправлял просителей к самой императрице. Добрый директор был не слишком строг с подчинёнными, а они этим пользовались: в 1795 году случилось скандальное «замешательство» — кассир украл 580 тысяч рублей, подменив ассигнации пустой бумагой, и банк даже вынужден был на время прекратить «течение в делах своих».

Помимо того Пётр Васильевич состоял членом Комиссии о каменном строении Санкт-Петербурга и Москвы. В 1782 году он возглавил Комиссию об учреждении народных училищ, призванную создать систему школьного образования. Главным двигателем этой реформы выступал иностранный эксперт-педагог, православный серб Фёдор Иванович Янкович де Мириево, имевший опыт организации школьного дела в славянских провинциях империи Габсбургов, но доклады императрице делал именно Завадовский. В 1786 году Екатерина сочла бывшего любимца достойным ордена Святого Александра Невского — третьей по старшинству награды империи[358].

Пятого августа 1786 года был принят «Устав народным училищам Российской империи», предусматривавший создание бесплатных, доступных всем сословиям малых народных училищ в уездных городах и главных народных училищ в губернских городах с совместным обучением мальчиков и девочек. Малые училища имели два годичных класса; там учили чтению, письму, арифметике и Закону Божию. В программе четырёхклассных главных училищ (последний класс двухлетний) были геометрия, архитектура, физика, история, география, рисование, русский язык, а также латынь и языки сопредельных стран «по соседству каждого наместничества».

Устав включал учебный план — какие предметы и в каком объёме следует преподавать в каждом классе. В классы набирались дети одного возраста, уроки велись по одним программам и типовым государственным учебникам. Впервые с учениками стали заниматься не индивидуально, а «совокупным наставлением». Появились такие атрибуты школьной жизни, как настенная доска, классный журнал, регулярные экзамены и каникулы.

Школьников впервые запрещалось бить за «худую память» и «природную неспособность» — на всякий случай перечислялись дотоле привычные, а отныне недопустимые методы воздействия на нерадивых учеников: «а) ремни, палки, плети, линейки и розги; б) пощёчины, толчки и кулаки; в) драние за волосы, ставление на колени и драние за уши; г) все посрамления и честь трогающие устыжения, как то: уши ослиныя и название скотины, осла и т. п.»[359].

Наставник юношества, согласно «Руководству учителям», должен быть благочестивым христианином, исполненным любви («не робяческой, но соединённой всегда с постоянным и важным видом»), бодрым и терпеливым, снисходительным и беспристрастным, равно относящимся к детям из богатых и бедных семей. Обращаться с учениками нужно было с учётом их способностей, поскольку одни дети обладают острым умом и хорошей памятью, а другие мало понимают и помнят; они бывают весёлые и бодрые, боязливые и застенчивые, ленивые и сонливые, «склонные к злобе» и даже «тупые», от которых можно требовать «токмо самое нужнейшее». Педагогу следовало не только давать знания, но и воспитывать подопечных, в том числе собственным примером, для чего избегать «сквернословия, так [же] как и безмерия в питии и в обхождении с непотребными женщинами»; правда, устав не разъяснял, какова должна быть «мера» подобного досуга…

Школьная реформа в 1780—1790-х годах впервые создала в России систему бессословного среднего образования. В 1792 году действовали 302 училища, где служили 718 преподавателей и учились 16 322 мальчика и 1178 девочек.

Оценив работу Завадовского, Екатерина в 1785 году поручила ему переустройство Пажеского корпуса. Параллельно он стал управлять Медико-хирургической школой, а кроме того, заседал в комиссии по сооружению Исаакиевского собора и в ещё одной — по составлению Положения о порядке канцелярского делопроизводства во всех правительственных учреждениях.

Так бывший фаворит превратился в государственного человека. 31 августа 1787 года, спустя десять лет после первой попытки включить его в Совет при высочайшем дворе, он стал-таки членом этого органа. Через Завадовского Екатерина II объявляла Сенату свои повеления. В том же году императрица доверила ему опеку над своим сыном от Орлова графом А. Г. Бобринским, промотавшимся в Париже. Несмотря на множество возложенных на Завадовского дел, Екатерина II поручала ему ещё и просмотр своих сочинений, многие из которых были посвящены проблемам воспитания, так как «он был очень силён в русском слоге».

Чередом шли награды. В 1786 году Пётр Васильевич получил орден Святого Владимира I степени и шесть тысяч душ на Украине, в 1794-м стал графом Священной Римской империи[360], а в начале 1795-го — действительным тайным советником. Он снова был допущен в узкий круг людей, с которыми Екатерина предпочитала проводить время за обедом и в вечерних неформальных собраниях в Эрмитаже. Как полагалось просвещённому вельможе, Завадовский был избран Академией художеств «почётным любителем», а затем и членом. От лица Сената он выразил государыне восхищение по случаю побед над Турцией и Швецией: «К тебе, возседящей на престоле, в славе и торжестве облечённом, приходит твой Сенат, светлое лице России, сердца жертвенныя сынов ея преклонить к лону матери своея и гласом уст наших произнести всенародное благодарение за подвиги твои, победами и миром увенчанные». Красноречивый «Петруса» хорошо знал, что его повелительница желала услышать: она войны не жаждала, а лишь отразила «неправедный меч», «восстановила» в силе флот и полностью разгромила неприятеля. Главное же — сплочение и «любовь народа» к мудрой матери отечества, которая «нас поставила в политическое бытие». Это было отражение заветной мысли самой Екатерины о превращении России в достойную просвещённую европейскую державу[361].

Бывший фаворит служил достойно и бескорыстно, по отзывам подчинённых был «добрым и почтенным начальником». И только в письмах друзьям Воронцовым он позволял себе критику властей предержащих. Сетовал, что сильное наше оружие» в войне с турками находится не в тех (читай — Потёмкина) руках. Одобрял разделы Польши, но не считал, что России нужно присоединиться к борьбе с революционной Францией: «Не в натуре вещей, чтоб их правила на нашем холодном Севере произвели пожар»; к тому же участие в войне при расстроенных финансах «только приносит пользу Англии».

Он отличался мягким характером, не страдал излишним честолюбием, жил по проверенному принципу «на службу не напрашивайся, от службы не отказывайся». Удачная карьера принесла достаток. Историк В. И. Семевский подсчитал, что Завадовский владел имениями с 10 837 душами[362]. По другим данным у Петра Васильевича имелось восемь «экономий» и четыре фольварка с 19 019 душами и ещё 1200 десятин земли в Херсонской губернии[363]. Правда, неясно, что их перечисленного было пожаловано, а что куплено и в какое время. Огромное богатство не помешало графу (впрочем, это было характерно для вельмож Екатерининской эпохи) иметь «знатные долги». Кстати, подаренный императрицей серебряный сервиз он уже в 1784 году продал казне, то есть самой дарительнице, за 40 тысяч рублей[364].

Пётр Васильевич завёл собственный богатый дом в столице и отделал его по своему вкусу. Там он в 1789 году дважды принимал Потёмкина. Делить им больше было нечего, и Завадовский трезво оценил достоинства и возможности бывшего соперника: «…врагам отнюдь не мстителен. Много в нём остроты, много замыслов на истинную пользу, но сии надобно исполнять бы другим… не одни дела военные, но и все идут по его воле. Он пользуется вещию, а не именем»[365].

Сам же Завадовский то ли искренне, то ли притворно заявлял, что мечтает «получить свободу», «отделаться от должностей», ведь служба — «один труд, а чести, славы и собственно моего побуждения нимало». Он со всеми сохранял ровные отношения, но своих преемников в «известной должности» не уважал: Дмитриева-Мамонова величал «надменным и самолюбивым животным», исполненным «злости и коварства»; терпеть не мог последнего фаворита Екатерины Платона Зубова, которого поначалу лишь снисходительно критиковал:

«Молодой человек изо всех сил мучит себя над бумагами. Не имея ни беглого ума, ни пространных способностей, коими одними двигать бы возможно широкое бремя… Прилежен довольно и понятен; но без опытности посредственные дарования меньше успеха, чем медление в рассуждении дел, приносят, чему, однако ж, никак не внемлет»[366].

Но Зубов вскоре вошёл в силу, и Завадовский уже не скрывал своих чувств к «министру всех частей правления», который «без изъятия управляет всеми внутренними и внешними делами»: талантами он не ровня Потёмкину, «но амбиции во всех частях наследник», и его «тщеславие превосходит всякую меру». Отставному фавориту даже казалось, что последний любимец императрицы «несравненно больше имеет мочи», чем Потёмкин[367].

Но от службы Пётр Васильевич не отказывался и лишь иногда жаловался на «холодность» государыни. Зато стремился вырваться в отпуск в любимые Ляличи, которые переименовал в Екатеринодар. Там он отдыхал от дел, забавлялся охотой; «движение и удовольствие» сельской жизни поправляли здоровье. По проекту знаменитого архитектора Джакомо Кваренги, к которому приложила руку сама Екатерина, в Ляличах был возведён роскошный дворец — величественное трёхэтажное здание с шестиколонным портиком и закруглёнными галереями, соединявшими его с предназначенными для гостей двухэтажными флигелями. Как полагается во дворце, на первом этаже располагался вестибюль, где была установлена мраморная статуя государыни в натуральную величину в образе античной богини Минервы — увенчанной лавровым венком, в тунике и шлеме. Далее шли гардеробная, приёмные, кабинет хозяина и служебные помещения. Библиотека насчитывала около четырёх тысяч томов («Без книги не могу уснуть», — признавался граф в письмах). Парадная лестница вела на второй этаж с анфиладой гостиных и парадных покоев, предназначенным для балов и танцев «зеркальным» залом, занимавшим центральное место круглым залом с куполом и колоннами, поддерживавшими хоры, и двумя лоджиями, расположенными симметрично в центре боковых фасадов. На третьем этаже размещались жилые комнаты семьи владельца. В подвале были кухня, кладовые и прочие хозяйственные помещения[368]. «Дом каменный без меня состроен прекраснейший, а сад в течение почти десяти лет, что я его не видал, так возрос и умножился, что я вне себя был, прельщаяся различными видами»[369], — похвастался Завадовский летом 1795 года в письме А. Р. Воронцову.

Он всё больше ценил тихие радости провинциального помещика: выращивал в оранжерее лимоны и апельсины, уезжал на неделю-другую на охоту, чтобы, как писал друзьям, «прекрасной Диане последовать в лесах».

В 1800 году Пётр Васильевич посвятил друга в детали своего времяпрепровождения:

«Около тридцати лет, что я основался в сей деревне, нелюдной, некорыстной и без всяких выгод для хозяйства, полюбя единственно местные виды, и в ней обработал большим иждивением мою селидбу: по плану Гваренгия выстроил дом каменный в здешнем краю на диво, каков и в провинциях Аглинских был бы замечателен, не со стороны огромности, а по красоте чистых препорций своего фасада. Создал также церковь каменную, больше чем деревенскую; в ней уготовлено и место для моего гроба. Есть и садовыя пригожия строения, а паче храм благодарности, в котором поклоняюсь ежедневно статуе благодетеля моего графа П. А. Румянцова, изображающей похожим лице и дела его. По ходатайству его жалована мне cия деревня, в Москве, в мирное торжество. Притом имею музыку, довольно хорошую. Запасся я многим против скуки и знаменующим Félicitas temporum[370]. Без общества, коего и в малом числе не могу иметь, теперь всё cиe для меня лишнее и обратится токмо в памятник тщетных прихотей или же в негодование за расточительность безразсудную…»[371]

С годами чувство к Екатерине понемногу ослабевало, но не исчезло: «Не могу я, друг мой, печаль свою забыть, — писал он Семёну Воронцову в декабре 1786 года. — Время или сильный перелом разве притупят чувства, к которым мысль привязана»[372]. Но перелом в конце концов произошёл — в гостях у своего давнишнего покровителя К. Г. Разумовского он встретил юную дочь отставного гвардейского секунд-майора Николая Апраксина Веру. Девушка увлеклась импозантным и чувствительным кавалером, её не смутила даже почти тридцатилетняя разница в возрасте. Завадовский, уверявший друзей, что не помышляет о женитьбе, поддался её очарованию, к тому же одинокая жизнь с карточной игрой в пустых дворцах стала надоедать. Перед свадьбой он всё же испросил у государыни «благословение». «Жену взял страстно меня любящую, и подвиг мой наипаче, чтоб сделать её благополучною. Сему пожертвовал я всеми выгодами холостого состояния моего», — объяснил он другу на следующий день после венчания 30 апреля 1787 года. В супруге граф не ошибся. Но семейная жизнь омрачалась ранними смертями детей — в 1793 году он писал, что своими руками «в гроб положил» шестерых. При жизни Петра Васильевича в живых остались двое сыновей и три дочери…

В ноябре 1796 года Завадовский отдал последний долг своей благодетельнице — дежурил у гроба государыни в очередь с её старыми слугами Л. А. Нарышкиным, Г. Р. Державиным, А. Г. Строгановым, В. С. Поповым. Новый император зла на бывшего фаворита матери не держал — даже, напротив, в день коронации, 5 апреля 1797 года, возвёл его в графское достоинство Российской империи, наградил высшим орденом Святого Андрея Первозванного и орденом Святой Анны I степени. Пётр Васильевич продолжал заседать в Совете при высочайшем дворе, в Сенате, в Воспитательном обществе, управлять Заёмным банком. В 1798 году он был назначен главным директором Ассигнационного банка. В начале 1799 года последовала следующая награда — командорским крестом ордена Святого Иоанна Иерусалимского, и Павел I посетил устроенный у Петра Васильевича бал. Но в конце года на него обрушился монарший гнев:

«По случаю похищения, случившегося в ассигнационном банке секретарём Матвеевым и архивариусом Нееловым, повелеваем тотчас всех директоров оного банка, под отчётом коих казна состоит, от должности отрешить. А так как под начальством графа Заводовского подобные опущения случаются уже в З-й раз, то он отставлен от службы, на место же отрешённых директоров Сенат имеет избрать способнейших и представить их на утверждение наше»[373].

Завадовский был выслан из Петербурга в своё имение, которое высочайше повелено было переименовать опять в Ляличи. Там за ним был установлен негласный надзор; местный исправник бдительно следил за опальным и не позволял ему выезжать даже в гости к соседям. Графу двух империй оставалось только коротать дни за книгами и заниматься хозяйством[374].

В 1801 году с началом царствования Александра I Пётр Васильевич опять стал востребован — вызван ко двору и назначен вместе с А. Р. Воронцовым членом совещательного органа при императоре — Непременного совета. Опытнейший сенатор подготовил записку «О правах и преимуществах Сената», в которой проследил историю этого учреждения, осудил «падение» его значения благодаря усилиям «властолюбивых лиц» и усилению власти генерал-прокурора и предложил вернуть Сенату исполнительные и судебные функции, оставив монарху лишь право помилования: «…должность Сената — предохранять прерогативы монарха, исполнять его волю, следить за осуществлением законов, обеспечить течение правосудия, пекшись о всякой пользе народной». По мнению автора, сенаторы должны были иметь право назначать чиновников на «нижние» и «средние» места, а также избирать и представлять на монаршее утверждение кандидатов на высшие должности (губернаторов и президентов коллегий, кроме Иностранной, Военной и Морской). Соответственно уменьшилась бы роль генерал-прокурора, призванного контролировать деятельность Сената. Кроме того, он считал полезным наделение сенаторов правом делать государю представления по поводу его «вредных» или «неясных» указов[375]. Неудивительно, что проект, осуществление которого означало бы ограничение самодержавия волей коллективного органа вельможных верхов, был отвергнут.

Несмотря на то что развитие системы центрального управления пошло иным путём, почтенный Пётр Васильевич сумел остаться при делах. 5 июня 1801 года он был назначен председателем Комиссии составления законов, которая была призвана согласовать между собой и систематизировать множество нормативных актов XVIII столетия и подготовить проект будущего Уложения. Умудрённый опытом вельможа понимал, что «дух» законов Петра и его преемников «весьма несообразен с настоящим просвещённым временем», и видел, что сам Александр I, несмотря на либеральные идеи, вовсе не стремится ограничить самодержавие. Перед ним был пример его подчинённого Александра Радищева — тот, едва возвращённый из ссылки, куда был отправлен Екатериной за памфлет «Путешествие из Петербурга в Москву», заговорил было о гражданских правах, но был осажен и от огорчения покончил с собой. К тому же граф, как и его чиновники, профессионально не был готов к сложнейшей задаче, а потому не спешил, объяснив одному из подчинённых:

«“Я надеюсь, что вы, батюшка, дивились, что я в течение многого времени ничего не сделал для законодательства и как бы оставлял и cиe поручение без внимания… Я вас люблю, надеюсь на вашу скромность и решаюсь открыть вам то, чего другому не скажу. Вы служили при дворе?” — Когда я отвечал, что совсем не служил, то он продолжал: “Следственно, вы не можете знать тамошних деяний и всех оборотов; а я, говорил он, знаю двор весьма хорошо. И так открываю вам моё предчувствие, что государь наш ещё молод, неопытен и окружён безпрестанно молодыми и военными людьми и ему некогда заниматься толь важным делом, каково законодательство, которое едва ли, как я примечаю, в царствование его и кончиться может”»[376].

Так и случилось. Пётр Васильевич докладывал государю о трудностях: для составления свода законов нет хороших юристов; законы допетровской России грубы и писаны «для рабов», а появившиеся в новейшее время хороши, но «рассеяны по указам». Поскольку попытки составить их свод — Уложение — при Петре и Екатерине потерпели неудачу; остаётся только прибегнуть «к лучшим кодексам европейским»[377].

Полагая, что кодификационная работа не будет завершена в александровское царствование, Пётр Васильевич не ошибся — Полное собрание законов Российской империи было составлено только в 1830 году.

Терпеливый сеятель нивы просвещения

В сентябре 1802 года государь назначил 63-летнего сановника на новую ответственную должность — руководить только что созданным Министерством народного просвещения. Эта сфера управления была ему знакома, а потому и труд оказался более плодотворным. Под его началом были разработаны и изданы «Предварительные правила народного просвещения» от 24 мая 1803 года и «Устав учебных заведений, подведомых университетам» от 5 ноября 1804-го, усовершенствовавшие государственную систему образования.

В её основу были положены принципы бессословности учебных заведений и преемственности учебных программ. Были созданы учебные округа; екатерининские малые училища были преобразованы в приходские и уездные, а главные — в гимназии. В каждом губернском городе должна была существовать по крайней мере одна гимназия, а в каждом уездном — одно уездное училище. При этом приходские училища подчинялись смотрителям уездных училищ, а смотрители — директорам гимназий, подведомственных университетским правлениям.

Устав 1804 года предоставлял университетам автономию: выборность ректоров, деканов и профессуры, собственные суды, право назначать учителей в гимназии и училища своих округов. Профессора-«визитаторы» обязаны были ревизовать казённые учебные заведения округа и «прилагать особое и неутомимое попечение, чтобы училища были снабжены знающими и благонравными учителями и достаточным числом учебников и учебных пособий».

Такое подчинение, по замыслу инициаторов реформы, должно было обеспечить преемственность бессословного и формально бесплатного обучения и открыть для выходцев из «подлости» возможность «выйти в люди» через получение высшего образования. Однако уже в 1818 году была введена плата: 10 рублей в год в уездном училище и 15 рублей в гимназии. Министерский циркуляр разъяснил, что бесплатное обучение «возрождает некоторую пагубную беспечность в родителях», а дети «предаются тем удобнее совершенному нерадению, к которому и без того большею частию бывают наклонны»[378].

Для подготовки педагогов ещё в 1786 году была учреждена учительская семинария; студентов на казённый кошт набирали преимущественно из выпускников духовных семинарий. За 15 лет из её стен вышли 275 преподавателей, в основном для главных народных училищ. В 1803 году семинария была переименована в учительскую гимназию, а в следующем — в Педагогический институт.

Преподаватели старших классов получали чин губернского секретаря (XII класс по «Табели о рангах»), а остальные — чин коллежского регистратора (самый низший XIV класс). Получившие образование за государственный счёт не могли по своему желанию уходить из школы. При обычной практике чинопроизводства по выслуге лет преподаватель губернского училища мог выслужить чин VIII класса, дававший потомственное дворянство, за 22 года беспорочной службы, а учитель младшей школы — за 36 лет. Служебные проступки влекли за собой суровые наказания — например, содержание под стражей на хлебе и воде, а то и сдачу в солдаты.

Представители самой многочисленной категории — учителя первых двух классов — получали от 120 до 200 рублей в год; преподававшие в старших классах — от 200 до 400 рублей (при казённой квартире с отоплением и освещением), что сравнимо с доходами мелких чиновников. Однако ускорившаяся в конце ХVIII века инфляция и недостаток финансирования серьёзно ухудшили материальное положение учителей. Как правило, народные училища частично получали финансирование от казённых палат (долю от винной продажи); остальное зависело от способности приказов общественного призрения раздобыть деньги или от добровольных пожертвований городских обществ и частных лиц.

В новых гимназиях по уставу 1804 года годовое жалованье учителя было повышено и составляло теперь от 275 до 750 рублей, хотя были и более низкие ставки — например, за преподавание Закона Божия платили 80—100 рублей. Зарплату директора (900—1000 рублей) можно считать высокой. Для учителей был создан пенсионный фонд; чтобы получать пенсию, надо было проработать не менее 20 лет. Однако на деле учительское жалованье заметно выросло лишь в столицах; в провинции оно повышалось по мере перехода на новые штаты, и преподаватели продолжали получать деньги согласно штатному расписанию 1786 года. Жалованье учителя приходского училища составляло всего 60 рублей[379].

Преемник Завадовского на посту министра народного просвещения А. К. Разумовский был вынужден в 1814 году указать попечителю Петербургского учебного округа, что вверенные ему педагоги «обращаются в пьянстве так, что делаются неспособными к отправлению должности», и потребовал, чтобы замеченные в этом «гнусном пороке» увольнялись «без аттестата, но сверх того ещё опубликованы в ведомостях»[380]. Похоже, это не очень помогало: в ту пору профессия была непрестижной. Комиссия Завадовского ещё в 1783 году отмечала, что лучшие учителя предпочитали работе в школе «гражданскую, выгоднейшую для них службу»[381].

В первый год действия нового школьного устава на нужды народного образования в России было истрачено 2,4 процента от общих расходов государства по сравнению с 1,4 процента годом ранее. Однако начиная с 1804-го эта статья бюджета постоянно урезалась и в среднем составляла 0,97 процента расходов казны. Но Пётр Васильевич верил в будущее созданной им системы образования и для показательного примера отправил двоих своих сыновей в гимназию, чем вызвал удивление столичного света, не привыкшего, что дети вельможи «сидят на скамьях в гимназии вместе с сыновьями сапожников и кучеров»[382].

На критику А. Р. Воронцовым новых школ граф отвечал оптимистично, а местами даже с налётом романтизма:

«Ты смотришь, так сказать, на зародыш в настоящем его быту; а мою мысль занимает будущий его возраст. Обыкновенно всех вещей великих начатки скудны и малы. Не суди о безплодии училищ по тому, что теперь не обилуют учащимися. Ещё вкус к наукам не возродился в народе; а чем же его поселить, как не заведением общих училищ? Не таковыми ли средствами и все другия государства стяжали просвещение? Как можно хотеть того, чтобы заря равнялась светом солнечному полдню? Эта часть такова: надобно сеять, трудиться с терпением; а одно время приносит плоды. Гимназии и университеты будут иметь своих питомцев, посвящающих себя должностям учителей. Без сего предназначения было бы тягостно казне содержание других учеников.

Неужели ты думаешь, что мы не ставим нужными строения, библиотеки, кабинеты и прочия пocoбия, потребныя для каждой кафедры? Bсе сии снадобья мало по малу и соразмерно способам приготовляем, но вдруг снабдить тем училища превзошло бы меру возможности»[383].

Закон о народном образовании, подготовленный под руководством Завадовского (в 1805 году за эти труды он получил алмазные знаки к ордену Андрея Первозванного), был единственным до конца реализованным действительно либеральным актом, принятым в годы правления Александра I.

Последним местом службы престарелого сановника стал Департамент законов Государственного совета, который он возглавил в апреле 1810 года. На этом посту Пётр Васильевич и скончался в день своего рождения, 10 января 1812-го, и был похоронен на Лазаревском кладбище Александро-Невской лавры.

До конца своих дней он оставался «мужем века Екатерины Великой»: благоговел перед монаршей волей, вдохновлялся военными победами и лихим разделом Польши, осуждал революционный «парижский разврат»; гордился величием России, но считал, что её подлинная история начинается с Петра I[384]. Пожалуй, Завадовский оказался слишком мягким и интеллигентным для своего времени; был, по свидетельству подчинённых, «человек добрый, честный, кроткий и при всём своём уме не гордый и не надменный»[385]. Он не обладал ни энергией и деловой хваткой Потёмкина, ни искательностью других вельмож и даже искренне осуждал старого друга Безбородко за то, что он «всякому раб» и «ко всем подлаживает». Потому-то он и не смог долго удержаться в любимцах императрицы. Зато можно констатировать, что именно с него началась эволюция «должности» фаворита: отныне её занимали не влиятельные, но неофициальные фигуры, а аккуратные и исполнительные помощники-секретари. Эти качества, а также образованность и, по его собственным словам, «благоразумие сообразоваться времени»[386] обеспечили ему долгую служебную карьеру.

«Смешная тварь» и «Невинный юноша»

Весёлый гусар

Семён Зорич столь быстро вошёл в «случай» и так же легко из него вышел, что впоследствии появилась байка, как бедный красавец повстречал свою фортуну во сне:

«Проживая в Петербурге, Семён Гаврилович проигрался в трактире, что называется, дочиста. Не зная, что делать и будет ли он есть в тот день, встретился на улице с знакомым, ехавшим в Царское Село. Знакомый пригласил его поехать с ним. Зорич согласился и тем охотнее, что знакомый сказал ему: мы там сытно отобедаем и хорошо выпьем у моего друга и приятеля гоф-фурьера двора её величества.

Сие было в начале июня. Екатерина жила в Царском Селе. Приехали в Царское село, хорошо у гоф-фурьера пообедали и ещё лучше того выпили. Знакомец Зорича и угощавший их гоф-фурьер рассудили за благо соснуть; они много уговаривали и Зорича прилечь, но он не последовал их приглашению и пошёл погулять в дворцовый сад. У Зорича и без вина было в голове туманно и тяжело. Он не долго гулял. Поставленная в саду недалеко от дворца в тени ветвистой липы скамья приманила Зорича присесть, отдохнуть и подумать в тиши о своём положении. У него гроша не было в кармане, а без гроша везде не хорошо, а во граде Св[ятого] Петра просто камень на шею — да кидайся в Неву! Что в это время думал, что хотел предпринять Семён Гаврилович, он об этом во всю жизнь свою никому не сказал; но всем было тогда известно и по преданиям до нас дошло, что Семён Гаврилович, сидя на скамье прислонясь к липе, заснул, и заснул так крепко, что ни проходящее в аллее, ни лай остановившейся пред ним собаки Семёна Гавриловича не разбудили. В это время проходила по аллее Екатерина одна, а сзади ея в значительной отдалённости следовал за ней ея камердинер Захар Константинович Зотов. Зорич как пригожий мужчина и статного роста обратил на себя внимание Екатерины. Государыня дала знак камердинеру приблизиться и приказала Зотову ожидать пробуждения прекрасного гусара; когда же он проснётся, пригласить его к ней на ужин. Представьте себе удивление метр д’отеля, у которого Зорич обедал, увидевшего Семёна Гавриловича за ужином с Екатериной!»[387]

Однако счастливая «случайность» всё же была хорошо подготовлена. «С какой смешной тварью вы меня познакомили»[388], — написала Потёмкину в начале июня 1777 года Екатерина, только что пережившая тяжёлое объяснение с Завадовским. «Петруса» был образован, собой хорош, искренне любил свою покровительницу, но вёл себя неподобающе: требовал внимания в неурочное время, скучал в придворном обществе, капризничал, впадал в меланхолию.

«Известная должность» была слишком важна, чтобы пустовать. Поэтому 27 мая во время визита государыни на дачу Потёмкина в пригородных Озерках в роскошной палатке на берегу был устроен обед «на 35 кувертах», а среди высоких гостей оказался гусарский майор Зорич[389]. Кто и каким деликатным образом обратил внимание государыни на бравого гусара, неизвестно, но, очевидно, тот сумел произвести впечатление. Потёмкин времени не терял — ещё 26 мая подготовил доклад о новом назначении майора:

«Всемилостивейшая государыня! По высочайшей вашего императорского величества воле командуя всеми лёгкими войсками, состою я шефом вашего императорского величества лейб-гусар и лейб-казаков, о содержании которых в надлежащей устройности и в виде, соответственном знаменитой их службе, прилагаю я все старания; но, быв занят многими по званию моему делами, не нахожу иногда времени входить во все подробности, для чего и предоставлял я себе припасть к освященным стопам вашего императорского величества со всеподданнейшим моим представлением, в случае как усмотрю достойного штаб-офицера к командованию под моим начальством лейб-гусарским эскадроном и лейб-казацкими ротами. Теперь, усмотря способность и достоинство состоящего в гусарских полках премьер-мaиopa и кавалера Зорича, всеподданнейше прошу об определении его к упомянутой должности пожаловать ему таковую степень, какую ваше императорское величество за благо призвать изволите. Вашего императорского величества верно всеподданнейший раб

князь Потёмкин»[390].

На докладе Екатерина начертала резолюцию: «Определить с чином подполковника», и 30 мая Потёмкин объявил приказ: «…к командованию оным лейб-гусарским эскадроном и лейб-казачьими командами под начальством моим определён господин подполковник Зорич»[391].

Так стремительно гусарский офицер оказался во главе недавно образованной воинской части, находившейся, как все гвардейские полки, в личном ведении монаршей особы. Уже 6 июня Зорич присутствовал на обеде в новом путевом Кекерекинском (или Кикерикексенском, от названия местности Кикерикексен, что по-фински означает «На лягушачьем болоте») дворце на Царскосельском тракте, куда явилась Екатерина по случаю закладки храма Рождества Иоанна Предтечи — Чесменской церкви, а на следующий день — на ужине в царскосельском дворце в избранном обществе вместе с прибывшим инкогнито знатным вояжёром «графом Готландским» — королём Швеции Густавом III[392].

Три дня спустя Зорич прибыл в Петергоф вместе с императрицей, будучи включён в состав её свиты уже в качестве флигель-адъютанта; формальный указ Военной коллегии последовал лишь 8 июля: «Всемилостивейше повелеваем быть при нас флигель-адъютантами полковникам князю Сергею Меншикову, Александру Уварову, Василью Левашову, Василью Энгелгарду и подполковнику Семёну Зоричу с равным чином против прочих флигель-адъютантов»[393]. Зорич в указе назван последним — согласно чину, но не реальному положению; впрочем, вскоре он был произведён в полковники. Ещё недавно простой офицер, теперь он стал доверенным лицом императрицы, сопровождал её на выходах и в поездках, во дворце сидел за столом рядом с первыми вельможами империи и шведским венценосцем. А на обеде в Эрмитаже 21 июня он исполнял обязанности форшнейдера — нарезал поданное к столу мясо и раскладывал куски по тарелкам, что, кстати, требовало умения и ловкости: надо было не раскрошить кушанье и не забрызгать гостей. 5 июля новый флигель-адъютант проводил уезжавшего короля Густава до Ораниенбаума и был им награждён шведским орденом Меча.

Екатерина пребывала в восторге от обаятельного красавца. Можно полагать, что весёлый гусар пришёлся ей по вкусу — на контрасте с излишне сентиментальным и скучавшим Завадовским. Он получил в подарок дорогое украшение — бриллиантовое перо на шляпу. 24 июня императрица уведомила Потёмкина: «Князюшка, перо мною получено и отдано Симе, и Сима разщеголял, по милости вашей. Vous lui aves envoye une canne superbe. Il ressamble au Roy de Suede avec la sienne, mais il surpasse celui-ci en reconnoissence pour Vous[394]»[395].

Так на короткое время взошла звезда Семёна Гавриловича Зорича. Родившийся в 1743 или 1745 году в сербском селе Чуруг в Австрийской империи, в детстве он носил фамилию Неранчич (Неранжич), но его усыновил бездетный двоюродный дядя, бывший австрийский подданный, переехавший в 1752 году на службу в Россию подполковник-серб Максим Фёдорович Зорич. Прибывшие эмигранты основали военно-земледельческое поселение Славяносербия на плодородных пустынных землях в междуречье Северского Донца и Лугани.

С детства привыкший к ружью, сабле и лошади юный Семён Зорич в 1760 году в чине вахмистра участвовал в Семилетней войне (1756–1763), успел и в плен попасть, и порубиться с пруссаками, получил ранения и дослужился до поручика. Затем он сражался в Польше с мятежной шляхтой, подавлял крестьянские бунты в российской провинции и в 1767 году стал ротмистром.

Во время Русско-турецкой войны (1768–1774) Зорич, уже секунд-майор, храбро сражался в армии Румянцева, в 1770 году со своим отрядом несколько раз отражал попытки турок переправиться через реку Прут. 3 июля он так увлёкся преследованием неприятеля, что не заметил, как был окружён, в рукопашной схватке получил два ранения копьём и одно саблей и был бы непременно убит, если бы не закричал, что он важная персона, генерал и граф. Так Зорич попал в плен, четыре года просидел в Стамбуле в Семибашенном замке — почётной тюрьме близ городской стены, куда обычно во время войн заточали российских дипломатов, — и ещё около года жил в турецкой столице.

По условиям Кючук-Кайнарджийского мирного договора пленные были отпущены, в 1775 году Зорич возвратился в Россию. Затем он был послан в Стокгольм с дипломатическими бумагами, а по возвращении за проявленный на войне героизм награждён орденом Святого Георгия IV степени. Тогда-то его и заметил Потёмкин, с дальним прицелом подбиравший к себе в свиту видных молодых людей. Статный, красивый, ловкий герой был настоящей находкой, тем более что он, провинциальный дворянин и боевой офицер, каким-то образом приобрёл «изящные манеры», о которых не раз упоминали современники. Так Семён стал подполковником и адъютантом Потёмкина, а тот предоставил ему возможность быть замеченным императрицей.

В очередную годовщину коронации, 22 сентября 1777 года, Зорич был пожалован в корнеты Кавалергардского корпуса с производством сразу в генерал-майоры (то есть минуя чин бригадира), а через два дня назначен шефом Ахтырского гусарского полка[396].

С тех пор он постоянно находился при государыне: присутствовал как на на больших торжественных обедах, так и на малых, домашних в приватных дворцовых комнатах; сопровождал Екатерину на морской прогулке на яхте и в сухопутных увеселительных поездках, по вечерам играл с ней в карты — в компании или вдвоём, выезжал с ней на охоту «для стреляния тетеревей» и в гости к Потёмкину и Бецкому.

Екатерине, кажется, нравилось щегольство красавца-гусара — она подарила ему украшенные бриллиантами аксельбанты, саблю, плюмаж, пряжки к башмакам, перстень, запонки, потратив 200 тысяч рублей — если верить саксонцу Гельбигу, который, впрочем, любил преувеличивать. Из этой кучи драгоценных безделушек после смерти фаворита остались золотая табакерка с выложенной бриллиантами на крышке буквой «Е», украшенный 1875 бриллантами и 239 изумрудами пояс и перстень с огромным солитером[397].

Сохранившиеся записки Зорича к «батюшке князю» свидетельствуют, что новый фаворит исправно служил старому. Поначалу он даже обретался в дворцовых апартаментах Потёмкина и лишь через некоторое время осмелился попросить: «Князь Григорий Григорьевич (Орлов. — И. К.) никогда уже не будет в своих комнатах дворцовых жить, и дабы вам спокойнея, а мне ближе, так позвол[ь]те из ваших комнат перебрат[ь]ся». Зорич докладывал патрону, как государыня реагирует на его письма и как исполняются его «повеления». Он же к месту напомнил Екатерине про когда-то обещанные Потёмкину «деревни» близ его загородного имения Озерков, после чего отчитался, что императрица его заверила: «Слово данное свято и ненарушимо», — а статс-секретарь Козьмин уже получил поручение приготовить соответствующие документы[398].

Не был обойдён и сам гусар. В сентябре 1777 года последовал именной указ Сенату: «Всемилостивейше жалуем мы в вечное и потомственное владение нашему генерал-маиору Семёну Зоричу проданные в казну наследниками графа Бутурлина находящиеся в Лифляндии, в Венденском крейсе, в Сесвегенском кирхшпиле, все Сесвегенския мызы с их принадлежностями»[399].

В ноябре польский король Станислав Август по просьбе Екатерины прислал её избраннику ордена Белого Орла и Святого Станислава, и государыня собственноручно вручила их. Незаслуженная награда была отмечена соответствующими виршами неизвестного стихотворца:

Орёл, в сопутствии имея Станислава,

Которого своим чтит ангелом Варшава,

В Георгиевский день в Петрополь притекли

И на геройския вдруг рамена взошли.

Один крыла, другой простря священны руки,

Сугубят твоея, о Зорич, славы звуки,

Производимые от златострунных лир,

Которые гласят твой плен, и брань, и мир,

И добродетели души твоей отменны

Известными творят в окружности вселенной[400].

Появление очередного «случайного человека» уже, кажется, никого в придворных кругах не удивило, а потому было воспринято спокойно. Он вызвал скорее одобрение публики — возможно, потому что ничьим интересам не вредил и ни в какие дела не вступал, а лишь украшал собой общество и был на редкость мил и любезен. Практически выросший при дворе камергер Александр Рибопьер считал, что недалёкий «писаный красавец» не блистал воспитанием, но «был добрейшим из смертных». «Господин Зорич, — писал граф A. К. Разумовский отцу, — очень ласково со всеми обходится». А его сестра Наталья, в замужестве Загряжская (к слову, прообраз старой графини в пушкинской «Пиковой даме»), авторитетно выразила мнение света о новом фаворите:

«Великие и малые — все поют ему похвалу. Ему даже приписывают наличие ума, и, судя по его поведению, думаю, в этом не ошибаются. И в ком же соединилось столько добродетелей? В гусаре. Никогда не следует ни о чём судить поспешно. Определённо, никогда еще фаворит не демонстрировал такой готовности творить добро. Он посвящает этому всё время. Все без исключения имеют к нему доступ, и все уходят от него довольными, даже те, кто получили отказ»[401].

Даже не расположенный к Екатерине и её двору английский посол Джеймс Гаррис отметил, что Зорич «употреблял своё влияние только на добро, выдвигая всех тех, кого считал забытыми»[402].

Судя по адресованным новому любимцу императрицы письмам П. А. Румянцева, так и было. Фельдмаршал обращался к Зоричу с просьбами о «предстательстве» за тех или иных лиц или о «представлении» своих протеже государыне, в свою очередь обещая помочь тем, кому «доброхотствовал» фаворит[403].

Единственным местом, куда Екатерина «трудоустроила» весёлого гусара, стало Вольное экономическое общество. В октябре 1777 года Семён Гаврилович в качестве его председателя проводил очередное заседание, о котором сообщили «Московские ведомости»:

«Вольное экономическое общество для торжествования в сём году дня учреждения своего назначило 28 октября полное собрание членов его. Чего ради президент сего общества, его превосходительство, г-н г[енерал]-м[айор] и разных орденов кавалер Семён Гаврилович Зорич благоволил, по усердию своему, всех в С.-Петербурге находящихся господ членов оного общества к торжественному собранию пригласить письменно. Вследствие чего, собравшись они в зимний ея императорского величества дворец, в комнаты к его превосходительству, вышеозначенного числа, пред полуднем, в 12 часу открыли заседание, и вскоре потом, встав со вниманием, слушали читанное ея императорского величества письмо о принятии Вольного экономического общества в высочайшее покровительство. После того собранием, по докладу члена и секреталя С. С. Нартова, были присуждены за решение заданных обществом задач награды: архитектору Адольфу Вигерту золотой медали, а Иоган[н]у Христиану Виттиху и Карлу Иоган[н]у Клинингу — серебряных. Затем Вольное экономическое общество предложило членам темы для 7 сочинений по сельскому хозяйству, при чём были обещаны премии за сочинение:

на первую тему фельдмаршалом графом З. Г. Чернышёвым, 25 червонцев.

На вторую — г. — маиором С. Г. Зоричем, 50 червонцев.

На третью — Зоричем же, 50 червонцев.

На четвёртую — графом И. Г. Чернышёвым, 50 червонцев.

На пятую — фельдмаршалом З. Г. Чернышёвым, 25 червонцев.

На шестую — фельдмаршалом З. Г. Чернышёвым, 25 червонцев.

На седьмую — князем Г. Г. Орловым — медаль в 50 червонцев.

После сего заседания его превосходительство г. президент просил гг. членов к приготовленному в зале обеденному столу, во всемя которого они великолепно подчиваны были. По окончании стола члены общества, засвидетельствовав свою благодарность его превосходительству за отменное его угощение, разъехались. Служившие при столе придворные официанты награждены были его превосходительством подарками. Всем официантам дано по золотой табакерке, некоторым же по золотым часам, а прочим ливрейным служителям учинена дача деньгами, коих всех, считая с вещами, составило более 2000 рублей»[404].

Можно предположить, что главной заслугой Семёна Гавриловича перед экономической наукой стал отменный обед для членов общества, а больше всех довольны результатом заседания остались официанты и прочие «ливрейные служители».

Судя по отзывам современников, Зорич был именно таким — живым, весёлым, бесхитростным, щедрым и доброжелательным. Надо думать, эти черты нравились Екатерине, ценившей умение быть приятным и интересным в общении. Наверное, Зорич был хорош в различных «увеселительных играх» избранного общества по вечерам, не всегда отличавшихся изысканностью. Вот как описывал бывший паж Екатерины II один из таких вечеров за игрой в «муфти» с штрафными фантами: «Фанты вынимала Анна Степановна Протасова, и достался фант “le docteur et le malade[405]”: больной был А. П. Нащокин, а лекарь — граф Эльмпт. Сняли белые чахлы с кресел, устлали биллиард, положили Нащокина, оборотили стул вместо подушки, повязали голову салфеткой, убрали тело чахлами белыми, и сделался халат. Пошли перед царицею кругом биллиарда; все шли по два в ряд, а граф Эльмпт сзади шёл. Привязали к петлице несколько пустых бутылок, длинные бумажные ярлыки, каминная кочерга коротенькая вместо клистирной трубки; положили Нащокина и ну ему ставить клистир. Государыня так хохотала, что почти до слёз»[406]. И конечно, императрица с интересом слушала рассказы бравого офицера о его военных приключениях и жизни в турецком плену.

Однако этого интереса хватило лишь на несколько месяцев. «Зорич был очень прост»[407] — так ёмко охарактеризовал А. С. Пушкин объект короткого увлечения Екатерины. Предложить умной и образованной императрице и её утончённому двору что-то большее весёлый гусар не мог — его едва ли интересовали постановки придворного театра, изящные искусства, поэзия, итальянская музыка и прочие интеллектуальные упражнения. Какими-либо деловыми качествами он не обладал и потому был бесполезен в качестве помощника-секретаря — нет сведений даже о попытках его участия в каких-либо делах. Храбрый, но нерасчётливый, весёлый, но безалаберный Зорич не имел шансов стать значительной фигурой при дворе.

Неудивительно, что императрица вскоре заскучала в обществе «писаного красавца». А тот, кажется, искренне считал, что находится на своём месте. Екатерина иногда допускала в свои апартаменты лишь ближайших людей и, случалось, проводила время в обществе бывшего (Григорий Орлов или Григорий Потёмкин) и нынешнего фаворитов. Бывало и так, что компанию ей составлял только Зорич. Немудрено закружиться голове лихого офицера, волею случая ставшего очень близким другом российской самодержицы и на равных общавшегося с первыми вельможами государства…

В его честь услужливый стихотворец сочинил хвалебно-барабанные вирши:

О муж великий, муж избранный,

Достойнейший безсмертных хвал!

Муж, небесами дарованный!

Колико б и щастливым стал,

Когда б мне милость ту явили

Касталиды[408] и ободрили

Тебя петь ревностным стихом,

И громкую твою чтоб славу,

Наполнивши сию державу,

Вещать я мог своим пером[409].

Но уже в самом начале февраля 1778 года английский посол сообщил в Лондон, что «Зорич приготовлен к отставке» и уже имеется какой-то загадочный «персидский кандидат» на его место[410]. Английские дипломаты, как и их коллеги из других стран, нередко ошибались в прогнозах по части фаворитов; но подобные слухи всё же появлялись не на пустом месте.

Вроде бы жизнь фаворита шла обычным чередом: Он сопровождал свою повелительницу на новогоднем балу 1 января, присутствовал на обедах и во время её вечернего «времяпровождения». Что-то, кажется, случилось в марте — имя Зорича на пару недель исчезло из записей камер-фурьерского журнала, 28-го числа он не ездил с Екатериной в гости к Потёмкину в Озерки. Однако потом всё пошло по-прежнему — обеды, бал, новый визит в компании государыни в Озерки 14 апреля, эрмитажные вечера…

Восемнадцатого апреля Екатерина по обыкновению переехала на тёплый сезон в Царское Село. Здесь Зорич удостоился по-настоящему царского подарка — местечка Шклов в Белоруссии с сёлами и деревнями (всего 11 821 душа), а следом — имений в Полоцкой губернии[411]. По свидетельству Гельбига, фавориту в разное время было выплачено более полумиллиона рублей, что, впрочем, представляется сомнительным — по указу от 25 ноября 1777 года он получил 50 тысяч. Впрочем, бумаги по расходованию «комнатной суммы» императрицы свидетельствуют лишь, что в «сентябрьскую треть» 1777 года по двум указам Зоричу было выдано только 37 400 рублей[412]. Гаррис сообщил британскому правительству, что при отставке Зорич получил «прибавку пенсиона, огромную сумму наличных денег и ещё семь тысяч крестьян в прибавление к его имениям», но подтверждающие эти милости документы неизвестны ни прежним биографам, ни нам.

Потекла обычная жизнь царской загородной резиденции с прогулками по парку, обедами на галерее, вечерними собраниями и карточной игрой[413]. Но воскресенье 13 мая оказалось последним днём, когда Семён Гаврилович сидел за столом императрицы вместе с братьями Нарышкиными, Потёмкиным, генерал-прокурором А. А. Вяземским, обер-камергером И. И. Шуваловым. Неизвестно, блистал ли Зорич в тот вечер на балу в «картинной зале» с участием наследника и его супруги или уже получил указание съехать из дворца; но больше рядом с государыней он никогда не был.

По информации английского дипломата от 16 мая 1778 года, важное придворное событие — отставка фаворита — было вызвано происками Потёмкина:

«Несколько дней тому назад кн[язь] Потёмкин задумал отстранить Зорича. <…> Как только её величество удалилась, он с неистовством бросился на Потёмкина, стал бранить его самыми грубыми словами и непременно хотел с нимъ драться. Потёмкин отклонил такое предложение и вёл себя в этом случае как человек, который заслуживает обращённые к нему упреки. По окончании представления Зорич последовал за императрицею в её комнаты, бросился к её ногам, признался в своём поступке, сказал, что, как ни велики почести и богатства, которыми она его осыпала, он равнодушен ко всему, кроме её милостей и расположения. Такой поступок произвёл свое действие. Когда Потёмкин явился, его приняли очень дурно, а Зорич в продолжение одного или двух дней казался в большой милости. Потёмкин покинул Царское и переехал в Петербург. С тех пор, однако, Зорич был сюда прислан, и императрица приказала ему позвать Потёмкина на ужин de racommoder l’affaire, puisqu’elle n’aimait pas les tracasseries[414].

Ужин этот происходил на днях; они, по-видимому, теперь друзья, но Потёмкин человек хитрый и непременно пересилит оригинального и угловатого Зорича. Потёмкин непременно добивается его отставки…»[415]

Трудно судить, насколько верно автор донесения передал действия участников события. Можно только утверждать, что Потёмкин после 30 апреля действительно покинул Царское Село, вернулся туда 6 мая и больше не выезжал. То же касается причин конфликта. Скорее всего, он был вызван тем, что Зорич возомнил себя равным Потёмкину и попробовал устранить конкурента привычным для военных способом. Пыталась ли Екатерина, действительно не любившая ссор между близкими к ней людьми, примирить противников, неизвестно; но жертвовать Потёмкиным ради красавца-гусара она явно не собиралась.

Какой-то насмешливый современник отразил в эпиграмме эту коллизию как естественный порядок взлёта и падения любимцев государыни, нехитрым образом зашифровав фамилии Орлова, Потёмкина, Васильчикова и Зорича:

В дни ясные Орёл всем птицам был глава,

В потёмках же Орёл как мокрая сова;

В потёмках Васильки быть кажутся крапива,

Заводу славна конь, то кляча спотыклива.

Во время вечера Заря на Оризонте

Являет вид багрян и отдаётся в Понте,

Там птички запоют, хваля Зари восход;

Но только темнота покроет неба свод,

Заря утухнет вдруг, природа замолчит:

Устав так положон, покорствовать велит[416].

По сведениям того же Гарриса, отставленный фаворит, пусть и «в самых мягких выражениях», «разразился в самых горьких упрёках, описывая яркими красками предосудительность подобного поведения и предсказывая самые плачевные последствия». Однако пылкое объяснение последствий не имело, тем более что Потёмкин предусмотрительно подобрал Зоричу сменщика. В донесении от 22 мая Гаррис назвал его «Корсаком» и высказал предположение, что тот «не будет объявлен до его (Зорича. — И. К.) отъезда, так как, вследствие горячего характера Зорича, было бы небезопасно другому лицу публично занять его место, пока он ещё здесь».

Ситуация развивалась драматически: «Зорич всё ещё не угомонился, несмотря на то, что его великолепно наградили и, хотя в отставке, он по-прежнему остаётся в городе и пользуется всеми почестями любимца». Екатерине расставание тоже далось нелегко. «Не ем, не пью, не сплю. Кельхен затрудняется определить мой пульс, в груди у меня стеснение», — сообщила она 16 мая хотя и приписала своё состояние припадку «законобесия». В смятении чувств она приказала вызвать Завадовского. «Петруса» поспешил в столицу, но желаемого приёма так и не получил. Потёмкин, отнюдь не желавший возвращения бывшего соперника, его опередил. «Корсак был введён в самую критическую минуту», — доложил об этой операции Гаррис[417]. 28 мая государыня уехала на два дня подальше от пересудов и буйного гусара, надеясь оправиться от расстройств на пригородной даче Потёмкина Осиновой Роще на выборгской дороге — уже в сопровождении нового кандидата в избранники.

Зорич же отправился развеяться за границу. В сентябре он вернулся в пожалованный ему Шклов, где зажил богатым и гостепримным хозяином:

«Ни одного не было барина в России, который бы так жил, как Зорич. Шклов был наполнен живущими людьми всякого рода, звания и наций; многие были его родственники и прежние сослуживцы его, когда он служил майором в гусарском полку, на его совершенном иждивении; затем отставные штаб- и обер-офицеры, не имеющие приюта; игроки, авантюристы всякого рода, иностранцы. Французы, итальянцы, немцы, сербы, греки, молдаване, турки, словом, всякий сброд и побродяги, всех он ласково принимал, стол был для всех открыт; единственно для веселья съезжалось даже из Петербурга, Москвы и разных губерний лучшее дворянство к 1 сентября, дню его именин, на ярмонки два раза в год, и тогда праздновали недели по две и более; в один раз было три рода благородных спектаклей, между прочим французские оперы играли княгиня Катерина Фёдоровна Долгорукая, генерал-поручица графиня Мелина и прочие соответствующие сим двум особам дамы и кавалеры; по-русски трагедии и комедии — князь Прокофий Васильевич Мещерский с женою, и прочие; балет танцевал Д. И. Хорват с кадетами и другими, польская собственная труппа. Тут бывали балы, маскарады, карусели, фейерверки, иногда его кадеты делали военные эволюции, в шлюпках на воде катания. Словом, нет забав, которыми бы к себе хозяин не приманивал гостей, и много от него наживались игрою. Хотя его доходы были и велики, но такового рода жизнь ввела его в неоплатные долги»[418].

Хозяин Шклова привечал своих соплеменников. Сын росийского генерала сербского происхождения Александр Семёнович Пишчевич вспоминал Зорича как уважаемого «всеми сербами вельможу». Побывав в 1783 году в Шклове, он уверял, что «сербы сюда ездят, как в России поселившиеся, так и из Цесарии», чувствовуют себя как дома и устраивают дружеские застолья, сопровождающиеся исполнением национальных песен. Побывавший в России в 1787–1788 годах и гостивший у Зорича сербский общественный деятель и меценат-просветитель Савва Текели вспоминал, что отставной фаворит всё ещё переживал своё «падение» и говорил, что «сознаёт свою ошибку, что не захотел подчиниться Потёмкину, который властвовал над царицей, и так Зорич лишился милости»[419].

В день именин государыни, 24 ноября 1778 года, её бывший фаворит взял на воспитание двух бедных дворянских мальчиков; в последующие два года к ним добавились ещё десятеро — так было основано Шкловское благородное училище по типу уже существовавших кадетских корпусов[420]. Среди учеников были и сербы: родственник Зорича Василие Райкович, племянник архимандрита православного монастыря в Далмации Герасима Зелича; племянник епископа Бачки в Австрийской монархии Йована Йовановича Петар Йованович[421]. Полгода здесь преподавал сербский писатель и педагог Досифей Обрадович.

Зорич содержал училище за свой счёт, в 1781 году приобрёл для него в Петербурге библиотеку за восемь тысяч рублей и ежегодно расходовал на её пополнение более двухсот рублей; закупал зоологические коллекции, физические приборы, четыре медных гаубицы-«единорога», глобусы, карты, модели машин и другие учебные пособия. Впоследствии Семён Гаврилович передал училищу свою картинную галерею. Первое время оно размещалось во флигеле господской усадьбы, но в связи с увеличением числа учеников Зорич в 1793 году построил для него трёхэтажный каменный дом на берегу Днепра и два деревянных флигеля для лазарета и музыкальной команды. Новое здание было торжественно открыто 22 сентября, в день коронации Екатерины. Учащиеся делились на эскадрон кавалерии и три роты пехоты. При училище находились лазарет, манеж, библиотека, «музеум» и уже упомянутая картинная галерея.

В первых трёх классах учили читать и писать по-русски, по-французски и по-немецки, считать, рисовать, преподавали историю и географию. В четвертом продолжалось изучение истории и географии и появлялись новые учебные дисциплины: геометрия, красноречие (риторика) российское, французское и немецкое. В пятом классе учащиеся осваивали российское стихосложение, высшую математику, тактику, артиллерию, военную и гражданскую архитектуру. Три старших класса были отданы военным и «дворянским» предметам: фехтованию, верховой езде, танцам, вольтижировке и инструментальной музыке.

Первые семь человек окончили училище и получили офицерский чин в 1785 году; в следующем году их было 15, в 1787-м — 18; затем ежегодно выпускались более тридцати воспитанников. Всего же с 1785 по 1797 год из стен училища вышли 268 офицеров. Зорич относился к ним как к своим детям: ходатайствовал об определении на службу, снабжал каждого лошадьми, мундиром, экипажем и деньгами на дорогу[422].

В мае 1780 года императрица Екатерина по пути из Полоцка в Могилёв, куда она направлялась для встречи с императором Иосифом II, заехала в Шклов. Зорич специально для этого случая переделал дом, выписал из Саксонии чудный столовый сервиз, построил триумфальные ворота. Семён Гаврилович встретил государыню на границе своих владений и устроил ей роскошный приём:

«Перед Шкловом же за 9 вёрст, при деревни Исце, на пути встретили с знатным польским дворянством господин генерал-маиор и кавалер его превосходительство Семён Гаврилович Зорич и ея императорскаго величества флигель-адъютант и ордена святаго Станислава кавалер его высокоблагородие Давыд Гаврилович Неранжич, которые потом следовали подле кареты ея величества верхами; отъехав от показанной деревни до 3-х вёрст, по данному из ракет сигналу, началась в означенном Шклове пушечная пальба, а прибыв к Шклову, при въезде в триумфальные ворота, встретили у оных стоявшие по обе стороны тех ворот обоего пола евреяне с их кагалом, с хлебом и солью и при поднесении от еврейского же кагала на парчовой подушке сочинённой оды, на воротах же в то время играла музыка на трубах с литаврами.

В 6-ть часов ея императорское величество изволила прибыть к дому его превосходительства Семёна Гавриловича Зорича и по прибытии, в подъезд, у кареты встречена собравшимся тут на тот случай, как российским обоего пола, так и польским знатным дворянством, в сенях же, пред покоями, духовенством в облачении с животворящим крестом, к которому ея императорское величество приложились и пожаловав духовных особ к руке, потом изволила следовать в покои, а по прибытии во оные жаловать же изволила к руке генералитет и прочих встретивших персон.

Вскоре потом прибытие имел в Шклов, из Могилёва господин генерал-фельдмаршал граф Пётр Александрович Румянцев-Задунайский, который при представлении ея императорскому величеству пожалован к руке, а по сём ея величество, продолжая с его сиятельством разговор, по окончании оного благоволила сесть играть в карты, приглася к тому его сиятельство графа Румянцева-Задунайского и прочих знатных особ, а между тем, в зале при собрании знатного российского и польского обоего пола дворянства, открыт был при обыкновенной музыке бал, на который от гостеприимца прошены были находящиеся в свите ея императорского величества обоего пола персоны»[423].

После бала хозяин устроил высоким гостям «великолепный ужин до 60-ти кувертов, и в продолжение стола играла духовая музыка». Весь городок был освещён иллюминацией, а в качестве местного колорита «на ратуше ж, как в продолжение иллюминации, так и до того, с высочайшего прибытия, играла на разных инструментах еврейская музыка, причём те евреяне одеты были в турецкое платье».

Произвело ли на государыню впечатление весёлое еврейское музицирование, неизвестно, но задержаться она не могла — в Могилёве её уже ждал император. На обратном пути Екатерина опять посетила Шклов, куда въехала под пушечный салют. На этот раз для неё и свиты были устроены маскарад и фейерверк, которые императрица «соизволила удостоить высочайшим своим воззрением» из окон дворца. Простых обывателей ожидали жареные быки и «разные увеселения при пении русских песен». Наутро Екатерина и сопровождавший её под именем «граф Фалькенштейн» Иосиф II покинули гостеприимный Шклов. Может быть, простодушный Семён Гаврилович и рассчитывал в глубине души на возвращение августейшего благоволения, но рядом с государыней находился уже другой «фаворит дня» — Александр Ланской.

«Любил доброе, но делал худое»

Зорич продолжил службу, командовал лейб-гусарами и лейб-казаками и оставался корнетом Кавалергардского корпуса. Потёмкин, бдительно следивший за бывшим адъютантом, в 1780 году доложил императрице: «Зорич набрал всякой сволочи в эскадрон, в который положено с переменою брать из полков гусарских. Теперь из таковых представляется в кавалергарды некто Княжевич, никогда не служивший, и всё у него ходил в официантской ливрее восемь месяцев, как записан; и прямо из ливреи — в офицеры». Екатерина была недовольна; сербского официанта она всё же не выгнала, но указала: «Ливрейные служители мне не надобны в кавалергардии, а Зоричу запретите именем моим кого жаловать и пережаловать в такой корпус, где положено не быть, окроме заслуженных, попеременно из полков»[424].

Другая история, случившаяся в том же году, продемонстрировала, что бывший фаворит оказался не самым лучшим командиром: не по старшинству произвёл в подпоручики лейб-гусарского эскадрона своего соотечественника Антона Томича, а обойдённому претенденту Куколю-Яснопольскому объявил, что «ему так угодно было счастье сделать Томичу»; мало того — стал преследовать обиженного офицера: арестовал на двое суток, потом при всех обвинил в пьянстве. «…а когда, — жаловался Куколь, — я его превосходительство просил, чтобы он мне объявил, кто ему о том рапортовал, то он мне ответствовал, что лучше бы было, если бы ты пошёл в отставку, а потом и выгнал меня из дому».

Поданное прошение об отставке Зорич положил под сукно, оскорблённому им офицеру пообещал дать «удовольствие», но обещания не исполнил. Тогда Куколь-Яснопольский вызвал своего начальника на дуэль оскорбительным письмом:

«Милостивый государь Семён Гаврилович.

Ваше превосходительство хотя и безчестнейшим образом обидеть меня изволили, но сколько я слышу от многих, сторонних, что вы, оказывая ко мне своё великодушие, обещаетесь сделать мне удовольствие, о котором я до сих пор и понятия не имел, но из любопытства спрашивал у многих, что б оно значило, и так мне его истолковали: что надобно, дескать, тебе с его превосходительством стреляться или рубиться, а без того де не можешь быть честным человеком, да и ты де ему, гунствату[425], т. е. вашему превосходительству, подашь повод и других обижать. Итак, я заблагоразсудил воспользоваться превосходительства вашего сим изъявленным вашим великодушием, да и как говорят, что без этого и безчестного человека имя носить не могу, то потому и оставляю марать бумагу понапрасну, а говорю тебе, гунствату и безчестнейшему в свете человеку: если в тебе, скот, есть хоть малейшая искра благородства, то ты должен явиться с пистолетами для обещания своего сегодня по полудни, в 4 часа за Невским на плац, где я тебе, гунствату, хочу моим пистолетом истолковать то, что Куколь не твой Адам и не шкловской управитель, следственно и не можешь ты его так трактовать, как сих двух, да и тех подлецов, которые, оставя службу и позабыв, что они есть и кому служили, у тебя подличают, а чтобы ты, дурак и креатура, знал, что я не у тебя служу и что надо мною тебе никто больше власти не дал, как только по одной службе, а не по глупым твоим прихотям; вспомни, преглупейшая тварь на свете, что ты меня с [1]777 году обижаешь, но имел ли когда право взыскать по службе нечто? Ты и то в неисполнение службы принять можешь, что я не так подл, чтобы на всё то, что ты, сумасшсдший, лжёшь — потакать по твоему мнению. Я и за то пред тобою виновен, что, когда ты у меня спросил: “Пьян ли майор Новошинский”, — то для чего я не сказал так: “Пьян, ваше превосходительство”. Опомнись и разсуди своею глупою головою, что я человек и что меня по пружинам нельзя ворочать. За всем тем нахожу за нужное тебе напомнить, что если ты сего моего требования не выполнишь, то первое моё старание будет искать случай прибить тебя так, как каналью и труса, где бы только я тебя ни увидел. Ожидающий или сам на плацу за честь свою остаться, или тебя, гунствата, оставить

Куколь Яснопольский»[426].

На приказ явиться к начальнику офицер ответил ещё одной оскорбительной запиской: он-де «в хлев не ездит», а свинья-командир станет человеком, только если выйдет на поединок. Вместо этого Зорич подал жалобу в Военную коллегию. За вызов начальника на дуэль Куколь-Яснопольский был лишён чинов и сослан в Иркутск на службу, «в которой он способным найден будет». Тем не менее военный суд признал, что оскорбление было вызвано «непристойным командира своего с ним (Куколем. — И. К.) обращением». Императрица повелела «генерал маиору же Зоричу дать приметить, чтоб он впредь с подчинёнными ему офицерами обходился прилично офицерскому званию»[427].

Не успел Зорич выпутаться из этой истории, как угодил в другую, ещё более неприятную. В 1781 году к нему в Шклов приехал брат Давид Неранчич вместе со своими новыми друзьями, картёжниками и аферистами графами Марком и Аннибалом Зановичами. Зорич вскоре проигрался подчистую и вынужден был передать Зановичам управление шкловским имением за обещанные ими 100 тысяч рублей ежегодно.

Пока хозяин занимался устройством своего благородного училища, в Шклове и округе появились фальшивые ассигнации. Когда в 1783 году Потёмкин проездом оказался в тех краях, местные еврейские торговцы предъявили ему весьма искусно сделанные подделки и донесли, что их изготовляют «камердинер графа Зановича и карлы Зоричевы». Князь поручил губернатору провести расследование. О дальнейшем повествует мемуарист Л. Н. Энгельгардт:

«Председатель [уголовной палаты] Малеев, получа наставление, с земскою полицией и губернскими драгунами отправился в Шклов, ночью застал старшего графа Зановича в постели, отправил его за караулом в Могилёв, прямо в губернское правление, квартиру окружили его караулом; также взяты Зоричевы карлы, а с самого Зорича взята подписка не выезжать из дома, пока не сделает ответа на запросные пункты. На квартире Зановича по осмотре ничего подозрительного не оказалось; найдено тысячи две рублей золотом, несколько сотен фальшивых ассигнаций и несколько вещей из дорогих каменьев. Камердинер его оказался девкою — его любовницею-итальянкою, но она ничего не знала; вся в том его была и услуга, ибо он только на квартире ночевал, а в прочее всё время был в доме у Зорича. <…>

В допросе губернского правления Занович показал, что брат его поехал чрез Москву в С.-Петербург, явить правительству вымененные ассигнации за границею от жидов за дешёвую цену; но после нашли в его квартире под полом все инструменты для делания ассигнаций; по открытии чего отправлен был в С.-Петербург… Меньшой Занович схвачен был в Москве, у самой заставы; найдено с ним с лишком 700 тыс. фальшивых ассигнаций, все сторублёвые. Как он, стакнувшись с братом, показывал то же; потом, по признании их вины, заключены они были в крепость Балтийский Порт»[428].

Надо учесть, что российские бумажные деньги XVIII века были довольно просты в изготовлении; желающих их подделать находилось множество. Умельцы добывали настоящую ассигнационную бумагу или ввозили похожую из-за границы, делали отличные матрицы и печатные станки; действовали даже целые «фабрики» фальшивок, руководимые опытными мастерами-иностранцами — после ареста те рассказывали следователям о недостатках настоящих ассигнаций и способах их исправления[429].

Сам Зорич хвалился, что вскоре заплатит все свои долги и будет опять богат, чем навлёк на себя подозрение в соучастии предприятию братьев-мошенников. Он кинулся в Петербург, но Екатерина не пожелала его видеть и лишь разрешила отбыть в другие «деревни». «Зорич ехал было сюда, но я послала ему сказать, чтоб он до решения дела Зановича не казался мне на глаза. И так просил, чтоб ехать в Сесвеген, чего я ему дозволила»[430], — сообщила она Потёмкину в июне 1783 года.

Бывший фаворит ещё храбрился и на требование могилёвского наместнического правления предъявить имевшееся у него «письмо меншого Зановича к брату» ответил «дерзновенным выговором и укоризною». Но после жалобы местных властей Сенат объявил действия Зорича «непристойными» и повелел поступать с ним строго по закону[431]. Едва ли императрица поверила в невиновность безалаберного «Симы», который путался в показаниях о времени приезда из-за границы Аннибала Зановича, умолчал о якобы вывезенных тем из Берлина поддельных ассигнациях и дал ему возможность уехать. Не случайно много лет спустя она сказала статс-секретарю А. В. Храповицкому, что Зорич «виноват по делу Зановичей и фальшивых ассигнаций». Однако публичное уголовное преследование лица, чья близость к престолу была известна, могло вызвать в обществе ненужные суждения. Поэтому Зорич был признан невиновным — но навсегда потерял уважение императрицы: «Можно сказать, две души имел. Любил доброе, но делал худое, был храбр в деле с неприятелем, но лично трус».

В 1784 году Зорич был уволен со службы и отдан под негласный надзор доверенного генерал-губернатора белорусских наместничеств П. Б. Пассека. Он вёл себя смирно и занимался своим училищем. Но когда в конце 1787 года он отправился за границу, государыня насторожилась: мало ли что придёт в голову болтливому и взбалмошному бывшему любимцу — того и гляди «где-нибудь напакостит». Екатерина велела Пассеку узнать, куда именно отправился отставленный фаворит. Потёмкину она сообщила в январе 1788 года: «Зорич под чужим имянем уехал из империи, был в Вене и оттудова уехал же, сказав, что вскоре возвратится из Венгрии, но не бывал. Прикажи спросить у Неранчича, куда брат его поехал»[432].

Однако Зорич нигде не «напакостил» и до конца царствования Екатерины беспокойства ей больше не доставлял. Вступивший на престол Павел I отнёсся к бывшему фавориту матери на редкость милостиво: назначил шефом Изюмского гусарского полка и произвёл в генерал-лейтенанты.

Бравый гусар получил шанс вернуться на военную стезю. Но для ответственной должности, да ещё при строгом государе, он не был пригоден. Привыкнув к бесконтрольной власти в своих владениях, Семён Гаврилович испортил отношения с командиром полка и офицерами, которым заявлял, что они должны слепо повиноваться, и угрожал, что «ему только слово стоит сказать к соделанию каждого офицера несчастливым». В итоге подчинённые подали жалобу, обвинив его, в числе прочего, в махинациях с полковой казной.

Прибывший для расследования генерал, инспектор кавалерии Лифляндского дивизиона Ф. М. Нумсен установил, что Зоричем «на частную потребу» потрачено более 12 тысяч рублей полковых денег, офицеры и рядовые гусары не получили жалованья, а «многие из нижних чинов принуждены были продать собственные вещи на своё содержание». Зорич использовал нижних чинов и казённых лошадей для собственного строительства, в то время как больные гусары вместо лазарета находились в «тёмных и чёрных крестьянских избах».

Получив донесение Нумсена, император в сентябре 1797 года уволил Зорича со службы и рекомендовал ему жить в имении. Но горячему сербу, что называется, шлея под хвост попала. Он отказался сдавать полковые дела, заявил, что ни на какие вопросы «отвечать не будет, потому что он с полком никакого дела иметь не хочет». Оказавшись под арестом, Зорич совсем пал духом: «Я несчастлив, я теперь представлен преступником пред моим государем и благодетелем, которому я с самого младенчества был предан, яко моему государю, за что всегда носил его высочайшее к себе благоволение; теперь представлен я государю моему ослушником!» Он дважды просил разрешения прибыть в Петербург, но оба раза получил отказ[433].

С полком Семён Гаврилович всё же рассчитался, после чего отбыл к себе в Шклов, где продолжил вести рассеянный образ жизни («всякий день комедия или бал») и делать долги: «Выезд г-на Зорича ещё замечательнее нежели жизнь: карета у подъезда окружена с одной стороны заимодавцами, а с другой неимущими, просящими подаяния; Зорич первым отвечает, что он велел счёты разсмотреть и их удовлетворить, а вторым громким голосом велит раздать по рублю. Уехав, те и другие из сих пришлецов прогоняются толчками со двора долой»[434].

В итоге имение оказалось в опеке и было отдано под управление Г. Р. Державина. К тому же на Зорича пошли жалобы со стороны местных евреев, которых тот обязал продать 16 тысяч вёдер выкуренной в его имении водки, что превышало питейные возможности окрестного населения. В довершение неприятностей в мае 1799 года в его любимом детище — училище — случился сильный пожар. Удар был так силён, что Семён Гаврилович слёг и более уже не оправился. 6 ноября он скончался. Последний покой он обрёл у шкловской Успенской церкви. Созданное им училище после нескольких переездов (в Гродно, Смоленск, Кострому) оказалось в 1824 году в Москве и стало Первым московским кадетским корпусом.

«Дитятя»

Майским днём 1778 года после объяснения с буйным сербом Екатерина для восстановления душевного спокойствия отправилась в Осиновую Рощу — дальнюю дачу Потёмкина. Прибыла она туда уже в сопровождении нового избранника — по одним данным гвардейского прапорщика, по другим — вахмистра лейб-гусарского эскадрона Ивана Николаевича Римского-Корсакова (1754–1831), представителя захудалой смоленской ветви знатного польского рода. 6 июня ему был пожалован придворный чин камер-юнкера, а уже 28-го числа — камергера[435].

Появление нового фаворита вскоре обросло интригующими подробностями процедуры «смотрин» представленных императрице кандидатов, зафиксированными любопытствующим саксонским дипломатом:

«Эти два были: Бергман, лифляндец, и Ронцов, побочный сын графа Воронцова, о которых мы, впрочем, ничего не можем сказать. Оба они ничем не обращали на себя внимания, даже не будучи сравниваемы с Корсаковым. Рядом же с ним они совершенно теряли, так как он обладал чрезвычайно изящной фигурой. Было и ещё одно обстоятельство, обеспечивавшее за Корсаковым преимущество. О нём ходила молва, что он новичок во всём, вовсе неопытен в каких-либо интригах и, следовательно, совершенно невинный ещё юноша. Императрица давно уже желала иметь около себя такого невинного. Было условлено, что все три кандидата будут показаны императрице в её приёмной. Когда они явились, Потёмкина ещё не было. Императрица пришла, поговорила с каждым из присутствовавших и подошла, наконец, к Корсакову. Она дала ему букет, только что поднесённый ей, и поручила отнести этот букет князю Потёмкину и сказать ему, что она желает говорить с ним. Корсаков исполнил приказание. Потёмкин понял намек и, как он говорил, чтобы наградить принесшего императорский подарок, сделал его своим адъютантом»[436].

Получилась вывернутая наизнанку ситуация из античного мифа о выборе достойнейшей: место земного юноши Париса заняла государыня, а три олимпийские богини заменены таким же количеством кандидатов в фавориты.

Однако, как и с другими претендентами, экспромт не допускался — Потёмкин держал наготове нужную фигуру и выпустил её на сцену в «критическую минуту». Когда именно, при каких обстоятельствах и каким образом, мы едва ли узнаем; но уже 25 мая Екатерина написала светлейшему: «Дитятя уехал, et puis c’est tout: du reste nous parlerons ensemble[437]. За табатьерку (табакерку. — И. К.) Осиновой Рощи нижайше кланяюсь»[438], — из чего следует, что молодой человек был в подходящий момент представлен, получил августейшее одобрение и уже была намечена поездка в загородную резиденцию. К слову, «дитяте» в это время исполнилось 24 года — он был ровесником сына Екатерины великого князя Павла и на тот момент являлся самым молодым любимцем императрицы. Впоследствии его «рекорд» побьют Александр Ланской, ставший фаворитом в 21 год, и 22-летний Платон Зубов. Впрочем, возможно, называя Корсакова «дитятей», государыня имела в виду его детскую непосредственность и простодушие.

Двадцать шестого мая Римский-Корсаков (уже майор) присутствовал вместе с Потёмкиным на императорском обеде в Кикерикексенском дворце, а вечером того же дня встретил государыню на ужине в принадлежавшем Потёмкину Аничковом дворце[439]. Загородный вояж без большой свиты и излишних ограничений дворцового этикета как нельзя лучше подходил для вхождения Корсакова в «должность». В Осиновой Роще Екатерину и её спутников ожидали трапезы под духовую музыку, походное «холодное кушанье», романтические прогулки по окрестностям на «линеях» и «гулянье пешком по рощам»[440].

Вдали от государственных забот императрица успокоилась и пришла в восторженное состояние духа. 29 мая она написала Гримму:

«Осиновая Роща — место восхитительное: у ваших ног Петербург, море, горы леса, поля, камни, избы. С нами английский садовник и архитектор, и вчера мы уже ходили целый день и Бог знает чего насажали и настроили. Царское Село, Гатчина и даже Царицыно по местоположению дрянь в сравнении с Осиновой Рощей. Но покамест весь двор помещается в доме о каких-нибудь двенадцати комнатах; но что за виды из всякого окна! Чёрт побери, это прекрасно! Из моего окна видны два озера, три пригорка, поле и лес»[441].

Надо полагать, Екатерина была в восхищении не только от весенней природы, но и от невинного юноши. В конце пребывания императрицы Потёмкину передали её многозначительное послание: «Боюсь пальцы обжечь и для того луч[ш]е не ввести во искушение, а наипаче не казать на глаза параклиту[442]. И так, опасаюсь, что вчерашний день разславил мнимую атракцию, которая, однако, надеюсь лишь односторонняя и которая вашим разумным руководством вовсе прекратиться лехко может. И так, хотя не хотим и не хотя хотим».

49-летняя Екатерина то ли беспокоилась, что избранник не оправдает ожиданий («боюсь пальцы обжечь»), то ли намеренно подыгрывала супругу — мол, лишь от него зависит решение о новом фаворите. И вообще «атракция» ещё только мнимая и одностороняя, она сама ещё не определилась — «хотя не хотим и не хотя хотим»… Однако в вольнодумной атмосфере столетия Просвещения перо Екатерины уже обращает Святого Духа в земного красавца-«утешителя».

Но утверждение в «должности» происходило нелегко; не случайно посланник Гаррис в январе 1779 года доложил в Лондон о «постоянных интригах» придворных группировок, желавших «переменить фаворита», и выдвижении новых претендентов: некоего Страхова из числа клиентов Н. И. Панина, майора Семёновского полка В. И. Левашова и пылкого молодого человека Свечковского, который якобы даже ранил себя кинжалом «с отчаяния, что ему не было оказано предпочтения»[443].

Однако очередное послание Екатерины Потёмкину свидетельствует, что колебания закончились и «апробация» состоялась: «Никакой робости не было, вели себя приятнейшим образом. C’est un Ange, grand, grand, grand merci[444]»[445]. В камер-фурьерском журнале в майские дни «ангел» уже назван флигель-адьютантом, хотя официальный указ о пожаловании этой должностью и чином полковника состоялся только 6 июня[446]. Видимо, императрица окончательно сделала выбор и объявила избраннику его новый статус, а надлежащим образом он был оформлен позже.

Вместе с государыней Римский-Корсаков возвратился в Царское Село, где появился и недоумевавший по поводу внезапного вызова и ничего не дождавшийся Завадовский. Новый любимец ездил с Екатериной в гости к Потёмкину в Озерки и на Красную мызу к обер-шенку А. А. Нарышкину; обедал, прогуливался по парку, восхищался французской комедией, разыгранной в оранжерее «малолетними арапчиками» и «девушками комнаты её императорского величества».

Непонятно, почему императрица называла его «Пирр, царь Эпирский». Этот правитель эпохи эллинизма отличался воинскими талантами, кипучей энергией и, как прочие современные ему монархи, неразборчивостью в средствах постоянной борьбы с внутренними и внешними врагами, что изящному адъютанту совсем не было свойственно. К тому же эпирский царь не блистал красотой — Плутарх писал о нём: «Лицо у Пирра было царственное, но выражение лица скорее пугающее, нежели величавое. Зубы у него не отделялись друг от друга: вся верхняя челюсть состояла из одной сплошной кости, и промежутки между зубами были намечены лишь тоненькими бороздками». Впрочем, справедливости ради заметим, что знаменитый античный писатель жил спустя три сотни лет после своего героя и неизвестно откуда почерпнул сведения о его внешности. Новый же избранник Екатерины, напротив, был, по её авторитетному мнению, эталоном мужской красоты и «образцовым произведением природы»:

«Когда Пирр заиграет на скрипке, собаки его слушают; когда он запоёт, птицы прилетают внимать ему, словно Орфею. Всякое положение, всякое движение Пирра изящно и благородно. Он светит, как солнце, и вокруг себя разливает cияние. И при всём том ничего изнеженного; напротив, это мужчина, лучше какого вы не придумаете. Словом, это Пирр, царь Эпирский. Всё в нём гармония, ничего отрывочного. Таково действие драгоценных даров, которыя природа соединила и которыми наделила красоту свою. Искусство тут ни при чём, а изысканности нет и тени»[447].

Мы, к сожалению, можем судить о внешности нового любимца императрицы только по фотографии его портрета из собрания семьи графов Стенбок-Ферморов, написанного неизвестным автором и представленного в каталоге русских портретов XVII–XIX веков великого князя Николая Михайловича[448]. На не очень чётком чёрно-белом снимке изображён статный красавец в напудренном парике по моде 1770-х годов с лентой, звездой и знаком польского ордена Белого Орла — его единственной, да и то не очень высокой награды. Но роскошный бриллиантовый эполет на левом плече свидетельствует, что молодой человек близок к монархине, ведь такие подарки изготавливались ювелирами по её особому заказу и стоили более десяти тысяч рублей. Он как будто вполне доволен своим положением, смотрит горделиво, хотя и без спеси. Интересно, что на портрете нет ничего, напоминающего о верности и поклонении императрице, — ни её бюста, ни аллегорической фигуры, ни каких-либо предметов, прямо ассоциирующихся с ней.

Другой предполагаемый портрет фаворита находится в богатой царской эмалевой табакерке с бриллиантами и «секретом»: её крышка украшена портретом славного флотоводца графа Алексея Орлова в виде античного героя, при нажатии поднимающимся и открывающим потайное отделение с изображением изящного молодого человека. Судя по времени изготовления табакерки (1778), это именно Римский-Корсаков[449]. Таким образом Екатерина то ли скрывала от посторонних глаз образ своего «дитяти», то ли намекала, что со временем «царь Пирр» в военной доблести уподобится победителю турок.

Римский-Корсаков прекрасно понимал, кому обязан «должностью», — кланялся и выражал благодарность своему патрону Потёмкину[450]. Однако, похоже, цену себе он знал. В июне 1778 года Екатерина сообщила Потёмкину, что «Пирр царь Эпирский протестует против камер-юнкерского чина»; то есть обычное для молодых людей из старых благородных фамилий придворное «произвождение» его не удовлетворяло и он рассчитывал на более высокое положение. Но царица тут же дала понять, что фаворит её не огорчил: «Adieu, mon bijou, grâce à Vous et au Roy d’Epire je suis gaie comme un pinson et je veux que Vous soyés aussi gai et bien portant[451]»[452]. Ждать избраннику пришлось недолго. Вскоре Екатерина заверила Потёмкина: «Что дитятю люблю, в том будь уверен». И как после этого государыне не «сделать его довольным»[453]?

Вместе с Екатериной Корсаков отправился в обычный летний «поход» в Петергоф, где ежегодно отмечалось торжество её восшествия на престол; в этот радостный день он получил придворный чин камергера, приравнивавшийся к армейскому генеральскому[454]. Екатерина Петергоф не очень любила, но на этот раз визит был необычно продолжительным — до 24 июля. Вслед за годовщиной последовали празднования тезоименитства Павла, а затем его супруги с маскарадами и большой воскресный бал 15 июля, а ещё куртаги, трапезы в Монплезире и «Марлин доме» (дворце Марли. — И. К.), посещение представлений в «оперном доме», карточная игра на «большом балконе» дворца, в которой участвовал и вновь объявившийся предшественник Корсакова Зорич.

Вместе с государыней фаворит совершал увеселительные катания «на линеях» по окрестностям и поездки в Стрельну, Ораниенбаум и Троице-Сергиеву пустынь с «вечерним кушаньем»; нанёс визит «в маскарад» на дачу к обер-шталмейстеру и главному придворному шутнику Льву Нарышкину. Завершающим моментом вояжа стал круиз на императорской яхте «Екатерина» к Берёзовым островам с лицезрением укреплений и гаваней Кронштадта, угощением высших морских чинов и показательными экзерцициями флота с непременной пушечной пальбой. Кроме Корсакова и Екатерины, на яхте находились лишь Потёмкин и другой фельдмаршал и генерал-адъютант князь А. М. Голицын.

По возвращении в любимое императрицей Царское Село продолжилась привычная летняя жизнь двора: прогулки по саду, концерты, театральные представления в «комнате», обеды и «разговоры» на галерее и других помещениях дворца. Камер-фурьерские журналы отражают именно эту — церемониальную — сторону дворцового обихода, ничего не сообщая о достаточно интенсивной работе императрицы и её деловых помощников. Однако причислять к последним Ивана Николаевича, кажется, нет оснований — в сохранившихся бумагах екатерининского Кабинета нет никаких сведений о его участии или хотя бы интересе к государственным делам. Практичная Екатерина даже не сочла нужным сделать Корсакова, как и его предшественника Зорича, генерал-адъютантом или наградить каким-либо орденом. Иногда он о чём-то просил свою благодетельницу, но, как показывает её записка, о сугубо частных делах: «Попу на рясы, попадье на платье дано будет. Испрашиваю себе за то при первом свидании взгляду благоприязненного; теперь же иду молиться о вашем здоровье в антресоль»[455].

Породистый красавец как будто идеально подходил именно для светского, праздничного времяпрепровождения и воплощал заданный в письме императрицы Завадовскому образ фаворита, предназначенного для «отдохновения» повелительницы. Красавец Зорич был всё же грубоват, а у Римского-Корсакова, если верить собиравшему сведения об избранниках Екатерины Гельбигу, «внешние формы были так изящны и прелестны, что подобные редко встречаются»; это подтверждают и его портреты. Его «легкомыслие и добросердечие» были не очень полезны при дворе, зато делали его неопасным. Кроме того, фаворит, по свидетельству Гельбига, обладал «даром чрезвычайно приятной беседы, и правильным, хотя и не проницательным, умом»; впрочем, тот же источник утверждает, что «он не имел ни малейших познаний»[456]. Впрочем, и нужды в них не было — судя по записочкам Екатерины своему «милушке», от него требовалось всего лишь быть «здоров и весел». Зато молодой человек всегда мог быть партнёром государыни при игре в карты или на бильярде. К тому же он любил петь, и Екатерина говорила, что у него соловьиный голос. В ноябре 1778 года Римский-Корсаков устроил в своих апартаментах настоящий концерт для императрицы и избранного общества[457].

В конце августа царский двор, как всегда, возвратился в Петербург, и возобновился обычный столичный распорядок: выходы, официальные праздники и богослужения, куртаги и балы, эрмитажные собрания, театральные представления. Некоторое разнообразие в дворцовый круговорот вносили визиты в соседний «шепелевский дом» или в Аничков дворец к Потёмкину, поездка к опекаемым государыней «благородным девицам»-смолянкам или в арсенал, где мощь российской артиллерии демонстрировал генерал-фельдцейхмейстер Г. Г. Орлов. На прогулки по городу или более далёкие — например, на охоту «на тетеревей» — Екатерина выезжала в карете с фаворитом и ближайшей подругой, статс-дамой Прасковьей Брюс.

Наступление 1779 года по традиции отметили дворцовым приёмом и балом. Затем состоялся маскарад на три с половиной тысячи гостей из дворянства и купечества, который открыла Екатерина в «римском платье» в паре с бывшим гетманом Кириллом Разумовским. Череда увеселений продолжалась до начала Великого поста.

Фаворит повсюду сопровождал императрицу; однако журнал фиксирует и его довольно долгие отлучки — например, 3–6 и 14–24 января, 6—13 и 15–20 февраля, 11–22 марта, 4—11 и 25–30 апреля (в этом году двор необычно рано перебрался в Царское Село — уже 3 апреля), 17 мая — 9 июня. В такие дни компанию Екатерине в поездках составляли племянница Потёмкина фрейлина Александра Энгельгардт или старая подруга Прасковья Брюс. С последней она прогулялась по улицам столицы 16 марта, а 18-го числа нанесла визит К. Г. Разумовскому; с ней же 20 мая вернулась в Царское Село, 7 июня гуляла по саду, а 4 июня и 1 августа каталась в коляске по окрестностям.

В чудесный летний день 2 июня Корсакова не было рядом с Екатериной ни на большом обеде «в галлерее», ни во время прогулки по парку «по разным увеселительным местам» и катании на ботиках по пруду. Его отсутствие доставляло государыне немалое беспокойство. Судя по её записочкам, она скучала, грустила и с нетерпением ждала его возвращения:

«Описать вам скуку здешнюю не хочу, чтоб вам не причинить скуку же; везде ищу, нигде не нахожу того, что из мысли ни единую минуту не выходит, чего, чувствую, описать никак пером невозможно. Дай знать, здоров ли».

«Cие пишу единственно, чтоб осведомиться о здоровье вашем; мы же вчерашний день весь протосковали, и ввечеру часу в десятом сам-третий ездила по Петербургской дороге: авось либо кто встретится. Ни единая минута из мысли не выходишь. Когда-то вас увидим?»

«Нетерпеливость велика видеть лучшее для мне божеское сотворение; по нём грущу более сутки уже; на встречу выезжала. Буде скоро не возвратишься, сбегу отселе и понесусь искать по всему городу»[458].

Он неизменно возвращался, и дворцовая жизнь входила в привычное русло. 23 июня императрица с фаворитом вернулась в столицу, чтобы поприсутствовать в Адмиралтействе на спуске трёх военных кораблей и нанести очередной визит в Озерки к Потёмкину, где по случаю рождения императорского внука, великого князя Константина Павловича, был устроен маскарад и фейерверк на озере. Во время «великолепного приуготовленного ужина» гостям было показано представление: «…на еллиногреческом языке хор, с коим согласовался имеющийся в зале орган. После явился в разных театральных характерах хоровод танцовщиков и танцовщиц, кои производили разновидныя порознь и соединенныя танцования»[459].

Затем были традиционный отъезд в Петергоф на празднование очередной годовщины восшествия Екатерины на престол с балом и маскарадом, визит в Ораниенбаум и ужин в «малом домике» — Китайском дворце, любимой «игрушке» Екатерины в бытность её молодой великой княгиней. Один за другим следовали театральные представления в «оперном доме», концерты, катания в «линеях» по аллеям парка, поездки по окрестностям — на Бабигон и Бронную мызу. «Шествие в экипажах с сокольею охотою до Стрельной мызы» завершилось летним вечером пикником («холодным кушаньем») под деревом на траве[460].

Двор вернулся в Царское Село 24 июля, где его ожидало обычное летнее «препровождение времени» с ежедневными «гуляниями» в парке и вечерними посиделками, во время которых Римский-Корсаков часто играл с государыней в карты.

Шестого августа, в день Преображения Господня, Екатерина вернулась в столицу — отметить праздник с первым полком лейб-гвардии — Преображенским, во время которого «подчивала» офицеров водкой и винами. На следующий день она совершила короткий вояж к Потёмкину в Осиновую Рощу, где ей была представлена «экзерциция» двух полков светлейшего. Для Екатерины и её юного друга это были знаковые место и время — годовщина знакомства. Впрочем, императрице и без того было что вспомнить: в воскресенье 11 августа в царскосельском дворце состоялся сбор её любимцев — за обедом в «картинной зале» оказались Григорий Орлов, Пётр Завадовский, Семён Зорич и Иван Римский-Корсаков[461].

В сопровождении последнего Екатерина 24 августа нанесла визит в Гатчину к Григорию Орлову и его супруге, а четыре дня спустя завершила дачный сезон, вернувшись из Царского Села в Зимний дворец. В начале сентября фаворит уже один отбыл в Гатчину. 3-го числа Екатерина сообщила Потёмкину: «…дитя же буду ждать нетерпеливо». Однако любимец императрицы задерживался, и она вежливо напомнила о себе:

«Сейчас получила твоё письмо из Га[т]чина; я здорова к утешению ваших безпокойств и сим пером, водимым моей рукою, cиe пишу во свидетельство, что в совершенном уме памятую приятные часы, кои проводили с вами. Что ты здоров и весел, не скачешь и не падаешь, тому радуюсь; что же любишь, за то спасибо и равный платёж. Сего утра с в. к. (великим князем или великой княгиней. — И. К.) в одной карете ездила гулять по городу. Князю и княгине Га[т]чинским мой поклон прошу сказать; а как домой приедешь, ожидаю от тебя разсказы на сутки по крайней мере. Чур не прибавить слова по охотничему!»[462]

Объявился Иван Николаевич только на обеде 10 сентября, и до конца месяца камер-фурьерский журнал часто упоминал его в числе присутствующих при царской трапезе. Но затем что-то случилось; в октябре Римский-Корсаков отметился у государыни лишь 10-го числа — и навсегда исчез из дворцовой хроники. По информации посланника Гарриса, утром следующего дня «генералу Бецкому было поручено сообщить ему о намерении императрицы щедро обеспечить его, но в то же время велено было передать непременное желание государыни, чтобы он отправился путешествовать или женился». При этом новый кандидат на «должность» был уже определён: «…преемника зовут Ланским, он уроженец Смоленской губернии, кавалергард и обратил на себя внимание в бытность двора в Петергофе»[463].

Уже цитированная рукописная история российских фаворитов объясняла отставку Римского-Корсакова хитроумной интригой светлейшего князя: «Потёмкин, ненавидевший фельдмаршала Румянцева, простёр мщение своё на сестру его графиню Брюс, одну из ближайших наперсниц Екатерины. Потёмкин проникнул, что Брюс влюбилась в Римского-Корсакова, доставил ей средства иметь тайные с ним свидания. Хотя Потёмкин любил Римского-Корсакова, но решился пожертвовать им для ускорения падения графини Брюс. Екатерина вскоре всё узнала. Римский-Корсаков получил повеление путешествовать, а Брюс отправилась в Москву»[464].

В столице давно ходили слухи об увлечении фаворитом Прасковьи (Параши, как называла её Екатерина) Брюс, давней и очень близкой подруги государыни, о чём посланник Джеймс Гаррис сообщил в Лондон ещё в январе 1779 года[465]. После 3 августа графиня, до того общавшаяся с императрицей постоянно, больше в камер-фурьерском журнале не упоминается. Видимо, какая-то размолвка между ними произошла. Однако с трудом можно себе представить, что почтенная статс-дама Прасковья Александровна, ровесница пятидесятилетней императрицы, обладала такими чарами, чтобы отбить у августейшей подруги молодого и пригожего кавалера, а ему, в свою очередь, пришло в голову презреть свою высокую «должность» и пойти на подобную авантюру.

Но кроме мутной истории с графиней Брюс, поводом для ревности Екатерины становились отлучки фаворита. В конце сентября она написала Потёмкину по-французски — видимо, как раз про очередное отсутствие своего «дитяти»: «Вся родня, которую он любит, ужинает у него; но он ушёл, как он мне сказал, провести вечер у Марины Осиповны. Если бы вы кстати имели какого-нибудь осведомителя, который бы мог подстеречь у дверей её с[иятельства] мад[емуазель] графини или мог оказаться при выходе его от Осип[овны] (вместо того, чтобы пойти к нему), это было бы хорошо»[466]. Упомянутая Марина Осиповна — 38-летняя статс-дама, мать семерых детей и супруга придворного шутника, обер-шталмейстера Льва Александровича Нарышкина, едва ли могла вызвать подозрения, но у неё была молодая и хорошенькая племянница, «мадемуазель графиня» Вера Апраксина. Впрочем, по всей видимости, Корсаков предпочитал дам старше себя…

И всё же более вероятным представляется, что уверовавший в своё высокое предназначение фаворит осмелился выйти из роли ручного питомца и выступить против своего руководителя и покровителя. Похоже, именно об этом свидетельствует составленный Екатериной «Ответ мой Корсакову, который называл кн. По[тёмкина] общим врагом»:

«Буде бы в обществе или в людях справедливость и благодарность за добродеяние превозходили властолюбие и иных страстей, то бы давно доказано было, что никто вообще друзьям и недругам и безчисленному множеству людей делал более неисчисленное же добро, начав сей щёт с первейших людей и даже до малых. Вреда же или нещастье нанёс ни единой твари, ниже явным своим врагам; напротиву того во всех случаях первым их предстателем часто весьма оказался. Но как людским страстям упор не редко бывает, того для общим врагом наречён. Доказательства вышеписанному не трудно сыскать; трудно будет именовать, кому делал нещастье. Кому же делал добро, в случае потребном подам реестр предлинной тех одних, кого упомню»[467].

Любопытствующие современники тоже не очень верили в коварную измену — скорее считали эту версию продуманным ходом для устранения фаворита, слишком о себе возомнившего:

«Голова его кружилась от обожания царедворцев и милостей императрицы. Одно продолжение такого бытия казалось ему верхом блаженства, и ежели он ничего не просил для себя и для родных, коих вовсе не имел, то за то должен был беспрестанно исполнять требования князя Потёмкина. Наскуча быть орудием всех прихотей князевых, он начал отговариваться от исполнения желаний его, от чего произошла некоторая холодность между ними; доходило и до ссор, два раза императрица их мирила. Корсаков часто видался с графинею Брюс; столь прекрасный молодой человек не мог не быть ей приятным. Потёмкин вселил ревность в сердце государыни; Корсаков, узнавши это, требовал у князя объяснения и употребил колкие слова против него; Потёмкин, рассерженный, явился к государыне с жалобами и требовал, чтобы Корсаков просил у него прощения.

Положение Екатерины было затруднительно; но она рассудила, в премудрости своей, что Потемкина заменить труднее было, нежели Корсакова, а потому и приказала она сему просить у князя прощения. Корсаков ответил императрице, что он жизнь свою за неё готов пожертвовать, но что у клеветника своего прощения просить не будет. Упорство сие описали государыне яко неблагодарность за её милости и яко предлог, чтобы с нею поссориться и предаться совершенно страсти к графине Брюс. С сего дня императрица начала обходиться сухо с Корсаковым, и хотя он точно не имел никаких любовных сношений с графинею Брюс, должен был выехать из дворца. Государыня щедро Корсакова наградила, и он отправился в Москву оплакивать своё упрямство и прежнее величие»[468].

Расчёт оказался верным — ещё недавно обожаемый «царь Эпирский» получил отставку. Но Екатерина продемонстрировала молодому человеку, что зла на него не держит, и величественно отвечала на его послания: «Иван Николаевич, прозбу мою, дабы вы успокоили дух ваш и ободрили мысли, вам повторяю. На сей прошедшей недели вы имели опыты, что пекусь о вашем благосостояние, чем и доказано, что вы не оставлены. Благодарительныя же письмы ваши я получила, и оне мне не причинили никаких досад»[469].

Где-то в конце октября последовал указ Екатерины И. И. Бецкому:

«Иван Иванович! Принятые вами по моему указу от 16 и 18 сего октября денег двести тысечи рублей, имеете отдать камергеру Ивану Ни: Римскому Корсакову сто тысечи рублей на оплату его долгов, ныне по получение сего моего письма, а другия сто тысечи рублей в пять лет, а именно по двадцати тысечи рублей на год, начав с сего года, кои же остаются, отдайте в процент, дабы праздно не лежали, проценты же ему же, Корсакову, вольно взять, или оставить для отдачи же в проценты, равномерно имеете ему отдать ныне купленной у Глазова дом, так как он перестроин и со всем убранством, о чём особенной указ заготовить велю.

Екатерина»[470].

Заведующий Кабинетом А. В. Олсуфьев 29 октября получил высочайшее указание: «Адам Васильевич, в будущем 1780-м году отпустите каммергеру Ивану Римскому Корсакову пятьдесят тысяч рублей, кои я ему жалую на покупку подмосковной, да сорок тысяч рублей на серебряный сервиз». По какой-то причине Иван Николаевич в январе 1780 года попросил 20 тысяч рублей из означенной суммы отдать своему «предместнику» Зоричу, а остальное уже получал сам частями[471].

Пожелание императрицы об «успокоении духа» Иван Николаевич исполнил своеобразно — соблазнил супругу почтенного сенатора и мецената графа Александра Сергеевича Строганова. Красавица графиня Екатерина Петровна, урождённая княжна Трубецкая (1744–1815), была старше его на десять лет. Екатерина подобного публичного оказательства не одобряла, и бывший фаворит был выслан в Москву. Графиня, бросив мужа и пятилетнего сына, отправилась за ним, взяв с собой годовалую дочь, благо им было где обосноваться в старой столице — незлобивый супруг купил неверной жене особняк на Тверском бульваре (соседний дом приобрёл сам Иван Николаевич) и подмосковное имение Братцево.

Влюблённые, так и не обвенчавшись (графиня не получила развода), тем не менее жили долго и счастливо, завели четверых детей — будучи незаконнорождёнными, они не могли носить фамилию отца и при императоре Павле получили фамилию Ладомирские. Екатерина Петровна в старости «лишилась движения ног», но оставалась разумной хозяйкой имений и большого гостеприимного дома. По свидетельству современников, дом Римского-Корсакова «с большими великолепными садом, с беседками, статуями и прудами, посещался всей Москвой» и слыл одним из красивейших зданий. Здесь старого вельможу посещал Пушкин, расспрашивая хозяина о екатерининских временах.

После смерти Екатерины Петровны Иван Николаевич стал жить на широкую ногу. Он любил организовывать в Братцеве шумные праздники. По свидетельству собирателя московских сплетен и новостей А. Я. Булгакова, 23 августа 1825 года бывший фаворит устроил представление на популярную тогда тему греческого восстания против турецкого ига: «Кончилось всё взятием крепости турецкой, построенной на берегу пруда, со множеством полумесяцев. На пруду являлись два брандера греческих, кои начали кидать бомбы и ядра прямёхонько в крепость и наконец оную зажгли и взорвали, а там и сами взлетели на воздух, обратясь в бураки. Очень было хорошо».

Размотав немалое состояние, Римский-Корсаков отошёл в мир иной в 1831 году последним из екатерининских фаворитов и был похоронен в Братцеве в склепе при Покровской церкви. Эпитафия на могиле гласила: «Господи, упокой душу раба твоего Иоанна. Здесь погребено тело генерал-майора, действительного камергера и разных орденов кавалера Ивана Николаевича Римского-Корсакова, скончавшегося 1831 года февраля 16 дня, на 76 году жизни своей. Благодетелю незабвенному».

В начале XXI века была лихо уничтожена его усадьба на Тверском бульваре — от всего ансамбля остались один фасад (дом 26) и флигель (дом 24).

«Лучший и дорогой друг»

Прилежный ученик

В следующий раз «случай» выпал земляку Римского-Корсакова, такому же, как и он, выходцу из старого, но не очень именитого дворянского рода Александру Дмитриевичу Ланскому (1758–1784). Сын смоленского помещика, полоцкого коменданта начал службу в 1772 году рядовым гвардейского Измайловского полка, вышел в сержанты и в июне 1776 года был принят в Кавалергардский корпус с производством в армейские поручики[472].

Зачисление в отборную придворную стражу само по себе давало шанс на успешную карьеру, но настоящая удача ждала впереди. Восемнадцатилетний офицер был небогат, но хорош собой. По отзыву ещё более молодого адъютанта князя Потёмкина Льва Энгельгардта, знавшего Ланского, тот «был человек большого роста, стан прекрасный, мужественен, черты лица правильные, цвет лица показывал здорового и крепкого сложения человека»[473]. Надо полагать, подобной статью отличались и другие кавалергарды, но именно он оказался в нужное время в нужном месте. Императрица предпочитала летом жить в Царском Селе, но в 1779 году необычно долго — с 26 июня по 24 июля — провела в Петергофе, где находившийся в карауле молодой офицер привлёк её внимание.

Как обычно, выбор нового любимца стал событием в придворной жизни и не обошёлся без борьбы и подсиживания. Для кандидата в этот момент важно было не потерять очарования в глазах повелительницы. Французский дипломат и светский шалопай Мари Даниель Бурре де Корберон 26 августа записал в дневнике, что молодой человек неосмотрительно поторопился — через почтенного камергера А. С. Строганова и российского посла в Речи Посполитой А. Е. Штакельберга выпросил у короля Станислава Августа «голубую польскую ленту» (то есть орден Белого Орла); пребывавшая в дурном расположении духа государыня «отослала посылку обратно в Варшаву». А через несколько дней тот же собиратель дворцовых новостей уже выразил уверенность: «Ланской окончательно устранён, и его преемник намечен: это некий Пожарский, армейский капитан. Он появился вечером в качестве карточного партнёра Екатерины; но ждут отъезда прусского принца, чтобы утвердить его положение. Это молодой человек, вылитый Геркулес; вот и всё, что пока о нём рассказывают»[474]. Но, чтобы удержаться при дворе, мало быть Геркулесом…

Четвёртого октября Ланской подал прошение о переводе в армию. Казалось, это было крушение его честолюбивых надежд. Но уже спустя два дня он был назначен адъютантом самого светлейшего князя Потёмкина[475]. Операция была проведена явно не случайно — английский посланник Джеймс Гаррис доложил в Лондон о «победе» Ланского, который «служил в кавалергардах и со времени пребывания в Петергофе постоянно обращал на себя особенное внимание её императорского величества». Если верить Гаррису, Потёмкин протежировал другому кандидату, «противился его (Ланского. — И. К.) назначению н теперь согласился на него только вследствие полученного им в день рождения подарка, состоящего из 900 000 рублей, землёю и деньгами». «Ланской, — отметил англичанин, — молод, красив и, как говорят, чрезвычайно уживчив»[476]. Но Екатерина ещё не приняла окончательного решения.

Со слов секретаря саксонского посольства Георга Гельбига, собиравшего сведения о царском любимце, «на Святой неделе 1780 года императрица, занятая до тех пор важными делами и будучи больна, нашла время, когда молодой Ланской мог быть ей представлен. Она назначила его своим флигель-адъютантом и полковником. В тот же день он получил приказание занять те комнаты во дворце, в которых помещался Корсаков»[477]. Правда, саксонец прибыл в Петербург через три года после смерти фаворита…

Ланской действительно по заведённой традиции был пожалован во флигель-адъютанты с чином полковника и в этом качестве был приглашён к обеденному столу в день тезоименитства государыни 24 ноября 1779 года[478]. Но больше в придворной летописи этого года он не упоминался. Только в феврале — марте 1780-го его имя встречается в списке приглашённых к обеду, но только по большим воскресным выходам; обычную компанию Екатерины составляли Г. Г. Орлов, генерал-адъютант Я. А. Брюс, майор Семёновского полка В. И. Левашов, придворные Л. А. Нарышкин и Ф. С. Барятинский. Похоже, выросшему в провинции молодому гвардейцу, не имевшему возможности в юности получить достойное образование и светский лоск, пришлось перед публичным появлением в новой роли пройти испытательный срок: приодеться, научиться придворному обхождению, подучить французский, на что ему было высочайше пожаловано то ли десять, то ли целых 100 тысяч рублей.

Возможно, у Екатерины были и какие-то иные причины держать молодца в тени. Но с 1 апреля 1780 года он регулярно, хотя и не каждый день, появлялся «при обеденном столе» государыни. 10 апреля Екатерина в компании Ланского вышла на балкон Эрмитажа с видом на Неву, где «смотреть изволила вскрытие той реки» ото льда. 23-го числа он сопровождал государыню при переезде в Царское Село, а оттуда в путевой карете вместе с ней и её ближайшим окружением (Л. А. Нарышкиным, Я. А. Брюсом, А. А. Безбородко, кабинет-секретарём П. И. Турчаниновым, племянницами Потёмкина фрейлинами Александрой и Екатериной Энгельгардт) совершил путешествие через Псков и Полоцк в Могилёв на встречу с императором Священной Римской империи Иосифом II. В день отбытия, 10 мая, императрица личным распоряжением Придворной конторе пожаловала Ланского в камергеры[479]. В Могилёве Екатерина и её венценосный гость провели почти шесть дней, а затем вместе отправились в Смоленск, откуда императрица отбыла домой, а Иосиф — в Москву, а потом уже в Петербург.

Молодой фаворит впервые оказался в центре важнейших политических событий. На встречу не случайно не позвали формального главу российской дипломатии, сторонника Пруссии Н. И. Панина — во внешней политике России намечался поворот от союза с Пруссией к тесному сотрудничеству с Австрией ради будущих побед и раздела турецких владений в Европе. Однако в ответственных переговорах фаворит не участвовал. Он блистал в свите государыни, сопровождал её высокого гостя в поездках и скрашивал долгую обратную дорогу Екатерины, при том отличился — продемонстрировал ей на одной из станций близ Порхова «малых живых лисиц», о чём, надо полагать позаботился его двоюродный братец, гусарский офицер Николай Сергеевич Ланской[480].

Имени фаворита нет и в письмах Иосифа матери, эрцгерцогине Марии Терезии, — все политические вопросы обсуждались высоким гостем только с самой императрицей и Потёмкиным; последний вместе с А. А. Безбородко готовил союзный договор с империей Габсбургов и знаменитый «греческий проект» раздела Османской империи[481]. Нет Ланского и среди важных персон, которым австрийский посол граф Людвиг Кобенцль делал тайные денежные «подарки» с целью создания проавстрийской «партии» при российском дворе. Ему лишь собирались оказать честь — возвести в достоинство имперского графа (этому помешала только скоропостижная кончина)[482].

После окончания вояжа придворная жизнь пошла своим чередом. Фаворит присутствовал на обедах императрицы (камер-фурьерский журнал не всегда перечислял всех её сотрапезников, поимённо указывая лишь гостей «сверх свиты»), сопровождал её на прогулках в карете или на яхте, по вечерам в её личных покоях поддерживал беседу вместе с прочим «знатным генералитетом», иногда составлял компанию в карточной игре вместе с дежурным генерал-адъютантом и гофмаршалом.

Вместе с Екатериной «милый Саша» переезжал в её любимое Царское Село и в Петергоф, где она отмечала день своего восшествия на престол. Из Петергофа следовали визиты в Ораниенбаум, на «алмазную мельницу», выезд на соколиную охоту в Красное Село, где шустрый купец Степан Струговщиков демонстрировал продукцию своей ситцевой мануфактуры, а придворные дамы и кавалеры «чинили покупки», поддерживая отечественного производителя. В 1781 году он уже играл с императрицей на бильярде и вполне овладел искусством азартной игры в «берлан» (брелан, предшественник покера) — по жаре карточные вечера устраивались в парковом гроте Царского Села, в окружении произведений искусства: античных ваз, слепков, скульптур, среди которых была и статуя Вольтера работы Жана Гудона.

Три его сестры в 1780 году стали фрейлинами — но ненадолго[483]. Екатерина устроила их судьбу и каждой выделила на приданое 12 тысяч рублей[484]. 7 февраля 1781 года Авдотья вышла замуж за пожилого боевого генерал-майора Ивана Львовича Чернышёва. Невеста была «убирана в бриллианты» в покоях императрицы; новобрачные и гости веселились во дворце на балу и ужине у государыни[485]. Варвара в июле была выдана за секунд-майора Николая Мацнева — богатого орловского помещика, губернского прокурора, щёголя и мота. А в сентябре в Царском Селе состоялось венчание Елизаветы с поручиком Преображенского полка Иваном Кушелевым, будущим тайным советником и сенатором[486].

Однако утверждение в «должности» не было для молодого офицера таким уж простым делом. Посланник Гаррис в мае 1781 года доложил в Лондон о грядущей перемене: «Новый любимец, Мордвинов, давно уже исполнявший обязанности этого звания, через несколько дней будет возведён во все почести, с ним соединённые… Ланской, пользующейся пока этим титулом, уже передаёт ему свои комнаты во всех дворцах». Через неделю он сообщил, что «прежний любимец всё ещё держится на ниточке»[487].

Среди современников Ланского известны четверо Мордвиновых. Но почтенный военный инженер и директор Артиллерийского и инженерного кадетского корпуса Михаил Иванович (1730–1782) на роль царского избранника явно не подходил. Адмирал Семён Иванович (1701–1777) ко времени фавора Ланского уже скончался. Его сын Николай (1755–1845) по возрасту годился в фавориты, но хорошо образованный офицер, педант и англоман никогда не был приближен к царской особе и служил в то время на флоте. Только его старший брат Александр (1753–1832), капитан первого ранга, советник Комиссариатской экспедиции и начальник матросской команды в Санкт-Петербурге, мог бы составить конкуренцию Ланскому. В пользу этой версии говорит то, что в 1781 году его спешно отправили поверенным в делах в захолустную Светлейшую республику Геную (при этом генуэзских представителей при российском дворе ещё не было). «Ниточка» оказалась достаточно прочной…

Короткое и даже по меркам той эпохи неграмотное письмо Ланского, адресованное Потёмкину, отражает культурный уровень провинциального гвардейца:

«Миластивай гасударь князь Григорей Александравич за приятнае писмо я вас пакорно благадарю при сём пасылаю ат асударыни к вам писмо асудараня здарова и весела желаю вас скарее видить здесь»[488].

Однако, несмотря на необразованность, Александр Дмитриевич оказался не так прост — в отличие от предшественника понимал, что его придворный «кредит» несопоставим с потёмкинским, и старался сохранить расположение всесильного министра.

Именно через его руки шла переписка Екатерины с Потёмкиным; он передавал государыне письма князя, а в своих посланиях к нему называл «батюшкой» и «дядюшкой», писал о желании видеть своего покровителя и выказывал заботу о его здоровье:

«Любезный дядюшка, не можете представить, как мне без вас скушна, приезжайте, батюшка, наискарее. При сём посылаю от матушки государыни к вам письмо».

«Батюшка князь Григорий Александрович! Вы не можете представить, сколь чувствительно огорчён я болезнию вашей. Несравненная наша государыня мать тронута весьма сею ведомостию и неутешно плачет. Я решился послать зятя моего узнать о здоровье вашем. Молю Бога, чтоб сохранил вас от всех болезней»[489].

Он же докладывал шефу об оттенках настроения повелительницы: «…изволила гаварить з болшею милостию», — сообщая, что настал благоприятный момент для просьбы светлейшего о награждении некоего «Александра Михайловича»[490]. Екатерина же периодически извещала супруга, что молодой адъютант выказывает к нему «крайнюю привязанность»: «…чуть что не плачет, что к нему нет ни строки от тебя»[491].

В тогдашней переписке Екатерины и Потёмкина шёл постоянный обмен мнениями о важных событиях: о ликвидации Крымского ханства и присоединении Крыма, о дислокации и снабжении войск и введении новой военной формы, о строительстве флота, о борьбе с «моровой язвой» на юге, об отношениях с Турцией, о введении подушной подати на Украине, о назначениях в Сенат и Синод. Однако ко всем этим делам императорский любимец отношения не имел. Лишь в конце своих писем Екатерина неизменно извещала адресата, что фаворит ему «кланяется», благодарит за полученную «цидулку», «тебя любит как душу и часто весьма про тебя говорит»[492]. 20 июля 1783 года она поделилась с Потёмкиным своим переживанием по поводу здоровья его адъютанта и своего избранника: «Саша так больно ушиблен от аглинского коня, что почти в постеле лежит недвижим»[493]; виноват был, понятное дело, конь…

Очевидно, фаворит, в отличие от своих предшественников, проявлял «чрезвычайную уживчивость» и нашёл нужный тон в отношениях с повелительницей и её окружением. Дипломат Гаррис отметил: «Ланской вёл себя так безукоризненно, что не подал ни малейшего повода к тому, чтобы его отставить. Он ни ревнив, ни непостоянен, ни дерзок и жалуется на немилость, приближение которой предвидит, таким трогательным образом, что государыня и её доверенные лица равно озадачены насчет того, как от него отделаться без жестокости».

В марте — апреле 1782 года англичанин Гаррис вновь сообщил о скором расставании императрицы с фаворитом: «Прежний любимец до сих пор еще не получил положительной отставки. Его чрезвычайная угодливость сильно говорить в его пользу. Он не дает ни малейшего предлога к тому, чтобы быть отставленным; тем не менее, кажется, не подлежит сомнению, что его участь решена: для него куплен дом и приготовляются обычно-великолепные прощальные подарки»[494]. Но лорд опять ошибся…

Корберон, напротив, рассказывал, что Екатерина не собиралась расставаться с молодым любимцем; в 1779 году она якобы даже написала для него особое наставление под названием «Мои предсказания», где уверяла, «что он должен довериться её дружбе, что она будет любить его всегда», а также активно занималась его воспитанием: «Письмо полно советов и просьб не занимать её глупостями, а думать о службе родине, потому что она хотела бы сделать из него государственного человека. В числе чтений, намеченных ею, она особенно рекомендовала ему письма Цицерона»[495].

В июле 1780 года всё тот же сплетник Корберон сообщил, что императрица купила своему новому «ученику» библиотеку. Во всяком случае, можно утверждать, что в 1781–1782 годах известный столичный издатель и книготорговец Иоганн Вейтбрехт по заказу Екатерины выписал для Ланского 2305 томов на 16 тысяч рублей. Большая часть книжного собрания была на французском и составляла набор полезного для благовоспитанного и образованного человека той поры чтения: сочинения античных писателей и историков, труды энциклопедистов, популярные романы Сэмюэла Ричардсона и Лоренса Стерна. Для ухода за книгами Ланскому даже пришлось завести личного библиотекаря — некоего Гварди, который снабжал книги экслибрисами, выполненными по эскизу самого владельца[496].

Однако в исполнении государственных дел кавалерийский опыт при отсутствии управленческой практики и образования едва ли мог помочь. Понимая это, Ланской всячески — по-видимому, весьма деликатно — от них уклонялся, сознательно или по наитию избрав иную стезю. Секретарь саксонского посольства Г. Гельбиг подтвердил:

«Он никогда не занимался государственными делами, которые столько же были ему чужды, как и он им, несмотря на то, он мог иметь часто случай сделаться важным лицом. В его время в Россию приезжали Иосиф II, потом Фридрих Вильгельм, наследник Фридриха II, и, наконец, Густав III. Каждый из них охотно привлёк бы его на свою сторону; но его поведение всегда было настолько сдержанно, что до него нельзя было и добраться. Он тщательно избегал придворных интриг, и можно сказать, что за время пребывания его при дворе бабам и сплетникам было мало или даже вовсе не было дела. Даже родня не имела к нему доступа, хотя государыня, по собственному побуждению, дала некоторым из них места при дворе. Короче, Ланской не связывал себя ни с кем, жил только для своей службы и приносил себя в жертву своим обязанностям»[497].

Последнее, впрочем, не вполне верно. Фаворит не только пристроил при дворе сестёр и выдал их замуж при посредничестве императрицы, но и помог сделать карьеру двоюродным братьям, сержантам Преображенского полка Степану и Павлу Ланским — те в 1783 году, «не прошед линии старшинства», получили первый офицерский чин прапорщика[498]; первый впоследствии стал гофмаршалом, а второй сенатором.

Похоже, Александр Дмитриевич сумел наилучшим образом воплотить в жизнь образ верного младшего друга и спутника в частной жизни императрицы. Даже ревниво относившийся к успехам других А. А. Безбородко уже в 1789 году в письме, адресованном С. Р. Воронцову, признавал его достоинства: «Ланской, конечно, не хорошего был характера, но в сравнении сего (нового фаворита А. М. Дмитриева-Мамонова. — И. К.) был сущий ангел. Он имел друзей, не усиливался слишком вредить ближнему, о многих старался»[499]. Неизвестный автор ходившего по рукам рукописного сочинения о плеяде екатерининских любимцев видел в нём скорее удачный результат педагогических стараний государыни: «Воспитание сего молодого человека было в небрежении; Екатерина взяла на себя труд образовать его: она украсила ум его полезнейшими знаниями и дивилась своему творению»[500].

Но при этом в общении с императрицей Ланской не был приниженно-угодливым — напротив, восхищал эмоциональностью, о чём она не преминула рассказать барону Гримму в письме, датированном апрелем 1784 года: «Он всегда огонь и пламя, а тут весь становится душа, и она искрится у него из глаз». В отношении к нему Екатерины есть что-то материнское. Другой вопрос, чем могла очаровать 21-летнего красавца пятидесятилетняя дама, не считая того, что она была повелительницей огромной империи и могла осыпать избранника милостями. Но не будем забывать, что для этого поколения дворян Екатерина была уже не иноземной принцессой, свергнувшей и убившей законного мужа-императора, а настоящей матерью отечества, идеалом просвещённой государыни, мудрой устроительницей новых учреждений, славной победительницей, расширившей границы страны…

Слава государыни вызывала преклонение перед ней. Граф Александр Иванович Рибопьер, сын адъютанта Потёмкина, впоследствии действительный тайный советник и обер-камергер, объяснял молодому поколению: «Обожание монархини было до того сильно развито в то время, что милость её давала лицам, ею облечённым, неоспоримые права на внимание и почёт общества… Кто не жил в это время, не может составить понятия о том, каково было положение князя Потёмкина или даже князя Зубова. Перед ними преклонялись не из подлости, а по уважению к выбору государыни, по той религиозной привязанности, которую все к ней ощущали»[501].

Молодой любимец стал Екатерине по-настоящему дорог — та даже приняла близко к сердцу его семейную проблему: когда юный брат фаворита Яков без разрешения родителей отправился в Париж с какой-то опытной прелестницей по имени Ленхен, государыня 31 августа 1781 года обратилась к своему давнему корреспонденту и комиссионеру в Париже Гримму:

«Камергер Ланской посылает в Париж своего двоюродного брата подполковника Ланского с курьерским паспортом, потому я кончаю письмо это. Ланской передаст вам его прямо в руки. Прошу вас не оставить его вашими советами и выдавать ему до трёх тысяч червонцев из находящихся у вас моих денег. Будьте ему полезны и тем одолжите почтенную семью, которая теперь в тяжком горе по поводу глупостей, наделанных одним молодым человеком, по увлечению и наущению одного негодяя. Молодой человек этот есть брат камергера Ланского, уехавший, как говорят, без позволения родителей из Дрездена в Париж. С ним отправился некто Фонтен, приезжавший сюда с герцогинею Кингстон. Теперь посылается за ним подполковник Ланской с тем, чтобы поместить его в ученье к какому-нибудь профессору в Лозанне или Болонье. Коли можно, под рукою помогите сыскать нашего повесу. Ему лет 17 или 18 от роду, и нам конечно желательно, чтобы всё это уладилось без всякой огласки. Не знаете ли в Лозанне или Болонье хорошего семейства, которое бы согласилось принять молодого человека на своё попечение?»[502]

Опытный Гримм и кузен фаворита Василий Ланской уладили щекотливое дело. В декабре того же года императрица написала барону: «Генерал Ланской засвидетельствует вам сам свою признательность, которую он вполне чувствует». Юного Яшу отправили учиться более приличным наукам в швейцарскую Лозанну, а соблазнительница отказалась от данных ей «нежных обязательств» в обмен на две тысячи ливров пожизненного дохода — формально от имени «генерала Ланского», а фактически из личной «денежной шкатулки» самой государыни[503]. Романтическая история из жизни дворянского семейства в итоге обернулась обретением воспитателя будущего наследника российского престола великого князя Александра Павловича — спутником и наставником повесы в исправительном вояже в Швейцарию и Италию был избран швейцарский адвокат и просветитель Фредерик Сезар Лагарп, после окончания путешествия прибывший с молодым человеком в Россию.

В 1781 году Александр Ланской уже генерал-майор, в 1782-м назначен шефом Смоленского драгунского полка. По сообщению Гарриса, ему было куплено имение якобы за полмиллиона рублей. Документы императорского Кабинета свидетельствуют, что фаворит получил поместье в бывшем Велижском старостве Речи Посполитой с 649 душами; историк В. И. Семевский указал, что Ланской стал обладателем 24 250 десятин земли в Санкт-Петербургском и Ямбургском уездах[504]. В 1783 году ему было вручено 18 тысяч рублей «на известные ея величеству расходы»[505]; однако нельзя утверждать, что это был щедрый подарок — фаворит мог быть просто посредником для передачи денег другому лицу.

Екатерина развлекалась ведением переписки с Гриммом от имени своего любимца. Эти послания полны изящных любезностей и светских новостей — об отъезде из России композитора Джованни Паизиелло, о живущем у Ланского архитекторе Джакомо Кваренги, о прибытии выписанных из-за границы лакея и парикмахера, о читаемых сочинениях «из-под пера» Бенджамина Франклина…

Фаворит стал непременным украшением свиты императрицы во время её дворцовых выходов. Заезжий немецкий путешественник, не принадлежавший к высшему обществу, описал один из вечерних эрмитажных балов в сентябре 1781 года:

«Непосредственно за монархиней следовал её камергер г-н фон Ланской (Landskoy) или, как его здесь все зовут, фаворит, быть может, красивейший мужчина, какого я в жизни видел. Он высокого роста, прекрасно сложён, лицом более смуглый, чем белый. Он брюнет, но при этом с лица нисколько томный, что встречается, говорят, только у белокурых. В его появлении достоинство, его взгляд многообещающий; однако некоторые уверяли меня, что его ум нисколько не отвечает благоприятному впечатлению. Так как он на этом посту удержался уже некоторое время (более четырёх лет), то некоторые, знающие придворные обстоятельства лучше чужих, узнающих запросто, выводят из того известную умственную слабость. Они говорят: всякий, кто на этом посту долго и бестревожно пребывает, подобно Ланскому, должен быть или особенно хитёр и притворен, или же другие вельможи его не боятся: они должны знать его таковым, что он никогда не станет на их пути, таковым, что не чувствует высокого почёта и не способен на интригу, поддерживаемый милостью монархини… Между этими кавалергардами возвысился он вскоре так, что почти ежемесячно был производим: он теперь генерал-майор, шеф пикинёрного полка, кавалер Белого орла и действительный камергер. У него много имений с крепостными крестьянами, полученных от монархини как доказательство её удовольствия, и тем он возвысил свою фамилию».

Молодой красавец стал необходимым персонажем спектакля, где в роскошных декорациях в окружении сановных вельмож в орденах и лентах блистала императрица с великосветскими дамами, производя ошеломляющее впечатление на гостей:

«Бриллианты, жемчуг, золото и серебро на царице, на придворных дамах, на жёнах многих кавалеров и даже на мужчинах превосходят всякое представление. У некоторых были аксельбанты, пуговицы, рукоятки сабель, нагрудные звёзды и пр. в драгоценных камнях… Уже с самого начала находилось много женщин, которые почти совсем непринуждённо частию прохаживались или стояли, частию сидели и разговаривали с кавалерами. Великолепие бриллиантов и дамских нарядов неописуемо. После того, как мы также взад и вперёд прошлись и любовались блеском драгоценных булавок и других ожерелий на головах и на грудях, направились в открытую и весьма поместительную для танцев залу. В этой зале также находилось множество персон, в особенности иностранных министров, и несколько чужеземцев, которые потом были представлены императрице».

Любимец тоже был экипирован вполне достойно; оставшиеся после него бриллианты были оценены в 234 тысячи рублей. Сама государыня уже давно не танцевала, а проводила время за игрой в карты, не забывая о тех, кому надо было уделить внимание. Фаворит же обязан был безотлучно находиться рядом с повелительницей и покидать собрание вместе с ней:

«Кавалеры её партии несколько раз чередовались. Она так сидела за карточным столом, что видела в лицо танцующих. Камергер фон Ланской стоял большую часть времени за её стулом. Не только во время раздачи карт, но и даже во время игры разговаривала она с ласковым лицом то с тем, то с другим из игравших и вокруг стоящими персонами… В 8 часов поднялась императрица со своего стула, поклонилась всему обществу, и тотчас же весь её штат стал в порядок. Она удалилась, словно как в процессии. Танцы прекратились, и все разошлись»[506].

Иногда пятидесятилетняя, но всё ещё активная и весёлая императрица покидала дворец, чтобы посетить публичные мероприятия: «В Большом каменном театре каждый четверг г. Морсаньи давал маскерады: платили за вход по одному рублю, и которые как все знатные обоего пола посещали, так и вся публика, маскированные и без масок. Императрица неоднократно инкогнито бывала, замаскировавшись, с фаворитом своим А. Д. Ланским, статс-дамою графинею Браницкой и камер-фрейлиною Протасовой»[507].

Екатерина не могла не оценить по достоинству преданность и усердие своего нового любимца, выгодно отличавшие его от прежних избранников. Но ещё больше удовольствия ей, должно быть, доставляло его увлечение изящными искусствами, чудесно гармонировавшее с её собственными вкусами. Вопрос, был ли это искренний интерес или желание потрафить августейшей наставнице, оставим открытым.

В письме Гримму в июне 1782 года она очертила круг интересов 24-летнего гвардейца, недавно вступившего в «должность»:

«…этот молодой человек при всём уме своём и при уменьи себя держать легко приходит в восторг; притом же душа у него горячая. Чтобы дать понятие об этом молодом человеке, скажу вам, что князь Орлов отозвался о нём одному из друзей своих: “Вы увидите, какого человека она из него сделает! Тут поглощается всё”. В течение зимы он начал поглощать поэтов и поэмы; на другую зиму многих историков. Романы нам наводят скуку, и мы жадно берёмся за Альгаротти[508] и его товарищей. Не предаваясь изучению, мы приобретём знаний без числа и любим водиться лишь с тем, что есть наилучшего и наиболее поучительного. Кроме того, мы строим и садим (в царскосельском парке. — И. К.), мы благотворительны, веселонравны, честны и мягкосердечны»[509].

В другом письме тому же адресату, в мае 1784 года, написанном от имени самого Ланского, Екатерина, назвавшая себя его секретарём, она рассказала, как под её руководством происходило его приобщение к прекрасному:

«Из внимания к доброму вашему мнению о секретаре моём, который за излишнюю болтливость подвергся было моей немилости, я снова взял его к себе, и он самолично чертит настоящие строки. Я велел ему засвидетельствовать вам, что мною ежедневно делаются извлечения изо всего, что я читаю. Сюда входит всё, что мне покажется полезного и приятного, и секретарь мой утверждает, что извлечения сии драгоценны, представляя собою квинтэссенцию полезного и приятного из прочитанных мною книг. Кроме того, он говорит, что выбор мой недурён и что сими извлечениями я лучше всего изображаю себя самого. Так отзывается мой секретарь; я же тут ни при чём, не хвастаю и продолжаю идти своим путём. Я люблю то, что люблю, и любимое кажется мне хорошим. Секретарь мой говорит, что оно в самом деле не только хорошо, но и превосходно и само по себе, и относительно вкуса и выбора»[510].

Похоже, что «милому Саше» приходилось, как нерадивому студенту, делать конспекты прочитанных сочинений из купленной для его развития библиотеки и предъявлять их для оценки своей наставнице. Что же касается таких благих качеств, как «весёлонравие», честность и мягкосердечие, их демонстрация свидетельствует, что фаворит усвоил установленные государыней правила для людей в «случае» и неуклонно им следовал.

Вот только насколько искренне вчерашнего конногвардейца интересовали его новые занятия? Картёж, дежурства при повелительнице и маскарады вполне вписывались в образ жизни молодого придворного, как и изобретение нового напитка — крепкого пунша «a la Lanskoi»: «Vehiculum[511] было токайское, вместо лимонного сока — сок ананаса; к этому ещё прибавлялся арак (анисовая водка. — И. К.)»[512]. А вот его истинное отношение к античной истории, поэзии, музыке, садовому искусству и другим хобби государыни вроде увлечения российскими древностями или собирания гемм, мы, похоже, никогда не узнаем. Кажется, со временем он вошёл во вкус — или, по крайней мере, проявлял по этой части усердие, чем вызвал восхищение своей наставницы. В 1781 году он купил у почтенного бизнесмена и капеллана английской церкви в Петербурге Джона Кинга (увы, неизвестно, по какой цене и за чей счёт) коллекцию старинных английских монет[513].

А Екатерина не могла нарадоваться на прилежного ученика. В декабре 1782 года она сообщила Гримму, что молодой человек настолько подружился с учёным посланником Неаполитанского королевства Муцио да Гаэта герцогом Сан-Никола, что тот при выезде из дома запирал гостя в своей библиотеке, чтобы вновь увидеть его там по возвращении. Чуть позже она написала тому же адресату: «…генералу Ланскому смерть как хочется иметь головку Грёза[514]; если вы ему достанете с неё маленькую копию на эмали, он станет прыгать, как коза, и цвет лица его, всегда прекрасный, оживится ещё более, а из глаз, и без того подобных двум факелам, посыплются искры»[515].

В посланиях Гримму Екатерина не скупилась на лестные отзывы о любимце: он добр, «обладает изысканными чувствами, и великий разум и справедливость никогда не покидают его». А как прекрасно он сумел выдрессировать её пёсика Тезея — «из него вышло существо гордое, смышлёное и во всех отношениях благовоспитанное». А ещё фаворит умел делать силуэты (модное увлечение той эпохи) и однажды якобы так искусно нарисовал профиль государыни, что по нему был сделан её новый портрет на серебряном рубле, о чём августейшая модель с гордостью сообщила барону в сентябре 1783 года[516]. Именно Ланской настоял на покупке коллекции («кабинета») известного французского художника Пьера Антуана Бодуэна, благодаря чему в Эрмитаж поступили 119 картин преимущественно фламандской и голландской живописных школ.

В апреле 1783 года Екатерина с восхищением известила своего постоянного корреспондента, что её друг каждое утро «рыскает по всем мастерским и у него есть свои козлы отпущения, которых он заставляет работать, словно каторжников»[517]. Кто были эти «каторжники», не вполне понятно, но к неожиданному концу своей короткой жизни Ланской собрал немалую коллекцию картин, статуй, бюстов и медалей. Предмет его особой страсти составляли античные камеи. Когда в августе того же года он узнал, что Гримму не удалось приобрести желанную коллекцию, «с ним чуть не сделался обморок, и он едва не задохся».

Фаворит прочно обосновался в дворцовых покоях. Гельбиг, кажется, искренне полагал, что его влияние «было опасно для всех», ведь «его значение в глазах императрицы, которую он никогда не покидал, было безгранично» и даже якобы представляло угрозу для самого Потёмкина. Однако государственные вопросы Екатерина обсуждала и решала именно с Потёмкиным, Ланской же должен был разделять интеллектуальные и художественные увлечения государыни и оживлять её окружение.

Однако его придворный «кредит» рос на глазах. Камер-фурьерский журнал 1783 года свидетельствует, что фаворит постоянно находился рядом с императрицей: обедал и ужинал с ней, осматривал обои и ковры работы французских мастеров, играл в карты, ездил на прогулки в карете и верхом, сопровождал в поездке 15–26 июня в Фридрихсгам (ныне финский город Хамина) на встречу с прибывшим инкогнито под именем графа Готландского шведским королём Густавом III. Во время свидания король пожаловал ему шведский орден Северной Звезды. Екатерина же наградила своего героя в 1782 году орденом Святого Александра Невского, а в мае 1783-го — Святой Анны[518]. Кроме того, он получил польские ордена Святого Станислава и Белого Орла.

В дополнение к апартаментам в Зимнем и царскосельском дворцах Екатерина подарила избраннику «угольной» дом «против Зимнего дворца» «как он есть, дабы сам оный достроить мог» (сейчас это перестроенное Карло Росси и выходящее на Невский проспект угловое здание Главного штаба). В 1784 году на его переделку под наблюдением Д. Кваренги она пожаловала из Кабинета 96 517 рублей[519]. Работа закипела, и в мае императрица написала Гримму, что «господа Ланской и Гваренги вместе строят, ломают, перестраивают» новый дом фаворита «в итальянском стиле». Окна, двери и паркет делались по эскизам архитектора Юрия Фельтена придворным мебельщиком Христианом Мейером[520]. Фаворит владел ещё двумя домами — на престижной Миллионной улице столицы, купленным у купца Позднякова, и в Царском Селе (там гроб с его телом находился перед похоронами).

В 1782 году Екатерина передарила фавориту с согласия прежнего владельца — Потёмкина — волость Велье в Псковской губернии с шестью тысячами душ[521] (сама она побывала там двумя годами ранее), оценённую при возвращении в казну после его смерти в 400 тысяч рублей. Здесь Александр Дмитриевич намеревался построить дворец; проект был заказан Кваренги, но так и остался неосуществлённым. В родовом имении, селе Посадникове Новоржевского уезда Псковской губернии с семью сотнями душ, по заказу Ланского Фельтен спроектировал копию петербургской Чесменской церкви — её строительство завершилось в 1784 году.

Не скупилась государыня и на ювелирные безделушки для любимца. Реестры драгоценностей царской «комнаты» свидетельствуют, что после скоропостижной смерти фаворита Екатерина выкупила у его семьи бриллиантовые орденские звёзды, изготовленные в двух экземлярах — большие и малые, и прочие его украшения: три бриллиантовые петлицы «на шляпу» (за 6000, 3500 и 2300 рублей), часы с бриллиантами (8500 рублей; перешли к Г. А. Потёмкину), генерал-адъютантскую трость с вензелем и бриллиантами (1200 рублей) с двумя бриллиантовыми «кистями» (2000 рублей); инкрустированные бриллиантами перстень со своим портретом (2200 рублей), подзорную трубу (2000 рублей), три табакерки (2000, 1800 и 1000 рублей), какой-то «сувенир капуциновой» (250 рублей), три «наперника» — футляра для перьев (2600, 650 и 300 рублей); «бралиянтовое на шляпу бордюро с петлицею, пуговицею, бурдалу и кисточкою», оценённое в 22 000 рублей[522]. Надо полагать, красавец-адъютант выглядел во всём этом сверкающем великолепии, как новогодняя ёлка…

Ланской обзавёлся приличествующим положению штатом прислуги, куда входили «вольные»: камердинер Сергей Крылов, парикмахер Франц Борегар, егерь, «арап», калмык, два скорохода и два гусара — и крепостные: три лакея, ещё один парикмахер Егор Фёдоров, управляющий и кофишенк[523].

В 1782 году по заказу царицы Дмитрий Григорьевич Левицкий написал парадный портрет Ланского, предназначавшийся для неё самой. Художник должен был изобразить «милого Сашу» таким, каким его хотела видеть Екатерина. Никогда не бывавший на войне фаворит предстаёт настоящим «екатерининским орлом» — бравым генералом в красном артиллерийском мундире, со шпагой и офицерским шарфом. Однако другие военные атрибуты — поле битвы в качестве фона, барабаны, знамёна, пушки — отсутствуют. Нет и боевых наград — только два почётных польских ордена: Святого Станислава на шее и крест Белого Орла на бедре.

Военный образ явно контрастирует с обликом утончённого придворного — с румяным (или нарумяненным) лицом, в модном парике, с кружевными манжетами, изящной тростью вместо подзорной трубы или маршальского жезла. Фаворит расслабленно опирается на пьедестал с мраморным бюстом его повелительницы. Именно такой кавалер — достойный, но всё же не армейский бурбон, а изящный и воспитанный — должен был быть близок уму и сердцу монархини. Правда, маститые искусствоведы разглядели в его «пустых глазах» «ничтожность и тщеславие»[524]…

Видимо, заказчица осталась довольна портретом — не расставалась с ним до самой смерти. Для неё Ланской навсегда остался верным и понимающим другом, поддерживавшим её в повседневной жизни; любимым учеником, не в пример чуждому её интересам собственному сыну.

«Невознаградимая потеря»

1784 год начался для фаворита вполне удачно. Во время ежегодного январского маскарада, устраивавшегося во дворце для дворянства и купечества, Екатерина прошла «чрез все те покои, где собраниe было масок; возвратясь же ея императорское величество в кавалергардскую комнату, изволила сесть играть в карты, приглася к тому цесарского министра графа Кобенцль, графа Александра Сергеевича Строгонова и Александра Дмитриевича Ланского». Парадные выходы, балы и куртаги перемежались прогулками в санях или «дежурной карете»; за ними следовали эрмитажные вечера и «пребывание до обыкновенного времени» избранного общества в личных апартаментах императрицы.

Первого февраля Екатерина с Ланским выехала в Царское Село, где они отобедали в его покоях в нижнем этаже дворцового крыла, ныне называемого Зубовским корпусом. По возвращении, на следующий день, государыня пожаловала любимцу звание генерал-адъютанта и чин генерал-поручика. 6 марта Ланской был произведён в поручики Кавалергардского корпуса[525], то есть стал фактическим командиром личной охраны императрицы. Он сразу же приступил к исполнению генерал-адъютантских обязанностей в виде недельного дежурства в очередь с высокочиновными Н. И. Салтыковым, В. П. Мусиным-Пушкиным, Н. В. Репниным, Я. А. Брюсом, Г. А. Потёмкиным[526].

В тот год Екатерина рано (17 апреля) перебралась в Царское Село, где отметила свой день рождения. Она гуляла по парку «в провожании камер-фрейлины, фрейлин, придворных кавалеров и прочих знатных особ», устраивала весёлые обеды «при обыкновенной во время стола духовой музыке», принимала наследника с супругой, внуков и внучек, посмотрела «немецкую комедию» с балетом. 30 мая состоялся концерт знаменитой португальской певицы Луизы Тоди; Екатерина без конца аплодировала, а генерал-адъютант Ланской поднёс от её имени бриллиантовые серьги. 4 июня императрица со свитой прокатилась в фаэтоне к дворцу Потёмкина и продемонстрировала внукам каких-то «цесарцев» и их учёных обезьян, пляшущих под звуки бубна…

Екатерина в письме Гримму в сентябре 1784 года вспоминала: в среду 19 июня фаворит, у которого разболелось горло, объявил ей, «что у него готовится опасная болезнь, от которой он не встанет».

«Я постаралась выбить эту мысль из его головы, и мне показалось даже, что он перестал думать о своей болезни. В половине пятого он ушёл к себе, в шесть я вышла гулять в сад. Он пришёл туда и вместе со мною обошёл вокруг озера. Когда мы вернулись ко мне в комнату, он опять стал жаловаться, но попросил меня сыграть обычную партию в реверси; игра продолжалась недолго, потому что я видела, что он страдает. Когда все ушли, я посоветовала ему пойти к себе и лечь в постель. Он так и сделал и послал за очень хорошим хирургом, который живёт в Царском Селе. Врач нашёл у него перемежающийся пульс и на другой день в семь часов поручил сообщить мне, что он желал бы иметь кого-нибудь из своей братии для совещания. Я послала ему Кельхена и отправила нарочного в Петербург за Вейкардом»[527].

Прибывший из Петербурга 20 июня камер-медик Мельхиор Адам Вейкарт заметил, что «лицо и шея больного были красны… предположил у него жабу» и прибегнул к обычному в то время средству — кровопусканию. Доктор считал, что в России людей его профессии не ценят, а их труд плохо оплачивают. Его именитый пациент оказался не лучше — заявил государыне, что лекарства, прописанные ему иноземцем, ни слова не знавшим по-русски, принимать не будет:

«Он был груб и крайне неделикатен со мной. Раз он сорвал с шеи повязку, бросил её на пол и воскликнул: Quel medecin, qui ne peut pas meme me soulager![528] Говорят, он при посторонних сказал, что ему противны моя горбатая спина и толстый нос, вероятно, потому что сам он обладал прекрасным телом и тонким женским носиком. Я молчал совершенно хладнокровно и внутренно смеялся, недоумевая, что мне делать. К каким людям попал ты? — говорил я сам себе и обдумывал, как бы мне удалиться от них. Я пошёл было уже за шляпою, которая лежала на столе, и хотел уйти, как в комнату вошла государыня и села подле Ланского на постель, так что мне уже неловко было уходить. Они разговаривали с государыней по-русски, и я, разумеется, не понимал ни слова. Он ей говорил, вероятно, что послал за другим доктором. Она уговаривала его, насколько я мог догадаться, и, казалось, сделалась совсем недовольна. Наконец, Ланской позвал меня и спросил: “N’est-ce pas, vous-meme vous avez peur de ma maladie?[529]” В душе я его презирал (ибо мы, люди незначительные, иногда презираем и значительных, особенно если они держатся тем, чем держался Ланской) и отвечал сухо: “Может быть. Я считаю болезнь серьёзною; но надеюсь помочь”. Между тем появились более определённые признаки (слизетечение из носу, упадок сил и др.), на основании которых можно было опасаться гнилой жабы (дифтерии. — И. К.) или злокачественной скарлатины»[530].

Ланской, не доверявший немцу, вызвал своего знакомого полкового врача Соколовского. Тот часто ставил клистиры и заставлял больного пить сырую воду в большом количестве — как полагал Вейкарт, «по правилам императрицы, по правилам, которые ей вбил в голову некий голландский плут и шарлатан Иосси, которого князь Орлов взял под своё покровительство».

В субботу 22 июня состояние больного ухудшилось, и он, писал Вейкарт, «возымел ко мне полнейшее доверие и оказывал всякое внимание, хотя спина у меня была всё так же горбата и нос по-прежнему толст; но сделать что-нибудь со своим горлом он всё-таки не позволял. <…> Сверх того он решительно не принимал никаких лекарств внутрь, ничего для горла и для шеи. Материнская увещания государыни оставались бесплодны».

Доктор уверял, что больной и его покровительница до конца не осознавали серьёзности положения. Похоже, так и было: в первые дни болезни придворная жизнь шла обычным порядком, с обедами под музыку, прогулками по саду, концертом и вечерними посиделками с карточной игрой; только с 22-го числа развлечения прекратились, и государыня почти не выходила из покоев. Однако, по мнению камер-медика, она «имела слишком большое доверие к крепости его (Ланского. — И. К.) натуры»: «“Не бойтесь! — не раз говорила она мне. — Вы не поверите, какую силу имеет в себе этот человек”. Добрая государыня, конечно, не знала, что действие кантарид не было настоящею силою природы и что кантариды-то, вероятно, и способствовали много теперешней болезни»[531]. Опытный врач подозревал, что фаворит использовал препарат из насекомого — «шпанской мушки» для повышения потенции, вредный для организма, однако даже накануне смерти больного Екатерина в это не верила. Вейкарт же, недовольный царившим среди придворных «шпионством» и нежеланием других медиков брать на себя ответственность за лечение фаворита, умыл руки.

По словам самой Екатерины, её любимец «дал пустить себе кровь, поставил ноги в воду, пил много воды и другого питья, но не принял никакого лекарства». В понедельник он «стал слабеть с каждой минутой». Развязка наступила на следующий день. В камер-фурьерском журнале была сделана запись: «На сие 25 число по полудни в половине 5-го часа скончался его превосходительство Александр Дмитриевич Ланской, от армии генерал-поручик, ея императорского величества генерал-адъютант, кавалергардского корпуса поручик, действительный камергер и орденов святого Александра Невского, шведского Северные Звезды, голштинского Святыя Анны и польских Белого Орла и Святого Станислава кавалер»[532]. 27-го числа фаворита похоронили там же, в Царском Селе, в деревянной часовне на Софийском городском кладбище к юго-западу от Большого дворца. По проекту Д. Кваренги в 1785 году был заложен, а в 1790-м освящён храм во имя Казанской иконы Божией Матери — мавзолей, где до сих пор находится надгробный памятник фавориту.

Екатерина была безутешна, но нашла в себе силы написать матери своего любимца:

«Ульяна Яковлевна. Вчерась, к крайнему моему прискорбию, Александр Дмитриевич, по пятидневной жестокой болезни, скончался. Зная, сколько поразит вас сие приключение, я желаю, чтоб Бог послал вам крепость перенести печаль сию и сохранил вас безвредно ко утешению всего дома вашего. Будьте впрочем уверены, что я, помня незабвенно его ко мне усердие и преданность, сохраню навсегда моё искреннее доброхотство к вам и ко всем тем, кто ему принадлежали, пребывая вам благосклонна».

Императрица заставила себя выйти на парадный обед 28 июня по случаю своего восшествия на престол, состоявший, впрочем, всего из одной перемены блюд и проходивший без музыки, после чего замкнулась в своих покоях, где обедала в одиночестве «на одном куверте». На людях она не показалась даже по поводу торжества тезоименитства наследника. 2 июля Екатерина дописала отложенное послание Гримму:

«…Когда я начинала это письмо, я была счастлива, и мне было весело, и дни мои проходили так быстро, что я не знала, куда они деваются. Теперь уже не то: я погружена в глубокую скорбь; моего счастья не стало. Я думала, что сама не переживу невознаградимой потери моего лучшего друга, постигшей меня неделю тому назад. Я надеялась, что он будет опорой моей старости: он усердно трудился над своим образованием, делал успехи, усвоил себе мои вкусы. Это был юноша, которого я воспитывала, признательный, с мягкой душой, честный, разделявший мои огорчения, когда оне случались, и радовавшийся моим радостям. Словом, я имею несчастие писать вам рыдая. Генерала Ланского нет более на свете. Злокачественная горячка, в соединении с жабой, свела его в могилу в пять суток, и моя комната, в которой мне прежде было так приятно, превратилась в пустыню. Накануне его смерти я схватила горловую болезнь и жестокую лихорадку; однако со вчерашнего дня я встала с постели, но слаба и до такой степени болезненно расстроена в настоящее время, что не в состоянии видеть человеческого лица без того, чтобы не разрыдаться и не захлебнуться слезами. Не могу ни спать, ни есть; чтение нагоняет на меня тоску, а писать я не в силах. Не знаю, что будет со мной; знаю только, что никогда в жизни я не была так несчастна, как с тех пор, как мой лучший и дорогой друг покинул меня. Я открыла ящик письменного стола, нашла там этот начатый листок, написала эти строки, но затем силы изменяют мне»[533].

Умирая, фаворит завещал всё имущество императрице, а она сочла своим долгом распорядиться им в пользу его семьи. 7 июля последовал указ Сенату:

«Покойной генерал-поручик и генерал-адъютант Ланской, пред кончиною своею, в здравой памяти, просил нас о распоряжении, на случай смерти его, имения его, изъявляя нам, между прочим, желание своё, чтоб новостроющийся дом на площади против зимнего дворца и другой, купленный у купца Трофима Познякова, в Луговой-Миллионной, також вотчины Верейская, Сорокинская и Храпская, поступили обратно в казну нашу, всё же прочее нашему соизволению предоставляя, в каковой силе и просительное от него письмо на имя наше заготовлено. В удовлетворение таковому изъяснению пред нами последней его воли всемилостивейше повелеваем.

Первое, купленные у наследников покойного генерала Чичерина в Пензенском и Тамбовском наместничествах деревни, указом нашим от 21 мая сего года покойному генерал-поручику Ланскому пожалованные, отдать в вечное и потомственное владение брату его родному, подполковнику Якову Ланскому.

Второе, Псковской губернии село Корытово с родовыми вотчинами, и именно: в том же наместничестве Посадниковское, да Тверской губернии в Ржевском уезде состоящую, и дом в С.-Петербурге, купленой у портного Гейнемана, оставить в пользу матери означенного генерал-поручика с тем, чтоб она сим ей определяемым владела и управляла по своей воле и имела полную свободу всё оное отдать или завещать кому хочет или иным законным образом употребить, по ея разсмотрению.

Третие, Псковской губернии Сорокинскую вотчину, в С.-Петербурге дом, на площади против зимнего дворца строющийся и другой в Луговой Миллионной, у купца Познякова купленной, отдать в вечное и потомственное владение родной сестре покойного генерал-поручика Ланского, жене полковника Кушелева, Елисавете Кушелевой.

Четвёртое, Псковской губернии вотчину Храпскую отдать в вечное и потомственное владение другой родной сестре, жене коллежского советника и Псковскаго губернского прокурора Михаила Брылкина, Екатерине Брылкиной.

Пятое, деньги наличныя здесь и в деревнях, по сей день оставшияся и получаемыя из казны нашей за купленной в оную столовый серебрянный сервиз, да и вообще все движимыя вещи разделить по равным частям матери, брату и пяти сёстрам родным.

Шестое, приемля, в сходство вышеизображенного прошения, в казну нашу в Псковском наместничестве вотчину, именуемую Велье с деревнями, землями и угодьями и с землями же в С.-Петербургской губернии, пожалованными покойному генерал-поручику Ланскому, жалуем матери и брату и пяти сёстрам его родным за сие имение капитал четыреста тысяч рублей, повелевая разделить всем им по равным частям[534].

Седьмое. Части, назначенные матери и сёстрам, имеют вступить тотчас в их полную волю и распоряжение; но что касается до брата его подполковника Якова Ланского, то до 30-ти лет его возраста недвижимое имение ему не продавать и не закладывать, а с денежных капиталов, на часть его приходящих, отдав оныя в банк Воспитательнаго дома; до истечения тех же 30 лет довольствоваться ему одними получаемыми процентами»[535].

Из этого указа, между прочим, следует, что фаворит завещал своей благодетельнице не только пожалованное ею Велье, но и ещё несколько полученных им имений в Псковской губернии. Пензенские и тамбовские деревни, видимо, тоже были куплены для него Екатериной, как и дома, и дорогой серебряный сервиз.

Девятнадцатого июля императрица указом Кабинету распорядилась приобрести «библиотеку, эстампы, картины живописныя, миниатюрныя и финифтяныя, бронзы, бюсты, статуи, английские слепки и алмазныя вещи, в приложенных при сём ведомостях означенныя, и сверх того камни, оставшиеся после покойного генерал-поручика и генерал-адъютанта Ланского» на общую сумму 350 тысяч рублей. Цены на некоторые коллекции были указаны в приложенной описи:

«За библиотеку и эстампы 33 500 р.

За 2418 медалей золотых, золочёных, серебряных и медных 2500 р.

За ящик английских слепок с антиков 10 000 р.

За бронзы, бюсты и статуи мраморныя и сделанныя из бисквиту 4252 р.

За живописные, тканые и насыпные картины 24 541 р.

За миниатюрныя и финифтяныя картины 4815 р.

За бриллиантовыя вещи 234 400 р.

Итого 314 008 р.»[536].

За три года родственники покойного получили в несколько приёмов всю сумму[537]. Часть книжного собрания Ланского оказалась в Эрмитаже, другая в царскосельском Александровском дворце, откуда в 1817 году была передана Царскосельскому лицею, а в 1920-м — только что созданному Уральскому университету в Екатеринбурге.

«Фактотум» и статс-секретарь А. А. Безбородко 29 июня проинформировал находившегося на юге Потёмкина о смерти и похоронах Ланского и тяжёлом состоянии закрывшейся в своих покоях императрицы:

«К сему одно нам известное есть средство, скорейший приезд вашей светлости, прежде которого не можем мы быть спокойны. Государыня меня спрашивала, уведомил ли я вас о всём прошедшем, и всякий раз наведывается, сколь скоро ожидать вас возможно. По сию пору ещё ея величество, кроме великого князя, великой княгини, Николая Ивановича [Салтыкова], графа Шувалова и меня, никого к себе допускать не изволит; большею же частию хочет всё одна оставаться»[538].

Затворничество Екатерины грозило остановкой текущих дел, поскольку империя во многом ещё управлялась в ручном режиме. Срочно прибывшие в Царское Село Потёмкин и граф Фёдор Орлов сумели вывести императрицу из апатии — сначала, по её собственным словам, «принялись выть заодно со мною», а затем сумели обратить её внимание на дела. 14 июля государыня в их сопровождении вышла к обеденному столу, 17-го числа выехала на прогулку в коляске с любимой камер-юнгферой Марьей Перекусихиной, а с 30-го стала, как обычно, по вечерам принимать гостей, в числе которых была сестра покойного Елизавета Кушелева.

Пятого сентября Екатерина вернулась в столицу, а спустя три дня впервые после двух с половиной месяцев уединения «изволила выход иметь через коридор в придворную большую церковь к литургии» в присутствии придворных и членов дипломатического корпуса.

При этом она по-прежнему глубоко переживала утрату, признаваясь в письме Гримму: «Всё меня огорчает, а я никогда не любила быть жалкою. Видно, от подобного состояния не умирают, так как я вот осталась жива и только шесть дней пролежала в постели». В последующей переписке она не раз поминала утраченное «счастье»:

«Скажу вам, что касается дел общественных, то всё пойдет своим чередом, по-прежнему; но в моём личном существовании прежде я была очень счастлива, а теперь лишилась этого счастья. Я старалась утопить себя в чтении и письме, вот и всё; у меня остается одна только крайняя чувствительность к невознаградимой утрате, которую я испытала».

Спустя почти два года после смерти Ланского, 6 июня 1786-го, А. В. Храповицкий записал в дневнике: «Во время гулянья наехали на кладбище в Ц[арском] Селе. NB. Вспомнили Л[а]нск[ого]», — а на следующий день отметил последствие посещения могилы фаворита: «Во весь день не было выхода»[539].

Неожиданная кончина фаворита породила легенды: якобы он был отравлен Потёмкиным, погребён в царскосельском парке, а некие «безнравственные злодеи вынули тело из гроба, изуродовали его и старались осквернить память покойного позорными пасквилями»[540]. Последний слух явно связан с появлением в парке памятника Ланскому. Под него практичная Екатерина повелела приспособить созданный несколькими годами ранее архитектором Антонио Ринальди «пьедестал мраморный» в честь абстрактных «добродетели и заслуг» — четырёхгранный мраморный столб с урной наверху, в которой горит вечный огонь.

На трёх сторонах памятника установлены беломраморные барельефы. Два из них — лавровый венок на ленте и щит с копьём — неподходящий атрибут для никогда не воевавшего покойного императорского любимца; зато рог изобилия вполне можно трактовать как источник благосостояния, изливший на него поток милостей… На четвёртой стороне была прикреплена медная доска с надписью: «Коль велико удовольствие честным душам видеть добродетели и заслуги, общими похвалами достойно венчаемые». Императрица повелела дополнить неконкретное посвящение гербом Ланского и двумя круглыми медальонами, копирующими аверс и реверс выбитой в память о нём медали.

Император Николай I, не одобрявший вольного поведения бабушки, в 1830 году приказал убрать доску с именем фаворита. В начале XX века её нашли и опять водрузили на место. В годы Великой Отечественной войны монумент серьёзно пострадал, доска была утеряна. Лишь в 2008 году памятник был полностью восстановлен.

Неизвестный современник сочинил эпитафию, которая, пожалуй, точно отражает короткий взлёт и уход в небытие молодого, приятного во всех отношениях, но ничем себя не прославившего «случайного человека»:

Взгляни на камень сей, прохожий, ты взгляни

И суету сего ты века вспомяни.

Здесь титлы кроются, здесь щастие с богатством,

Здесь слава с пышностью, здесь молодость с приятством.

И всё на свете прах, ни в чём нет совершенства.

Ищи ты в вечности лишь от того блаженства.

«Белый негр» и «Красный кафтан»

Александр-второй…

Екатерина глубоко переживала потерю «милого Саши» и почти год была безутешна. «…до сих пор я была существом бездушным, прозябающим, которого ничто не могло одушевить»[541], — призналась она в письме от 20 февраля 1785 года своему многолетнему корреспонденту, немецкому барону Гримму. Но труды на благо империи требовали отдохновения и моциона с приятным спутником-помощником. К концу зимы её мрачное настроение стало рассеиваться.

Зимой и весной 1785 года в тесном кругу приглашаемых к царскому обеденному столу — А. С. Протасовой, Ф. С. Барятинского, Л. А. Нарышкина — часто присутствовал живой и остроумный флигель-адъютант и генерал-майор Василий Левашов, а 22 апреля там впервые появился Александр Петрович Ермолов (1754–1834 или 1835), также вышедший из блестящих потёмкинских адъютантов. Волею случая преемником почившего фаворита стал его тёзка.

В «Записках» ещё одного тогдашнего адъютанта Потёмкина, а впоследствии генерал-майора Льва Энгельгардта на примере Ермолова показан механизм вхождения в «известную должность». Новый кандидат, по-видимому, был уже представлен государыне и даже взят во дворец, но пока ещё пребывал «в отделении его светлости», то есть в апартаментах Потёмкина, однако уже на особых правах: у его комнаты «стоял придворный камер-лакей, который только прислуживает знатным придворным особам», и допускал посетителей только после «доклада»[542].

Двадцать седьмого февраля Потёмкин устроил у себя костюмированный бал, на который пригласил государыню:

«Светлейший князь приготовил большой праздник в Аничковском в своём доме или, лучше сказать, павильоне. В день сего великолепного маскерада приказано было всему его светлости штату быть в мундирах лёгкой конницы и в шарфах. Собравшись ещё до приезда князя, увидел я Ермолова в драгунском мундире и в башмаках; по добродушию своему, подошёд к нему, сказал: “Александр Петрович, разве вы не знаете, что велено всем нам быть в мундирах лёгкой конницы, в сапогах и шарфах?” — “Я знаю, — отвечал он мне, — но думаю, что его светлость на мне не взыщет”. — “Остерегитесь, лучше поезжайте домой и переоденьтесь”. — “Не беспокойтесь, — сказал он, — однако ж не менее я вам благодарен за ваше ко мне доброе расположение”. Вскоре его светлость приехал, и представьте себе моё удивление, когда он взял Ермолова под руку и стал ходить с ним по зале, чего он и самых знатных бояр не удостаивал.

Когда все съехались, прибыла императрица с великими князьями, села играть в карты, а Ермолова поставили от неё шагах в четырёх, впереди всех вельмож, стоявших вокруг государыни; тогда я только догадался, к чему сего адъютанта готовили… На другой день новый фаворит занял во дворце обыкновенные комнаты, где они все пребывали, и пожалован был флигель-адъютантом её величества»[543].

В последнем утверждении мемуариста подвела память: «смотрины» действительно состоялись на описанном маскараде, но указ о пожаловании Ермолова во флигель-адъютанты был подписан лишь 21 апреля[544]. Спустя четыре дня Екатерина известила Гримма, что у неё появился новый друг, «весьма способный и весьма достойный носить это имя»[545].

Сын провинциального помещика и чиновника средней руки (с 1765 года вологодского прокурора, с 1778-го — председателя калужского магистрата) проделал обычную для «случайных» людей карьеру: был зачислен в полк Конной гвардии, а оттуда попал на службу к Потёмкину, как известно, привечавшему молодых и расторопных красавцев; высокий стройный блондин Ермолов вполне соответствовал его критериям. Впечатление несколько портил только широкий плоский нос, за который начальник прозвал его «lе negre blanc».

Однако ни этот недостаток внешности, ни посредственные умственные способности не помешали успеху нового потёмкинского протеже. Тот же Энгельгардт отметил, что Ланской выглядел «мужественным», а Ермолов «был женоподобен, умом же не превосходил последнего, которого считали не слишком дальновидным». Видимо, к тому времени вкус государыни несколько изменился.

Вместе с императрицей молодой человек отбыл в Царское Село, а оттуда отправился в «высочайшее путешествие» через Вышний Волочок до Москвы и новгородских Боровичей, «а из оного водяным путём… по Мсте-реке, чрез Ильмень-озеро, по Волхову и по Ладожскому каналу и чрез Шлюссельбург по Неве-реке до Санкт-Петербурга» на одном судне с Екатериной и её доверенными слугами, камер-фрейлиной Анной Протасовой и камер-юнгферой Марьей Перекусихиной[546].

Молодой человек пришёлся ко двору и вступил в «должность»: по возвращении из вояжа переехал с государыней в Петергоф, потом в Царское Село; присутствовал на её обедах и вечерних собраниях, выезжал с ней на прогулки. В сентябре они вместе вернулись в Петербург, и новый фаворит стал постоянным участником дворцовых обедов.

Подоспели новые чины и награды. 12 февраля 1786 года флигель-адъютант Ермолов был произведён «армии в генерал-майоры». А в июне Екатерина отправила посланнику в Варшаве распоряжение: «Господин тайный советник Стакельберг (О. М. Штакельберг. — И. К.), по дружбе его величества короля польского ко мне, поручаю вам просить его, чтоб он почтил первым орденом своим Белого Орла генерал-майора Ермолова; как скоро оный получите, доставьте ко мне прямо»[547].

Отношения с новым любимцем развивались по обычному сценарию. Екатерина подарила ему участок земли под строительство дома на Адмиралтейском проспекте неподалёку от дворца. Он был приобщён к государственной деятельности — введён в состав комиссии по изысканию способов ликвидировать дефицит бюджета и успел подписать её доклад[548].

Но свежеиспечённый генерал-майор явно не обладал нужными для новой должности качествами — прежде всего умением выделиться, подать себя или по крайней мере найти своё место в придворном мире. Это сразу разглядел опытный и изворотливый Безбородко, в июле 1785 года написавший А. Р. Воронцову:

«Г[осподин] Ермолов не пожалован вновь ещё ничем. Он человек весьма изрядный, благонравный, незаносчивый, разве избалуется, и ко мне весьма вежливый. Он рад искать знакомство и обхождение с людьми серьёзными и знающими. Я боюсь только, чтоб тихой его нрав, отвращение от резвости и несколько строгое наблюдение декорум, а притом подозреваемая в нём ревность — свойства, отчасти сходные с свойствами нашего друга [Петра Васильевича Завадовского], не сократили фавор его. Публика здешняя, видя, что он себя не слишком вперёд выдвигает и не лжёт ни на кого, говорит, что он при дворе неловок; но, мне кажется, его за cиe хвалить должно. Моя ему хвала меньше всех пристрастна, ибо я, конечно, в нём нужды не имею»[549].

Среди писем и записочек Екатерины отсутствуют послания к Ермолову — либо они не сохранились, либо их и не было, что свидетельствует об отсутствии между ними подлинной духовной близости. Во всяком случае, можно утверждать, что в переписке императрицы с бароном Гриммом имя её нового «ученика» не фигурирует. Видимо, он так и не смог найти свой образ, который бы покорил сердце и ум императрицы, а потому выглядел довольно безликим. Таким его и воспринял прусский посланник Евстафий Иоганн фон Герц:

«Фавориты дня — существа преходящие, подчинённые, нарочно таковыми избираемые, дабы они не могли иметь ни талантов, ни средств получить собственное значение, ни прямое влияние на государственные дела. Таков и нынешний, граф Ермолов; так как предыдущий, граф Ланской, под конец приобрёл слишком много значения, до такой степени, что если бы он не умер, то был бы, пожалуй, в состоянии взять верх над всеми, то весьма вероятно, что князь Потёмкин и в будущем не допустит никого из этих личностей просуществовать так долго… Тот, которого я оставил в Петербурге, молодой человек, лет двадцати только, считался личностью довольно доброй и мягкой. Для иностранного посланника полезно, насколько возможно, держаться по отношению таких лиц учтивого и любезного образа действий, дабы они, хотя и не имеющие влияния на дела, не могли, однако же, повредить ему разговорами и сплетнями, что составляет обычное занятие этих господ и чем они стараются скоротать часы досуга её величества»[550].

Как видим, оценка, данная Герцем новому любимцу императрицы, отнюдь не отрицательная (того же Ланского он считал излишне честолюбивым, а Завадовского — «иезуитом»), но при этом довольно уничижительная. Словом, ни рыба ни мясо, влияния не имеет. Можно предполагать, что молодой фаворит и сам это понимал, поскольку всё же рискнул получить «собственное значение» — но прогадал.

В апреле 1783 года высочайший манифест объявил о переходе владений Крымского ханства «под российскую державу». Последний хан Шагин-Гирей отрёкся от престола и после недолгого сопротивления был отправлен на жительство в Воронеж, а затем в Калугу. Недовольный невыплатой обещанного содержания и мечтавший о представлении императрице, он полагал, что этому препятствует Потёмкин, из-за козней которого даже письмо о дружеской «приязни», адресованное им А. А. Безбородко, и посланный в подарок перстень были отправлены обратно с выговором[551]. Видимо, противники Потёмкина решили воспользоваться ситуацией, действуя чужими руками; фаворит же посчитал себя самостоятельной фигурой, желая в глазах императрицы предстать борцом за справедливость. Французский посланник Луи Филипп де Сегюр рассказывал:

«К удивлению всего двора Ермолов начал тогда интриговать против Потёмкина и вредить ему. Крымский хан Сагим-Гирей (Шагин-Гирей. — И. К.), оставляя свою власть, получил от императрицы обещание, что его вознаградят и дадут ежегодное жалованье. Не знаю почему, уплата этой пенсии была отложена. Хан, подозревая Потёмкина в утайке этих денег, написал жалобу и, чтобы она вернее дошла к государыне, обратился к любимцу её Ермолову, который воспользовался этим случаем, чтобы возбудить государыню против её министра. Он думал, что успеет свергнуть его. Все недовольные высокомерным князем присоединились к Ермолову. Скоро императрицу обступили с жалобами на дурное управление Потёмкина и даже обвиняли его в краже. Императрицу это чрезвычайно встревожило. Гордый и смелый Потёмкин, вместо того чтобы истолковать своё поведение и оправдаться, резко отвергал обвинения, отвечал холодно и даже отмалчивался. Наконец он не только сделался невнимательным к своей повелительнице, но даже выехал из Царского в Петербург, где проводил дни у Нарышкина и, казалось, только и думал, как бы веселиться и рассеяться. Негодование государыни было очень заметно. Казалось, Ермолов всё более успевал снискать её доверие. Двор, удивлённый этой переменой, как всегда, преклонился пред восходящим светилом»[552].

Бесстрастный камер-фурьерский журнал фиксировал события, но не отражал придворных драм и борьбы честолюбий. Согласно сделанным в нём записям, 17 июня 1786 года государыня в сопровождении фаворита поехала осмотреть строящийся в Пелле дворец, а оттуда завернула в Озерки на дачу Потёмкина (с целью примирения?). В тот же день она повелела послу в Варшаве испросить у короля для Ермолова орден Белого Орла[553]. Но после возвращения в столицу имя Ермолова на страницах журнала больше не появилось, хотя не исключено, что он ещё побывал в Петергофе на праздновании очередной годовщины восшествия Екатерины на престол (присутствовавшие на торжестве не перечислялись поимённо).

Развязка наступила по возвращении в Царское Село. Ещё 14 июля фаворит обедал вместе с императрицей, а уже на следующий день статс-секретарь Храповицкий зафиксировал в дневнике важное придворное событие — «изъяснение с А. П. Е[рмоловым] чрез З[авадовского]»[554]. Надо полагать, «Петруса» сумел со знанием дела объяснить собрату по несчастью невозможность его дальнейшего пребывания при дворе.

Указом от 16 июля императрица отправила Ермолова в отпуск «на 5 лет в чужие краи для поправления его здоровья». В утешение ему было сохранено жалованье и подарена «могилёвская економия» — по сведениям Сегюра, с четырьмя тысячами душ[555].

Ещё одним секретным указом, от того же числа, императрица распорядилась выплатить бывшему любимцу «выходное пособие»: 30 тысяч рублей в текущем году и 100 тысяч в следующем. Он расписался в получении первой суммы и отправился искать утешения в длительном путешествии по Италии, Франции и Англии; остальные деньги по его просьбе были выданы Завадовскому в три приёма — в марте, июне и августе 1787 года[556].

По возвращении из заграничного вояжа в 1788 году бывший любимец вышел в отставку, поселился в Москве в богатом доме на Тверской улице и женился на богатой аристократке княжне Елизавете Голицыной, родившей ему троих сыновей — Петра, Михаила и Фёдора. После появления на свет первенца (1792) Александр Петрович приобрёл имение Красное в Рязанской губернии, где обустроил роскошную летнюю резиденцию с пейзажным парком, прудами и плотинами, церковью с мраморным иконостасом и двумя постройками в стиле средневековых замков — конным и скотным дворами.

На фронтоне храма Ермолов повелел начертать: «От щедрот великия Екатерины». А комната в мезонине барского дома получила название «Екатерининская спальня» — в знак благодарности той, которая обеспечила, хотя и на короткое время, счастливый поворот судьбы владельца[557]. Однако, похоже, бывший фаворит и здесь не обрёл душевного покоя. В 1800 году он уехал за границу и провёл последние 35 лет в купленном у вдовы маршала Мюрата замке Фросдорф в городке Ланценкирхен. Бурная эпоха наполеоновских войн никак не отразилась на жизни отставного генерала. И только последнее упокоение он обрёл на родине — на погосте Казанской церкви своей рязанской усадьбы.

…и третий

После отставки Ермолова Потёмкин не сомневался в прочности своего положения. Он и прежде заявлял Сегюру: «Будьте покойны, не мальчишке свергнуть меня», — а теперь иронизировал: «Ну что, не правду ли я говорил, батюшка? Что, уронил меня мальчишка? Сгубила меня моя смелость? <…> По крайней мере на этот раз согласитесь, господин дипломат, что в политике мои предположения вернее ваших».

Однако «известная должность» не могла пустовать, и князь срочно озаботился подысканием кандидата на замещение вакансии. Храповицкий в дневнике отметил, что уже в день прощания с Ермоловым «вв[едён] был ввечеру М[амонов] на пок[лон]». Новый любимец стал по вечерам появляться в апартаментах царицы. 16 июля 1786 года состоялся отъезд Ермолова, а три дня спустя Екатерина приказала статс-секретарю Храповицкому сочинить указ, «что Преображенского полку капитан-поручика Александра Мамонова жалую в полковники, и включить его в число флигель-адъютантов при мне»[558].

Новость о перемене при дворе быстро разлетелась по столице. Будущий покоритель Кавказа, а в описываемое время полковник Санкт-Петербургского гренадерского полка Павел Цицианов сообщил другу:

«Александр Петрович Ермолов отпущен на 3 года в чужие края, и с ним Алексей Андрианович Левашов (полковник при великих князьях). Первому, как говорят, дано 100 000 на дом, 30 000 на подъём и 4000 душ… На сих днях Александр Матвеевич Мамонов, что был у кн. Потёмкина адъютантом, потом капитаном-поручиком Преображенского полка, пожалован в флигель-адъютанты; а чтоб тебе лучше узнать, кто это, так это тот самый, о котором я столько хлопотал и возил к графине Скавронской письмо, когда он, в бытность твою здесь, был сержантом. Он теперь на дежурстве в Царском Селе»[559].

Александр Матвеевич Дмитриев-Мамонов (1758–1803), внук адмирала и сын смоленского губернатора (1777–1778), происходил из старинного рода потомков смоленских князей и приходился Потёмкину дальним родственником по матери. Он с детства был записан в гвардию; по свидетельству Цицианова, племянница светлейшего Екатерина Скавронская «выпросила его из сержантов в флигель-адъютанты к князю»[560].

В отличие от простоватых предшественников Дмитриев-Мамонов получил неплохое образование — сначала в родном доме под руководством француза-иезуита Совери, а затем в доме своего дяди барона Строганова «на его коште»; владел не только французским, но и итальянским языком и недурно рисовал.

Молодой человек сразу в прямом и переносном смысле пришёлся ко двору и без задержки начал стремительный карьерный взлёт. 21 июля он оказался среди сотрапезников императрицы и с тех пор постоянно приглашался к ней на обед. 2 сентября флигель-адъютант и полковник Дмитриев-Мамонов стал корнетом Кавалергардского корпуса с чином генерал-майора. Если верить Гельбигу, в октябре король Станислав Август прислал ему оба польских ордена, но Мамонов якобы согласился их надеть лишь после награждения российской регалией, после чего получил от наследника орден Святой Анны[561]. Впрочем, этому сообщению нельзя безоговорочно доверять, поскольку известно, что Павел фаворитов матери не жаловал. Но на портрете 1787 года Дмитриев-Мамонов изображён с орденами Святой Анны и Белого Орла.

Уже 23 июля 1786 года в письме Гримму Екатерина называет нового любимца прозвищем «habit rouge» — «красный кафтан» (напомним, что про Ланского она сообщила старому другу по переписке только после двух лет его пребывания в «должности»). Летом и осенью Екатерина и её новый избранник были неразлучны: обедали, прогуливались пешком и в фаэтоне, ездили в гости к Потёмкину и обер-шенку А. А. Нарышкину. Их сближению не помешал даже трагикомичный казус — собачка фаворита Муфти осмелилась покусать пёсика императрицы Тезея.

Четырнадцатого августа они вместе переехали из Царского Села в столицу, где плавали на лодках по Неве (видимо, водная прогулка удалась — гребцы получили в награду целых 200 рублей), совершали променады по набережной до Летнего сада, посещали пороховые заводы, присутствовали на концертах и представлениях русских и французских комедий в эрмитажном театре.

Екатерина, похоже, совсем оправилась от потрясения в связи со смертью Ланского и снова была счастлива. Её послание Гримму от 17 декабря 1786 года содержит восторженную характеристику нового фаворита:

«Под этим красным кафтаном скрывается превосходнейшее сердце, соединённое с большим запасом честности; умны мы за четверых, обладаем неистощимой весёлостью, замечательной оригинальностью во взгляде на вещи и в способе выражения, удивительною благовоспитанностью и знаем тайну всего того, что придаёт блеск уму. Мы скрываем как преступление свою наклонность к поэзии; мы страстно любим музыку; способность всё схватывать у нас редкая. Бог знает, чего только мы не знаем наизусть; мы декламируем, болтаем, имеем тон лучшего общества, чрезвычайно учтивы, пишем по-русски и по-французски, как редко кто-нибудь у нас пишет по слогу и по почерку. Наружность наша совершенно соответствует внутреннему достоинству: черты лица правильны — у нас чудные чёрные глаза с тонко вырисованными бровями, рост несколько выше среднего, осанка благородная, поступь свободная; одним словом, мы столько же основательны по характеру, сколько отличаемся ловкостью, силой и блестящей наружностью»[562].

Таким он и выглядит на портрете кисти бывшего крепостного, а ныне «придворного» художника Потёмкина Михаила Шибанова, написанном во время путешествия Екатерины в Крым в 1787 году: не бравый военный, а светский кавалер (в январе ему был пожалован генеральский свитский чин камергера[563]) в пудреном парике и изящном дорожном костюме с двумя орденами — не заслуженными, а полученными авансом. Пожалуй, сейчас 28-летнего красавца сочли бы излишне женственным; но именно таким был мужской идеал блестящего царствования — «un visage de kalmouk, mais plein d’esprit[564]»…

Потёмкин в это время занимался делами на юге. Его глаза и уши в столице — адъютант в чине «военного советника 5-го класса» и управляющий имениями Михаил Гарновский — докладывал, что всё идет как надо: очередной протеже его светлости «состоит в милости, и в милости чрезвычайно великой». Но Гарновский был обеспокоен непростительной оплошностью молодого человека, заявившего её величеству, что ему «при дворе жить очень скучно» и что «между придворными людьми почитает он себя так, как между волками в лесу»: «Не наскучил бы он таковыми отзывами прежде времени»[565].

Кажется, тогда, в зените славного екатерининского царствования, наметился перелом в восприятии обществом придворного мира и его ценностей. Для современников императриц Анны Иоанновны и Елизаветы Петровны, саксонского курфюрста Августа II и французского короля Людовика XV любая милость монарха была честью и предметом гордости. Новое же поколение образованных дворян уже считало возвышение посредством интимных услуг не вполне благородным. Полученными через постель благами пользовались, но не очень ими гордились. Не случайно в обществе говорили, что родня Ланского не одобряла его «случая», а юный кадет Михаил Муравьёв в письме отцу уже назвал адресованные фавориту Зоричу вирши поэта Василия Рубана («за которые получил от государыни золотую табакерку с пятьюстами червонных») неприличными: «Не можно вообразить подлее лести и глупее стихов его. Со всякого стиха надобно разорваться от смеху и негодования».

Вот и молодой француз-волонтёр на русской службе Рожер де Дама граф д’Антиньи, представлявший французский двор, уже с некоторым превосходством назвал «достойным презрения» положение своего сверстника, с которым его связывали приятельские отношения и у которого он не раз проводил вечера:

«Это был бы отличный человек, если бы положение его не было унизительным; должность его, возвышенная до должности почётной, исправление которой было столь же странным, сколь достойным презрения, эта должность давала ему, как и многочисленным его предшественникам, чин, первенствующее положение и все почести при дворе, где он жил и где он содержался за счёт дома императрицы. Любовь, которую возвещал взгляд, которую неловкость могла отнять и которая поддерживалась ловкостью или силой, всегда вела к несметному богатству и знакам отличия. Тому, кто был облечён всем этим, она обеспечивала снисхождение и презрение; и даже те, которые не могли понять чудовищности скандала и безнравственности, никогда не колебались склониться перед идолом, который императрица покрывала своим величием. Почитая императрицу во всём, не чувствовали никакой брезгливости выразить благоговение перед её вкусом, её выбором и даже предметами её страсти. Мамонов оправдывал эту страсть своею любезностью, вежливостью и красивым лицом. И все, из преданности и уважения к Екатерине II, считавшиеся с её министрами государства, не краснея, считались и с министрами её удовольствий. Однако по тому, как за ними ухаживали, можно было узнать степень благородства или низости каждого фаворита»[566].

Кажется, и 28-летний Александр Дмитриев-Мамонов ощущал некоторую неловкость своего положения «между придворными людьми» при 57-летней Екатерине. Написанный одновременно с его портретом портрет государыни в дорожном костюме при всём старании художника подчёркивал ощутимую разницу в возрасте позировавших. Однако «должность» Александр Матвеевич исполнял на совесть.

Екатерина обнаруживала в своём новом избраннике всё больше достоинств: он якобы ещё в 12 лет запоем читал Гомера; в нём кроется «муза поэзии», а ещё «в нас бездна остроумия, хотя мы никогда не гоняемся за остроумием, мы мастерски рассказываем и обладаем редкой весёлостью; наконец, мы — сама привлекательность, честность, любезность и ум; словом, мы себя лицом в грязь не ударим»; а ещё он настолько хорошо рисует, что «у него с руками рвут все портреты, которые он только успевает делать»[567].

Седьмого января 1787 года Екатерина с ближайшим окружением отправилась в путешествие на юг — осмотреть новоприобретённые земли и оценить усилия Потёмкина по их освоению. Фаворит постоянно занимал место в её дорожной карете, тогда как остальные пассажиры периодически менялись. Императорский кортеж даже задержался в Смоленске на четыре дня до выздоровления фаворита, подхватившего простуду.

По зимнему пути «поезд» государыни 29 января прибыл в Киев, где пришлось остановиться надолго — до вскрытия льда на Днепре. 22 апреля императрица со свитой двинулась по реке на галерах; фаворит так же бессменно сопровождал Екатерину на галере «Днепр». После высадки в Кременчуге осмотрели строительство новой столицы «полуденного края» Екатеринослава, откуда прибыли в Херсон; через Перекоп въехали в Крым, где посетили Бахчисарай, Севастополь, Карасубазар (нынешний Белогорск), Старый Крым и Феодосию. В обратный путь отправились через Кременчуг, Харьков, Полтаву, Белгород, Курск, Тулу и Москву.

Едва ли этот вояж был для молодого фаворита просто приятным путешествием. Государыня и в дороге стремилась сохранять привычный рабочий распорядок: вставала в шесть утра, занималась делами со статс-секретарями Безбородко и Храповицким, обедала в избранном кругу, имела «разные объяснения» с местными администраторами; вечером вела светские беседы или играла в карты (компанию ей и Дмитриеву-Мамонову часто составляли французский и английский посланники) и ближе к ночи неизменно садилась за бумаги.

Хочешь не хочешь, надо было подносить почту, «рапорты и ведомости», исполнять поручения, в том числе и не очень приятные. Сын фаворита пересказывал со слов отца:

«Во время путешествия своего в Крым императрица была поражена невзрачным видом зданий в губерниях, состоявших в ведении фельдмаршала графа Румянцева. В особенности в Киеве нашла она, что улицы грязны и дурно мощены, а постройки вообще в плохом состоянии и лишены всякого изящества. Ей досадно было видеть, что в Киеве не заботились об украшениях, которые она встречала проездом в других, менее значительных городах. Сама она не хотела говорить об этом с фельдмаршалом и поручила моему отцу дать почувствовать её неудовольствие. Отец мой исполнил щекотливое поручение с возможной осторожностью и намекнул фельдмаршалу, что государыня ожидала найти такой город, как Киев, в лучшем состоянии. Герой Кагула почтительно и терпеливо выслушал замечания отца моего и отвечал: “Скажите её величеству, что я фельдмаршал её войск, что моё дело брать города, а не строить их, а ещё менее их украшать!” Этот прекрасный, но грубый ответ был отголоском неприязненного чувства, которое он питал к князю Потёмкину, вредившему ему во мнении государыни. В тот же вечер слова Румянцева были в точности переданы императрице. Эта великая монархиня, сначала поражённая смелостью ответа, приостановилась, на мгновение задумалась и сказала своему любимцу: “Он прав! Но пусть же Румянцев продолжает брать города, а моё дело будет их строить!”»[568].

Фавориту надо было даже в «походных» условиях ухитряться безукоризненно выглядеть, поддерживать «живой и весёлый» разговор с императрицей — она сама прекрасно умела это делать и даже написала ему «весьма колкую и философическую» эпитафию, которой тот не преминул похвалиться. Требовалось достойно держать себя с иностранными дипломатами (после чего императрице подавалась их вскрытая переписка) и сильными мира сего — польским королём Станиславом Августом и императором Иосифом II; хорошо играть на бильярде, присутствовать на балах и выходить из курьёзных ситуаций (к примеру, в Киеве, когда «во время куртага подломился стул А[лександра] М[атвеевича]»[569]).

Молодому гвардейцу впервые довелось проехать сотни километров по отечеству, увидеть старинные и только что основанные города, присутствовать на армейских маневрах, побывать на верфях Херсона, в ханском дворце Бахчисарая, в крымской степи в окружении татарских всадников и на кораблях новорождённого Черноморского флота.

Похоже, Александр Матвеевич не ударил лицом в грязь, а потому и был награждён: в дороге получил чин действительного камергера, 21 марта в Киеве орден Белого Орла, a 11 июня в Харькове стал премьер-майором лейб-гвардии Преображенского полка[570]. На обратном пути «поезд» императрицы остановился в подмосковном владении Потёмкина Дубровицах, и она тут же предложила хозяину продать приглянувшееся фавориту имение. Похоже светлейший был не в восторге от этой идеи, а потому тянул с оформлением бумаг; но от предложения нельзя было отказаться, тем более что Екатерина аттестовала ему своего нового любимца как «честного и благородного человека»[571] и не раз сообщала в письмах, что тот любит его «как душу», «чистосердечно и с благодарным сердцем». В итоге Дубровицы были проданы; по указу от 11 сентября 1787 года за них из «комнатной суммы» государыни было заплачено 218 тысяч рублей[572].

Дмитриев-Мамонов не повторил ошибки предшественника, пытавшегося рассорить Екатерину с Потёмкным; более того, он служил надёжным каналом связи между ними и передавал последние новости. Так, в письме от 9 сентября 1787 или 1788 года он доложил светлейшему:

«Письмо ваше тот же час сообщил я государыни, и она изволила обещать в пятницу приехать в Пеллу. Желание имела она быть и в Островни, но как на сих днях простудилась, то опасаится ехать водою. Сим случаем пользуяся, беру я смелость повторить вам прежние мои уверении о моём нелицемерным почтении и совершенной преданности, с коими во всю жизнь мою пребуду»[573].

Одиннадцатого июля 1787 года государыня со свитой вернулась в Царское Село, где только что завершилось строительство «колоннады» (Камероновой галереи), ставшей любимым местом для её прогулок и бесед «на зеленом сафьянном диване, стоящем на воздухе», которое она с гордостью описала Гримму:

«Кроме семи комнат, украшенных яшмою, агатом, настоящим и поддельным мрамором, кроме сада, прямо прилегающего к моим покоям, я обладаю громадной колоннадой, которая примыкает к тому же саду и оканчивается лестницей, ведущей прямо к озеру…. В 7-м часов утра, сидя на царскосельской колоннаде, откуда я вижу пред собой Пеллу, хотя отсюда до неё по крайней мере 35 вёрст, и кроме Пеллы, мне видно около ста вёрст вокруг. Эта колоннада тем особенно приятна, что в холод у ней есть всегда одна сторона, где он менее чувствителен. Средина моей колоннады, стеклянная, имеет 39 сажён длины; внизу и возле — цветочный сад; низ моей колоннады занят приближёнными мне дамами, которые там, как нимфы среди цветов. На моей колоннаде стоят бронзовые бюсты величайших людей древности, как то Гомера, Демосфена, Платона и проч. Есть несколько других статуй. Геркулес Фарнезский и Флора украшают лестницу колоннады, ведущую от террасы к озеру»[574].

От обычных летних забав — пеших прогулок вдоль прудов, выездов в фаэтоне, представлений в «каменном театре», карточной игры и вечернего «времяпрепровождения в разговорах» — периодически отвлекали известия о пожаре в Москве и новой войне с турками, работа над очередными «фундаментальными» актами — «Наказом Сенату» и законом о престолонаследии.

Фаворит стал потихоньку приобщаться к государственным заботам. Не зря в январе 1788 года он сделал А. В. Храповицкому ценный подарок — цуг[575]: при работе с документами помощь опытного статс-секретаря была весьма кстати[576].

В сентябре 1787 года Дмитриев-Мамонов добился, чтобы письма Потёмкина императрице теперь шли не через Безбородко, а через него[577]. К нему стали поступать также служебные документы, в том числе по внешнеполитическим вопросам («датские депеши» и бумаги о «баварском деле» — обмене австрийских владений в Нидерладах на Баварию), по которым приходилось делать доклады или давать «замечания». В августе 1788 года, во время войны со Швецией, императрица поручила ему провести «конференцию» с добровольно сдавшимся майором шведской армии Егергорном, который от имени «финского общества» просил помощи в создании независимой Финляндии, но при этом желал уступки некоторых российских территорий[578].

На имя Дмитриева-Мамонова поступали прошения (некоего актёра Жюльена, баронессы Мальтиц, княгини Е. Р. Дашковой, обвинённого в злоупотреблениях иркутского генерал-губернатора И. В. Якоби и других) и письма генералов и администраторов[579].

Исполнял он и обычную «работу» фаворитов — доводил до сведения императрицы частные просьбы своих ближних и дальних знакомых. Так, он любезно откликнулся на просьбу бывшего вице-канцлера князя А. М. Голицына пристроить зятя — пообещал тому «чин полковничий» и должность «в здешнем комиссариате членом», а для внебрачного сына Голицына, полковника Александра Делицына, выхлопотал разрешение получить после смерти отца часть его имения[580].

При всей своей гордости Дмитриев-Мамонов сумел сохранить хорошие отношения с наследником Павлом, что удавалось далеко не всем фаворитам его матери. В 1788 году перед началом войны со Швецией морской батальон, шефом которого являлся цесаревич, велено было вопреки его желанию передать флоту, однако благодаря хлопотам фаворита разрешено «людей сего батальона так употребить, чтобы его после собрать было можно». Гарновский доносил Потёмкину, что «большой» (Екатерины) и «малый» (Павла) дворы живут в наилучшем согласии: «Великий князь отменно государыне послушен, и притом и к Ал. Матв. Мамонову толико же ласков». Возможно, именно поэтому Екатерина ревновала фаворита к красивой великой княгине Марии Фёдоровне. В 1786 году она передарила серьги, ранее поднесённые ей Дмитриевым-Мамоновым (к слову, купленные за её деньги), невестке, но когда та осмелилась пригласить фаворита к себе, запретила визит, не скрывая раздражения: «Ты! к великой княгине? зачем? ни под каким видом! как она смела тебя звать»!», — после чего дала указание, чтобы наследник и его супруга не смели повторять приглашение[581].

В прочем же третий Александр вёл себя, «как ангел», за что бывал награждаем. В феврале 1788 года императрица подарила ему купленный у английского посланника серебряный сервиз весом 14 пудов 35 фунтов[582]. В апреле он стал шефом Казанского кирасирского полка, 4 мая был пожалован в генерал-адъютанты с чином генерал-поручика и назначен поручиком Кавалергардского корпуса, то есть фактическим начальником дворцовой охраны в отсутствие её шефа Потёмкина. Именным указом генерал-прокурору от 26 мая государыня дозволила «нашему генералу порутчику и генералу адъютанту Александру Дмитриеву-Мамонову принять графское достоинство, от его величества императора Римского ему пожалованное»[583].

Новоиспечённый генерал-адъютант немедленно заступил на обычное недельное дежурство. 27 августа Екатерина подарила ему генерал-адъютантскую трость с бриллиантами стоимостью 3700 рублей[584].

Гельбиг сообщал о сказочных доходах фаворита:

«В первый же день своего “случая” он получил 60 000 рублей. Это было, однако, лишь началом значительно больших подарков. Как генерал-адъютант по преимуществу он получал ежемесячно 1500 рублей штатного содержания, не считая жалованья по другим должностям; в дни рождения по 100 000 руб., столько же в дни ангела; в день помолвки, наконец, тоже 100 000 руб. Лица, имевшие возможность знать, считали, в ноябре 1788 г., что за три предшествовавшие месяца он получил более полумильона рублей. Но наибольшие суммы получил он, вероятно, из собственной шкатулки императрицы, из которой он мог получать, за своею подписью, сколько ему было угодно; но об этих суммах с точностию можно узнать лишь из счетов Кабинета. Это, конечно, были, как сказано, наибольшие суммы и, вероятно, весьма значительные, потому что императрица, обычно не обращавшая внимания на кабинетские счёты, высказала в начале 1789 г. своё неудовольствие управляющему Кабинетом Стрекалову, представившему, в виде оправдания своих расчётов, массу записок, подписанных Мамоновым. Большая часть всех этих определённых и случайных поступлений шла на образование капитала, так как он имел от двора всё даровое, даже прислугу, и у него, как у предместника и преемника, был всегда стол, который, по штатному положению, стоил придворному ведомству 36 000 рублей ежегодно. Если сосчитать только те суммы, который известны, то мнение лиц, утверждающих, что он получил чистыми деньгами свыше мильона рублей, не будет преувеличенным. Покинув двор, Мамонов, естественно, потерял и все жалованья и получил штатную ежегодную пенсию в 10 000 рублей»[585].

Конечно, любимцы государыни не бедствовали; но, похоже, саксонский дипломат и его информаторы переоценивали щедрость Екатерины и расточительность её двора. В сохранившихся бумагах нет данных ни о подаренных больших суммах, ни о денежных выдачах на дни рождения и именины, ни о «штатной ежегодной пенсии»; как уже говорилось, всё это входило в личные «комнатные» расходы самой государыни. Нам неизвестны также «записки» Дмитриева-Мамонова, по которым он мог бы неограниченно получать кабинетские деньги, и данные о произведённых по ним выплатам.

Новый избранник императрицы, как и его «предместники», квартировал во дворцах. В Зимнем это были обычные апартаменты фаворитов под личными покоями государыни; на «убор покоев» из «комнатной суммы» в 1787 году было отпущено 8353 рубля[586]. В Царском Селе Дмитриев-Мамонов занимал апартаменты во флигеле «в среднем этаже, обок собственных комнат её величества», но пользовался и помещениями на первом и третьем этажах; всего в его распоряжении было около двадцати комнат — такого количества, отмечал Гарновский, ни один его предшественник не имел[587].

Государыню и фаворита обслуживала «первая верхняя кухня»; согласно документам, его стол в октябре 1787 года обошёлся в 8724 рубля 79 копеек, тогда как на стол самой Екатерины было потрачено 13 920 рублей 99 копеек[588].

Кажется, дворцовые земли императрица ему не жаловала, зато покупала имения у частных владельцев. К приобретённым у Потёмкина подмосковным Дубровицам был прикуплен понравившийся Дмитриеву-Мамонову соседний лес. А в сентябре 1788 года он сам купил у дальнего родственника светлейшего князя М. С. Потёмкина большую вотчину (2432 души) за немалые деньги — 230 тысяч рублей, причём 60 тысяч пришлось занять у придворного банкира Сутерланда. Это, впрочем, не означает, что фаворит остался совсем без средств; как выяснил Гарновский, у него ещё имелось какое-то «золото», с которым он не хотел расставаться[589]. Возможно, государыня оказала своему фавориту материальную помощь, однако о ней в имеющихся отчётах о расходах «комнатных» денег сведений нет.

Именно таким, каким он был в зените карьеры, Дмитриев-Мамонов предстаёт на посмертном парадном портрете, заказанном его сыном в 1812 году. Крепостной художник Шереметевых Николай Аргунов изобразил графа в расшитом золотом кавалергардском мундире и со штаб-офицерским знаком лейб-гвардии Преображенского полка, где тот числился майором; с красной лентой ордена Святого Александра Невского, орденами Святой Анны и Белого Орла и знаками особого доверия — адъютантским аксельбантом и бриллиантовым эполетом (эту вещь императрица специально заказывала ювелирам), а лицо скопировал с прижизненного портрета кисти Михаила Шибанова. Фаворит изящно опирается на каминную доску с бюстом своей повелительницы, а слева виднеется набалдашник той самой подаренной Екатериной генерал-адъютантской трости.

По возвращении из путешествия в Крым открылись другие таланты фаворита: он устраивал в своих покоях театральные представления и в качестве знатока сделал «апробацию» музыке комической оперы «Горебогатырь Косометович», либретто которой сочинила сама императрица. Молодой человек лично распаковывал приобретённые Екатериной и доставленные во дворец предметы искусства и оказался «помешан на камеях и на медалях». «…Сегодня мне стоило великого труда вытащить его, после двух часов, проведённых в разглядывании, из минцкабинета, где он так обставил себя со всех сторон ящиками и ящичками, что наконец, через комнату стало невозможно пройти», — с оттенком гордости сообщила Екатерина Гримму в октябре 1787 года[590]. Новая страсть удачно совпала с увлечением самой государыни. Дмитриев-Мамонов даже стал учиться «гравировать камни»; образец его работы — сердоликовую печать, над которой он трудился целый месяц, — Екатерина послала Потёмкину[591].

Но восхищение императрицы сменялось недовольством, когда фаворит опрометчиво пытался вмешиваться в политику или брался рассуждать о вопросах, далёких от его интересов. К примеру, во время путешествия на юг он, неосмотрительно усомнившийся в пользе приобретения Крыма, получил монаршую отповедь: «Молод и не знает тех выгод, кои чрез несколько лет явны будут»[592]. А когда он слишком сблизился с обаятельным французским послом графом Сегюром (тот писал, что фаворит «был хорош со мною и всегда уверял, что желает мне счастливого окончания моих дел»), Екатерина сделала уже письменное внушение:

«…сказывают, Сегюр взбесился, узнав, что война (Русско-турецкая. — И. К.) объявлена, а вы о сём мне не говорили; говорят, что он отзывался, что сей поступок оскорбителен его двору, посол же примечает так, как ожидать можно было от союзника.

Прошу вас сказать как бы между прочим Сегюру с той твёрдостью, что я у вас знаю, что я вольна объявлять войну когда, кому и как мне это покажется нужным. Вы любите Сегюра, потому что он любезен, — я тоже люблю его. Но я никогда не забываю, что Франция — величайший враг России и Екатерины II. А поскольку вы уверяете меня, что привязаны к своей родине, должны работать во имя общего блага.

Не сердитесь на уроки, которые, как видите, я вам даю. Вы молоды — и немножко французите. Оба эти обстоятельства и побуждают меня их давать»[593].

В июне 1788 года Екатерина собралась было ввести фаворита в состав Совета при высочайшем дворе: «Он разумен и будет присутствовать с Совете, чтоб иметь тамо свой глаз», — но передумала. В Совет вошли более маститые и опытные военные и статские сановники: Я. А. Брюс, Н. И. Салтыков, В. П. Мусин-Пушкин, А. П. Шувалов, А. Р. Воронцов; от Кабинета императрицы были направлены статс-секретари С. Ф. Стрекалов и П. В. Завадовский[594].

Фавориту так и не суждено было стать государственным человеком. Видимо, его занятия бюрократическими делами были эпизодическими. Молодой человек, по словам Екатерины, писал «остроумно и легко», но не обладал ни опытом, ни усидчивостью для исполнения утомительной секретарской работы с документами. Поэтому среди хорошо сохранившихся годовых журналов канцелярий Безбородко и других помощников Екатерины мы не находим его бумаг. А верный Гарновский в январе 1788 года сообщил Потёмкину: «…в течении многих дел наблюдается старая система. Граф Воронцов диктует. Граф Безбородко пишет и к подписанию подносит. Александр Матвеевич, будучи, впрочем, сильнее всех их, не входит ни в какие почти дела». В апреле того же года и сама императрица признала в письме к Гримму: её любимец «считает, что у него слишком много разнообразных занятий и что в конце концов он волен, насколько это возможно, и он делает то, что ему нравится»[595].

Может быть, фаворит и мечтал о более важной роли в делах государственных. Рассчитывал на него и Потёмкин, постоянно находившийся на юге, где началась новая война с турками, — в Петербурге ему нужна была надёжная опора. У светлейшего были влиятельные недоброжелатели: члены Совета при высочайшем дворе президент Коммерц-коллегии граф А. Р. Воронцов и сенатор П. В. Завадовский, — критиковавшие его деятельность в Новороссии и Тавриде, считая результаты освоения новоприобретённых земель несоизмеримыми с произведёнными затратами. Особняком держался Безбородко, фактически руководивший Коллегией иностранных дел. Он не поддержал Воронцова и Завадовского в их намерении сместить Потёмкина с поста главнокомандующего и заменить его Румянцевым; тем не менее Дмитриев-Мамонов считал его своим главным противником.

Фаворит усердно опровергал «доносы» о якобы имевших место в армии Потёмкина непорядках, недостатке оружия и обмундирования. Он поддержал графа А. П. Шувалова, выступившего против Воронцова и других членов Совета, подталкивавших Екатерину к обострению отношений с Пруссией, чего опасался Потёмкин.

Гарновский не раз отмечал неуместную в придворном обхождении резкость молодого человека по отношению к тем, кого он считал противниками. Так, он дважды отказался принять явившегося к нему Завадовского. И уж совсем неприличной выглядела его «крайняя ненависть» к Безбородко, может быть, вызванная пониманием превосходства куда более опытного статс-секретаря в государственных делах. Тот отвечал ему взаимностью и в письме Семёну Воронцову от 9 июля, уже после падения фаворита, не забывая похвалить себя, обругал оппонента и даже намекнул на государственную измену:

«Мамонов всем столько уже утвердившимся казался, что, исключая князя Потёмкина, все предместники его не имели подобной ему власти и силы, кои употреблял он на зло, а не на добро людям. Ланской, конечно, не хорошего был характера, но в сравнении сего был сущий ангел. Он имел друзей, не усиливался слишком вредить ближнему, о многих старался; а сей ни самим приятелям своим, никому ни в чём помочь не хотел. Я не забочуся о том зле, которое он мне наделал лично, но жалею безмерно о пакостях, от него в делах происшедших, в едином намерении, чтоб только мне причинить досады. Государыня видела с нами, что Рибопьер, его искренний, продавал его и нас пруссакам и что Келлер (посол Пруссии в Петербурге. — И. К.) чрез него действовал на изгнание нас из министерства. Расшифрованные депеши прусские служили нам самым лучшим аттестатом, что нас купить нельзя; оне тем наполнены были, что и мы одних мыслей с государынею, а ей тут-то все брани и непристойности приписаны. Всё сие перенесено было великодушно, а мы только были жертвою усердия своего и страдали за то, что нас не любил Мамонов. <…>

Здесь умел он уверить всю публику, что он всё сам распоряжает; а я божуся, что он, кроме пакостей, ничего не делал, и я тот же труд, с тою только разностию, что без всякой благодарности и уважения, исправлял, перенося то для блага отечества в дурном его положении…»[596]

Они спорили по разным вопросам: как надо награждать кавалергардов при отставке, кто будет подносить императрице полученные от Потёмкина реляции. Дмитриев-Мамонов даже обвинил оппонента, что тот, поспешив передать сообщение об одолении закубанских татар, «уменьшил радость» от последовавшего «обстоятельного от его светлости о победе известия». К тому же Гарновский подозревал, что враждебная фавориту группировка не прочь представить на его место своего кандидата — некоего секунд-майора Казаринова.

Но желание фаворита «сбыть с рук недоброхота» не могло быть исполнено — Екатерина ценила преданных слуг и стремилась сохранять между ними «равновесие». Сторонники Дмитриева-Мамонова признавали, что он «не имеет в делах столько практики и чужд иногда той расторопности, чтоб уметь дать на все встречающиеся вопросы надлежащий ответ»; даже приказы по подведомственному ему Кавалергардскому корпусу готовил расторопный Безбородко, а донесения Потёмкина «подносятся руками Александра Матвеевича, но с согласия графа Александра Андреевича»[597].

Ревность Дмитриева-Мамонова по отношению к Безбородко и его «злодейской шайке» вызывала «размолвки» с государыней, а то и ссору — порой такую «прежестокую», что расстроенная Екатерина весь день проводила в постели[598]. Она, в свою очередь, подозревала красавца в неверности; её старый верный камердинер Захар Зотов жаловался Храповицкому, что «после всякого публичного собрания, где есть дамы, к нему привязываются и ревнуют». Ссоры, впрочем, быстро сменялись примирениями, сопровождавшимися новыми наградами. 8 сентября 1788 года фаворит получил орден Святого Александра Невского, а через десять дней бриллиантовые знаки к нему стоимостью в 17 тысяч рублей[599].

Кажется, тридцатилетний красавец был уверен в прочности своего положения — об этом свидетельствуют его несколько развязные записочки, адресованные шестидесятилетней императрице:

«Мне, милашка, самому не верится, что я почти уже здоров и тот час после обеда буду иметь удовольствие видеть мою милую».

«Я вчерась в 1-м часу был у вас мой друг сердешной, взял вашу печать, и как было темно, то насилу ея отыскал. Велите мне сказать, каковы вы и хорошо ли почивали ночь».

«Как я знаю, моя милая Катиша, что тебе всё то приятно, что делает удовольствие мне и моим ближним, то посылаю к вам ответ батюшки на письмо моё, которым уведомил я о том, что пожалован графом. Уведомь, каково почивала, скажи мне, что меня очень любишь и верь, что я, с моей стороны, верно искренно и силно тебя люблю».

«Я милашка забыл вам отдать письмо, которое получено мною от князя с сим курьером, оно у меня осталось в кармане. Цалую тебя всем сердцем».

«…Люблю тебя, милаша, как душу, и от всево сердца цалую»[600].

Иногда он даже позволял себе демонстративно нарушать субординацию и дворцовый этикет. Рожер де Дама отметил: во время карточной игры фаворит «промедлил снять карты, играя с императрицей, для того чтобы приказать пажу поправить воротник, нисколько не извиняясь». Удивительно, что до поры это сходило ему с рук. Екатерина в письмах Потёмкину называла его «безценным человеком». Казалось, третьему Александру суждена долгая и счастливая придворная карьера. Однако завершил он её, по словам Потёмкина, самым «глупым образом».

«Несообразимое поведение»

Верный Гарновский уже в мае 1788 года доложил светлейшему о распространившемся слухе, что молодая фрейлина княжна Дарья Щербатова «влюблена в Александра Матвеевича и сей взаимно будто бы её любит». На предостережения фаворит отвечал, что подобные сплетни есть «пустые и негодные выдумки». Однако уже в августе Гарновский заверил своего покровителя, что «махание» фаворита с княжной действительно имеет место[601].

Изменение отношений фаворита с государыней зафиксировал бесстрастный камер-фурьерский журнал. Первые месяцы 1788 года они были неразлучны: почти ежедневно вместе обедали, играли в карты, присутствовали на вечерних собраниях в Эрмитаже, совершали прогулки в карете. Обычное дачное «препровождение времени» в Царском Селе, куда двор переехал в мае, было прервано с началом войны со Швецией; императрица вернулась в столицу, но не изменила привычного образа жизни. Однако с сентября Дмитриев-Мамонов стал заметно реже появляться за царским столом и чаще пребывать по вечерам в своих покоях. Не случайно уже с лета его имя исчезло из переписки Екатерины с Потёмкиным.

Фаворита как будто начинала раздражать роль птицы в золотой клетке. «Скучно; нет, мне долго здесь быть нельзя», — пожаловался он Гарновскому в июле 1788 года. Адъютант и управляющий светлейшего князя в сентябре сообщил ему, что фаворит впал в «жестокую меланхолию», никого не принимает и даже визиты государыни считает «в совершенную тягость». А в феврале 1789-го камердинер императрицы Захар Зотов рассказал Храповицкому, что «паренёк считает житьё своё тюрьмою, очень скучает».

Александр Матвеевич стал посещать гостеприимный дом своего хорошего знакомого бригадира Ивана Рибопьера, супруга которого приходилась дальней родственницей княжне Щербатовой и принимала живейшее участие в устройстве её судьбы. Встречались они и в дворцовом саду, куда граф проходил через комнаты фрейлины Шкуриной. Для поездок он даже завёл собственную карету, чем возбудил подозрение императрицы.

Потёмкин, очевидно, не придал интрижке значения — или всё же полагался на благоразумие своего протеже. По приезде в столицу весной 1789 года он стал свидетелем очередной ссоры Екатерины с Дмитриевым-Мамоновым и «миротворствовал»[602]. К слову, фрейлина Щербатова была не такой уж завидной партией: ей шёл 27-й год, она не была ни красавицей, ни богатой невестой — императрица знала, что за девушкой числилось 30 тысяч рублей долга. Её отец был отставлен за позорную сдачу Самары Пугачёву, а мать жила отдельно у своих родителей и вскоре умерла, и только хлопотами родственников бедная княжна была взята во дворец.

Позднее сын бригадира Рибопьера, прирождённый придворный, создал в мемуарах захватывающую историю разоблачения Екатериной неверного любимца:

«Мамонов часто бывал у нас и встречался с княжною. Они полюбили друг друга и объяснились, но так, что никто в доме этого не подозревал. Однако ничто не ускользает от придворных взоров, и скоро стали добиваться причины частых к нам поездок Мамонова. Причину эту вскоре открыли, и немедленно о том донесено было государыне. Она долго не верила. Прекрасной душе ея противна была клевета. Врагов Мамонова, однако, это не остановило, и, благодаря частым повторениям, им удалось вселить безпокойство в доверчивое сердце Екатерины. Она решилась сама убедиться в верности доноса. Призвав к себе Мамонова и приступая немедля к делу, она сказала ему: “Я старею, друг мой; будущность твоя крайне меня безпокоит. Хотя великий князь к тебе благосклонен, однако я крайне опасаюсь, чтобы завистники (а у кого их нет при дворе) не имели влияния на переменчивый его нрав. Отец твой богат, я тебя тоже обогатила; но после меня что будет с тобою, если я заранее не подумаю о судьбе твоей? Ты знаешь, что покойная графиня Брюс была лучшим другом моей юности. Умирая, она мне поручила свою единственную дочь. Ей теперь 16 лет, и я имею право располагать ея будущностью. Женись на ней, ты из неё образуешь себе жену по вкусу и будешь одним из первых богачей в Poccии. Женившись, ты здесь поселишься, за тобою останутся все занимаемые тобою должности; ты будешь мне помогать по-прежнему сведениями и умом, который, как сам знаешь, я высоко ценю. Отвечай мне откровенно. Твоё счастие — моё счастие”.

Мамонов слушал, ничего не отвечая. Он не подозревал, что нежные слова эти были ловушкою, и, увлекаемый страстью, которую он питал или, вернее, которую ему казалось, что он питал к княжне Щербатовой, бросился к ногам государыни и воскликнул с увлечением: “Так как ваше величество желаете моего счастья и решаетесь женить меня и удалить от себя, то дозвольте мне жениться на той, которую люблю”. Нежная и страстная, но в то же время всегда владевшая собою, Екатерина промолвила только: “И так это правда?” Мамонов понял, что себя предал, что окончательно упал в глазах государыни и что не может более при ней оставаться и должен покинуть дворец. Быть может, он почувствовал уже тогда раскаяние. Смущённый, уничтоженный, он выбежал из комнаты…»[603]

На деле всё оказалось не столь романтично. 21 июня, через месяц с небольшим после отъезда светлейшего князя в армию, Гарновский проинформировал его о произошедшей во дворце «перемене»: сам фаворит объявил ему об отвращении к придворной жизни, получении от царицы разрешения жениться на княжне Щербатовой и своём «увольнении» от должности. Беседу двух протеже Потёмкина несколько раз прерывали «приходы частые Захара (Зотова. — И. К.) с записками, хождение графа к государыне, откуда он выходил либо притворно весел, либо задумчив, и посещения государыни».

Гарновский доложил, что сам видел отправленное Екатериной 16 июня письмо фавориту на французском языке с предложением взять в жёны единственную наследницу генерал-адъютанта и генерал-аншефа Я. А. Брюса:

«Желая всегда тебе и фамилии твоей благодетельствовать и видя, сколько ты теперь состоянием своим скучаешь, я намерена иначе счастье тебе устроить. Дочь графа Брюса составляет в России первейшую, богатейшую и знатнейшую партию. Женись на ней. На будущей неделе граф Брюс будет дежурным. Я велю, чтобы и дочь его с ним была. Анна Никитична (Нарышкина, статс-дама и близкая подруга императрицы. — И. К.) употребит все силы свои привести дело сие к желаемому концу. Я буду помогать, а притом ты и в службе остаться можешь»[604].

В тот же день у Екатерины состоялся долгий и тяжёлый разговор с фаворитом: «…после обеда двери у графа заперты были для всех. Государыня была у него более 4 часов. Слёзы текли тут и потом в своих комнатах потоками. После сего была у графа Анна Никитична. Но ничто не могло его склонить ни здесь остаться, ни на женитьбу с графинею Брюсовою».

Сама Екатерина только спустя десять дней смогла подробно описать старому другу случившийся афронт: «…граф Мамонов пришёл сказать мне, что я обращаюсь с ним не так хорошо, как прежде, что я не отвечала на вопросы, которые он мне задавал за столом, что он недоволен тем, что множество людей, заметивших это, переглядывалось между собой и что он тяготится ролью, которую играет». В ответ государыня призвала его вспомнить, «что он делал с сентября месяца, чтобы произвести эту перемену… подавил все мои чувства и что, если эти чувства не остались прежними, он должен пенять на себя, так как задушил их, так сказать, обеими руками».

В ответ на предложение руки «самой богатой наследницы в империи» императрица неожиданно получила «письменное признание от графа Мамонова»: «…он мне сознался, что вот уже год как он влюблён в княжну Щербатову, испрашивая у меня формального разрешения на брак с ней». Эта написанная дрожащей рукой записка сохранилась в бумагах Екатерины:

«…и признаться вам с моей стороны должен во всём, меня бы Бог наказал, естли б не поступил искренна. Состояние моё и моей семьи вам известно, мы бедны, но не пальщусь на багатство и одолженным кроме вас не только Брюсу, никаму не намерен быть. Естли вы желаите основать мою жизнь, позвольте мне жениться на фрейлине кнежне Щербатовой… она мне попрекать богатством не будет, а я не буду распутнюю жизнь вести и стану жить вмести с моими родителями. Бог судья тем, которыя нас до того довели. Уверять вас нечево, что всё останится скрытно, вы меня довольно знаите. Цалую ваши ручки и ножки, и сам не вижу, что пишу»[605].

Поражённая императрица в письме Потёмкину от 29 июня призналась:

«…я разинула рот от изумления и ещё не пришла в себя, как он вошёл в мою комнату и упал к моим ногам, признавшись во всей интриге, свиданиях, переписке и секретничании с ней. Я сказала ему, чтоб он делал то, что хочет, что я ничему не противлюсь, а только лишь огорчена тем, что всё это продолжалось целый год. Вместо того чтобы обманывать меня, ему следовало объявить правду, и что, если бы он сделал это, он избавил бы меня, себя самого от многих огорчений и неприятностей»[606].

Наутро после разговора государыня получила очередное послание неверного любимца:

«Уведомьте, матушка, ради Бога, здаровы ли вы и как провадили ночь. Я часа конечно не уснул, то жар, то лихарадку чювствовал, и такия спазмы были, что почти дышать не мог. Сказанное мне два раза, что вы уже не чювствуите того ко мне, что прежде, так же и предложение жениться решило меня открыться вам вчерашнего. Бог один ведает, в каком я теперь положении и сколь принимаемое участие ваше в несчастных обстоятельствах моих преисполняли сердце моё вечною к вам благодарностию…»[607]

Из письма следует, что Екатерина, не желая оказаться в унизительном положении брошенки, стала демонстрировать, что ей самой капризный фаворит уже надоел. Но что теперь делать с наглецом? Его нетрудно прогнать из дворца и из столицы на службу в какую-нибудь Богом забытую провинцию; но какую почву для пересудов это дало бы светскому обществу! Екатерина не могла себе позволить быть смешной — и решила быть великодушной.

Если верить Гарновскому, «беспокойствия» завершились лишь 18-го числа[608], а два дня спустя, согласно дневнику Храповицкого, государыня «пред вечерним выходом» устроила при закрытых дверях обручение молодых и «желала добра новой паре». Новоиспечённые жених и невеста просили на коленях прощения и, «несмотря на милостивое к ним снисхождение, были в превеличайшей трусости, ибо обоим приключился обморок»[609]. Но несмотря на это происшествие, обед состоялся в положенное время «при обыкновенной во время стола духовой музыке», а вечером императрица со свитой «изволила шествовать в сад прогуливаться». Придворная жизнь должна была продолжаться…

Потёмкин же досады не скрывал и, желая утешить Екатерину, не щадил своего протеже:

«Это — смесь безразличия и эгоизма. Из-за этого последнего он сделался Нарциссом до крайней степени. Не думая ни о ком, кроме себя, он требовал всего, никому не платя взаимностью. Будучи ленив, он забывал даже приличия. Цена неважна, но коль скоро если что-то ему нравилось, это должно было, по его мнению, иметь баснословную цену. Вот — права княгини Щербатовой. Можно ли так глупо и столь странно себя оказать всему свету? Как вещи открываются, тогда лутче следы видны: амуришка этот давний. Я, слыша прошлого году, что он из-за стола посылывал ей фрукты, тотчас сметил, но, не имев точных улик, не мог утверждать перед тобою, матушка. Однако ж намекнул. Мне жаль было тебя, кормилица, видеть, а паче несносна была его грубость и притворные болезни. Будьте уверены, что он скучит своей дульцинеею, и так уже тяжело ему было платить: за нею долгу тридцать тысяч, а он деньги очень жалует. Их шайка была наполнена фальши, и сколько плели они разных притворств скрывать интригу»[610].

Надо полагать, граф Безбородко, ранее даже боявшийся являться на доклад в покои государыни, когда там был его противник, был доволен таким исходом. Он проинформировал С. Р. Воронцова, что свадьба состоялась в воскресенье 1 июля: «Невеста убрана была, по обычаю, у государыни, но сама ея величество на браке не присутствовала. Третьего дня ночью они уехали в подмосковную»[611]. Венчание происходило «в придворной церкви, куда, по желанию его (молодожёна. — И. К.), во время бракосочетания, кроме на свадьбу и потом к ужину малого числа приглашённых особ, никого не пускали»[612].

Прощальный подарок Екатерины был поистине царским: 23 июня она пожаловала любимцу 2250 душ и секретно повелела выдать ему 100 тысяч рублей из Кабинета; спустя четыре дня он расписался в получении всей суммы ассигнациями[613]. На следующий день после свадьбы отставленный фаворит явился попрощаться к благодетельнице и в полночь покинул императорскую резиденцию, отбывая в официальный «отпуск» — формально на год. Безбородко откровенно злорадствовал: «Всем он твердил, что ещё служить и делами править возвратится; но не так, кажется, разстался». Завадовский тоже не скрывал своего отношения к униженному товарищу по несчастью:

«Мамонов отходит от двора новым образом: женится на сих днях на фре[й]лине княжне Щербатовой, девке весьма обыкновенной, ни красы, ни прочих дарований не имеющей, в которую больше года он влюбился, и тайна в том только была для одной. <…> Как ни есть, но все рады, что сей человек перестал быть фаворитом. Надменное и самолюбивое животное, исполнен был злости и коварства. Лицем похож он на Калмыка или Башкирца, только глаза выпуклые и больше обыкновенных сей породе. Взят будучи из офицеров, достиг он такой силы, что все дела проходили чрез его руки, которых он и разуметь не мог. Лица кичливого и надменного не слагал он ни на минуту. Говорил по-францу[з]ски, занимался театром, и по сим признакам приписывали ему и воспитание, и универсальный ум. Малейший луч смысла в фаворите кажется горящим солнцем. Не бывши в состоянии по следам идти князя (Потёмкина. — И. К.), подражал только он его лени и увальчивости. Общего нашего приятеля, гр[афа] Ал. Андреевича (Безбородко. — И. К.), навсегда дискредитировали; легко ему в том было успеть, ибо общество и жизнь его снабдевали к тому способами преизобильно»[614].

Похоже, Дмитриев-Мамонов скоро понял свою ошибку — если верить Екатерине, обмолвившейся, что новобрачный «имел желание остаться со своею женою при дворе по-прежнему». Во всяком случае, в июне 1790 года он из Дубровиц формально поблагодарил императрицу за продление своего «отпуска», но при этом намекнул на готовность к службе: «Теперь лишён будучи целый год счастия видеть ваше величество и всякого случая изъявить вам, сколь я преисполнен благодарностию за неизчисленныя щедроты ваши ко мне, позвольте, всемилостивейшая государыня, хотя сими строками привести себя в память вашу»[615].

Екатерина сделала вид, что намёка не поняла. Похоже, она была сильно уязвлена этой историей, а потому с некоторым злорадством летом и осенью 1789 года писала Потёмкину о «несобразимом поведении» бывшего любимца, «так что самые его ближние его не оправдают»: «О гр[афе] Мам[онове] слух носится, будто он с отцом розно жить станет и старики невесткой недовольны», — а через месяц пересказала сплетню, «будто гр[аф] Мам[онов] с ума сошёл на Москве»: «Естьли это правда, то Бога благодарить надобно, что сие не зделалось прошлого года. Конфузии в речах я в самый день свадьбы приметила, но сие я приписывала странной его тогдашней позиции». Весной следующего года в письме тому же адресату она выразила уверенность, что Дмитриев-Мамонов несчастлив и «бранит» молодую жену[616].

В отличие от Ивана Римского-Корсакова, который бесповоротно предпочёл частную жизнь придворным соблазнам, Александр-третий не оставлял попыток напомнить о себе государыне — не раз писал ей: поздравлял с окончанием войны со шведами, со взятием Измаила, с победным миром с Турцией, намекал на готовность приступить к службе. По случаю наступления 1793 года он отправил Екатерине пространное послание, в коем признавал своё прежнее «легкомыслие» и выражал надежду на возвращение ко двору. Кажется, граф верил, что сможет доказать свою «привязанность к особе» и даже рассчитывал на защиту от возможных «недоброжелающих»:

«Случай, коим по молодости моей и тогдашнему моему легкомыслию удалён я стал по несчастию от вашего величества, тем паче горестнее для меня, что cия минута совершенно переменить могла ваш образ мыслей в разсуждении меня, а одно cиe воображение, признаюсь вам, безпрестанно терзает мою душу. Теперешнее моё положение, будучи столь облагодетельствован вами, хотя было бы и наисчастливейшее, но лишение истинного для меня благополучия вас видеть и та мысль, что ваше величество, может быть, совсем иначе изволите думать, нежели прежде, никогда из головы моей не выходит. Страшусь, чтоб пространным описанием о всём касающемся до меня вас, всемилостивейшая государыня, не обезпокоить, но позвольте уже мне открыть теперь вам прямо сердце моё и моё настоящее по сей день положение. <…>

Отъезжая сюда, я принял смелость вопросить вас, всемилостивейшая государыня, когда и каким образом угодно вам будет, чтоб я приехал в Петербург. На cиe благоволили вы мне сказать, что как я занимаю несколько знатных мест, а особливо будучи ваш генерал-адъютант (сии точные были слова вашего величества), мне можно со временем к должностям моим являться и в оные вступить. Первые годы моего здесь пребывания я был болен, теперь же уже здоровье мое поправилося; но есть ли возможность без особого соизволения вашего принять мне дерзновение пред вами предстать!

В заключение сего прииму смелость доложить вашему величеству и то, что я, не безизвестно вам самим, не имею теперь в Петербурге не токмо друга, ниже какой с кем связи, а могу разве встретить людей мне недоброжелающих. Но cия причина меня остановить не может, естьли я иметь только буду ту ободрительную для себя надежду, что вы изволите меня принять под свой щит, каковую милость я всеконечно стараться буду всеми мерами заслужить; ибо первейшим благополучием себе поставлю, естьли только представится мне случай, в глазах ваших показать вам мою прежнюю приверженность и моё безпредельное к особе вашей ycepдие»[617].

В следующем письме бывший фаворит объявил, что готов немедленно оставить семью, «когда только со временем угодна будет вашему величеству моя служба, а сим подастся мне случай при оказании моего усердия и ревности (коими я пылаю) и загладить прежний мой проступок»[618].

Государыня отвечала учтиво, но холодно:

«Граф Александр Матвеевич.

В ответ на ваше письмо от 23 марта имею вам сказать, что, хотя с удовольствием вижу поправление вашего здоровья, но нахожу весьма справедливо, по причине кончины матушки вашей, о которой весьма жалею, уволить вас ещё на год для облегчения печали родителя вашего. Не сумневаюсь впрочем о желании вашем быть полезным службе моей и империи, пребывая к вам доброжелательна»[619].

Александр Матвеевич всё понял правильно, а потому попросил о продлении «отпуска», на что получил милостивое разрешение, действовавшее до самого конца екатерининского царствования[620].

Вступивший на престол Павел на бывшего любимца матери зла не держал, 5 апреля 1797 года сделал его российским графом, но ни ко двору, ни на службу не позвал, а отправил в формальную отставку, хоть и с разрешением носить военный мундир — с точки зрения императора это была высшая честь для никогда не воевавшего придворного.

Граф замкнулся в подмосковных Дубровицах, командуя из кабинета своими «подданными» — мужиками и их старостами. «Ярославской моей вотчины села Арефина бурмистру Василию Баранову со крестьяны» — такими словами начинались исходившие от него повеления. Владения были немалыми (полугодовой оброк с одного Арефина составлял 7407 рублей и ещё 225 рублей дохода с мельницы); но хозяин там не появлялся и лишь указывал, кому добавить земли или сдать на оброк мельницу и как отбиваться от местных чиновников, заставлявших крестьян чинить мосты и дороги.

Крепостные же не всегда бывали послушны: оброк присылали мелкими ассигнациями, не выслали вовремя земского стряпчего, нужного барину для хождения по присутственным местам, норовили обмануть. Староста уверял его, что для вызволнения зажиточного мужика Степана Калинина, попавшегося с «фальшивой бумажкой» (ассигнацией), община издержала целых 315 рублей, каковые он и требовал с виновника, а тот уверял, что потрачено было всего 50 рублей. «Для меня очень удивительно и кажется совсем невероятно, — писал Александр Матвеевич, — чтоб вы могли такую большую сумму издержать за хождением сего дела, а после без всякого резона и без позволенеия моего с показанного крестьянина Калинина взыскали сто пятнадцать, а в достальных двухсот рублях не даёте ему никакого сроку, требуя с него вдруг всё сполна, с таким подобострастием хотя лишить всего имения»[621].

Дмитриев-Мамонов как будто законсервировался в былом величии: с прислугой был строг и даже учителям детей Марии (1788–1848) и Матвея (1790–1863) не позволял сидеть в своём присутствии, а по праздникам представал в парадном мундире с бриллиантовыми генерал-адъютантскими эполетами и всеми прочими наградами[622]. Он всего на два года пережил супругу, скончавшуюся в 1801-м.

Надпись на его могиле в московском Донском монастыре гласила: «Александр Матвеевич, всероссийской империи и Священной Римской империи граф, генерал-адъютант, кавалергардского корпуса поручик, премьер-маиор Преображенского полка и разных других военных сил начальник, действительный камергер и орденов Св. Александра Невского и Св. Анны и обоих польских кавалер. Родился 19 сентября 1758 года в Петербурге от Матвея Васильевича Дмитриева-Мамонова действительного тайного советника, сенатора и орденов Св. Андрея Первозванного, Св. Александра Невского и Св. Владимира кавалера, и супруги его Анны Ивановны из рода Бобарыкиных, имел сам в супружестве княжну Дарью Феодоровну Щербатову. Кончил жизнь свою, счастьем и горестями делимую, преждевременною смертию в цвете лет своих, в Москве 23 сентября 1803 года».

«Самая невинная душа»

Восхождение «Чернявого»

Провинциальные дворяне Зубовы своим прародителем называли ордынского баскака Амрагана. Однако сведения о знатных потомках выезжего татарина отсутствуют вплоть до XVI века, когда тысячи людей разного происхождения становились служилыми помещиками. Именно с того времени можно говорить о реальных Зубовых, участвовавших во всех войнах Московского государства в качестве низших чинов царского двора.

Бурное петровское царствование не изменило положение семьи — её члены оставались нечиновными и небогатыми стряпчими и жильцами. Дед будущего фаворита Николай Васильевич карьеру начал рядовым в гвардии, служил в провинциальных воеводах, а в отставку вышел коллежским асессором уже в царствование Екатерины II. Помещик средней руки имение не растратил, а даже прирастил. Эта склонность к накопительству была присуща и его потомкам.

Старший сын Николая, Александр (1727–1795), начал службу в полку Конной гвардии и дослужился до поручика; в боях и походах не участвовал, но и «в судах и штрафах» не бывал. В 1759 году он удачно женился на Елизавете Вороновой, взяв за ней приданое в полуторы тысячи крепостных душ[623]. В 1779–1781 годах Зубов, уже полковник, был уездным предводителем «при дворянской опеке» во Владимире; за ним числились 2463 души; это было более чем приличное состояние, на порядок превышавшее отцовское[624]. Возможно, тогда он управлял имениями графа Николая Ивановича Салтыкова[625] — генерал-аншефа и генерал-адъютанта, вице-президента Военной коллегии. Поддержка влиятельного покровителя не могла не облегчить карьеру сыновьям провинциального дворянина.

Жена родила Александру Николаевичу дочерей Анну и Ольгу и пятерых сыновей. Старшие сыновья Николай (1763–1805) и Дмитрий (1764–1836) к 1789 году уже были секунд-ротмистрами Конной гвардии. Платон (1767–1822) в восьмилетнем возрасте был зачислен сержантом в лейб-гвардии Семёновский полк, но в 1779 году, не покидая отчего дома, оказался вахмистром в той же Конной гвардии; очевидно, он жил при отце и получал домашнее образование. 1 января 1784 года шестнадцатилетний юноша стал корнетом, а в 1789-м — секунд-ротмистром. Предпоследний, Валериан (1771–1804), не нарушил семейную традицию — служил в том же полку и после возвышения брата получил тот же чин секунд-ротмистра[626]. Самый младший, Василий (1773–1782), умер ребёнком.

Братья Зубовы в очередь с однополчанами заступали на полковые дежурства, отправлялись на караул во дворец и на гаупвахту, выходили на парады и смотры, «препровождали» императрицу при выездах[627]. Однообразие службы Платон с другими меломанами разбавлял музыкальными экзерцициями — «играл квартеты на скрыпке»[628]; позднее этот талант весьма ему пригодился.

В 1788 году с началом Русско-шведской войны императрица отправила было на фронт в Финляндию сводный отряд из трёх эскадронов полка, в рядах которого оказались Николай и Платон Зубовы. Конногвардейцы выдвинулись из столицы в июле, но уже в сентябре вернулись, так и не поучаствовав в боях[629]. Вновь потянулось столичное полковое житьё, пока летом следующего года в жизни братьев не наступила счастливая перемена.

Когда секунд-ротмистр Платон Зубов 10 мая 1789 года получил приказ отправиться с «командой» своего полка для несения караула в Царское Село, ничто не предвещало поворота колеса Фортуны. Но внезапно красавец-фаворит Дмитриев-Мамонов объявил государыне о намерении жениться на фрейлине Дарье Щербатовой. 29 июня, за три дня до свадьбы неверного любимца, Екатерина в письме Потёмкину намекнула, что нашла неблагодарному замену: «Через неделю я вам поведаю больше относительно некоего Чернявого, знакомство с которым, возможно, зависит только от меня самой, но я сделаю это лишь в последней крайности[630].

Государыня лукавила — к тому времени «крайность» уже наступила. Ещё 19 июня статс-секретарь Храповицкий записал в дневнике: «Зах[ар] (Зотов, камердинер императрицы. — И. К.) подозревает карау[льного] сек[унд]-рот[мистра] Пл. Ал. Зубова, и что дело идёт через А[нну] Ник[итичну]» (статс-даму Нарышкину). Он же отметил, что Зубов с 22-го числа «начал по вечерам ход[ить] через верх», что на языке того времени означало вступление в «должность» любимца императрицы.

Доверенный слуга Екатерины оказался прав. Уже 24 июня Зубову были высочайше пожалованы десять тысяч рублей и драгоценные перстни. Один из них догадливый офицер тут же подарил самому камердинеру, а благодетельнице Нарышкиной поднёс часы за две тысячи рублей[631]. 26 июня появление на обеде государыни нового лица впервые зафиксировал камер-фурьерский журнал.

Так был приближен к Екатерине последний из «случайных людей» её царствования. «Восходит новый фаворит — офицер Конной гвардии, мальчик двадцатилетний, которого наружность и внутренность не обещают долготы»[632], — писал в те дни бывший любимец П. В. Завадовский в Лондон своему другу С. Р. Воронцову. Однако он ошибся — новый избранник оставался с императрицей до её кончины.

Четвёртого июля именным указом было объявлено о пожаловании 22-летнего «гвардии Конного полка секунд-ротмистра Платона Зубова армии в полковники и в флигель-адъютанты» и вызове ему на смену из столицы в царскосельский караул его брата, поручика Валериана[633].

Михаил Гарновский в тот же день доложил Потёмкину: новый любимец расположился «в одном нижнем этаже того флигеля, который весь занимал граф Александр Матвеевич» (позднее этот флигель назовут Зубовским). Однако стоило новоиспечённому флигель-адъютанту захворать, как болезнь была «приписана сырости нижнего этажа» и он получил бывшие апартаменты Дмитриева-Мамонова на втором этаже, рядом с комнатами императрицы. Адъютант Потёмкина расписал новый расклад придворных сил:

«Николай Иванович (Салтыков. — И. К.) был и есть Зубовым протектор, следовательно, и полковнику Зубову наставник. Зубов-отец, друг князя Александра Алексеевича (генерал-прокурора Вяземского — И. К.), а Анна Никитична предводительствует теперь Зубовым и посему играет тут первую и знатную ролю. Вот новая перемена со своею лигою, которые, однако же, все до сих пор при воспоминовении имени его светлости неведомо чего трусят и беспрестанно внушают Зубову иметь к его светлости достодолжное почтение».

Шестого июля Екатерина отправила Потёмкину рекомендательное письмо нового фаворита («самой невинной души») и по-дружески пояснила: «А без сего человека, вздумай сам, в каком бы я могла быть для здоровья моём фатальном положении»[634].

Следом императрица известила, что у её нового избранника «сердце доброе и нрав весьма приятный, без злобы и коварства, и одно желание самое определённое — поступать по-доброму». В этом письме Екатерина сформулировала «должностную инструкцию» фаворита: «Четыре правила имеем, кои сохранить старание будет, а именно: быть верен, скромен, привязан и благодарен до крайности», — и не удержалась от добавления: «Наряду с этим Чернявый имеет весьма прекрасные глаза и очень начитан. Одним словом, он мне нравится, и ни единого рода скуки не проскользнуло между нами, вот уже четвёртая неделя, которая проходит так приятно»[635]. Потёмкин, приняв правила игры, ответил: «Матушка моя родная, могу ли я не любить искренно человека, который тебе угождает. Вы можете быть уверены, что я к нему нелестную буду иметь дружбу за его к вам привязанность».

Третьего октября Зубов стал кавалергардским корнетом с чином генерал-майора, то есть сменил Дмитриева-Мамонова на посту фактического начальника личной охраны императрицы[636]. В ноябре Гарновский известил Потёмкина, что фаворит «сильно старается вывести многочисленную фамилию свою в люди, о чём беспрестанно просьбами государыне докучает». Екатерина повелела приглашать его мать Елизавету Васильевну в эрмитажные собрания. Отец нового любимца вступил в должность обер-прокурора Сената с чином статского советника и не раз присутствовал во дворце на императорских обедах. По свидетельству Гарновского, он «принялся плотно стряпать по делам всех в государстве богачей, и сии весьма выгодные обороты приносят ему несравненно более пользы, нежели непосредственная царская милость». Но и преимущества последней оборотистый папенька не упускал: в 1789–1794 годах при раздаче «пустопорожних» земель в низовьях Волги он получил 87 422 десятины, для освоения коих перевёл на эти земли 400 душ своих крестьян[637].

Из писем императрицы Потёмкину следует, что она назначила новому любимцу своего рода испытательный срок. Шестидесятилетняя Екатерина пережила уже немало разочарований в своих избранниках, но последнему «ученику» регулярно выставляла отличные оценки:

«Новый твой корнет Кавал[ергардский] — человек обстоятельный, который доныне не балуется. Я им очень довольна, сей аттестат я ему должна» (4 октября 1789 года).

«Сие желание часто повторяем в разговорах с Платоном Александровичем, которым я весьма довольна, и ко мне привязан до крайности. Вот ему аттестат, как корнету Кавалергардского корпуса, к шефу оного» (25 ноября 1789 года).

«Платону Алекс[андровичу] даю самый лучий аттестат» (7 декабря 1789 года).

«Корнету твоему аттестат даю безпорочный» (1 марта 1790 года).

«Ему и брату его я продолжаю давать наилутчий аттестат» (8 апреля 1790 года).

«Твоему Кавалерг[ардскому] корнету непрерывно ни единой минуты продолжаю да[ва]ть самый лучий аттестат» (13 мая 1790 года).

«Корнет… продолжает непрерывно по-прежнему своё похвальное поведение» (28 июня 1790 года)[638].

После новогодних празднеств 1790 года Зубов получил первый орден — Святой Анны — из рук наследника престола Павла Петровича. Это была скорее «прикраса», поскольку голштинский орден тогда ещё не был государственной наградой Российской империи. Но в том же году по случаю мира со Швецией фаворит был пожалован орденом Святого Александра Невского, хотя к ратным трудам отношения не имел[639]. Можно полагать, что эта награда стала для него своего рода выпускным «аттестатом»…

Если сравнивать упоминания о Зубове и его предшественниках в камер-фурьерских журналах, можно убедиться, что Платон Александрович пришёлся ко двору в прямом и переносном смысле. Так, не слишком честолюбивый А. Д. Ланской в 1783 году отмечен на трапезах государыни 43 раза, А. М. Дмитриев-Мамонов в 1788-м обедал с ней 185 раз, а Зубов в 1790-м — 269 раз. Новый фаворит уже в августе упомянут среди счастливцев, коих императрица принимала вечером в своих личных покоях. Это время императрица обычно проводила «в разговорах» и за карточными играми (изредка играла и в шахматы); иногда посещала «благородные концерты» или представления в эрмитажном театре.

«Испытательный срок» Платон Александрович выдержал успешно, поскольку соответствовал «правилам» государыни. В письмах она не раз повторяла, что её новый избранник обладает «добрым сердцем» и привязан к ней «до крайности», к тому же отличается не по возрасту «похвальным поведением». К месту пришлись неплохое домашнее образование и «приятный нрав». В чём именно выражалось умение быть приятным во всех отношениях спутником опытной и властной женщины, попробуем определить с её собственных слов в письмах Потёмкину:

«…я должна ему отдать истинную справедливость, что привязанностию его чистосердечной ко мне и скромностию и прочими приятными качествами он всякой похвалы достоин» (1 ноября 1790 года).

«Я чрезвычайно довольна честностию, добросердечием и нелицемерной его привязанностию ко мне» (22 января 1791 года)[640].

На склоне лет, находясь на вершине славы, но в окружении интриговавших «партий» и корыстных честолюбцев, Екатерина всё больше ценила в людях именно личную преданность, искреннюю, почти сыновнюю любовь. А Зубов именно эти качества и демонстрировал. Одна из его записочек, адресованных «матушке», гласила:

«Бог свидетель, сколко я чувствую цену ваших ко мне милостей и твёрдую надежду полагаю доказать вам и уверить вас во всё время жизни мою к вам привязанность и благодарность. Знаете ли вы, что я считаю, что ваше обо мне заключение побуждает меня быть таковым, как вы меня описываете. Долг мой есть теперь посвятить себя, все часы и жизнь мою на пользу дел ваших и на службу отечеству. Когда вы надеетесь, что способности мои могут приобресть благоволение ваше, способности, на кои по неопытности моей я так мало надеюсь»[641].

Ранее обладавшая отменным здоровьем шестидесятилетняя государыня стала сдавать. Её мучили шум в ушах, «спазмы» и «колики», «колотье с занятием духа»; но обращаться к врачам она не любила, «полагаясь на натуру». В сентябре 1790 года она написала Потёмкину:

«…кашель у меня, и грудь и спина очень болят. Я два дни лежала на постеле, думала перевести всё сие, держась в испарине, а теперь слаба и неловко писать. Твой корнет за мною ходит и такое попечение имеет, что довольно не могу ему спасиба сказать».

Платон Александрович обладал не только столь ценными в глазах императрицы качествами, но и привлекательной внешностью: стройный брюнет с большими чёрными глазами, приятными манерами и звонким голосом. Даже недоброжелатели отмечали, что фаворит «очень хорошо говорил по-французски; он получил некоторое воспитание, обнаруживал гибкий и образованный ум, немного рассуждал о литературе и музицировал» и к тому же не в пример предававшейся разгулу гвардейской молодёжи жил скромно[642].

До поры любимец являлся лишь приятным спутником в приватном обиходе государыни. Но уже в 1790 году та начала вводить его в большую политику. В июне высочайший рескрипт российскому послу в Вене князю Д. М. Голицыну сообщил об отправке любителю и знатоку по конской части австрийскому канцлеру князю Венцелю Антону Кауницу персидской лошади — с добавлением, что ещё трёх посылает «от себя» её фаворит. Сам он в письме дипломату скромно пояснил, что, исполняя поручение императрицы, осмелился передать главе австрийского правительства и свои подарки. Посол всё понял правильно и в сентябре заверил Зубова, что Кауниц лично осмотрел лошадей и нашёл их «превосходными»[643].

Биографы Потёмкина и Зубова не раз указывали на стремление второго и стоявших за ним лиц подорвать влияние и «кредит» первого; однако имеющиеся источники не позволяют отследить эти усилия. А. Б. Лобанов-Ростовский, первый составитель биографии Зубова, привёл якобы высказанную тем своему управляющему оценку их с Потёмкиным отношений: «Хотя я победил его наполовину, но окончательно устранить с моего пути никак не мог, а устранить было необходимо, потому что императрица всегда сама шла навстречу его желаниям и просто боялась его, будто взыскательного супруга. Меня она только любила и часто указывала на Потёмкина, чтобы я брал с него пример»[644]. Можно поверить, что фаворит желал устранить соперника, несоизмеримо превосходившего его влиянием; но к достоверности такого рода воспоминаний, к тому же дошедших через третьи руки, надо относиться с осторожностью. Светлейший князь до конца жизни оставался ближайшим другом и советником императрицы с самыми широкими полномочиями, тогда как об участии Зубова в государственных делах при жизни Потёмкина говорить не приходится.

Двенадцатого октября 1791 года курьер привёз в столицу весть о смерти Потёмкина. Екатерина была потрясена. «Слёзы и отчаяние. В 8 часов пустили кровь», — зафиксировал в дневнике Храповицкий. Следующий день императрица провела в покоях, не желая никого видеть. Мы не знаем, как вёл себя Зубов в эти тяжёлые для Екатерины дни. Скорее всего, он как мог утешал повелительницу, но едва ли скорбел об утрате — теперь никто не мог помешать его вступлению на государственное поприще. Похоже, так думала и сама Екатерина. 23 октября 1791 года она написала Гримму:

«Ах, боже мой! Опять нужно приняться и всё самой делать. Нет ни малейшего сомнения, что двое Зубовых подают более всего надежд; но подумайте, ведь старшему только 24-й год, а младшему нет ещё и двадцати. Правда, они люди умные, понятливые, а старший обладает обширными и разнообразными сведениями. Ум его отличается последовательностью, и поистине он человек даровитый»[645].

Цена «случая»

Став любимцем императрицы, Зубов автоматически получил за казённый счёт «и стол, и дом». «Генерал-маиор и кавалер» с лета 1789 года и до конца екатерининского царствования жил в Зимнем дворце. Личные покои Екатерины располагались в юго-восточном угловом ризалите, выходящем на Дворцовую площадь. Молодой офицер обосновался под ними на первом этаже — в апартаментах, традиционно занимаемых фаворитами, начиная с Григория Орлова; там же находилась и баня-«мыленка», стены которой помнили романтические свидания государыни с Потёмкиным.

Право попасть в личные апартаменты императрицы имели немногие. Такие счастливцы проходили из тронного зала в столовую («обеденную залу», иначе — «кавалерскую» или «биллиардную») и далее в парадную спальню, называемую ещё «бриллиантовой комнатой», поскольку там хранились в шкафах императорские регалии и драгоценные вещи, предназначенные для награждений и подарков[646]. В «бриллиантовой» по вечерам собиралось избранное общество для бесед и игры в карты.

«Собственно при делах бывшие» секретари и служители пользовались малой лестницей, по которой можно было сразу попасть в комнату, «где на случай скорого отправления приказаний государыни стоял за ширмами для статс-секретарей и других деловых особ письменный стол с прибором». Сюда, в «секретарскую», Екатерина выходила к доверенным визитёрам из своей «уборной» комнаты, находившейся рядом с её настоящей, непарадной спальней, но могла «слушать» дела и там. Другой выход из той же спальни вёл «в кабинет и зеркальную комнату, из которой один ход в нижние покои, где… жил П. Зубов, а другой прямо через галерею, в так называемый ближний дом (Малый Эрмитаж. — И. К.), где прежде жил кн. Потёмкин, а после кн. Зубов»[647].

Таким образом, фаворит, минуя приёмные, тронный зал и «секретарскую», поднимался с «низу» прямо в «зеркальную комнату» и кабинет государыни (нынешние выставочные залы Эрмитажа с экспозицией французского искусства XVI–XVII веков), где она по утрам читала или писала указы и письма. Оттуда можно пройти через галерею в «ближний дом» (старый Эрмитаж), где Екатерина иногда жила по весне. Сама императрица тоже время от времени поднималась к себе «через покои графа Платона Александровича».

Свои апартаменты имелись у фаворита и в Царском Селе. Там для Екатерины в 1779–1785 годах был построен флигель, интерьеры которого создавали шотландский мастер Чарлз Камерон и итальянец Джакомо Кваренги. В нижнем этаже флигеля по очереди размещались фавориты: Потёмкин, Ланской, Дмитриев-Мамонов и Зубов, по имени которого корпус и называется ныне. Однако последний, как уже было сказано, занимал и помещения на втором этаже рядом с комнатами Екатерины. Он имел свой проход во двор — «зубовский подъезд».

Знатный чешский путешественник граф Иоахим Штернберг оставил описание воскресного выхода государыни в Зимнем дворце, при котором присутствовал на рубеже 1792 и 1793 годов:

«Императрице предшествует многочисленная толпа камергеров, идущих попарно; за ними следуют государственные министры; наконец, отдельно от других, появляется в генеральском мундире, особенно блестящем, любимец императрицы. Он среднего роста, очень худощав, имеет довольно большой нос, чёрные волосы и такие же глаза. Внешность его не представляет ничего величественного; скорее в нём есть какая-то нервная подвижность; фамилия его Зубов, он татарского происхождения… При входе этого важного лица все головы склоняются и блаженная улыбка появляется на лицах тех людей, которые находятся вечно в погоне за богатством, властью и высочайшей милостью. Непосредственно за ним появляется на пороге государыня, и все по очереди подходят к её руке»[648].

На портрете кисти знаменитого австрийца Иоганна Баптиста Лампи изображена статная монархиня с гордо поднятой головой, одной рукой по-дамски подбирающая юбку, другой легко, но уверенно держащая скипетр. Возраст императрицы невозможно определить: изъяны фигуры задрапированы платьем; второй подбородок скрыть уже нельзя, однако лицо гладко и румяно, а кожа нежна, как в юности… Несомненно, государыня осталась довольна — недаром живописец получил в феврале 1793 года гонорар в 12 тысяч рублей[649].

В жизни же вид юного красавца очевидно диссонировал с обликом пожилой Екатерины. Но она не желала смириться с возрастом. Императрице, чтобы чувствовать себя молодой, был нужен верный друг для поддержки и в делах, и в повседневной жизни. Заботливый, обладавший «bonnes maniers» Зубов идеально подошёл. К тому же он соответствовал любимому типажу государыни: был, на профессиональный взгляд художницы Виже-Лебрен, «худощав, прекрасно сложён и с правильными чертами лица»[650].

Камер-фурьерские журналы постоянно фиксировали приглашение Платона Александровича на императорские обеды и даже иногда особо отмечали его отсутствие[651]. Он вошёл в узкий круг людей, с которыми Екатерина предпочитала проводить время. Это уже упомянутые статс-дама Анна Никитична Нарышкина, доверенная камер-фрейлина Анна Степановна Протасова; обер-гофмаршал Григорий Никитич Орлов (дядя фаворита Григория Орлова), участник переворота 1762 года и убийства Петра III гофмаршал князь Фёдор Сергеевич Барятинский (соответственно президент и вице-президент Придворной конторы); шталмейстер генерал-поручик Василий Михайлович Ребиндер; генерал-адъютанты — генерал-аншефы Валентин Платонович Мусин-Пушкин, Николай Иванович и Иван Петрович Салтыковы, Яков Александрович Брюс, генерал-поручик Фёдор Евстафьевич Ангальт. В этой компании Екатерина вместе с фаворитом переезжала из Зимнего дворца в Таврический, в Петергоф и Царское Село, отправлялась в гости на приморские «дачи» вельмож, «прогуливалась» на шлюпках по Неве и в карете по улицам столицы, по окрестностям летней резиденции, каталась по аллеям царскосельского парка.

Уже в 1789 году Зубов в собственных дворцовых «покоях» устраивал «как для знатных российских господ, так и господ чужестранных министров… вечерний стол»; подобные ужины он давал и в своих апартаментах царскосельского дворца, где жил летом во время пребывания там императрицы[652].

Стоит отметить, что Зубов, в отличие от предшественников, не получал «деревень», «пенсиона» или иных денежных выдач (указы и книги прихода и расхода «комнатных сумм» не содержат данных о подобных пожалованиях). Иногда ему выдавались из «комнатных» денег 500 рублей, 300 или тысяча червонцев «на известное употребление»; но эти сравнительно небольшие деньги предназначались для передачи другим лицам. Очевидно, фаворит благоразумно ничего не просил, давая своей покровительнице возможность лишний раз убедиться в его бескорыстной привязанности. Не случайно им был избран девиз к княжескому гербу: «Non sibi, sed imperio» — «Не себе, но государству».

Конечно, Зубов жил во дворце на всём готовом и едва ли в чём-то нуждался. По мнению светского общества, у него были «отличный повар и ежедневно стол на 30 человек»[653]. Компетентный Грибовский указал, что «стол графа П. А. Зубова, графа Н. И. Салтыкова и графини Браницкой стоил придворной конторе по 400 руб. в день, кроме напитков, которые с чаем, кофеем и шеколадом стоили не менее половинной против стола суммы»[654]. Когда в 1796 году Придворная контора подала императрице доклад о необходимости сокращения расходов с четырёх до трёх миллионов рублей в год, оказалось, что за предыдущий год на столование Платона Александровича было потрачено 111 801 рубль и отдельно на вина ещё 41 423 рубля.

В «мясоедные дни» трапеза фаворита обходилась в 160 рублей 30 копеек в день плюс ещё 36 рублей 31 копейку каждую неделю. В число ежедневных припасов входили телёнок, два окорока, восемь фунтов ветчины, два гуся и утка, 50 раков, 50 картофелин (этот тогда ещё редкий овощ покупался по 40 копеек за сотню штук), 14 рябчиков, 11 куриц, два каплуна, пулярка, три индейки, три тетерева, два зайца, разнообразная рыба (судак, налим, сиг, лосось), четыре штофа водки, три штофа рома и несколько бутылок белого и красного вина. После сокращения пришлось ограничиться восемью «украинскими яблоками» вместо десяти, восемью рябчиками, двумя индейками, а от копчёной колбасы и вовсе отказаться; теперь на довольствие фаворита выделялось всего 87 рублей 95 копеек в день и ещё 101 рубль 43 копейки еженедельно[655].

Для сравнения: столование самой Екатерины в 1795 году обошлось в 139 919 рублей; ещё 26 981 рубль истрачено на «питья» и 144 рубля 94 копейки на корм для её любимых собачек; на продукты для цесаревича Павла и его супруги — 231 648 рублей[656]. Конечно, такое количество еды поглощалось не только хозяевами, но и их гостями и обширным штатом, а многое оставалось несъеденным к радости прислуги.

Судя по отзывам наблюдательных дам и портретам, блестящий придворный екатерининского века выглядел достойно, но не «мотал» и не влезал в долги. Заметим, что аккуратность в денежных делах была не самой типичной чертой вельмож того времени. Впоследствии же, став крупным помещиком, Зубов даже приумножил свои владения, сам вёл хозяйство и даже отличался некоторой скупостью.

Преданность и усердие «Чернявого» были вознаграждены иным способом, тешившим его честолюбие. Если орден Александра Невского и генеральский чин можно считать лишь отличиями за соответствие «должности», то следующее повышение вводило фаворита в ряды высшей чиновной иерархии. Именной указ от 12 марта 1792 года гласил: «Во всемилостивейшем уважении за усердную службу генерал-майора Платона Зубова, отличные и ревностные труды его в делах, под собственным нашим руководством им производимых, пожаловали мы его в наши генерал-адъютанты»[657]. В 1793 году Зубов стал кавалером высшего прусского ордена Чёрного Орла, в 1794-м получил вторую по значимости прусскую награду — орден Красного Орла, а также польский орден Святого Станислава.

Двадцать третьего июля 1793 года Платон Александрович был удостоен высшей российской награды — ордена Святого Андрея Первозванного, к которому в следующем году прибавилась орденская бриллиантовая звезда из «комнатных» запасов императрицы, оценённая в 17 750 рублей[658]. Он также получил украшенный крупным солитером миниатюрный портрет Екатерины II[659], который «имел счастье» носить на груди. Такое пожалование считалось одним из наиболее почётных отличий, поскольку демонстрировало личное августейшее доверие и благоволение. На скульптурном бюсте работы Федота Шубина молодой вельможа изображён в парадной кирасе, мантии, орденских лентах; но главными его наградами, видимо, считались именно этот портрет императрицы и аграф с её вензелем на мантии, тогда как прочие орденские знаки были спрятаны в складках материи.

У секретаря саксонского посольства Гельбига не хватало слов при описании богатства фаворита:

«Перечислить все земли, деньги и драгоценности, полученные Зубовым, было бы слишком трудной задачей, которую и он сам, быть может, не разрешил бы. Вероятно, они не менее того, что получил Ланской, но если присовокупить ещё и то, что получили родители и братья Зубова, то окажется, что последний любимец Екатерины стоил государству значительно более, чем Ланской. <…> Суммы, полученные им чистыми деньгами, невозможно определить, как, равным образом, его драгоценности. Его костюм всегда блистал отборными бриллиантами»[660].

Информацией о количестве и качестве бриллиантов Зубова мы не располагаем, однако едва ли на официальных мероприятиях царский любимец выглядел скромно; к примеру, в 1794 году Екатерина подарила ему двое часов, табакерку, и бриллиантовый перстень[661]. Но оделять его деньгами и «деревнями» императрица не спешила. В 1793 году по случаю окончания Русско-турецкой и Русско-шведской войн она предполагала поощрить фаворита Чигиринским староством на Украине, но в итоге в наградной росписи от 2 сентября ему (а также Безбородко, Салтыкову и графу Ивану Андреевичу Остерману) за «усердные и ревностные труды его, паче же в деле возвращения и соединения древних российских областей» «деревня» была только обещана[662]. Ждать пожалований пришлось долго — пока не были учтены и описаны имения в «новоприсоединённых» губерниях, конфискованные у прежних владельцев.

Свою «деревню» Платон Александрович наряду с другими деятелями получил только в августе 1795 года по случаю окончательного решения «польского дела» — третьего раздела Речи Посполитой. Но зато это был поистине царский подарок: из розданных тогда 110 тысяч душ Платону Александровичу досталось больше всех — его «похвальные и ревностные труды» были вознаграждены Шавельской «экономией» в Литве с 13 669 душами[663].

Кроме того, у семейства Зубовых в Петербурге на берегу Фонтанки был дом, где проживала переехавшая из Москвы после смерти мужа мать фаворита графиня и статс-дама Елизавета Васильевна. Отец успел приобрести у наследников канцлера М. И. Воронцова его «славную дачу» Новознаменку по Петергофской дороге[664]. Надо полагать, сам Платон Александрович бывал там редко — он постоянно жил во дворце на прямом содержании государыни, чей «комнатной доход» в 1791 году составил 4 088 380 рублей. Документы Кабинета не отражают отдельные траты на него в виде «пенсиона» или иных пожалований — пожалуй, кроме денег на ремонт его апартаментов. Только 20 апреля 1796 года императрица приказала выдать персонально Зубову «во уважение отличных трудов его на пользу службы» 100 тысяч рублей[665]. Но это был не самый щедрый подарок; в былые времена Григорий Орлов ежегодно получал 100 тысяч на именины, а Потёмкин — 75 тысяч «пенсиона».

Оборотной стороной медали были разнообразные и многочисленные казённые и приватные обязанности, которые нужно было неуклонно исполнять, сообразуясь исключительно с желаниями императрицы и не беря в расчёт собственные.

По должности генерал-адъютанта Зубов был допущен в личные апартаменты государыни и мог беспрепятственно с ней общаться, что даже для некоторых знатных и высокочиновных лиц являлось недостижимой мечтой. Генерал-адъютанты наряду со статс-секретарями императрицы имели право передавать любым персонам и инстанциям её устные повеления, не всегда подлежавшие огласке. Кроме того, фаворит нёс недельное дежурство в покоях императрицы в очередь с военачальниками и государственными мужами. В 1793 году он состоял дежурным 15 раз, а уже в 1794-м — 25 раз, тогда как П. Б. Пассек — 21 раз, Ф. Е. Ангальт — пять, И. П. Салтыков был назначен всего дважды, да и то один раз его из-за болезни заменил Зубов. В 1795 году фаворит дежурил 26 раз — в общей сложности полгода, и сменял его только Пассек. (Подсчитано нами по «журналам именных указов и повелений за подписанием дежурных господ генерал-адъютантов» за 1793, 1794 и 1795 годы[666].)

Ещё одной придворной обязанностью Зубова стало формальное командование корпусом кавалергардов: шеф корпуса подписывал приказы о производстве подчинённых в очередные чины, об изменении окладов, о «выключке» их к статским делам или в отставку «на своё пропитание». Повседневной же караульной службой кавалергардов ведал их вахмистр генерал-майор Василий Зайцев[667].

В качестве генерал-адъютанта Зубов представлял императрице допущенных к августейшей аудиенции иностранных вояжёров, отличившихся военных, важных гостей — к примеру, депутатов польской Тарговицкой конфедерации или графа д’Артуа, младшего брата казнённого Людовика XVI и будущего короля Франции. Среди представляемых были и экзотические восточные персонажи: мурза Ногайской орды Баязет, крымский «султан» Махмет-Гирей и турок Батал-паша, разбитый и захваченный в плен в сражении на Кубани в 1790 году.

Зимой Екатерина выезжала редко, но летом её свите было куда больше хлопот. Она любила прохаживаться по царскосельскому парку, могла обойти кругом немалый пруд или прогуляться за Гатчинские (Орловские) ворота вдоль Боурова канала. Во время таких моционов устраивались игры с участием молодых придворных:

«В xopoшиe вечера государыня гуляла со всем двором в саду и, возвратясь с прогулки, садилась на скамейке против монумента Румянцева. Здесь начиналась игра a la guerre[668], или, как называли, в “знамёна”. Кавалеры и фрейлины разделялись на две партии: одна становилась у дворца, другая к стороне концертной залы. У каждой было своё знамя; кто отбивал знамя, тот одерживал победу. Арбитром был князь Барятинский; он садился на ступеньки монумента. “Attention, messieurs[669]!” — кричал он, и игра начиналась; бегали, ловили друг друга, употребляли все хитрости, чтобы отбить знамя. В этой игре князь Зубов и камергер М. П. (Николай Михайлович Мусин-Пушкин. — И. К.) отличались. Быстрее их никто не бегал»[670].

Платон Александрович вместе с Екатериной плавал на лодке по прудам, катался по аллеям в царском фаэтоне. Иногда государыня совершала дальние прогулки в каретах: вокруг Царского Села, по «павловской дороге» или «по петербургской дороге до Пулковской слободы». Летними вечерами было уместно устроить государыне какой-нибудь маленький сюрприз: представить ей выученных неким англичанином «смеющихся» и даже «лающих» уток или двух настоящих «американцев» — надо полагать, натуральных индейцев[671].

Наиболее престижным было право посещения собственных покоев императрицы в вечернее время. Попасть в число приглашённых туда или в Эрмитаж считалось большой честью, которой удостаивались лишь самые близкие придворные и особо пожалованные такой милостью гости не из их числа. Главным же достоинством эрмитажных собраний была благопристойная свобода от этикета, когда в зрительном зале и за столом гости в отсутствие слуг могли общаться на равных.

В Царском Селе летние вечера проходили ещё более непринуждённо: государыня «благоволила некоторое время препроводить в разговорах на колоннаде, потом гулять по саду, а напоследок в Арабесковой комнате до 10-ти часов вечера ж играть в шахматы», которые в 1792–1793 годах предпочитала картам. Иногда камер-фурьерские журналы особо отмечали, что фаворит в «вечеровое время» играл с государыней на бильярде в карамболь, за карточным столом в бостон, вист или рокамболь. Кроме Зубова, постоянными карточными партнёрами императрицы являлись граф А. С. Строганов, обер-камергер И. И. Шувалов, старый камергер и участник переворота 28 июня 1762 года Е. А. Чертков: «Князь Зубов и старик Ч[ертков] составляли всегдашнюю её партию, четвёртый [партнёр] переменялся. Старик Ч. за бостоном горячился и даже до того забывался, что иногда кричал; это забавляло государыню»[672]. Зубов также «препровождал» Екатерину на официальных выходах, визитах в «вольный маскарад» или прогулках в «зверинец».

Все эти занятия требовали светского лоска, безупречного французского языка, танцевального мастерства (на больших и «комнатных» балах Зубову случалось открывать бал в паре с одной из великих княжон), некоторого интеллектуального багажа по части словесности и искусств и, главное, умения быть обаятельным кавалером.

К примеру, 10 октября 1790 года Екатерина взяла Зубова на «пробу» (генеральную репетицию) своей драмы «Олегово правление». Творением императрицы-драматурга, конечно, полагалось восхищаться, но для комплимента надо было иметь некоторое представление о древнем князе и его эпохе. Нужно было выучить хотя бы несколько шахматных дебютов, уметь отправить бильярдный шар в лузу и поддержать разговор о русских или французских комедиях, ставившихся в Эрмитажном театре. «…он слишком занят тем, чтобы производить впечатление человека большого ума, отыскивая в книгах накануне то, что он скажет на следующий день»[673] — этими словами камер-юнкер Фёдор Ростопчин хотел уязвить выскочку Зубова, но невольно признавал, что тот был не так прост и заранее готовился к появлению в избранном обществе.

Фавориту нельзя было не разделять увлечений государыни. Зубов стал через купца Альфонса Милиоти приобретать статуи и бюсты из парижского дворца герцога Ришелье и коллекционировать «антики», картины и эстампы. Эта коллекция хранилась в Таврическом дворце под надзором Грибовского — с того и спросили при Павле за утраты при её передаче в Эрмитаж[674].

Вечерами в царскосельском парке звучали «русские песни» или «итальянская вокальная и инструментальная музыка» — тут-то Платону Александровичу и пригодились его музыкальные способности. На дворцовых концертах фаворит играл на скрипке дуэтом с великим князем Александром, на его «ужинах» с избранными гостями «обыкновенно исполнялась самая превосходная музыка»[675].

Кажется, фавориту всё перечисленное удавалось. Из письма Екатерины Гримму 1794 года следует, что Зубов знал итальянский и «прочитал всё лучшее, написанное на этом языке»[676]. Он научился разбираться в любимых Екатериной камеях и даже смог определить, что на одной из них вырезан портрет сиракузского тирана Гелона[677].

Даже не расположенная к Зубову графиня Варвара Головина отметила, что у него «довольно образованный ум, хорошая память и способность к музыке». К достоинствам относились также «большие чёрные глаза» и «ленивый томный вид», который «носит отпечаток беспечности его характера»[678]. «Томный вид» спишем на особенности дамского восприятия, но вот насчёт «беспечности» можно поспорить.

Зубов понимал, что его «случай» может закончиться, а потому осторожно отвечал просителям, что готов быть им полезным, но «всё зависит от милости её величества и ни он, ни кто другой не имеет достаточно влияния, чтобы подействовать на её решения»[679]. При этом он старался иметь в окружении императрицы свою «партию». К ней относили камер-фрейлину Анну Протасову, «некрасивую и смуглую, как негритянская королева с острова Таити». «Клевретом Зубова» называли французского офицера-эмигранта графа Валентина Эстергази, в сентябре 1791 года прибывшего в Петербург с письмами от братьев короля Людовика XVI, с помощью фаворита получившего аудиенцию у Екатерины и в дальнейшем вошедшего в её ближайшее окружение.

Другими его клиентами стали камергер барон Отто Магнус Штакельберг и камер-юнкер и адъютант генерала И. П. Салтыкова граф Фёдор Головкин — по мнению графини Головиной, «полный злого остроумия и дерзкий… чтец и лакей Зубова»[680]. К «группе поддержки» можно отнести также генерал-адъютанта П. Б. Пассека и изящного придворного, камергера (впоследствии гофмаршала) Степана Степановича Колычева, игравшего на скрипке вместе с фаворитом. Граф Фёдор Ростопчин летом 1794 года писал в Лондон С. Р. Воронцову, что Зубов «делает всё через посредство графини Шуваловой (гофмейстерины двора великого князя Александра и его супруги Елизаветы Алексеевны. — И. К.) и окружает себя лицами, которые ему многим обязаны»[681]. Наконец, при участии в делах внешней политики фаворит использовал компетентного члена Коллегии иностранных дел Аркадия Ивановича Моркова.

В 1793 году Зубов позировал Лампи, уже создавшему парадный портрет императрицы. В отличие от своих бравых «предместников» в мундирах и орденах он изображён скромным тружеником, который и дома (ибо сидит не при мундире в присутствии, а в шлафроке с меховой опушкой) работает за письменным столом с документами. Только уверенный взгляд да изысканная небрежность в одежде подсказывают, что портретируемый — не простой чиновник, а важная персона, в тиши кабинета вершащая судьбы стран и народов, что подтверждается красноречивой деталью — картой Польши, только что подвергшейся второму разделу.

Очевидно, художник угадал желание фаворита быть не мальчиком для утех старевшей императрицы, а государственным мужем. В январе того же года тот вместе с отцом и братьями был возведён в графы Священной Римской империи, а орден Святого Андрея Первозванного получил в июле именно за «польское дело». Поэтому на другом портрете кисти Лампи он предстаёт уже во всём вельможном блеске: в орденской мантии, со звездой, знаком ордена на золотой цепи и наградным портретом императрицы, обрамлённым бриллиантами.

За несколько лет Зубов привык к своему положению и почёту. Нрав повелительницы он постиг, а потому держался с ней со смирением, что в отношении других персон делал не всегда. Уже в самом начале зубовского «случая» вынужденный прибегнуть к его помощи Г. Р. Державин посетовал:

«Как трудно доступить до фаворита! Сколько ни заходил к нему в комнаты, всегда придворные лакеи, бывшие у него на дежурстве, отказывали, сказывая, что или почивает, или ушёл прогуливаться, или у императрицы. Таким образом ходя несколько [раз], не мог удостоиться ни одного раза застать его у себя. Не осталось другого средства, как прибегнуть к своему таланту»[682].

Видимо, впоследствии поэт, ставший в 1793 году сенатором, получил свободный доступ «в беседу» с фаворитом, которым в стихотворении «К лире» (1794) то ли притворно, то ли искренне восхищался, отождествляя с героями греческой мифологии:

…Души все льда холоднее.

В ком же я вижу Орфея?

Кто Аристон сей младой?

Нежен лицом и душой,

Нравов благих преисполнен?

Кто сей любитель согласья?

Скрытый зиждитель ли счастья?

Скромный смиритель ли злых?

Дней гражданин золотых

Истый любимец Астреи!

Ещё одна составляющая цены фавора — отсутствие частной жизни. В 1792 году вошло в обычай присутствие столичного общества при пробуждении и «торжественном вставании» фаворита, описанное молодым польским аристократом Адамом Чарторыйским, прибывшим просить о возвращении секвестрованных имений:

«Огромная толпа просителей и придворных всех рангов собиралась, чтобы присутствовать при туалете графа… Обе половины дверей растворялись. Зубов входил в халате, едва одетый в нижнее бельё. Лёгким кивком головы приветствовал он просителей и придворных, стоявших почтительно вокруг, и принимался за совершение туалета. Камердинеры подходили к нему, чтобы зачесать и напудрить волосы. В это время появлялись всё новые и новые просители. Они также удостаивались чести получить кивок головы, когда граф замечал кого-нибудь из них. Bсе со вниманием следили за мгновением, когда взгляд их встретится с его взглядом. <…> Bсе стояли, никто не cмел произнести ни одного слова. Каждый вручал свои интересы всемогущему фавориту в немой cцене, красноречивым молчанием. Никто, повторяю, не раскрывал рта, разве что сам граф обращался к кому-нибудь с каким-либо словом, но никогда по поводу просьбы. Часто граф не произносил ни одного слова, и я не помню, чтобы когда-нибудь он предложил кому-либо cесть, исключая фельдмаршала Салтыкова, который был первым лицом при дворе и, как говорят, устроил карьеру Зубовых. <…>

Обыкновенно в то время, когда Зубова причёсывали, секретарь его, Грибовский, подавал ему бумаги для подписи. Просители говорили друг другу на ухо, сколько нужно было заплатить этому секретарю, чтобы иметь успех у его начальника… он принимал этих просителей с такой же гордостью, как и его хозяин. По окончании причёски, подписав несколько бумаг, граф одевал мундир или сюртук и удалялся в свои покои»[683].

Среди толпившихся в покоях фаворита встречались заслуженные люди. Молодой камер-юнкер Фёдор Ростопчин в сентябре 1795 года писал в Лондон российскому послу С. Р. Воронцову:

«Есть здесь генерал-лейтенант Кутузов, тот самый, который был посланником в Константинополе. Он приходит к графу Зубову за час до его пробуждения, готовит ему кофе (имея притязание особенно искусно варить его) и при множестве посетителей наливает его в чашку и несёт бесстыдному фавориту, лежащему в постели»[684].

Зачем будущему фельдмаршалу и победителю Наполеона нужно было так угодничать перед Зубовым? Возможно, в благодарность за посредничество в ознакомлении императрицы в октябре 1794 года с результатами деятельности своего весьма ответственного посольства в Турцию (военно-топографическим описанием дорог от Дуная до Константинополя, добытыми через «посторонних людей» картами берегов Мраморного и Чёрного морей и снятыми его офицерами под носом у неприятеля планами окрестностей турецкой столицы с укреплениями[685]) и в расчёте на дальнейшую протекцию.

«Возмутительная гордость» фаворита обижала честолюбцев, но не мешала им стоять в «презренной толпе» в его передней. Тот же Ростопчин подал Зубову прошение о своём назначении в штат посольства в Лондоне. Воронцов же рекомендовал ему своего протеже — молодого графа Виктора Кочубея, племянника Безбородко[686].

После обеда фаворит устраивал приёмы для узкого круга — «собрания друзей», где тоже можно было решить вопросы, интересовавшие приглашённых[687]. Таким путём Чарторыйский получил снятие секвестра с имений отца, а Кутузов — две тысячи душ «за службу его в вечное и потомственное владение».

Однако просители не всегда добивались результата. Племянник И. И. Шувалова камергер Ф. Н. Голицын с обидой вспоминал:

«Я желал быть назначен посланником к сардинскому двору. Несколько раз я сперва приезжал и всё его не мог видеть. Наконец, он меня допустил. Я его нашёл читающим и запечатывающим бумаги. Сколь скоро я объяснил ему мою нужду, он мне с холодным видом ответствовал, для чего я не чрез графа Безбородку прошу. Я сказал ему, что я надеялся, если он сделает мне милость и захочет в сём случае помочь, что я скорее достигну своей цели. Письмо он взял, не уверив меня ни в чём. После того, хотя он меня и часто видел, но никогда не упомянул даже, что письмо подано. Вот как он обращался!»[688]

Но всегда ли праведным было благородное негодование? Исследовательница екатерининской эпохи И. де Мадариага заметила: «Нужно делать скидку на возраст их (жалоб. — И. К.) авторов: они принадлежали к молодому поколению… Они при любых обстоятельствах желали бы перемен, что естественно для всех молодых честолюбцев в конце каждого долгого царствования»[689]. Добавим, что Ростопчин состоял камер-юнкером при «малом дворе» полуопального наследника престола Павла, а потому карьерный взлёт ему не светил.

Были ли публичные процедуры в опочивальне платой за «случай», способом любимца императрицы потешить самолюбие или данью времени? Менее пристрастный современник, ординарец генерал-адъютанта Н. И. Салтыкова Владимир Левенштерн считал их нормой:

«Совершенно верно, что граф (впоследствии князь) Салтыков мылся, полоскал зубы и одевался в присутствии всех господ, украшенных лентами, которые почитали за счастье присутствовать при его туалете. Князь Зубов причёсывался при них, и их одежда была покрыта пудрой, но они не счищали её и, проходя по другим залам, гордились тем, что могли сказать и даже доказать с полной очевидностью, что они были у него. И, однако, тот же гордый и высокомерный князь Зубов ни перед кем не возвышал голоса; этого никто бы не потерпел! Присутствовать при туалете — не противоречило тогдашним нравам; но относительно всего другого все требования вежливости и всё то, чего требовала честь, соблюдалось строго»[690].

Характерно, что вышеупомянутого камергера Голицына, как и других представителей высшего общества, обижало не столько неисполнение его просьбы, сколько высокомерное отношение фаворита к людям одного с ним круга.

Другие современники также смотрели на «должность» Платона Александровича без осуждения. Сын потёмкинского адъютанта граф Александр Иванович Рибопьер, впоследствии действительный тайный советник и обер-камергер, «домашний человек во дворце», с благоговением вспоминал дни своей юности: «Принадлежать ко двору, носить красные каблуки и иметь свободный доступ к государыне считалось выше всего», — и объяснял молодому поколению дух екатерининского царствования:

«Обожание монархини было до того сильно развито в то время, что милость её давала лицам, ею облечённым, неоспоримые права на внимание и почёт общества… Кто не жил в это время, не может составить понятия о том, каково было положение князя Потёмкина или даже князя Зубова. Перед ними преклонялись не из подлости, а по уважению к выбору государыни, по той религиозной привязанности, которую все к ней ощущали»[691].

Фаворит постоянно находился под прицелом пристрастных глаз недоброжелателей, жаждавших быть свидетелями его прокола. Но к тому времени он настолько уверился в прочности своего положения, что осмеливался на маленькие невинные любовные интрижки. В апреле 1793 года императрица отчего-то обеспокоилась отлучками своего генерал-адъютанта, однако получивший приказ проследить за его поездками доверенный камердинер Захар Зотов ничего предосудительного не обнаружил[692]. А на следующий год во время пребывания двора в Царском Селе фаворит позволил себе поухаживать за обручённой невестой любимого внука государыни Александра Павловича, баденской принцессой Луизой Августой, ставшей великой княгиней Елизаветой Алексеевной. «Зубов влюблён в мою жену», — жаловался великий князь летом 1794 года придворной даме Варваре Головиной. О том же сообщил С. Р. Воронцову в Лондон Ф. В. Ростопчин:

«Граф Зубов влюблён в молодую великую герцогиню Елизавету. Судите же, насколько столь неразумная связь должна подогреваться невозможностью успеха. Он должен скрывать её на виду у всех. Возможно, безумная страсть заставляет его поверить, что те, кто у него заискивают, могут служить ему»[693].

О «преступной страсти» Зубова писал в мемуарах князь Адам Чарторыйский, который и сам долго испытывал нежные чувства к Елизавете Алексеевне[694].

Если верить запискам графини Головиной, увлечение Зубова поддерживала «партия» его поверенных в сердечных делах: графиня Е. П. Шувалова, граф Ф. Г. Головкин, граф О. М. Штакельберг, камергер С. С. Колычев, фрейлины княжны Голицыны. Фаворит смущал юную великую княгиню то внезапным появлением на прогулке, то нескромным подглядыванием в подзорную трубу за её окном, то сочинением и исполнением романса с «ясно выраженным объяснением в любви».

Великая княгиня и вправду была хороша собой, к тому же играла на арфе и прекрасно пела — не случайно императрица называла её «сиреной»[695]. Фаворит, как мы помним, тоже любил музицировать. Но неужели он настолько осмелел, чтобы рассчитывать на романтическое приключение с пятнадцатилетней супругой будущего наследника престола? Или это была интрига, в которой ключевую роль играла гофмейстерина двора великой княгини Е. П. Шувалова? Воспитатель Александра генерал-майор А. Я. Протасов отметил в дневнике, что придворная дама, исполненная «духом французских щеголих», сначала с помощью своей дочери сделала «на непорочность его (Александра. — И. К.) покушение, против которого добродетель его устояла», после чего начала ссорить молодых супругов, указывая великой княгине на ошибки её мужа и, кажется, поощряя увлечение фаворита[696].

Сам же Александр, по мнению его «дядьки» Протасова, сохранял «много децкости» и увлекался то театром, то военными играми «с ружьём», то музыкой, попутно приобретая от придворных кавалеров «вредные знания». Однако в этой ситуации и он чувствовал себя неловко. В ноябре 1795 года он жаловался своему другу Виктору Кочубею на придворных, интриговавших и поощрявших «страсть» Зубова, но боялся сделать неверный шаг:

«Она (графиня Шувалова — И. К.), граф Головкин, которого вы знаете, и Мятлев вскружили голову графу Зубову, которым овладела страсть, что рано или поздно может кончиться для него печально. Он влюблён в мою жену с первого же года нашей женитьбы, т. е. вот уже год и несколько месяцев. Судите сами, в какое затруднительное положение это ставит мою жену, которая — надо отдать ей полную справедливость — ведёт себя как ангел; но всё же нельзя не сознаться, страшно затруднительно, как вести себя по отношению к Зубову, тем более что его влюблённость в мою жену всем известна. Хорошо относиться к нему — это как-бы оправдывать его страсть; если же относиться к нему холодно с целью отучить его, то императрице, не знающей о страсти графа Зубова, может быть неприятно, что не оказывают внимания лицу, к которому она благоволит…»[697]

Великая княгиня проявила «величайшую осторожность и благонравие», и игра завершилась без особых последствий для фаворита. В декабре 1795 года Ростопчин сообщил С. Р. Воронцову:

«Двор сильно занят охлаждением императрицы к г. Зубову. Дворцовые обитатели что-то нашептали ей по поводу страсти фаворита к великой княгине Елизавете. Она перехватила несколько взглядов, разразилась сцена. Поссорились на несколько дней, потом помирились; но она озлоблена на графа Штакельберга, подозревая, что тот был поверенным в этой истории; она устроила ему такую неприятную сцену, что старый царедворец был вынужден покинуть двор и отправиться в свои имения по совету того же графа Зубова»[698].

Ростопчин явно поторопился с выводами, а потому спустя несколько месяцев, в феврале 1796-го, был вынужден констатировать: «Граф Платон пользуется благосклонностью, которая ставит его значительно выше князя Потёмкина».

К тому времени Зубов уже вышел из «внутренних покоев» в публичное служебное пространство. Но действительно ли не слишком образованный и не имевший опыта руководящей деятельности на военном и административном поприщах молодой придворный реально осуществлял ежедневное управление страной под крылом старевшей государыни?

«Трудолюбие, бескорыстие, усердие»

«Теперь не на кого опереться» — такой, по свидетельству Храповицкого, была реакция Екатерины II на известие о смерти Потёмкина. Однако уже через три дня статс-секретарь обнаружил записку государыни, «по коей заключил, что во всём опрутся на Зубова»[699].

Ряды талантливых соратников императрицы редели. У неё самой сил оставалось всё меньше; иногда она целые дни проводила в постели. 8 марта 1793 года Екатерина упала с лестницы и расшиблась. «Главное, что солнце на закате: не тот свет имеет, которым действует при востоке и во время полдня» — так П. В. Завадовский объяснил «восхождение» Зубова своему другу С. Р. Воронцову.

Десятого декабря 1791 года Зубов впервые «читал» государыне доклад Соляной комиссии. После этого дебюта она стала показывать и передавать фавориту деловые бумаги — документы о долгах Потёмкина и ревизии конторы придворного банкира Сутерланда; ему были вручены для ознакомления протоколы допросов арестованного издателя Н. И. Новикова и донесения с Кавказа генерал-аншефа И. В. Гудовича[700]. В июне 1792-го Зубов «поднёс» Екатерине доклад о награждениях за успехи русских войск в Польше, в сентябре занимался подготовкой указа об отставке тяжелобольного генерал-прокурора А. А. Вяземского. Через его руки стали проходить представления о «произвождении» по гвардии и статской службе[701].

«Генерал Зубов отличается трудолюбием, бескорыстием, усердием и замечательным складом ума; о нём скоро заговорят. От меня зависит, чтобы из него вышел фактотум (доверенное лицо. — И. К.)»[702], — убеждала Екатерина Гримма в мае 1792 года.

Для самого Зубова превращение из конногвардейского офицера в государственного мужа стало делом непростым. Его доклад «по гвардейским бумагам» вызвал августейшее неудовольствие; как отметил подслушивавший в приёмной Храповицкий, «было не без шума». Первые административные опыты фаворита вызвали злорадную критику. Завадовский писал в Лондон Воронцову:

«Молодой человек изо всех сил мучит себя над бумагами. Не имея ни беглого ума, ни пространных способностей, коими одними двигать бы возможно широкое бремя… Прилежен довольно и понятен; но без опытности посредственные дарования меньше успеха, чем медление в рассуждении дел, приносят, чему, однако ж, никак не внемлет»[703].

Храповицкий ехидничал: «Дуралеюшка Зубов удивился, услыша от Дмитрия Прокофьевича Трощинского (статс-секретаря. — И. К.), что секретари её величества докладывают по входящим бумагам и подают указы к подписанию и ставят на них числа»[704]. Он же занёс в дневник наивный вопрос нового помощника царицы: «Как написать указ?»

Фаворит начал использовать служебное положение — правда, не всегда удачно. Когда в июне 1792 года он пытался «подарить» А. И. Моркову бывший дом графа З. Г. Чернышёва, ему было «отказано с гневом». В другой раз недовольство императрицы проявилось в связи с делом обвинённого в разбойном нападении уездного судьи Н. А. Ярославова и расследовавшего (хотя и с нарушениями) это преступление ярославского генерал-губернатора Е. П. Кашкина; в итоге Екатерина пересмотрела сенатское решение и подписала «указ в пользу Кашкина, чтоб судить Ярославова против старательства Державина и Зубова»[705]. Правда, на положении последнего при дворе эти события не сказались — 25 июля 1793 года он стал генерал-губернатором Екатеринославской губернии и Таврической области, то есть преемником Потёмкина. 20 октября он был назначен начальником артиллерийского и инженерного ведомства русской армии — генерал-фельдцейхмейстером в чине II класса со штатом военно-походной канцелярии и двумя генеральс-адъютантами.

На этом карьерный взлёт Платона Александровича не прервался. В первый день 1795 года он был награждён орденом Святого Владимира I степени, а неделей позже последовал именной указ Сенату о создании под его управлением новой Вознесенской губернии из «части, отходящей от Брацлавской губернии, земли, от Порты приобретённой, и из трёх уездов Екатеринославского наместничества — Херсонского, Елисаветградского и Новомиргородского». В том же году фаворит был объявлен шефом Артиллерийского и инженерного шляхетского кадетского (с 1800 года — Второго кадетского) корпуса.

Двадцать пятого марта 1796 года Екатерина позволила своему любимцу «принять от его величества Римского императора… княжеское Римской империи достоинство»[706], а 19 июля назначила командующим Черноморским флотом и Черноморским адмиралтейским правлением с правом производства в чины до капитан-лейтенанта, а также Черноморским казачьим войском[707].

К концу екатерининского царствования 28-летний Зубов обладал увесистой титулатурой: «Светлейший князь, генерал-фельдцейхмейстер, над фортификациями генерал-директор, главноначальствующий флотом Черноморским и Азовским и Черноморским казачьим войском, генерал-адъютант, кавалергардского корпуса шеф, Екатеринославский, Вознесенский и Таврический генерал-губернатор и орденов России Св. апостола Андрея, Св. Александра Невского, Св. равноапостольного князя Владимира I степени; королевских прусских Чёрного и Красного Орла, польских Белого Орла и Св. Станислава и великокняжеского голштинского Св. Анны кавалер». К этому перечню можно добавить звания «почётного благотворителя императорского воспитательного дома» и «почётного любителя» Академии художеств[708]. Таким образом, фаворит уже не только вращался в интимном кругу императрицы, но и формально занял несколько высоких постов.

Сама Екатерина была довольна успехами своего воспитанника — в адресованной ему недатированной записке сообщила:

«Милостивый государь, вот размышление, которое пришло мне в голову. Никогда никто в ваши года не имел более вашего превосходительства склонности и средств сделаться полезным отечеству и государю. В вас нет недостатка ни в правилах, ни в образовании, ни в опытности, а с вашею честностью, скромностью, умом, старанием вам можно предсказать славную будущность; тем более что ваша верность ко мне кажется мне выше и вне всякого испытания»[709].

В «верности» Зубова государыне можно не сомневаться; справедливым будет признать и отсутствие мотовства, и наличие «прилежания к делам», и некоторую образованность, и даже ум, а также «честность и скромность» — в смысле умения тактично держаться. Непонятно, правда, в чём Екатерина усмотрела государственную «опытность» бывшего гвардейского ротмистра.

Пребывавшему рядом с императрицей фавориту незачем было писать ей послания — всегда имелась возможность объясниться лично. От неё же порой требовались письменные извещения или «повеления». Сохранились записки Екатерины Платону Зубову и его брату Валериану на русском и французском языках[710]. Некоторые содержали новости, которыми императрица считала нужным поделиться со своим «воспитанником»: о событиях в охваченной революцией Франции, военных действиях участников первой антифранцузской коалиции, близком заключении мира с Турцией, сражениях Русско-шведской войны (1788–1790); о «куриозных» явлениях в отечестве — например, что некая 36-летняя «купецкая жена» произвела на свет 14 детей и зараз родила четверню[711].

Государыня радовала милого друга сообщениями о приготовленных ему подарках — к примеру, только что построенном доме в Петергофе «для кого будет вам угодно»[712]; делилась с ним досадой: корыстная Англия не желает «возвратить законного короля (Людовика XVI. — И. К.) на его место», а венский и берлинский дворы не могут договориться об очередном разделе Польши; высказывала недовольство польским королём Станиславом Августом: «…во время второй [войны] (Русско-турецкой 1787–1791 гг. — И. К.) его дурное поведение и неблагодарность довольно известны, и нет нужды повторять это, а потом прочитайте его письмо»; сетовала на самовольное вступление в командование армией после смерти Г. А. Потёмкина генерал-аншефа М. Ф. Каменского; сердилась на некоего вельможу, угрожавшего отставкой («Если заикнётся, назавтра пошлю и не почту за потерю»), и на негодного дипломата, который «писовал белиберды, кои ему за благо рассудились»[713]. Уж совсем по-дамски Екатерина выдала заключение, что предводитель польского восстания 1794 года Тадеуш Костюшко «всё, что ни делает, делает в той надежде — получить дочь князя Чарторижского, которая была за братом великой княгини, в которую влюблён»[714].

В подобных случаях обмен мнениями не предполагался — адресату лишь надлежало благодарить за милости и выражать сочувствие по поводу лиц, их недостойных.

В это время императрица посвящала своего ученика в политику — рассказывала ему о заинтересовавших её известиях: «Поговорите со мной об этом сообщении Бомбеля, мне нужно передать вам тысячу размышлений по этому поводу», — и приводила выдержки из перлюстрированного письма неизвестного автора, адресованного российскому адмиралу из французских эмигрантов принцу Карлу Генриху Нассау-Зигену о штурме королевского дворца в Париже в августе 1792 года[715], а однажды послала «страницу довольно любопытну», вложенную в свою «работу о Сенате» — так и оставшийся в проекте обширный акт об устройстве верховной власти в империи[716].

Екатерина делилась с любимцем информацией, полученной по почте или с нарочными:

«Я удержала с почты то, что казалось мне самым любопытным, и посылаю вам».

«Вы будете хохотать, читая письма из Женевы».

«Вот что мы перечитаем вместе, когда вы принесёте мне к подписи приказ графу Брауну и письмо князю Прозоровскому о том же предмете».

«Курьер Репнина привёз следующие известия: визирь обезглавлен, и Юсуф-паша сделан визирем. Турки собирают войска со всех сторон, но у них недостаток в съестных припасах…»[717]

Иногда в записках угадываются отголоски бесед. К примеру, Екатерина объясняла особенности польского наследственного права: «Вот видишь, в чём спор. По польским правам имение разделится по трём линиям же, и достанется одному сестрину сыну разделить с пятью сёстрами, а двум другим каждому с сестрою. Следственно 26 000 душ с одною сестрою по тринадцати тысяч придёт не особу, а пяти сёстрам с одним братом те же 26 000 разделят на пять частей, что им не мило». В одной из записок она поделилась своими мыслями по поводу реанимирования дореволюционного порядка во Франции: «Возстановление трёх сословий, парламента и монархии, трёх учреждений, которые не надо терять из виду. Амнистия необходима во всех случаях, так как число виновных несметно»[718].

Императрица, рассуждавшая о судьбах государств, не упускала из вида и мелкие придворные заботы: отправляла Зубова сыскать по почерку автора подмётного письма (и, не надеясь на криминалистические способности любимца, советовала ему обратиться к признанному специалисту Тайной экспедиции С. И. Шешковскому) или деликатно разведать о поведении молодых княжон Одоевских, чтобы решить, годятся ли они «для определения к великой княгине» во фрейлины[719].

Государыня рекомендовала фавориту принять представителя курляндского дворянства Генриха Карла Гейкинга, поставив задачу убедить «привязанного к России» барона вернуться в Курляндию, где «его присутствие могло бы быть более полезно»; наставляла, как говорить с прибывшими польскими вельможами, чтобы избежать лишних трат на их содержание: «Если Ржевуский и Потоцкий по прибытии своём ничего не скажут вам о даровом помещении, которое я велела нанять, то вы также не говорите о том; если же они заговорят, то скажите им, что так как я почитаю их за агентов Республики, то, согласно моему договору, я должна дать помещение её чиновникам и исполняю мои обязательства»[720].

Остальные записки содержат конкретные поручения императрицы:

«Всё сие очень хорошо и что к моему подписание прикажите переписать на бело, а прочее отошлите куда надлежит…»

«Я была бы весьма рада видеть завтра мои листки с правилами, по которым была составлена депеша в Вену».

«Послать надобно копии с полученных вчерась из Польши и из Митавы известий к князю Репнину; также о назначение фел[ь]дм[аршалом] для командование армии между Буга и Днестра».

«Нужно ответить на письма гг. Потоцкого и Ржевуского; вы попросите к себе г. Маркова и скажите ему от меня, чтобы он составил очень вежливый ответ от моего имени и сказал бы им, что я поручила графу Безбородко, как находящемуся уже на месте, всё, касающееся до них».

«Указ о Граповицком подписан ли мною или что, не помню».

«Прикажите отправить это письмо графу Разумовскому в Вену».

«Пришлите мне, если имеете, письмо мадам де Прованс».

«Пожалуй, скажи своему отцу, ещё не подумают ли в Сенате о верности залогов по кабашным откупам…»

«Скажи, пажалуй, батушку своему от меня, что здешняя казённая палата идьёт в Сенат с представлением, что явились соляние повощики и то в малом числе, кои требуют по 14 коп. на пуд более прежнего. Моё мнение изстари есть: что естьли не выше десяти тысяч в подрядах отдано было в одне руки, то бы цены не возвышались столь неумеренно…»

«Сей манифест публиковать теперь, а от сего числа начать приготовления…»

«В полицейском сутечном репорте написано: приехал из Митавы кавалергард Фридрих фон де Роп. Осведомись, пажалуй, за чем он ездил в Митаву? Не курландец ли он? И когда взят в корпус? Правила есть при принятии в корпус, чтоб кроме подданных в оном не оприделять; при удобном случаи, ежели он курландец, отошлите ево в полк, где он приписан».

«Напоминайте о скорейшем розщёте с полками и о пересылке нужных и необходимых; о состоянии польков имеет ли военная колегия репорты?»

«Напиши к князю, чтоб он не дивился, ежели в рескрипте найдёт несколько не сходного с моим письмом, ибо о прусском изъяснении лишь сегодня весть пришла».

«В газетах написано, будто из под Варшавы 800 козаков наших ушло и будто Коховский за ними послал в след; вести cии от 25-го августа; правда ли или нет, не ведаю».

«Пожалуй, пришли ко мне на прочтение последний рескрипт или письмо, писанное после ухода казаков к Гудовичу».

«Написать к Игельстрёму, чтоб он удовольствовал наперёд псковскую и смоленскую губернии; буде излишняя есть соль, то бы снёсся с Пассеком, сколько в полоцкую и могилёвскую губернии доставить может».

«Bсе сии оренбургские бумаги велите прочесть в совете, да призовите к себе оттомана Бородина, да спросите у него, что он знает про киргизского народа обращение и Сырым-богатыря, и не бывал ли он на урочище Баян-Тугае, гдe киргизцы города просят».

«Позовите же шведского посла, мы увидим, чего он желает».

«Когда, где и чем скончался пр[инц] Вир[тембергский]? Когда вынос был?»

В данном случае фаворит выступал в качестве доверенного секретаря-исполнителя, обязанного «осведомиться» и доложить, передать устное «повеление», написать и отправить документ, на который адресат должен обратить особое внимание, — к примеру, указание посланнику в Лондоне С. Р. Воронцову:

«По особливому ея императорского величества соизволению, отправляющейся вместе с прочими морскими офицерами флота капитан-лейтенант Семён Великой вручит вам cиe письмо моё, коим, во исполнение воли всемилостивейшей государыни, препоручить его честь имею в особливое ваше благопризрение и попечение. Он от семи лет, быв сиротою и в бедности, взят и воспитан был в комнате у государыни, обучаясь сперва в училище Измайловского полку, потом и в кадетском Морском корпусе, откуда и поступил во флот; всю шведскую войну служил с похвалою, был рекомендован и повышен не в очередь… Сей молодой человек, преисполненный ревности и наилучшей воли, спешит воспользоваться сим случаем, дабы пpиoбрести более и опытности, и знания и дабы тем соделаться ещё полезнее для своего Отечества. Я надеюсь, что вы будете к нему благосклонны и постараетесь доставить ему скорый случай быть употреблену по желанию его…»[721]

В этом письме фаворита речь идёт не просто о достойном офицере, а о внебрачном сыне наследника престола Павла Петровича, рождённом фрейлиной Софьей Ушаковой. Надо полагать, дипломат понял, кого ему вверяет Зубов в «особливое благопризрение». И не его вина, что молодой офицер не сделал карьеры — в следующем году он погиб во время шторма в Карибском море.

Конечно, это были далеко не все полученные Зубовым задания императрицы — большинство давалось устно. Иногда государыня, уставшая или пребывавшая не в настроении, отсылала к Зубову не к месту пришедшую корреспонденцию: «Бога ради избавьте меня от короля прус[с]кого. Куриера его от графа Суворова к вам препровождаю[722].

В редких ответных записочках Платон Александрович докладывал об исполнении поручений:

«Переписанные писмы к г. Потоцкому и Ржевускому подношу для подписания. Курьера отправлю сегодни же в вечеру и надеюсь, что он г. Безбородку доложит на дороге, и моё к нему писмо так же посылаю на ваше благоусмотрение»[723].

Когда императрицу заинтересовали границы владений уральских казаков и «киргизцев» (казахов), фаворит по-деловому откликнулся:

«У меня то же самое было в голове, когда говорил я вам, что иртышскую и оренбургскую линию починить должно много. Я теперь рачительно собираю всевозможные сведения касательно сих обширных стран, а потом напишу вам мнение и объясню на многих собранных мною картах»[724].

В бумагах других ведомств можно встретить сведения о подобных поручениях — например, о передаче в 1796 году через Зубова сотни червонцев из Кабинета «на известные расходы» маркизу де Траверсе и такой же суммы коллежскому асессору Карабанову за стихи по случаю рождения великого князя Николая Павловича. В столичный Арсенал царский любимец передал три меча — подарок государыне от японского императора, вручённый членам побывавшего в Японии в 1793 году посольства во главе с поручиком Адамом Лаксманом[725]. Именно Зубов заплатил 450 рублей механику Академии художеств Осипу Шишорину, справившемуся с необычным заданием: изготовить два протеза носа, «под натуру крашеные», для персидского чиновника (чей собственный нос был отрезан) из свиты Муртазы Кули-хана — прибывшего в Россию брата и врага шаха-узурпатора Аги Мухаммед-шаха[726].

В 1792 году генерал-адъютант заплатил московской губернской Казённой палате 307 рублей за доставку в Петербург библиотеки министра и историка князя Михаила Щербатова и получил «на известное её величеству употребление» 500 рублей, а затем ещё 300 и тысячу червонцев, а также передал от государыни две тысячи рублей некоему «аглинскому израненному офицеру».

Впоследствии осуществлявшиеся через Зубова выплаты из средств Кабинета или «комнатной суммы» стали обычной практикой. Так, в 1795 году фаворит распределял между находившимися на русской службе греками «награждение» — 2600 червонцев и три тысячи рублей, а отправлявшимся служить на Чёрном море офицерам-французам вручил полторы тысячи рублей на проезд. Он выдавал деньги кабинетским курьерам «на прогоны», по тысяче рублей отличившимся офицерам. «Закубанскому черкесу» Аса Сапле Зубов подарил 50 рублей; вчетверо больше получил от него некий бедный шляхтич, пешком пришедший в Петербург, а странствующий вояка-авантюрист, побочный сын саксонского принца-регента Франца Ксаверия граф Жозеф де Сакс — 500 червонцев и 2550 рублей. Некоторые суммы уходили на неназванное «известное употребление»; другие имели объявленное назначение, как 15 тысяч рублей, выданных А. В. Суворову на доставку в Петербург из покорённой Варшавы библиотеки графов Залуских[727].

Для многих столичных персон Зубов являлся вестником высочайшей воли — благоволения или, наоборот, порицания. Так, через него была передана неодобрительная оценка Екатериной портрета её внучек Александры и Елены, написанного Виже-Лебрен: «Эти прелестные фигуры госпожа Лебрен изобразила скорчившимися на диване, скривила младшей шею и придала им вид двух мопсов, греющихся на солнце». Привыкшая к успеху француженка объясняла афронт происками самого Зубова, покровительствовавшего её конкуренту Лампи, но полученное от него разъяснение: «Её величество скандализировано костюмами великих княжон» (они были изображены в греческих туниках) — немедленно учла, и на законченном портрете девочки предстали уже в платьях с длинными рукавами[728].

«Офис» фаворита

В отличие от передачи распоряжений императрицы, не представлявшей особой сложности, чтение докладов, подготовка по ним справок, проектов резолюций и указов требовали квалификации и организации работы. Уже в январе 1792 года для этого была создана канцелярия в составе пяти офицеров и чиновников. Правителем её дел стал ровесник Зубова, но уже опытный бюрократ подполковник Адриан Грибовский, к тому времени успевший послужить в канцелярии Потёмкина и императорском Кабинете.

Содержался этот штат, как и канцелярии статс-секретарей императрицы, за счёт средств Кабинета. При Зубове в соответствии с его прочими высокими должностями находился ещё целый ряд чиновников. В 1795 году, как он сам указывал в переписке с генерал-прокурором, под его началом для разных поручений состояли шесть подполковников, четыре премьер-майора и шесть секунд-майоров, шесть ротмистров, девять капитанов, пять поручиков, три подпоручика, восемь корнетов и прапорщиков, пять унтер-офицеров и восемь рядовых и казаков. Он лично распределял между своими сотрудниками «премии» (5600 рублей), сообразуясь не только с чинами: кто-то из офицеров получал тысячу с лишним, тогда как другие — по 100–200 рублей[729].

Грибовский выделил три разряда дел, «на князя Зубова возложенных»: «1) на собственные её величества; 2) по званию генерал-фельдцейхмейстера и 3) по должности генерал-губернатора». Внушительный перечень обязанностей как будто должен свидетельствовать о повседневной загруженности делами управления. Однако в камер-фурьерских журналах 1790-х годов зафиксировано, что большую часть дня — по утрам, во время обеда («всегда без приглашения с государыней кушал»), на императорских выходах, на дежурствах в качестве генерал-адъютанта, в «вечеровые часы» — Зубов проводил не в «офисе», а в обществе императрицы на летних прогулках в царскосельском парке, в театре, на балах и эрмитажных собраниях.

Утро Екатерины в последние годы царствования, по воспоминаниям Грибовского, проходило так:

«В обыкновенные дни государыня в Зимнем дворце вставала в 7 часов и до 9-ти занималась в зеркальном кабинете по большей части сочинением устава для Сената… в 10-м часу выходила в спальню и садилась на стуле (а не в креслах), обитом белым штофом, перед выгибным столиком, к коему приставлен был ещё другой таковой же, обращённый выгибом в противную сторону, для докладчика, и перед ним стул. В сие время дожидались в уборной все имевшие дела для доклада».

Ежедневно являлись с докладами статс-секретари, но «первым обычно вызывался обер-полицеймейстер, а «за ним входили по позыву с докладами все прочие». Следом появлялся из своих апартаментов фаворит:

«…как скоро показывался граф П. А. Зубов, то каждый из нас (статс-секретарей. — И. К.) немедленно в уборную выходил. В сие время П. А. имел на себе утреннее платье: шёлковый сюртук цветной, вышитый по краям широким из блёстков шитьём, белые атласные панталоны и зелёные полусапожки. Волосы были не причёсаны. Приходил же всегда с заготовленными к подписанию бумагами»[730].

Отметим важную деталь: согласно запискам Грибовского, Зубов в утреннем «дезабилье» являлся с бумагами к Екатерине между десятью и одиннадцатью часами утра, то есть до своего официального «пробуждения» и появления перед посетителями в собственной приёмной. Таким образом, к моменту выхода государыни он успевал побывать у неё и получить высочайшие решения, которые мог озвучить просителям.

Как уже отмечалось, фаворит почти постоянно обедал с государыней. Вторая половина её дня протекала довольно однообразно:

«…до вечернего же собрания слушала иногда иностранную почту, которая два раза в неделю приходила; иногда книгу читала, а иногда делала бумажные слепки с Каме (камей. — И. К.), что случалось и при слушании почты, которую читали перед нею или П. А. Зубов, или гр[аф] Морков, или Попов».

Иногда императрица занималась «чтением какого-либо сочинения, до законодательства относящегося, или помянутыми слепками камеев», либо могла днём поспать. Вечерами императрица с фаворитом и придворными развлекалась. Таким образом, делам посвящались лишь утренние визиты Зубова к Екатерине с бумагами и присутствие его при «чтении почты».

В 1792 году появились и ежегодно велись «Журнал имянным указам и письмам за собственноручным ея императорского величества подписанием и высочайше конфирмованным запискам по части дел, управляемых господином генерал-адъютантом Платоном Александровичем Зубовым»[731], «Журнал высочайше конфирмованным запискам и письмам с объявлением имянных повелений господина генерал-адъютанта Платона Александровича Зубова по части дел, им управляемых»[732] и «Журнал высочайшим повелениям по делам с Польшею по части, управляемой генерал-адъютантом Платоном Александровичем Зубовым»[733]. В 1793-м к ним добавились журнал докладов и донесений Зубова «по части дел, им управляемых» (включал дела по генерал-губернаторству, артиллерийскому и инженерному ведомствам)[734] и журнал его «партикулярных писем» разным лицам[735]. Документацию, касающуюся подготовки и осуществления похода корпуса Валериана Зубова на Кавказ в 1796 году, фиксировали журналы писем его брата и секретных повелений императрицы, датированных тем же годом[736].

Каждый журнал именных указов и рескриптов включал от ста до пятисот документов: указы о чинопроизводстве военных и статских, отпусках и увольнениях, награждениях орденами, назначениях на должности, прежде всего в губерниях, образованных в ходе разделов Польши. Реже встречаются записи о повелениях выдать денежные суммы, о решениях по наследственным делам или о личных императорских пожалованиях — например, о распоряжении принять на государственный счёт долг генерал-аншефа графа В. П. Мусина-Пушкина — бесталанного полководца, но зато участника переворота 28 июня 1762 года, возведшего Екатерину на престол[737].

Журналы «объявлений» императорских «имянных повелений», каковых ежегодно насчитывалось около двухсот, содержат такие же частные распоряжения, а отличаются от других реестров разве что менее широким кругом адресатов, но зато несколько более разнообразным содержанием.

Зубов передавал исполнителям, помимо указанных актов о назначениях и чинопроизводстве, конкретные распоряжения государыни («её величеству благоугодно»): выдать 100 червонцев на поездку в Вену поручику Попандопуло, выслать за границу объявившихся во владениях виленского и слонимского генерал-губернатора Н. В. Репнина подозрительных французов, а также требовал подготовить справки по интересующим Екатерину вопросам («её величеству угодно знать») — например, каковы в 1794 году цены на хлеб в портовой Риге.

Н. И. Салтыкову и вице-адмиралу и председателю Адмиралтейского черноморского правления Н. С. Мордвинову посылались указы о принятии на службу французских офицеров-эмигрантов; члену совета попечителей Воспитательного общества благородных девиц П. В. Завадовскому — о зачислении в Смольный институт очередных воспитанниц, как правило, дочерей убитых или скончавшихся офицеров; управляющему императорским Кабинетом В. С. Попову — распоряжения о выдаче средств курьерам и денежных сумм и ценных подарков другим лицам — например, золотой табакерки будущему адмиралу и министру, а в 1794 году капитан-лейтенанту флота А. С. Шишкову за перевод с французского книги Шарля Ромма «Морское искусство, или Главные начала и правила, научающие искусству строения, вооружения, правления и вождения кораблей».

«Журнал секретным письмам и предписаниям по части дел, управляемых его сиятельством господином генерал-фельдцейгмейстером графом Платоном Александровичем Зубовым 1795-го года»[738] содержит перечень распоряжений императрицы преимущественно касательно финансирования армии, переданных через Зубова («препровождаю высочайшее повеление», «её императорское величество повелеть вам соизволила») генерал-прокурору, генерал-губернаторам и командующим крупными воинскими соединениями.

Исходившие от самого Зубова письма касаются сугубо частных вопросов — таких как передача четырнадцати пушек из корпуса Репнина в корпус Суворова, извещение самого Суворова о зачислении его сына в поручики гвардии; сообщение Репнину, что его донесения рассмотрены «с удовольствием»; обещание Н. С. Мордвинову «добыть» не отпущенные на содержание Черноморского флота средства. Подчинённым ему екатеринославскому и таврическому губернаторам О. И. Хорвату и С. С. Жегулину он велел «присматривать» за находящимися на юге французами и проявлять «снисхождение» к беглыми из центральных губерний крестьянам, ведь новые земли надо было заселять и осваивать.

В августе 1795 года Зубов представил к наградам целый сонм чиновников «своих» губерний — Екатеринославской и только что образованной Вознесенской; с его подачи пяти семьям колонистов из Курляндии в 1794 году было выдано пособие в 1410 рублей на переезд на юг России, а петербургскому вице-губернатору И. А. Алексееву предписано пропустить беспошлинно запрещённые к ввозу вещи английского мастера Томаса Инглиша, принятого им самим на службу в столичный Арсенал[739].

В процессе появления царских резолюций и указов, основания для которых Платон Александрович «имел счастие доносить» императрице, а результат «имел честь препроводить» получателям, проявлялся придворный «кредит» фаворита. От него зависело, как точно выразился один из его корреспондентов, «благовремянное поднесение» информации: когда подать поступившую бумагу, каким образом сообщить государыне новость или отчитаться об исполнении её поручения. К примеру, 12 мая 1796 года Зубов доложил об отставке председателя палаты гражданского суда Екатеринославской губернии коллежского советника Владимира Злотникова и в тот же день получил указ Сенату о «всемилостивейшем увольнении» названного чиновника с производством в статские советники; другой указ, уже на имя самого Зубова, назначал отставнику пенсию в размере прежнего жалованья из доходов губернии[740]. Неизвестно, сколько времени могло бы занять «прохождение» дела Злотникова обычным порядком и получил бы он в таком случае полную, а не половинную пенсию.

Подобные обязанности выполняли и прочие статс-секретари императрицы А. А. Безбородко, Г. Р. Державин, Д. П. Трощинский, а позже А. М. Грибовский с их канцеляриями. Бумаги Зубова превосходят их документацию разве что количеством, что может свидетельствовать о большем объёме работы его канцелярии. Зубовым в каком-то смысле завершается наметившаяся при фаворе П. В. Завадовского (1775–1777) эволюция влиятельной, но неофициальной фигуры «случайного человека» в помощника-секретаря. Его предшественники Зорич, Римский-Корсаков, Ланской, Ермолов, Дмитриев-Мамонов или не подходили для этой роли, или не были нужны в этом качестве дуэту Екатерины и Потёмкина.

Денежный проект

Именным указом Сенату от 8 мая 1796 года императрица создала комитет для погашения государственных долгов и ввела фаворита в его состав[741]. Ему и другим членам комитета предстояло придумать, как ликвидировать внутренний долг и удовлетворить «государственные нужды», но «без всяких новых налогов и отягощений». Задача едва ли была выполнима: в 1795 году только внешний долг составлял около пятидесяти миллионов рублей. Кажется, единственным результатом работы комитета остался доклад от 16 июня, который извещал о возобновлении работы Государственного заёмного банка после скандального «замешательства», когда банк прекратил «течение в делах своих» из-за кражи кассиром 580 тысяч рублей с подменой ассигнаций пустой бумагой[742].

Видимо, сделав фаворита членом комитета, Екатерина не только радела о государственной пользе, но и принимала во внимание его собственный интерес к изысканию дополнительных источников доходов казны. Ещё 28 апреля 1796 года он подал на высочайшее рассмотрение проект увеличения денежной массы путём уменьшения веса медных монет, предложив перечеканивать монеты из 16-рублёвой в 32-рублёвую стопу, то есть копейки в двухкопеечники, а пятаки — в гривенники. Бюджетный дефицит и взаимные неплатежи учреждений, по его мнению, объяснялись отсутствием потребного количества монет, тогда как «все стали несравненно богатее, вольнее, роскошнее; всякой живёт лучше, проживает больше, строят, заводят много; все несравненно умножили доходы свои»[743]. Перечеканка должна была уравновесить стоимость меди в монетах с её рыночной ценой, облегчить размен ассигнаций и стабилизировать их курс; планируемая прибыль от этой операции (до пятидесяти миллионов рублей) позволила бы погасить внутренний долг. При этом автор проекта был уверен, что такая мера не вызовет скачка цен, а, наоборот, снизит их. Он был не оригинален: ещё при императрице Елизавете Петровне, в 1760 году, тогдашний генерал-фельдцейхмейстер и прожектёр П. И. Шувалов предлагал для получения средств на финансирование армии, строительство каналов и благоустройство Петербурга изготавливать медяки из пуда металла не на 16, а на 32 рубля. Проект встретил возражения, и начавшаяся было чеканка легковесной монеты была в 1763 году остановлена Екатериной II. Теперь же она утвердила образцы новой монеты.

Для реализации проекта Зубова отводилось более четырёх лет; требовалось открыть новые «монетные отделения» в Архангельске, Полоцке, Нижнем Новгороде и Херсоне. В августе 1796 году перечеканка началась на нескольких монетных дворах[744]. На организацию дела было выделено около трёхсот тысяч рублей, а для «вымена» старых денег у населения напечатаны 12 миллионов рублей ассигнациями; по расчётам Зубова все издержки должны были быть покрыты из прибыли. В научной литературе нет единой точки зрения по поводу этой реформы: одни исследователи солидаризуются с официальной позицией правительства Павла I по возвращению к «прежнему достоинству» монеты, другие считают идею Зубова обоснованной[745]. Однако судить о пользе или вреде для казны перечеканки невозможно — после смерти Екатерины она была прекращена.

«Многомощный» хозяин Новороссии

Подведомственными территориями — Екатеринославской губернией и Таврической областью — фаворит руководил из столицы или Царского Села, что неудивительно — отъезд даже на несколько месяцев мог породить толки о завершении «случая», а желающие сменить его в «известной должности» непременно нашлись бы. Да и Екатерина, видимо, не желала расставаться с любимцем, а потому не возражала против такого способа управления обширными землями, хотя в иных случаях не одобряла стремления наместников покидать свои губернии ради пребывания при дворе.

Зубов поставил во главе края преданных ему людей: губернатором в Екатеринославе — мужа своей сестры Анны генерал-майора Осипа Ивановича Хорвата, а вице-губернатором — другого своего родственника и сослуживца по Конной гвардии камер-юнкера Дмитрия Степановича Казинского[746].

Исполнительный Хорват снискал доверие шурина. В рапортах он не только докладывал о событиях в губернии, но и сообщал полученные от военных, купцов и собственных конфидентов сведения о ситуации в Турции, Молдавии и на кубанской границе[747]. В 1794 году он был награждён орденом Святого Владимира II степени, в 1796-м получил чин генерал-поручика и был уполномочен Зубовым проверить «течение дел» в присутственных местах других вверенных ему губерний[748]. После доклада Зубова Хорват был признан «первым присутствующим в правлении наместническом» в Екатеринославе и одновременно «присутствующим в правлении наместническом Вознесенской губернии и областном Таврической области», то есть главным администратором на юге[749]; «правители» Таврической области и новой Вознесенской губернии, соответственно генерал-майор С. С. Жегулин и бригадир князь П. Н. Оболенский, находились у него в подчинении.

Хорват рекомендовал шефу отличившихся чиновников, в том числе своих родственников — коллежского советника Сокологорского, секунд-майора Шевича; некоторых посылал представиться в столицу — например, полковника Мехмет-бея, который «более всех собратий своих просветился»[750]. Наместник же сообщал выдвиженцам приятные новости: таврическому вице-губернатору К. Габлицу — о пожаловании в чин статского советника, городничему Перекопа А. Л. Левицкому — о награждении орденом Святого Владимира.

Чтобы быть в курсе событий, Платон Александрович приказывал губернаторам посылать к нему курьеров с донесениями каждые две недели. Через несколько дней после получения известий он уже от себя подавал государыне рапорты со ссылкой на «уведомления» губернаторов. Вот образец такого рапорта от 16 декабря 1793 года:

«Имею счастие всеподданнейше вашему императорскому величеству донести, что в течении первыя половины прошедшего ноября месяца во всемилостивейше вверенной управлению моему области Таврической продолжалась тишина и спокойствие. Козаки верного войска Черноморского под начальством кошевого атамана, вверх по реке Кубань в Карасугском куте находящиеся, и часть сего войска, на флотилии на остров Фанагорию прибывшая, обстоят благополучно. Козаками того войска, стражу в стороне закубанской содержащими, ничего не примечено. Болезни опасной и ниже слуху о ней нет. С глубочайшим благоговением повергаю себя к священным вашего императорского величества стопам. Вашего императорского величества верный подданный

граф Платон Зубов»[751].

Иногда в рапортах указывались «происшествия, примечания достойные», — например, землетрясение в Екатеринославе 27 ноября 1793 года, прибытие двух шхун со 140 тысячами апельсинов из Константинополя, степной пожар или неожиданный ливень в Севастополе, когда водой снесло «в адмиралтействе Ушакова амбар». Отдельно подавались ведомости о въезжавших и выезжавших, о заходивших в порты и выходивших в море судах и находившихся на них товарах, о продаже крымской соли[752].

Основные задачи административной деятельности на юге оставались теми же, что и при Потёмкине: военная и земледельческая колонизации края. Для решения первой при Зубове (по проекту прежнего губернатора В. В. Каховского) было начато поселение там «единоверных» греков и албанцев, во время войны служивших в армии и на флоте, которым полагалось по 25 десятин рядовым и от 50 до 120 десятин на офицера.

Возводились по указам Екатерины 1792 года города-крепости «днестровской линии» и армянский Григориополь, на обустройство которого Зубову было отпущено 190 тысяч рублей[753]. Созданная в том же году Экспедиция строения южных крепостей была передана в ведение Зубова, и тот поручил работы голландцу Францу де Воллану. Инженер-полковник, оказавшийся хорошим организатором, удостоился покровительства фаворита; в 1795 году императрица пожаловала ему десять тысяч рублей единовременно и 100 рублей столовых денег ежемесячно[754].

В мае 1794 года Екатерина повелела Зубову обустроить порт Гаджибей, которым предстояло ведать вице-адмиралу де Рибасу; строительство же крепости и города (в документах, датированных 10 января следующего года, впервые встречается название Одесса) поручалось Суворову и де Воллану[755]. В честь самого генерал-губернатора в новом порту была названа «большая средняя пристань, которая совсем окончена и служит для Купеческой гавани и выгрузки товаров», — Платоновский мол.

Платон Александрович и его сотрудники де Рибас и де Воллан удостоились чести быть изображёнными вместе с Потёмкиным на открытом в 1900 году на Екатерининской площади Одессы памятнике основателям города. В 1920 году монумент был демонтирован, а в 2007-м восстановлен; фигуры сподвижников императрицы уцелели, а её статую пришлось отливать заново. Но в 2022 году памятник был уничтожен как символ угнетения украинцев…

Зубов переформатировал созданное Потёмкиным Екатеринославское казачье войско. Светлейший князь включил туда мещан, однодворцев и старообрядцев, которые служить не хотели. Его преемник на посту генерал-губернатора предложил «уволить» всех не желавших быть казаками и создать новое Вознесенское казачье войско из бугских казаков, крестьян покупаемого казной имения князя Любомирского и стремившихся переселиться на юг казаков из «малороссийских губерний». Таким образом он создал «своё» казачье войско из шести полков с правом производить в чины до майора. Доклад Зубова был утверждён Екатериной в июне 1796 года[756].

Образованное Потёмкиным из бывших запорожцев Черноморское казачье войско было переселено на Кубань; но эта акция инициировалась не Зубовым — в Петербурге не собирались оставлять приграничные земли в ведении вчерашних запорожцев. Указ Екатерины от 26 января 1792 года предписывал разделить бывшие казачьи земли на уезды и готовить их в раздачу помещикам и под «казённые слободы». Вольные казаки, для которых не осталось места, в феврале составили прошение «для поселения на Тамани с окрестностями оной»[757].

Казачья депутация была принята Екатериной в Царском Селе, а затем Платон Александрович объявил возглавлявшему её Антону Головатому о пожаловании казакам земли на Кубани «в вечное владение». Осенью того же года четыре тысячи запорожцев были доставлены морем на Тамань[758]. Зубов из Петербурга давал указания крымским властям помогать переселенцам с провиантом, но в то же время пресекать их попытки увозить под видом родни помещичьих крестьян[759].

Что же касается решения второй задачи, то генерал-губернатор действовал по образцу своего предшественника. Организованное по инициативе Потёмкина переселение в Новороссию казённых крестьян из центральных губерний было прервано с началом Русско-турецкой войны (1787–1791), но по её окончании Зубов эту практику возобновил: по имеющимся подсчётам, для заселения Вознесенской губернии прибыли около двадцати тысяч душ. Из Молдавии и Валахии выходили и селились здесь раскольники, коих в 1795 году насчитывалось шесть с половиной тысяч душ[760].

Зубов докладывал о прибывавших иностранцах — молдаванах, греках, военнопленных турках, меннонитах из Германии. В сентябре 1794 году он представил проект обустройства в Екатеринославской губернии немецких переселенцев — 130 мужчин и 143 женщин — из-под Ямбурга с расчётом стоимости домов и «католицкой кирхи»; уже через неделю соответствующий указ был направлен генерал-прокурору[761]. В апреле 1795 года Екатерина одобрила его предложение о создании из переселенцев-греков дивизиона из трёх рот и размещении его в окрестностях Одессы[762].

Администрация Потёмкина не стеснялась принимать крепостных из Польши и даже поощряла их бегство в российские пределы; но после разделов Речи Посполитой хозяева беглых стали российскими подданными, коих негоже было обижать. С учётом этого обстоятельства Зубов подал доклад о приглашении в подвластные ему губернии безземельной польской «чиншевой шляхты» — беднейших дворян, арендовавших помещичьи земли. Проект предусматривал переселение четырёх тысяч семей, каждой из которых полагались 30 десятин земли, тридцатирублёвая ссуда, новый дом ценой в 50 рублей, а также строительство костёлов — с общей сметой в 320 тысяч рублей. В июне 1796 года Екатерина утвердила этот план, но в следующем году новый император Павел I приказал приостановить его исполнение[763].

Перечень ордеров и именных повелений Зубова таврическому губернатору Жегулину свидетельствует, что распоряжения касались двух направлений. Первое — раздача казённых земель с целью их освоения. Масштабы были существенно меньше, чем при Потёмкине. По 1791 год включительно было роздано почти восемь миллионов десятин, а в 1792-м — только 391 138 десятин; в числе счастливцев оказались секретари Зубова А. М. Грибовский и А. И. Альтести, получившие владения в «новоприобретённой области»[764].

Это были оформлявшиеся именными повелениями пожалования за службу офицерам флота, чинам иррегулярного крымского Греческого полка, местным чиновникам и особо покровительствуемым иностранцам, например имевшему торговые суда «савойскому дворянину» Варфоломею Галлере из Генуи, голландцу Андрею ван дер Скруфу и ставшему российским дипломатом венецианскому графу Дмитрию Мочениго. Кое-что досталось вице-адмиралу Н. С. Мордвинову, камердинеру Екатерины II Андрею Деноэлю и родне Захара Зотова[765]. Некоторые полученные им на сей предмет прошения Платон Александрович отправлял на рассмотрение императрицы с объяснением, что проситель осваивает свои владения и достоин пожалования. За 1793–1796 годы была роздана 285 601 десятина, несмотря на данное императрицей в июне 1794 года повеление прекратить даровую раздачу казённых земель[766].

Вторая группа распоряжений местным властям — о присылке справок и ведомостей: о казённых землях, «дачах» и строениях, о собранных налогах и недоимках, о количестве мануфактур и винокурен, о торговых оборотах, о прибывших кораблях, о строительстве хлебных магазинов, о ценах и т. д.[767] Только обладая этой информацией, Зубов мог выглядеть компетентным управленцем, находясь за тысячу вёрст от вверенных его попечению губерний.

В недавно присоединённом Крыму генерал-губернатор предпочёл не задевать интересы землевладельцев-недворян. После его доклада сенатский указ от 9 ноября 1794 года разрешил мусульманскому духовенству, «разных наций купцам, простым татарам и другим, кои ныне имеют у себя поместья, вотчины и тому подобные имении, принадлежащие им в собственность по наследству или по иным законным правам, оставить в свободном владении, распространяя сию свободу и на наследников их»; но продавать их отныне могли только дворяне[768]. Владения же эмигрировавших татарских мурз по просьбам дворянства и представлению наместника были указом от 3 октября 1796 года предназначены для раздачи[769].

При Зубове сохранялась практика самовольного переселения крепостных на юг. Но он понимал, что надо как-то «удовлетворить и тех помещиков, кои, уже ими (беглыми. — И. К.) не владея, платят за них подати и несут государственные тягости», и видел опасность в том, что новоприходцы считают себя свободными держателями наделов, а потому бросают их и «уходят на другие земли» в поисках налоговых и прочих льгот и таким образом «обыкнут к праздности и пьянству». Сам он полагал, что для заселения лучше привлекать иноземцев и «помещиков с собственными людьми»[770], но решения вопроса так и не нашёл. Только Павел I именным указом Сенату от 12 декабря 1796 года повелел пресечь на ранее подконтрольных Зубову территориях «своевольные переходы поселян с места на место» и закрепить мужиков «в том месте и звании, как они по нынешней ревизии записаны будут», а с обнаруженных беглых взыскать в пользу прежних владельцев по 50 рублей за душу[771].

Генерал-губернатор был рад доложить императрице, что население его владений росло: по его данным, на 1794 год в Екатеринославской губернии насчитывались 472 003 души; в планируемой Воскресенской («если будет высочайшее разрешение») — 251 806 душ. Ревизия 1795 года дала ещё более высокие показатели — соответственно 501 198 и 287 776 душ[772].

Самой важной мерой, принятой по инициативе Зубова, можно, пожалуй, считать создание запасных казённых складов, или «хлебных магазинов»; однако к описываемому времени такие магазины уже имелись в нескольких губерниях[773]. В 1793 году из «полуденного края» было вывезено 162 тысячи четвертей[774] зерна. Весной следующего года наместник возвышенным слогом сообщил о начале посевной кампании: «Весна в тамошнем краю начинает открываться земледельцами, уже пашут и сеют разного рода хлеб, а скот безнужно на степи насыщается»[775]. Однако рапорты о «ненарушимой тишине» и благоденствии прекратились с засухой; в декабре генерал-губернатор доложил Екатерине, что «толь повсеместного неурожая, каков в исшедшем лете был на хлеб и травы, край сей не запомнит; бездождие ничего неиссохшего на земле не оставило»[776].

По предложению Зубова «магазины» были в июне 1795 года учреждены в Крыму. Но в срочных мерах по предотвращению голода нуждались и «тучные земли» других подвластных ему территорий, поэтому в Екатеринославской и Вознесенской губерниях надлежало создать сеть каменных строений, пригодных для хранения зерна, а доставка в них пшеницы и ржи должна была стать повинностью земледельцев. В случае неурожая хлеб продавался бы по установленной цене или выдавался по весне оголодавшим крестьянам в ссуду под процент («восьмую долю») на два-три года. Это уже пришлось делать губернатору Хорвату, который подал начальнику соответствующий проект. Зубов представил доклад 27 июля 1795 года; как следует из пометы на нём, в тот же день «по сему указ дан Платону Александровичу»[777]. Но подрывать хлебный бизнес было нельзя, и генерал-губернатор разрешил купцам вывезти уже закупленное и оплаченное ими зерно.

Другим мероприятием Зубова стала реализация исходившего от адмирала Н. С. Мордвинова и инженера-металлурга Чарлза Гаскойна предложения о создании литейного завода на реке Лугани в Донецком уезде. Гаскойн представил Зубову обоснование и необходимые расчёты для доклада императрице. Августейшее согласие было получено в ноябре 1795 года, и созданная при заводе шахта положила начало промышленной добыче каменного угля в России[778]. Гаскойн регулярно докладывал Зубову о своих действиях, однако руководил строительством сам — выступал и архитектором, и снабженцем, и рекрутёром. Помощь генерал-губернатора была нужна инженеру только в переводе квалифицированных рабочих с других заводов и поощрении его сотрудников чинами[779].

Иные начинания Зубова в Новороссии были не столь успешны. По вступлении в должность наместник запросил у екатеринославского губернатора, что сделано для заведения в губернском городе университета, но больше к этому вопросу не возвращался. В 1794 году он планировал создать в Крыму Медико-хирургическое училище во главе с неким доктором Колиньоном. Положение об учебном заведении, его штат и смета расходов были утверждены в июне, но здание не построено, и училище так и не открылось — возможно, для него не нашлось ни учеников, ни преподавателей; однако Колиньон исправно получал жалованье в 1800 рублей (впоследствии он пользовал самого Зубова)[780].

С присоединением новых территорий связан последний и наиболее масштабный проект Платона Александровича — создание по указу от 27 января 1795 года под его началом Вознесенской губернии, включавшей в себя помимо части Екатеринославской с Елисаветградом и Николаевом присоединённые после войны с турками земли между Бугом и Днестром и часть Брацлавской губернии[781].

Об «открытии» своего нового владения, приуроченном к празднику Вознесения (10 мая 1795 года), Платон Александрович доложил Екатерине. Для «устроения» двенадцати уездов новой губернии из бывших сёл и местечек образовывались уездные города с милыми сердцу государыни псевдоантичными названиями Тирасполь, Богополь, Еленск, Ольгополь, Екатеринополь и губернский город Вознесенск в местечке Соколы, где проживали несколько сотен бугских казаков и молдаван.

По вступлении в должность Платон Александрович запросил у генерал-прокурора Самойлова три миллиона рублей, которые обещал вернуть за девять лет. Пришлось подождать, пока секретным именным указом от 13 апреля 1795 года императрица не повелела правлению Ассигнационного банка выдать Зубову эти деньги «на строение во вверенных ему губерниях для пользы государственной» — столько же, сколько девятью годами ранее получил на освоение края Потёмкин. В феврале следующего года банк отчитался о выплате всей суммы[782].

Снова пригодился де Воллан, представленный Зубовым в конце 1794 года к ордену Святого Владимира III степени. В 1795-м он прибыл к генерал-губернатору в Петербург с чертежами новой южной столицы. 2 октября Екатерина II утвердила доклад Зубова об основании губернского города Вознесенска[783], который должен был стать памятником её правлению, затмив потёмкинский Екатеринослав. Зубов в докладе императрице высоким штилем обещал расцвет вверенного ему края:

«…предназначенное мною для устроения Вознесенска место было преимущественнее выгодно для сего предмета перед всеми другими не только по изящности местоположения своего, которое несомненно воспособствует к скорому размножению города, но также по пространным видам вашего императорского величества на развитие черноморской торговли и для пользы заселения всего тамошнего края.

Теперь же можно утвердительно положить, что через устроение в назначенном ныне месте губернского города и учреждение в оном магазинов для складки товаров и пристани для дальнейшего оных отправления вся сия страна оживлена будет и воспримет иной вид: живущие в верхних округах сей губернии и брацлавские, подольские и киевские обитатели потекут во множестве с избытками своими к новоустрояемому городу, обретая в нём выгодные места для сохранения привозимых на продажу произведений своих, а также удобный путь, если они восхотят отправлять их далее водою. Многие из приезжающих туда по промыслам своим, увидев знаменитость будущего города и все выгоды, кои он вмещать в себе будет, без сомнения возжелают учиниться гражданами его; о чём уже, а равно по получении мест для строительства домов, магазинов и лавок имел я многие прошения; а тучные земли окрестностей Вознесенска, требующие весьма малого возделывания, вознаградят сторицею труды земледельца, который с удобностью сможет сбывать произведения свои, имея поблизости обширный город с пристанью».

Заболоченные земли в поймах намечалось осушить при помощи каналов и устроить на них обширный парк и сады. Новая южная столица должна была строиться на площади в 20 квадратных вёрст, с гаванью-бассейном в самом центре города, генерал-губернаторским дворцом, присутственными местами, казармами, фонтанами, набережными, рынками, типографией, госпиталем и «публичными гульбищами, усаженными деревьями». Центральные кварталы предназначались для дворян и состоятельных купцов, окраины — для бедноты. Вокруг города планировалось поселить колонистов — болгар и немцев, — а также мастеровых и землепашцев из центральных губерний[784].

«Расписание зданий» представляло перспективу возведения города к 1809 году при ежегодном расходе в 200 тысяч рублей[785]. Были сделаны рисунки и планы дорожек и беседок в садах, городских ворот и павильонов, где зимой грелись бы извозчики и кучера…

Генерал-губернатор строил планы с размахом, что должно было импонировать государыне. В донесениях он указывал, что в три миллиона обойдётся только создание Вознесенска, а на постройку новых кораблей и гребных судов потребуется 2 408 311 рублей, на строительство порта Одессы до 1799 года — 2 087 765 рублей; ещё 650 тысяч рублей и десять тысяч приписных крестьян нужны для устройства литейного завода[786].

В октябре 1795 года была образована Экспедиция для строения в городах Вознесенской губернии. Главным руководителем возведения самого Вознесенска был назначен Хорват, а его помощниками — де Воллан и «директор экономии» полковник Шостак, которые в следующем году выехали на место. Работы начались тогда же, но продолжались недолго — после смерти Екатерины император Павел I упразднил недавно созданную губернию, а Вознесенск, несостоявшаяся столица юга, опять стал заштатным городком.

Платон Александрович в докладах знакомил Екатерину с наиболее важными предложениями своих подчинённых. Некоторые одобрялись императрицей, и её резолюции оформлялись высочайшими указами на имя генерал-губернатора. Так стали законами представления Зубова о налоговых и прочих льготах для переселенцев-греков в Керчи и Еникале, о поселении в окрестностях Одессы греков и албанцев и создании из поселенцев трёхротного дивизиона, об освобождении «таврических евреев» (караимов) от двойного налогообложения, об устройстве магистрата в Одессе[787].

Другие предложения были одобрены императрицей лишь частично. Например, генерал-губернатор желал, чтобы казённым крестьянам ряда «старых» губерний (по тысяче из каждой) было дозволено переселиться в Вознесенскую. Указ от 2 октября 1795 года разрешал переселение «на тучные земли окрестностей Вознесенска» землепашцев и «знающих разные мастерства и рукоделия из наместничеств Олонецкого, Ярославского, Костромского, Тульского, Калужского, Орловского и Курского», но не из Санкт-Петербургского, о чём Зубов тоже просил и даже представил проект такого рескрипта столичному губернатору[788].

«Многомощный» наместник к самостоятельности не стремился, оставляя даже незначительные вопросы на высочайшее усмотрение, и не пытался, в отличие от предшественника, отстаивать свою точку зрения. Например, в деле о деньгах скончавшегося в Евпатории француза, купца первой гильдии и подрядчика Адмиралтейства Сорона, завещанных им проживавшему во Франции брату, Платон Александрович брать на себя ответственность не пожелал: «По важности дела оного сам собою без воли вашего величества приступить к тому не могу»[789]. Только однажды, в 1794 году, он осмелился подать государыне представление о назначении крымским муфтием кази-аскера Сеита Мегмет-эфенди, чью кандидатуру тремя годами ранее она уже отвергла; но губернатор Тавриды Жегулин выдвинул её вновь, и на этот раз ходатайство было удовлетворено[790].

Особенностью «зубовского» стиля управления стало упоминание в его ордерах, адресуемых губернаторам, указов и «именных повелений» императрицы с приложением их копий. Генерал-губернатор всегда ссылался на прямые указания государыни, как в случае важных решений — о запрещении вывоза хлеба из Крыма в апреле 1794 года или учреждении магометанского Духовного собрания, — так и по частным вопросам.

Зато Платон Александрович нередко предписывал подчинённым содействовать нужным людям: помочь графу Шуазелю д’Алленкуру вступить во владение имением, данным его брату, экс-дипломату и любителю древностей графу Мари Габриелю Огюсту Шуазелю-Гуфье в Таврической области; отвести там же земли графу-агроному Луи Клермон-Тоннеру, уже озаботившемуся выпиской для них пейзан из Франции. Хорвату надлежало приискать для дюка де Полиньяка, посланника короля-эмигранта Людовика XVIII, пожалованные тому 12 тысяч десятин в Вознесенской губернии близ Новомиргорода, а также облегчить путешествие «докторше Гутри» и лидеру Тарговицкой конфедерации Станиславу Щенсному Потоцкому[791].

Создаётся впечатление, что Зубов в отличие от Потёмкина являлся не столько полномочным генерал-губернатором со своей программой действий, сколько звеном административной цепи, а право решения даже частных вопросов принадлежало императрице. Преимуществом такого порядка можно считать оперативность передачи информации и принятия решений.

Паркетный артиллерист

«Вторым разрядом» государственных забот Зубова стали дела «по званию генерал-фельдцейхмейстера». Ранее эту должность занимал фаворит Григорий Орлов, однако храбрый офицер «так и не вступил на широкое поле государственной деятельности» по причине некомпетентности[792]. Получив этот пост в октябре 1793 года, Зубов сформировал штаб — военно-походную канцелярию[793]. Под началом генерал-фельдцейхмейстера в 1795 году состояли Артиллерийская и Фортификационная конторы в Москве, бомбардирский полк, два канонирских и два фузилёрных полка, три бомбардирских батальона, четырёхтысячный обоз-фурштат, две понтонёрные роты, инженерный корпус, арсенал, три пороховых завода, технические лаборатории — всего 31 447 человек (включая 1031 офицера), разбросанных по крепостям и гарнизонам империи[794]. Только в столице находилась «артиллерийская команда» из 4558 военнослужащих с членами семей и Артиллерийский и инженерный кадетский корпус[795].

Возглавляемая Зубовым Канцелярия главной артиллерии и фортификации подчинялась Военной коллегии. По должности фаворит стал членом коллегии и в этом качестве иногда подписывал её «определения», но, «быв занят важнейшими предметами, не имел времени входить в подробности управления артиллерией» и на заседаниях не присутствовал[796]. По указу Военной коллегии артиллерийскими делами в Канцелярии ведал генерал-поручик Алексей Васильевич Тучков, а также первоприсутствующий в Канцелярии главной артиллерии и фортификации и по совместительству директор кадетского корпуса генерал-поручик Пётр Иванович Мелиссино — профессиональный артиллерист и ветеран Семилетней (1756–1763) и Русско-турецкой (1768–1774) войн, умевший ладить с высоким начальством и ставший правой рукой Платона Александровича в его специфическом ведомстве.

Сам Зубов как строевой офицер имел представление об артиллерии, но едва ли был способен разобраться в сугубо профессиональных вопросах, а потому в эти сферы не вникал. Исходящие бумаги его военно-походной канцелярии за 1794–1796 годы сколь немногочисленны — 20–45 документов за год, — столь же бедны содержанием (как и «журналы» другой его канцелярии — по делам артиллерийского и инженерного ведомства): это сведения о комплекте личного состава в частях и о состоянии крепостей; ордера о распределении рекрутов, о принятии на службу, пожаловании, переводе, отпуске и увольнении офицеров, о пенсиях или пособиях их жёнам и вдовам и тому подобные текущие вопросы, вплоть до определения в обозные погонщики и выдачи тулупов караульным в зимнюю пору[797]. Кажется, единственное, что в этом потоке дел заинтересовало фаворита, — сроки, в которые на Сестрорецком оружейном заводе будет изготовлена «машина для глажения парчи»; но на два своих запроса, сделанных осенью 1794 года, ответа он так и не дождался[798].

Доклады Зубова «по военной части», после которых он получал высочайшие рескрипты, представляют собой рапорты о назначениях и перемещениях, обеспечении крепостей орудиями, производстве и награждении обер- и штаб-офицеров, в том числе строивших крепости на южной границе. К генерал-фельдцейхмейстеру поступали рапорты П. И. Мелиссино и других служащих его ведомства об исполнении приказов, отпуске денег, жалованье, провиантском довольствии, комплектовании частей, отпусках, переводах, «отлучках».

Как и в прочих местах службы вельможи-генерала, на его имя шёл поток прошений: о «защищении» от чинимых начальниками обид, производстве в чины, оплате поставленных его ведомству товаров, выплате жалованья, пособиях по инвалидности и многом другом. Начальственных резолюций по ним нет, но из документов видно, что иногда проходило разбирательство. Подпоручик из гарнизона Бийской крепости Сергей Макацаров просил о переводе на «службу в поле»; однако приложенная справка гласила, что он «поведения нетрезвого, по чину неопрятен и надлежащей офицерской одежды не имеет, и жалованье своё проматывает». Не удостоился награждения бомбардирский поручик Мальцов, поскольку особо не отличился, а лишь «похвально исправлял» должность[799]. Прошение же поручика Андрея Маркевича об издании за казённый счёт сделанного им перевода с немецкого книги об артиллерийском искусстве было удовлетворено, а сам переводчик стал преподавать в кадетском корпусе[800].

Иногда случалось, что по невнимательности при подписании бумаг задевались интересы какого-нибудь влиятельного лица. Так, самому Зубову пришлось принести извинения генерал-поручику и премьер-майору Преображенского полка князю С. Ф. Голицыну за то, что «выключил» из службы (заметим, справедливо — за неявку в строй после отпуска) его сына, артиллерийского капитана, и объявить о готовности принять того обратно, что и было исполнено[801].

Иногда генерал-фельдцейхмейстер бывал милостив. Так в духе чувствительного XVIII столетия повезло Михаилу Семишину. Боевой артиллерист, находясь со своей частью в Литве, женился по обоюдной любви на прелестной польской паненке против воли её отца, грозившего лишить дочь наследства. Платон Александрович, каким-то образом узнавший о беде офицера, 7 июля 1796 года обратился к Н. В. Репнину с просьбой помочь его подчинённому:

«До сведения моего дошло, что артиллерии подпорутчик Семишин, влюбившийся в девицу Крушецкую и имея взаимную ея склонность, взял её, по ея согласию, из дому ея отца и женился на ней по нашему закону. Отец ея, не одобряя сего брака, который без ведома его последовал единственно потому, что молодые люди ведали, что он на оный не согласится, ищет теперь разорвать оный и лишить дочь свою наследства, на которое она после матери своей имеет право по законам Прусской земли, где находится имение сей фамилии. И как мне известно притом, что, не взирая на гонение отца и всей семьи, она живёт с мужем своим хорошо и отнюдь с ним разстаться не желает, то покорнейше прошу ваше сиятельство, по известной мне склонности вашей к благодеяниям, употребить милостивое ваше посредство о удержании сего брака в его силе, так как сему и по законам нашим следует быть; а притом убедите г-на Крушецкого, чтобы он дочь свою простил и возвратил бы ей принадлежащее, с тем, что естли окажется какое-либо имение, следующее ей в губерниях начальства вашего, то чтобы чрез ваше покровительство она сего лишена не была. Для лучшаго успеха в сём деле не угодно ли будет препоручить виленскому губернатору, чтобы он объяснился с дядею ея, каноником, у которого она воспитывалась, и постарался бы преклонить его в пользу своей племянницы, которая, конечно, не сделала важного преступления, вышедши замуж за благородного российского офицера, который службою своею может со временем приобрести себе пристойныя награды и основать своё состояние; притом же, сколько мне известно, не по своевольству она вступила в супружество без воли отца своего, но, быв уверена о его к россиянам ненависти, никак не надеялась получить его согласие. Все cии причины убеждают меня просить вас убедительно войдти в cиe дело и осчастливить молодых людей доставлением им, чрез ваше покровительство, подкрепления их состоянию»[802].

Судьба влюблённого артиллериста счастливо совпала с перипетиями большой политики во время последнего раздела Польши: российский дворянин не мог не считаться достойной партией для польской паненки, а поведение её отца можно было расценить как непризнание нового порядка. Вмешательство губернатора генерал-майора А. П. Тормасова вразумило гонорового тестя, и вскоре счастливый супруг благодарил покровителя: «Душа моя объята священным благоговением, и в исступлении лобзаю благодетельный дух ваш»[803].

По должности Платон Александрович ведал также Артиллерийским и инженерным кадетским корпусом и находящимся при нём Корпусом чужестранных единоверцев, где на деле командовал тот же Мелиссино. По просьбе своего «первого заместителя» в Новороссии генерала Хорвата Зубов принял в корпус брата коллежского асессора Сокологорского, «юношу отличных дарований». Нельзя было отказать и другим важным ходатаям. В 1796 году Зубов, запамятовший о своём обещании Н. В. Репнину дать чин подпоручика его «воспитаннику» (на самом деле — незаконному сыну), после напоминания сразу произвёл выпускника-кадета сначала в штык-юнкеры, а затем в подпоручики артиллерии; так счастливо началась карьера будущего генерала и сенатора Степана Ивановича Лесовского[804].

Благодаря генерал-фельдцейхмейстеру корпус переехал в новое здание. Проект его был утверждён в 1794 году, а в следующем началось строительство. При первом и, похоже, единственном посещении начальника кадеты разыграли театральную пастораль, в коей храбрые воины воздвигали памятник «великодушному благодетелю», и обещали «заслужить те благодеяния, которыми осыпана наша юность… когда мы будем под его славным знаменем побеждать врагов нашей бессмертной благодетельницы»[805]. Но побеждать им пришлось уже под началом куда более славных командиров…

Сам Платон Александрович никогда в боях не участвовал и, кажется, завидовал брату-вояке Валериану. Не потому ли кисть понятливого Лампи увековечила фаворита таким, каким он хотел себя видеть, — полководцем в шитом золотом красном (артиллерийском!) генеральском мундире и орденах, стоящим на поле боя с фельдмаршальским жезлом, рядом с барабаном, орудиями и ядрами? Верный слуга подводил ему горячего коня, а на заднем плане палил из пушек боевой корабль…

При Зубове в армии появилась мобильная конная артиллерия с орудийными расчётами, передвигавшимися верхом вслед за лёгкими пушками, чтобы, как значилось в представленном им Екатерине «мнении» от 28 сентября 1794 года, «подать коннице, в обращениях своих быстро и стремительно подвизающейся, такую же помощь, какую обыкновенная артиллерия подаёт пехоте, то есть подкреплять нападение или защищать отступ оной». Нигде не воевавший офицер объяснил государыне, что в конной артиллерийской роте должно быть «семь 6-фунтовых пушек и семь 12-фунтовых единорогов», со ссылкой на произведённый опыт обосновал необходимость создания пяти таких рот с семьюдесятью орудиями и привёл финансовый расчёт, согласно которому требовались ассигнования в 234 954 рубля[806]. На следующий день штат новой воинской части был утверждён, а означенную сумму приказано выдать; деньги были получены от генерал-прокурора в октябре того же года[807].

Военные историки уже давно выяснили, что первая конная рота из трёх пушек с обученными верховой езде артиллеристами появилась в 1791–1792 годах в гатчинских войсках наследника Павла Петровича. Изготовлением новых пушек и прочей материальной части для гатчинской артиллерии занимались Канцелярия главной артиллерии и фортификации и лично П. И. Мелиссино; он же отбирал и направлял в резиденцию великого князя мастеров и «исправных» солдат и унтер-офицеров[808]. В январе 1794 года Платон Александрович «пожелал видеть опыт конной артиллерии», и тот же Мелиссино продемонстрировал ему два орудия с расчётами[809], после чего и появился упомянутый выше доклад императрице. Новые части были сформированы в 1796 году и стали «модным войском», о котором говорили в столичных гостиных.

Именно опытному артиллеристу Мелиссино принадлежала инициатива создания новых подразделений и обучение их «конной артиллерийской экзерциции»; но генерал уступил честь своему начальнику, за что и получил награду — орден Святого Владимира I степени. «Вы будете удивлены, когда я вам скажу, что старый генерал Мелиссино, принимая намедни владимирскую ленту от г-на Зубова, поцеловал ему руку», — откликнулся злоязычный Ф. В. Ростопчин[810]. В итоге Пётр Иванович закономерно занял место своего начальника, чья отставка (как, впрочем, и назначение) не отразилась на состоянии отечественной артиллерии. В пользу Зубова можно, пожалуй, сказать только, что он исправно представлял подчинённых ему артиллеристов к повышениям; в числе прочих офицеров делал свою карьеру будущий военный министр Алексей Андреевич Аракчеев, произведённый 28 июня 1796 года из майоров в подполковники[811].

«Доступ к высочайшему престолу»

Платон Александрович выступал посредником в сношениях императрицы с её полководцами, наместниками и дипломатами, что давало им возможность заранее узнавать или предупреждать реакцию государыни, уточнять детали, а заодно решать свои вопросы. Затем следовали отмеченные А. М. Грибовским и важные для понимания функции фаворита в правительственном механизме «награды деревнями, деньгами, пенсиями, чинами, орденами».

Отправленный весной 1792 года с войсками в Польшу генерал-аншеф М. Н. Кречетников жаловался Зубову на «непостоянное разрешение» Н. И. Салтыковым его представлений, отчитывался о расходах на содержание Тарговицкой конфедерации, благодарил за получение «обязательнейших для меня писаний» и излагал свои соображения по поводу нового раздела Польши.

У отставного новгородского губернатора Я. Е. Сиверса Зубов 9 ноября 1792 года спросил, угодно ли ему будет принять пост посла в Польше; сразу же по получении его согласия, 25 ноября, последовало назначение с пожалованием 15 тысяч рублей[812].

К фельдмаршалу П. А. Румянцеву-Задунайскому годившийся ему во внуки фаворит относился почтительно, тем более что тот являлся подполковником альма-матер братьев Зубовых — Конной гвардии. Письма ему, в отличие от посланий другим корреспондентам написанные собственноручно, выражают «от самой юности… глубочайшее высокопочитание» и «душевную преданность» и часто не содержат предписаний об исполнении каких-либо указаний. Зубов поздравлял фельдмаршала с праздниками, информировал о произошедших событиях — к примеру, о «благополучном окончании польских дел», об издании новых «штатов пехотных войск», об успешных действиях своего брата на Кавказе[813]. Румянцев любезно отвечал: хвалил «военные планы» никогда не воевавшего генерал-фельдцейхмейстера и даже просил почаще сообщать его мнение, «кое бы мне служило лучшим наставлением»[814].

Подчёркнутую почтительность фаворита можно было бы принять за искреннее восхищение «великими достоинствами» полководца; но карандашная помета Екатерины на письме Румянцева от 3 сентября 1796 года свидетельствует, что переписка шла под её контролем: «Напиши к нему обстоятельно, что происходит, и от меня надлежит писать, что я получила его письмо и вижу, что оной делает, что и я»[815]. При этом престарелый фельдмаршал почти ничего не просил, чего нельзя сказать о других корреспондентах Зубова — к примеру, о сенаторе и руководителе Коммерц-коллегии Гавриле Романовиче Державине.

В 1794 году поэт-вельможа оказался в перекрестье ведомственных интересов: после очередного раздела Польши возглавляемая им коллегия стремилась по-прежнему контролировать пограничные таможни в новообразованных западных губерниях, а назначенные туда генерал-губернаторы желали иметь их в своём ведении. Конфликт же со столичными таможенниками привёл к тому, что вице-губернатор И. А. Алексеев Державина «обнёс (оклеветал. — И. К.) пред её величеством безвинно», инкриминировав ему провоз запрещённых товаров.

Державин вступил в конфликт и с минским, изяславским и брацлавским генерал-губернатором генерал-поручиком Тимофеем Ивановичем Тутолминым, своим недоброжелателем с давних времён, когда был его подчинённым в бытность того архангельским губернатором:

«…не снесясь ни с коллегиею, ни с президентом её Державиным, определил своих директоров, цолнеров (досмотрщиков. — И. К.) и прочих таможенных служителей. Старые, будучи тем обижены и лишены в жалованье своего пропитания, приступили с жалобами и воплями своими к президенту. Сей требовал от генерал-губернатора по крайней мере за известие списка, чтоб знать старым чиновникам, кому их должности отдавать. Но сей [Тутолмин], надеясь на Зубова, которому он подлым образом ласкал и угождал, пренебрёг его, ничего не отвечал, а прислал только без всякого своего подписания имянной реестр чиновникам с отметкою против каждого, по чьей рекомендации он определён, в которых значилось, что те определены по рекомендации князя [Платона], другие графа Валериана, третьи графа Николая, четвёртые графа Дмитрия [Зубовых] и прочих их родственников и приятелей».

Возмущённый Державин отправился к любимцу императрицы, а когда тот «оказал своё негодование», совершил ошибку — «в горячности пошёл прямо в покои к императрице, где, приказав доложить о себе, подал ей лично помянутый реестр о новых таможенных чиновниках с отметками, по чьей рекомендации они определены». Екатерина бумагу взяла, но через несколько дней велела передать Державину, «чтоб он не беспокоился по делам Коммерц-коллегии; она велит её уничтожить». Державин остался ни с чем, а бывшие в его ведении «коммерческие дела» перешли к казённым палатам губерний[816].

Тутолмин, уже давно находившийся в «милостивой протекции» Зубова; ещё в 1792 году объяснил ему, что склочный поэт «собирает сведения» про «неустройства» судебных мест в Архангельском наместничестве, чем подрывает авторитет начальства, и просил пресечь «ябеднические увёртки»[817]. «Облагодетельствованный протекциею» генерал-губернатор в 1793 году получил прусский орден, а затем и «новые знаки милости», за кои благодарил и обещал «нелицемерную преданность до последней минуты жизни»[818]. В сентябре 1795 года он «имел дерзость сказать графу Зубову, в полном присутствии Сената, что граф не походит на некоего зловредного гения (Потёмкина), который присоединил к империи степи и гнездилища чумы, тогда как он, Зубов, завоевал в Польше области плодоноснейшие и жертвует своим здоровьем и лучшими годами жизни славе своей государыни»[819], — и в том же году получил чин генерал-аншефа с тремя тысячами душ в придачу.

Опытный придворный и глава военного ведомства Н. И. Салтыков был предупредителен с Платоном Александровичем, формально являвшимся его подчинённым. Через Зубова он «препровождал» императрице свои доклады, а иногда и собственноручно писал ему, чтобы не утруждать её величество. Таким образом согласовывались назначения, повышения и прошения об отпуске. По поводу назначений и произвождений лиц, состоявших при фаворите или служивших на подведомственных ему территориях либо перевода туда воинских частей генерал испрашивал его «всепочтеннейший отзыв»[820].

Зубов же передавал в Военную коллегию именные указы — большей частью по личному составу[821] — и отдельными записками просил об «особливых мне одолжениях»: «причислить» к нему или к его брату Валериану некоторых офицеров, в частности полковника Смоленского драгунского полка Павла Зубова[822]; отрядить воинскую команду на Екатеринославский литейный завод и солдат для «препровождения» денежной казны в Кавказский корпус, которым командовал Валериан; принять на службу австрийского майора Витта Гика и подпоручика Ивана Саитова; не оставить покровительством полковника Чугуевского казачьего полка Лесли, выгодно купившего лошадей для конной артиллерии[823].

Таким же клиентом фаворита был псковский и смоленский генерал-губернатор генерал-аншеф барон Осип Андреевич Игельстрём. Барон наладил отношения с Зубовым, ещё находясь на генерал-губернаторстве в Сибири, а с нового места благодарил его за разрешение писать «о происходящих по службе заботах моих», о чём условился с ним при личной встрече в Петербурге, — и тут же доносил на своего «предместника» Н. В. Репнина, при котором «повсюду вкрались слабость и злоупотребления»[824]. Карьера Игельстрёма шла вверх, пока не была подорвана его нераспорядительностью во время восстания в Варшаве в 1794 году.

Более знатный сановник — лифляндский и эстляндский генерал-губернатор генерал-аншеф князь Николай Васильевич Репнин, назначенный руководить военной и гражданской администрациями на землях Великого княжества Литовского, — также прибегал к посредничеству Зубова, прося его «поднести всемилостивейшей государыне» свои предложения, и получал через него «высочайшие повеления»[825]. Самого фаворита он регулярно информировал о ходе разграничения российских и прусских владений и о положении дел в бывших польских, а ныне прусских землях[826].

Выход на фаворита позволял решать не только принципиальные, но и частные вопросы, которые в ином случае могли «зависнуть» при переписке и согласовании. Создавая новые наместничества, Репнин и Тутолмин просили Зубова добыть портреты императрицы «самого хорошего письма» для тамошних присутственных мест и дворянских собраний. При нехватке канцелярских кадров для виленских губернских учреждений Репнин просил фаворита уговорить генерал-губернатора соседнего Могилёвского наместничества П. Б. Пассека разрешить переход к нему секретаря палаты уголовного суда и переводчика, а также позволить «вербовать» других служащих на подведомственных ему территориях[827].

Попутно можно было уладить проблемы знакомых и подчинённых. Репнин рекомендовал фавориту генерал-майора Л. Л. Беннигсена, просил поспособствовать производству в следующий чин майора Энгеля и директора Рижской «экономии» Рихтера, помочь в получении генерал-майором А. П. Тормасовым разрешения съездить в Петербург к больной матери.

Подобным образом действовали и другие администраторы. Генерал-кригскомиссар Николай Дмитриевич Дурново в 1793 году просил ускорить назначение обер-кригскомиссаром бригадира Козлова, доклад о котором не был «конфирмован» государыней, а в последующие годы пробивал награждения комиссариатских чинов, которые иначе «не опробуются»[828]. Калужский и тульский наместник генерал-аншеф М. Н. Кречетников рассчитывал на «благовремянное поднесение» императрице своего представления о награждении орденами и денежными премиями чиновников и мастеров Тульского оружейного завода за изготовление и поставку в армию 275 тысяч ружей и 221 тысячи «белого» (холодного) оружия[829].

Иркутский генерал-губернатор Иван Алферьевич Пиль отчитался о росте оборота кяхтинской торговли с Китаем до 700 тысяч рублей в год. К отчёту он приложил три ящичка китайского чёрного и зелёного чая для государыни и ящичек для Платона Александровича — и получил через него монаршее «благоволение». Стоило Зубову в переписке обмолвиться о желании иметь китайский «шитой халат», как Пиль отыскал нужную вещь и препроводил в столицу с нарочным поручиком[830].

Московский главнокомандующий князь Александр Александрович Прозоровский через Зубова извещал её императорское величество о жизни высшего общества старой столицы: о столкновении в Английском клубе «партий» братьев Орловых и их противников по поводу процедуры выборов директоров; о похищении княжны Анны Голицыной проходимцем-майором Николаем Норовым — в декабре 1791 года тот, переодевшись в женское платье, забрал девицу из церкви и увёз в своё саратовское имение. От Зубова Прозоровский получал указания касательно других скандальных происшествий — например, «изъять» у лихого генерал-майора Депрерадовича его пассию, «вахтмейстерскую жену», по жалобе оскорблённого мужа[831].

Обращение к фавориту позволяло узнавать о реакции государыни на вопросы, с которыми к ней лично адресоваться было неловко. В 1793 году Зубов помог австрийскому генералу и дипломату принцу Шарлю Жозефу де Линю продать казне за 15 тысяч рублей пожалованные ему владения Партениду и Никиту на южном берегу Крыма и перевести деньги в Вену[832]. Вышеупомянутый Прозоровский в 1792 году получил разрешение «видеть высочайшую её императорского величества особу», затем просил отпуска на два года и дозволения приобрести за две тысячи рублей «доброго и трезвого» крепостного официанта у наследников покойного генерал-прокурора Глебова[833].

Самым же обходительным из высокопоставленных корреспондентов Зубова был племянник Потёмкина, генерал-прокурор Александр Николаевич Самойлов. Боевой офицер сменил военную карьеру на придворную и статскую, много лет прослужил секретарём Совета при высочайшем дворе, затем снова отличился на войне — при взятии Очакова и Измаила, а после ухода генерал-прокурора А. А. Вяземского занял этот пост, совмещавший функции министров юстиции, финансов и внутренних дел.

Самойлов постоянно обращался к Зубову: отправлял «для поднесения» доклады по судебным делам, донесения губернаторов, «бумаги по винному откупу», данные о расходах на армейский провиант и фураж и о недостатке средств на содержание войск в Речи Посполитой, об остаточных суммах казначейства, о финансовом кризисе и необходимости срочно сделать заём в Лондоне или Гамбурге[834]. С особой предупредительностью он в июле 1795 года представил на рассмотрение Зубова доклад о долгах Придворной конторы и сделанных от имени императрицы неоплаченных покупках. Фаворит делал на ведомостях свои «примечания», и чиновники конторы давали ему объяснения. Оказалось, что с 1791-го по июль 1795 года долги составили 2 133 303 рубля. Генерал-прокурор деликатно пытался оправдать их «возвышением на все вещи цен», издержками на торжества по случаю окончания войн с Турцией и Швецией и неисполнением указа императрицы о лимите трат в три миллиона рублей. Особо беспокоили генерал-прокурора расходы на «комнаты» и «столы» придворных: иная «комната» обходилась в 12 тысяч в месяц, то есть 400 рублей в день[835]. По запросам Зубова генерал-прокурор отправлял ему копии нужных документов и выдавал затребованные им средства: 400 тысяч рублей медной монетой на Екатеринославскую губернию на 1796 год, 200 тысяч Валериану Зубову на расходы его корпуса на Кавказе, обещанные Суворову деньги на крепостное строительство на южных рубежах империи[836].

Через фаворита Самойлов передавал государыне представления к наградам своих подчинённых и в собственноручных (в знак особого уважения) письмах испрашивал «благоволение на определение» надворного советника Фёдора Сокольского обер-прокурором пятого департамента Сената[837]. Другую просьбу Самойлова — о производстве в камер-юнкеры родственника его жены Николая Никитича Демидова — Зубов также исполнил, и богатейший заводчик получил желанное придворное звание. По предписанию Зубова (со ссылкой на «соизволение» императрицы) генерал-прокурор выдавал пособия по 500—1000 рублей «на вспоможение и водворение в области Таврической» указанным им лицам и назначал «к местам» (в комиссию о сочинении проекта нового Уложения) тех, кого фавориту было «угодно определить»[838].

Покладистость генерал-прокурора во многом объяснялась материальными причинами. Наследник богатого дяди в январе 1796 года пожаловался фавориту, что сильно тратится на столичный «прожиток» и удвоил долги отца покупкой дома за 135 тысяч рублей, а потому даже проценты банку платить не в состоянии и вынужден «содержание своё иметь на кредит». Для погашения долга в 350 тысяч рублей он через Зубова обращался к императрице, прося оказать помощь из её личных средств или пожаловать «деревни» из бывших владений Г. А. Потёмкина «в новых губерниях»[839]. Кроме того, он просил Зубова, не беспокоя государыню, поспособствовать скорейшему разделу дядюшкиного наследства с родственницей, статс-дамой графиней Александрой Браницкой[840].

Самойлов был не единственным вельможей, надеявшимся через фаворита поправить свои «расстроенные обстоятельства». Вице-канцлер и формальный глава Коллегии иностранных дел граф Иван Андреевич Остерман 13 февраля 1794 года обратился к нему с прошением, которое стоит того, чтобы его процитировать:

«Вашему сиятельству известно, в сколь заботливом нахожусь я положении от долгов моих, простирающихся до 360 000 руб., и которые не могли не возрасти до такого количества, когда при недостатке доходов моих на необходимые расходы надлежало те же доходы обращать и на платёж процентов. А как в том числе должен я Государственному заёмному банку на восемь лет 208 000 руб., в коих заложено всё моё недвижимое имение, кроме одних домов, и платежа сей суммы наступают сроки в настоящем 1794 году, то я и не преминул решиться с графом Петром Васильевичем Завадовским о нужной мне на толикое же время отсрочке, но его сиятельство отозвался мне, что таковой отсрочки сам собою без высочайшего повеления сделать и без внесения мною всего капитала займа сего возобновить не сможет. Не находя способа промыслить теперь столь знатной суммы и не будучи в состоянии к срокам заплатить её иначе как весьма поспешною, следовательно же и разорительною для меня продажею недвижимого имения моего, осмелился я прибегнуть милосердию монаршему»[841].

Граф резонно объяснял, что взять денег ему негде: он уже заложил все свои 4250 крепостных душ; супруга сделала то же с доставшимися ей в приданое 950 душами и имеет на восемь тысяч рублей долга, а брат-генерал должен банку 246 тысяч. Увы, нам неведомо, что ответил Платон Александрович, зато известно, что Остерман в начале павловского царствования стал канцлером, вышел в почётную отставку и благополучно дожил свой век в Москве, давая балы и парадные обеды.

В 1795 году бывший посланник в Париже князь И. С. Барятинский просил одолжить ему из казны 100 тысяч рублей сроком на 10 или 20 лет[842]. Находившийся на службе в Литве Н. В. Репнин тоже желал срочно получить «материальную помощь» в 40 тысяч рублей под залог своего столичного дома (кстати, только что подаренного ему государыней). Банк стал «волочить» дело, требуя от Репнина документы, подтверждавшие его права собственности; пока их оформляли, деньги в банке закончились, а потому Репнин обратился к Зубову в расчёте на монаршее милосердие[843].

Однако подобные денежные проблемы высокопоставленных персон решала сама императрица; Зубов же только извещал Ассигнационный банк и Опекунский совет о принятии долгов за заложенные дома и имения на счёт казначейства.

Фаворит и полководец

Приходилось обращаться к Зубову и А. В. Суворову. Генерал-аншеф (после взятия Варшавы в 1794 году — генерал-фельдмаршал), граф и кавалер всех высших российских орденов знал себе цену, был болезненно честолюбив и опасался, порой справедливо, «завистников», клеветы и «тайных подкопов»[844]. Привыкнув к своей «военной первой роли», Суворов страдал от «софизма списочного старшинства» (он считался десятым в генерал-аншефском чине, имея куда больше боевых заслуг, чем первые по списку) и мечтал стать генерал-адъютантом. «Вы один честный человек», — писал он фавориту в марте 1793 года, благодарил за чин поручика, дарованный его крестнику, сыну австрийского генерала барона Карачая, и просил перевести своего племянника Василия Олешева в капитан-поручики Преображенского полка[845]. Александр Васильевич мечтал о большой войне с «карманьольцами» и дважды — в 1793 и 1794 годах — испрашивал у Зубова и самой Екатерины разрешение отправиться волонтёром в «немецкие и союзные войска» антифранцузской коалиции[846].

В качестве командующего войсками на юге Суворов через Зубова передавал императрице донесения о состоянии войск и о ситуации на турецкой границе[847], ему же сообщал о своих действиях во время похода в Польшу летом — осенью 1794 года, рапортовал об успешном штурме Варшавы в октябре, об отправке в Россию захваченных в плен предводителей восстания — Яна Килинского, Игнатия Потоцкого, Игнатия Закржевского — и просил обеспечить его войска жалованьем и провиантом[848].

Полководец поздравлял Зубова с очередными «возвышениями», направлял ему представления к наградам отличившихся офицеров, рекомендовал «в покровительство» своих знакомых — начинавших службу племянников Алексея и Андрея Горчаковых и старого друга, правителя псковского наместничества Харитона Зуева, подсказывая, что для последнего «лутче деревня, нежели денги»[849].

Суворов был обеспокоен судьбой дочери, пожалованной во фрейлины, — не хотел, чтобы его Наташа обреталась при дворе с тамошними вольными нравами[850]. Выходом ему виделось замужество, но найти достойного жениха было нелегко. Фаворит круто поменял матримониальные планы полководца, выбравшего было в женихи молодого полковника Филиппа фон Эльмпта, — отговорил его и предложил вариант повыгоднее:

«Всемилостивейшей государыне… показаться может необычайным, а, быть может, и неприличным, что дочь столь знаменитого российского полководца, слывущего столь привязанным и к вере, и к отечеству своему, отличённая именем и покровительством великой нашей государыни, выдаётся за иностранного иноверца»[851].

Протеже фаворита в данном случае оказался его старший брат Николай, к тому времени уже граф, получивший за отличие в польском походе орден Святого Владимира III степени, а за взятие Каменца-Подольского — чин генерал-майора. Сам Суворов лестно аттестовал его императрице.

В феврале 1795 года в Таврическом дворце состоялось обручение, а 29 апреля — свадьба; на приданое «Суворочка» получила от государыни 12 тысяч рублей. Сама Екатерина «убрала голову» невесте своими бриллиантами, а на венчании в придворной церкви присутствовали её внуки и внучки. Государыня благословила новобрачных иконой и подарила золотую табакерку; завершилось торжество балом, «который открыть изволил его императорское высочество государь великий князь Александр Павлович с новобрачною графинею Натальею Александровною Зубовою»[852].

По приезде в Петербург из Варшавы весной 1796 года фельдмаршал узнал, что его одиннадцатилетний сын, поручик Преображенского полка Аркадий Суворов, пожалован в камер-юнкеры великого князя Константина с чином полковника[853].

Но Александр Васильевич был неприятно удивлён карьерным взлётом Зубова и его поведением («властолюбив, факционный… не патриот»), предрёк ему президентство в Военной коллегии (ошибочно) и командование Черноморским флотом (верно), что было обидно, поскольку сам фаворит обещал подчинить флот ему[854]. Дарованный Платону Александровичу титул князя Священной Римской империи Суворов считал «предопределяемым» себе и в поздравлении Зубову так прямо и написал: «До меня ж император скуп; я ему больше утвердил и подарил, нежели подобная титла с собою приносит»[855].

Отношения стали портиться. Невоздержанный на язык Суворов, когда речь заходила о его новоиспечённом свойственнике, уже не выбирал выражений. Ростопчин сообщил в Лондон, что фельдмаршал публично «громко отзывается о Зубове как об негодяе, болване и пр.»[856]. В письмах полководца лета и осени 1796 года оценки ещё более уничижительны: «Козёл к[нязь] П[латон] с научением не будет лев»; «гордость приходит перед падением»; «к[нязь] Пл[атон] А[лександрович] доброй человек, тих, благочестив, безстрастен по природе, как будто из ундер офицеров гвардии»; «к[нязю] Пл[ато]ну дал я над собою много власти — ослабить»[857].

Фельдмаршал уже не считал для себя возможным зависеть от фаворита, а потому перестал писать ему, посылал свои доношения прямо императрице и насмешливо отзывался о действиях «завоевателя Азии» Валериана Зубова в Закавказье. На присланную к нему от Зубова бумагу с указанием выделить солдат на строительные работы Суворов ответил резко:

«Князь Платон Александрович. Ко мне стиль ваш рескриптной, указной, повелительной, употребляемой в ат[т]естованиях. Им в великий пост вы меня делали нарядчиком: дело инженеров, коим из С[анкт]-П[етер]бурга я велел давать свыше требования… Нехорошо, сударь»[858].

Искатели благорасположения

«Предстательство» фаворита в решении личных дел чиновной верхушки было существенно, однако последнее слово всегда оставалось за императрицей. А вот при оказании протекции людям не столь значительным он мог проявлять самостоятельность.

На его имя поступало огромное количество прошений о наградах и по судебным тяжбам: «По всем сим предметам заготовляемы были в канцелярии князя Зубова доклады, указы и грамоты и через него подносимы были на высочайшее усмотрение и подписание»[859].

Так, вице-адмирал Ф. Ф. Ушаков ходатайствовал о выдаче его «морским служителям» «зависших» наград за Русско-турецкую войну (1787–1791)[860]. Ставший известным благодаря своим плаваниям в Тихом океане купец-промышленник Г. И. Шелихов уговаривал вельможу «быть меценатом» его Северо-Восточной компании, обещая до гроба состоять у него «под единым руководством»[861]. Перечить императрице, насторожённо относившейся к проектам пробивного дельца, Зубов не мог, но всё же поспособствовал: Шелихову выделили 20 мастеровых, «знающих кузнечное, слесарное, медиковальное и медилитейное мастерства, и десять человек мужского пола с жёнами для заведения хлебопашества в приличных местах матерой Американской земли и на Курильских островах». После смерти купца летом 1795 года его вдова благодарила Платона Александровича за милость и «патриотизм[862].

Гордый президент Коммерц-коллегии граф А. Р. Воронцов просил «принять на себя труд» представить императрице его прошение об отпуске по причине «крайне изнурённого здоровья»[863]. Его брат, посланник в Лондоне, перечислил (едва ли искренне) государственные достоинства фаворита, прежде чем рекомендовать ему молодого Виктора Кочубея, обретавшегося при дворе без дела. Впоследствии тот стал другом Александра I, министром внутренних дел и председателем Государственного совета; пока же 24-летний новоиспечённый посланник отправился в Стамбул, благодаря Зубова за «милость»[864], положившую начало его карьере; вскоре Екатерина произвела Кочубея в камергеры и наградила вторым по старшинству орденом империи — Святого Владимира II степени[865].

Даже имевшие прямой доступ к императрице придворные предпочитали прибегать к посредничеству фаворита: через него камергер Николай Петрович Шереметев просил об отпуске, а старый обер-гофмаршал Григорий Никитич Орлов — об отставке.

Среди искателей протекции Зубова были и едва ли хорошо знакомые ему лица. «Четвёртый год обливаюсь слезами раскаяния», — пытался разжалобить фаворита сосланный по делу Н. И. Новикова в ливенскую деревню Никитовку бывший глава московских масонов князь Николай Никитич Трубецкой. О желанном чине тайного советника «слёзно» просил в 1794 году «обойдённый» поэт и куратор Московского университета Михаил Херасков, состоявший, как и его единоутробный брат Трубецкой, в масонской ложе, но всё же надеявшийся, что будут приняты во внимание его учёные и литературные заслуги[866].

«Исторгните меня и невинную семью мою из пропасти, в которую я их ввергнул», — молил Зубова в марте 1793 года обер-штер-кригскомиссар генерал-майор граф Пётр Андреевич Толстой, в ожидании ревизии своего ведомства признаваясь, что из-за дороговизны столичной жизни принуждён был «прикоснуться к казне, мне вверенной», ради семьи. Как показало следствие, граф «прикоснулся» к 40 500 казённым рублям, из которых 23 525 рублей всё же вернул[867]. Второе письмо было отправлено накануне ревизии («гибель моя неизбежна»); в третьем, от 21 мая, сообщалось, что «дело открылось», и содержалась просьба быть «ходатаем» перед императрицей[868].

Талантливый скульптор Федот Шубин, в 1790-е годы вышедший из моды и оставшийся без заказов, безуспешно просил предоставить ему должность профессора в Академии художеств. Потёмкин дал Шубину чин надворного советника и место в создаваемом Екатеринославском университете, но с его кончиной дело остановилось. В сентябре 1793 года мастер обратился к преемнику Потёмкина на посту генерал-губернатора с просьбой о выдаче ему обещанного семисотрублёвого жалованья[869].

Французские дворяне-эмигранты просили о зачислении на российскую службу, а представители польской знати — о возмещении убытков и возвращении имений, конфискованных после восстания 1794 года[870].

Из разных мест к фавориту обращались сотни людей попроще с челобитными о награждении, прощении, чине, отпуске, должности, жалованье, пенсии, определении детей в учебные заведения, «представлении её императорскому величеству», протекции…

Канцелярия Зубова представлялась подданным тем местом, куда можно было обратиться в нестандартной жизненной ситуации. Пожилая полковница Марья Плотникова подробно рассказала, как они с мужем-ветераном (в службе 45 лет) жили в своей тульской деревушке, пока глава семьи не был «крестьянами своими злодейски умерщвлён, а дабы их зверство было закрыто, то всё, как господской дом, деревня, однем словом всё тут наше имение предано огню и превращено в пепел». Виновных сослали, но вдова осталась в «горести убожества» и без «дневного пропитания»; она пыталась прорваться к государыне, но «не допущена». Кто же, как не фаворит, «воззрит милостивым оком»?[871]

Городничий уездной Опочки премьер-майор Андриян Сумороцкий в декабре 1793 года изложил свою биографию: служил «от солдат тритцать восемь лет», прошёл Семилетнюю и Русско-турецкую войны; на статской службе занимался обустройством новых уездных центров Псковской губернии — в Новоржеве возводил каменное «казённое строение» и разобрал архивные дела, а в Опочке проложил канавы для осушения и добился «приращения от казённых питей». Ветеран просил фаворита поспособствовать его увольнению с заслуженными чином и пенсией, поскольку Сенат на поданное прошение не реагировал[872].

«Милостивый отец, удостой воззрения», — взывал к Зубову в мае 1794 года поверенный купцов и мещан уездного Спасска-Рязанского Нестор Филиппов. «Воззрение» должно было заключаться в пожаловании обывателям 731 десятины «для хлебопашества» за неимением в новом городе «никаких выгод»[873].

Подобных бумаг множество; часто их податели даже не пытались решить вопрос на месте — через милостивого предстателя и «матушку» казалось надёжнее.

Обращались к Зубову и совсем уж невезучие бедолаги. Раненный «в 6 местах» капрал морской артиллерии Иван Андреев, получивший от Платона Александровича 50 рублей, по дороге домой с попутным офицером во время остановки заснул на печке, а по пробуждении обнаружил, что остался один на большой дороге — скорее всего, загулял до бесчувствия, поскольку о выданных деньгах не упоминал. Неведомо как вернулся он в Петербург и опять просил о помощи «многомилосердого и щедрого отца», ибо у него «и рубахи нет». Сидевшие в столичной тюрьме господа офицеры жаловались на плохие условия содержания, а банковские кассиры сетовали на несправедливое взыскание, наложенное, когда выяснилось, что их коллега украл деньги из «запечатанного», но никем не проверявшегося пакета[874].

Весь этот поток жалоб и просьб попадал в канцелярию Зубова. Подобными вопросами занимались и другие статс-секретари, но у фаворита имелось преимущество влиятельного «предстательства». Поступившие обращения рассматривались, по ним подбирались документы и составлялись справки. Далее начиналось не оставлявшее следов в источниках таинство работы фаворита: рассмотреть ли прошение в первую очередь или придержать, а то и вовсе оставить без внимания; за кого замолвить слово. Надо было учитывать, кем является проситель, насколько его просьба важна и как его обращение будет воспринято императрицей.

Иногда неведомым образом до фаворита доходили дела подданных, безмерно далёких от двора. Так, восемнадцатилетний крестьянский сын Егор Калинин из Каргопольского уезда вопреки решению судебной палаты получил освобождение от порки кнутом за кражу. Как гласила выписка из сенатского дела, на благополучный исход мог надеяться семидесятилетний «несчастный Евреинов, о котором ваше сиятельство из сострадания к человечеству изволили просить Евгения Петровича Кашкина (калужского и тульского генерал-губернатора. — И. К.), чтобы остановить отправление его в ссылку впредь до исходатайствования предстательством вашим по облегчению жребия его высочайшей милости»[875].

Некоторые дела, сочтённые Зубовым не особо важными, передавались секретарю Грибовскому, который мог самостоятельно доложить о них государыне; другими он занимался лично. Так, 31 октября 1796 года он подал государыне три представления: о награждении коллежского асессора казённой палаты «своей» Вознесенской губернии Еригорова орденом Святого Владимира IV степени за успешное «приглашение» в причерноморские степи государственных крестьян из Тульской и Калужской губерний; о пожаловании чином и двумя тысячами рублей венецианского моряка Лоренцо Алеандри, набравшего на российскую службу роту албанцев; о новом чине и выдаче за службу с 1770 года пятисот десятин в Крыму подпоручику Петру Стое[876].

Очевидно, по подобным представлениям сначала Зубов получал согласие императрицы, на основании которого его подчинённые составляли тексты указов, подававшиеся на подпись Екатерине во время утренних визитов фаворита. Несколько чистовых экземпляров таких указов на имя Зубова дошли до нас готовыми к подписанию[877]. Но после смерти государыни вступивший на престол Павел их не утвердил, а три названных выше представления повелел «оставить без всякого уважения».

Наконец, фаворит лично хлопотал за своих хороших знакомых. На извещение государыни о сделанном по просьбе Зубова пожаловании в полковники его сослуживца по Конной гвардии Ф. М. Апраксина и капитана Семёновского полка А. У. Болотникова последовала его благодарная реакция:

«Неизреченной вашей милостию, матушка родная, тронут наичувствительнейшим образом. Общим с Валерианом друзьям нашим изволили ваше величество открыть путь служить вам усердно до последней капли крови; будте уверены в вечной нашей благодарности. Болотников человек весма достойной, то и для нево рад безмерно»[878].

Таким же образом Зубов протолкнул своего приятеля, красавца-камергера и любителя танцовщиц Степана Колычева в тайные советники и гофмаршалы двора[879].

Однако судьба была милостива не ко всем, а екатерининские фавориты не всемогущи. Когда П. А. Румянцев попросил «отличия» для находившегося под его командой генерал-майора князя Павла Дашкова, Зубов ответил, что «хотел быть полезным», но не смог, поскольку у императрицы в отношении Дашкова есть «предубеждении по командованию Сибирским гренадерским полком, что на сей раз разрушило все стремлении мои»[880]. Дело в том, что императрица была не в лучших отношениях с матерью генерала, строптивой статс-дамой Екатериной Дашковой, а его самого считала «простаком и пьяницей», женившимся мало того что без разрешения, да ещё и на купеческой дочери.

Не всегда можно понять, почему одни просители были «удовольствованы», а другие получили отказ. Армейский секунд-майор Иван Калагеорги, состоявший при великом князе Константине учителем греческого языка, в начале 1794 года поблагодарил Платона Александровича за поданную ему надежду на счастливый брак, который и был заключён в июне. Однако, видимо, в данном случае императрица заботилась не о счастье офицера, а о судьбе его невесты — дочери князя Потёмкина Елизаветы Тёмкиной (Темлицыной). Девушка и сама слёзно просила государыню исполнить обещание «устроить жребий мой» и подарить домик, «в котором жила бы я с тем моим покровителем, какового угодно было вашему величеству мне назначить»[881]. «Наичувствительнейшую и нижайшую благодарность» за преизобильнейшее награждение» выразил фавориту в ноябре 1793 года Александр Борисович Сонцов (Солнцев): статский советник и поручик правителя Воронежского наместничества — завидное начало карьеры для представителя знатного, но захудавшего рода князей Солнцевых-Засекиных[882]; впереди его ждали должность губернатора и чин действительного статского советника.

Другие просители так и не дождались поддержки Зубова. Хотя суд признал, что покусившийся на казну генерал-майор Толстой действовал «без намерения к похищению», но он был разжалован и изгнан со службы — хорошо ещё, без лишения дворянского звания[883]. Без ответа осталось прошение отставного полковника и стихотворца Ю. А. Нелединского-Мелецкого, самоуверенно рассчитывавшего служить «под началом вашей светлости» и принять «всякое место, которое не будет требовать выезда» из столицы[884].

Федот Шубин, стал-таки профессором Академии художеств — правда, без жалованья. Не помогло даже изготовление в 1795 году мраморного бюста Платона Александровича (он будет установлен в фамильной усыпальнице Зубовых в Троице-Сергиевой пустыни под Петербургом) — поданное Екатерине прошение об оплачиваемой должности осталось без ответа.

Не всегда помогала даже поддержка высокопоставленных лиц. Упомянутые выше поэт Херасков и князь Трубецкой (за него просил обер-камергер И. И. Шувалов), скомпрометированные в глазах императрицы масонским прошлым, не получили искомого: первый — чина тайного советника, второй — освобождения из ссылки.

Зато тем, кого Зубов решил облагодетельствовать по собственной инициативе или по ходатайству близких, повезло — к примеру, бывшему вахмистру Конной гвардии Терентию Фёдорову (не лично ли знакомому Зубову?) — фаворит попросил пермского и тобольского генерал губернатора А. А. Волкова устроить служивого «присяжным», и тот был переведён в сибирскую столицу Тобольск[885].

В «Журналах партикулярным письмам» Зубова 1793–1796 годов скопированы сотни его посланий командирам корпусов, генерал-прокурору и генерал-губернаторам с просьбами о покровительстве «препоручаемому в вашу милость» лицу с характерной аттестацией: «по расторопности и хорошему поведению». Среди них находились как служившие под началом Зубова, так и безвестные офицеры и чиновники, волею случая или по чьей-либо протекции обратившие на себя его внимание.

Запад и Восток

«Он (Зубов. — И. К.) чрезвычайно гордится последним разделом Польши, ибо он начертил план действий»[886] — эту новость сообщил в апреле 1793 года камер-юнкер Фёдор Ростопчин в Лондон российскому послу Семёну Воронцову. Именно таким творцом истории Платон Александрович и изображён на полотне Иоганна Лампи: государственный муж держит в руке очередное донесение и размышляет над картой польского государства, которому по воле великих держав вскоре предназначено исчезнуть. Возложение на фаворита «дел польских», присоединения Курляндии и «дел персидских» отмечал и правитель его канцелярии А. М. Грибовский. Исследователи нередко называют Зубова главным руководителем и «режиссёром» трагических событий.

Однако проект радикального решения проблемы недружественной соседней страны был выдвинут ещё Потёмкиным. В посланной Екатерине 9 ноября 1789 года записке «О Польше» он констатировал: «Польши нельзя так оставить. Было столько грубостей и поныне продолжаемых, что нет мочи терпеть. Ежели войска их получат твёрдость, опасны будут нам при всяком обстоятельстве, Россию занимающем, ибо злоба их к нам не исчезнет никогда за все нетерпимые досады, что мы причинили». Князь предлагал организовать в самой Польше восстание православного населения, готов был возглавить его в качестве «гетмана войск казацких» и допускал новый раздел в случае, если бы Пруссия первой захватила балтийские земли, а Австрия заняла Волынь. В мае 1790 года командующий представил план военной операции, в результате которой в указанных воеводствах «русский народ возьмёт силу объявить себя вольным и от Польши независимым»[887].

Третьего мая 1791 года Четырёхлетний сейм принял конституцию, принципиально менявшую политическое устройство Речи Посполитой. Екатерина усмотрела в ней не только гибель польской «вольности», но и угрозу интересам России. Рескрипт Потёмкину от 16 мая 1791 года ставил задачу «отвлечения поляков от Пpyccии» путём передачи ей Молдавии. В случае же неудачи предусматривались «крайние меры»: «посредством реконфедерации привести в замешательство нам недоброхотных». Главными действующими лицами должны были стать «великий гетман Браницкий, артиллерии генерал Потоцкий, по их известной к нам преданности, також генерал-порутчик Ко[с]саковский, Пулавский и другие»[888].

Следующий рескрипт, от 18 июля, уже не предполагал союзнических отношений с соседним государством. После завершения войны с турками надлежало двинуть «знатную часть» войск в Польшу, чтобы «подкрепить недовольных последнею конституциею», кои попросили бы «нашего заступления». В случае проявления «непреодолимой в короле прусском жадности» допускался «новый раздел польских земель в пользу трёх соседних держав»[889].

Таким образом, к осени 1791 года набор решений уже имелся; следовательно, новый фаворит в их выработке не участвовал. Однако ему предстояло стать помощником в осуществлении масштабной операции. Он завязал знакомство с одним из наиболее активных противников конституции 3 мая, честолюбивым и беспринципным генерал-поручиком на русской службе Шимоном Коссаковским. По протекции Зубова тот дважды приглашался на обед во дворец, а при отъезде на родину получил в «подарок» шесть тысяч рублей и был допущен в апартаменты государыни, чем немало гордился. После начала военных действий в Польше Коссаковский именно Зубову посылал свои «рапорты», а когда вернулся в Петербург, снова получил приглашение к царскому столу[890].

Вместе с ним в столицу прибыли лидеры польской оппозиции: богатейший магнат Станислав Щенсны Потоцкий, женатый на племяннице Потёмкина коронный гетман Франциск Ксаверий Браницкий и польный гетман Северин Ржевуский. Встречей посланцев-«патриотов» и беседами с ними о будущем устройстве Речи Посполитой занимался Платон Александрович, выступая как неофициальное лицо[891].

Зубову и помогавшему ему Моркову принадлежит «Прожект плана, как поступать в Польше находящимся министрам», предусматривавший ввод войск России, Австрии и Пруссии для «восстановления порядка и тишины во всём государстве». Должен был состояться чрезвычайный Сейм для «ниспровержения» конституции и восстановления старых порядков: властного Сената, выборности короля, правила единогласия депутатов Сейма[892]. Авторы проекта были уверены в возможности вернуть «истинный принципиум польского правительства» и в согласованности действий трёх держав, которой на тот момент не существовало. Кроме того, вторжение было бы шагом к новому разделу Польши, чего Екатерина тогда, кажется, не хотела, судя по её записке Зубову:

«Ваше желание никогда не будет иметь успеха у настоящих дворов Вены и Берлина. Я помню раздел Польши с Марией Терезией и Фридрихом, тогда это пошло как по маслу. Сравнение не в пользу нынешних».

Безбородко также раскритиковал данный план, который «неискусный делец (то есть Зубов. — И. К.) выдал будто за своё»[893]. Знавший механизм принятия решений статс-секретарь Храповицкий отмечал, что «мир турецкий и план занятия Польши непосредственно принадлежат графу Безбородке; но по первому надет орден Св. Андрея прежде на Самойлова, а по второму всё отнесено к Зубову и Моркову». Александр Андреевич был утешен приятным поручением — составлением списка наград и милостей за Ясский мир с турками, чем занимался не без пользы для себя.

Вопрос о вторжении в Польшу был решён, но докладывал по нему на созванном 29 марта 1792 года заседании Совета при высочайшем дворе не Зубов, а более опытный Безбородко вместе с В. С. Поповым и А. И. Морковым. Совет рекомендовал провести «дружественные объяснения» в Вене и, главное, в Берлине — успокоить Фридриха Вильгельма II обязательством «бескорыстного» возвращения прежнего порядка в Польше и пообещать «сближение» в виде союзного договора. Члены Совета считали оптимальным «простое восстановление правления польского в том состоянии, в каковом оно при двух королях последних, Августе II и Августе III, было», — но уже без ненадёжного Станислава Августа[894].

Пока в Петербурге шли переговоры с Потоцким и прочими «благонамеренными», 1 и 2 апреля последовали рескрипты генерал-аншефам М. В. Каховскому и М. Н. Кречетникову о вступлении в первых числах мая вверенных им войск в Польшу.

Четырнадцатого мая 1792 года в приграничном местечке Тарговице была провозглашена конфедерация во главе с генеральным маршалом Потоцким и его заместителями Браницким и Ржевуским. Для привлечения шляхты в ряды Тарговицкой конфедерации генерал-прокурор выделил командующим русскими корпусами полмиллиона рублей золотом и серебром. Пока Потоцкий и его единомышленники создавали (не без угроз и насилия) поветовые и воеводские конфедерации, корпуса двигались к Варшаве по трём направлениям, лишь иногда встречая сопротивление. Король Станислав Август, пообещавший лично возглавить польскую армию и умереть за конституцию, вместо этого подписал акт «приступления» к конфедерации, составленный в российском посольстве.

В конце октября прусский посол Гольц предъявил требование о новом разделе и представил утверждённую его королём карту желаемых приобретений Пруссии. Последовали переговоры дипломатов. Официально их вёл Остерман, но одним из главных организаторов раздела был искусный царедворец Безбородко[895], предпочитавший не выпячивать свою роль в этом деле.

Закончилось оно быстро — рескриптом от 8 декабря 1792 года. Екатерина повелела Кречетникову быть готовым взять под контроль польские земли, «издревле России принадлежавшие, грады, русскими князьями созданные, и народы общего с россиянами происхождения и нам единоверные», то есть остававшуюся в составе Речи Посполитой после первого раздела часть Белоруссии и Правобережную Украину — всего 250 тысяч квадратных километров с тремя миллионами человек. Из них предстояло создать три новых губернии, куда уже были назначены губернаторы и вице-губернаторы. Всё население, в том числе польские войска, обязывалось принести присягу императрице; не исполнившие сего статские и духовные лица должны были высылаться за границу с потерей имущественных прав, а военных надлежало отправлять в полки к Суворову[896].

Двенадцатого января 1793 года конвенция о втором разделе Польши была подписана с прусской стороны Гольцем, с российской — Остерманом, Безбородко и Морковым. Было условлено, что вступление войск союзников в Польшу произойдёт одновременно, 27 марта, после чего собранный в Гродно Сейм с участием короля должен утвердить состоявшийся раздел.

А чем же занимался в это время Платон Александрович? В ходе летней кампании 1792 года он «препровождал» распоряжения императрицы, командующим армиями, генерал-губернаторам приграничных территорий и дипломатам; в коротких письмах сообщал им новости и объявлял о высочайшем «благоволении» по поводу их успехов. Среди его бумаг находится составленная в Военной коллегии ведомость, согласно которой кампания в Польше должна была обойтись в 2 157 328 рублей 25 копеек[897].

Зубову адресовал донесения российский представитель при Тарговицкой конфедерации барон Карл Бюлер, регулярно докладывая об организации снабжения русских войск, о действиях руководителей конфедерации с приложением их писем и издаваемых универсалов. Регулярно писали ему и оба генерала: направляли донесения для «благовременного поднесения» государыне и лично ему — об успешных действиях вверенных им войск и участии в них его братьев Валериана и Николая. Однако тон их сообщений различался.

Прямолинейный Каховский оценивал деятельность конфедерации скептически: она «по сие время ничего не значит»; маршал Потоцкий требует русских солдат, без поддержки которых не рискует «составить» генеральную конфедерацию; дважды (в донесении Екатерине и письме Зубову) отметил, что среди поляков есть много «единомыслящих с французами»[898].

Кречетников обращался к фавориту чаще, называл его главным «виновником и трудящимся в сих содействиях» и уверял в своём «беспредельном усердии». Он, конечно, понимал, что руководители конфедерации не пользуются поддержкой на местах, но знал, что хотят слышать в Петербурге, и в донесениях императрице сообщал о «знаках радости и удовольствия» населения, его «усердии и привязанности к России»; фавориту же осторожно сообщал о недопустимых оскорблениях тарговичанами короля, не упуская возможности уведомить о препоручении одной из своих бригад Николаю Зубову, а заодно обратиться с личными просьбами[899]. Неудивительно, что он преуспел больше коллеги — получил от фаворита любезное сообщение, что императрица им довольна, он может «формально просить» о приезде в Петербург и получит «благоволительный ответ»[900], а его племянник представлен императрице и произведён в полковники.

После окончания военных действий Кречетникова оставили командовать войсками на украинской территории, которая должна была отойти к России, тогда как занявший Варшаву Каховский, хотя и получил орден Святого Андрея Первозванного, был заменён клиентом Зубова генерал-аншефом Игельстрёмом, чьими задачами были обеспечение спокойствия в столице и доставка короля на Сейм, который должен был состояться не в неблагонадёжной Варшаве, а в провинциальном Гродно. Барон быстро сориентировался и попросил фаворита о пожаловании в «вечное и потомственное владение» двух староств в Польше[901].

После введения прусских и русских войск в предназначенные для раздела польские земли российский посол Яков Сиверс объявил в Гродно предводителям конфедерации, что удручён их неспособностью поддерживать порядок в стране, где распространяются «адские учения» французских революционеров, а потому её теперь предстоит заключить «в более тесные границы», чтобы «облегчить ей возможность иметь мудрое и хорошо устроенное правительство».

Главные вожди конфедератов бесславно сошли со сцены. Ржевуский написал Екатерине жалобное письмо, насмешливый ответ на которое она поручила составить Зубову[902]. Остальным оставалось рассчитывать на обещанные российские деньги и должности — в качестве альтернативы Сиверс пообещал конфискацию имений непокорных.

Сиверс и Игельстрём должны были обеспечить утверждение раздела на Сейме, для чего нужно было избрать туда «правильных» депутатов. Первый работал с конфедератами, второй рассылал на избирательные сеймики штаб-офицеров с воинскими командами и деньгами из «экстраординарной суммы» для привлечения «польских обывателей»; в апреле на это было выделено 135 тысяч рублей[903]. Посол писал фавориту, что «ни один Сейм ещё не стоил так дёшево»: в «короне» выборы «посла» обходились в среднем в 500 червонцев-дукатов, в Литве и того дешевле — в 200. Сам же Зубов в мае 1793 года поблагодарил Коссаковского и его семейство за «порядок и мир, который царит в Литве»[904].

Гродненский сейм открылся 7 (18) июня 1793 года. Несмотря на все усилия организаторов выборов, среди 140 депутатов оказалось немало противников раздела; они произносили пылкие речи и даже предлагали королю: «Ведите нас в Сибирь». Посол отправлял своих офицеров домой к несогласным, раздавал русские и прусские деньги, устраивал шляхтичам-депутатам балы и застолья, жалуясь домашним: «На каждые два дня по одному обеду в 60 приборов и с пьяницами, которых я даже не знаю». В итоге сопротивление удалось преодолеть, и 6 (17) июля Сейм утвердил новые границы Польши с Россией. Сиверс регулярно докладывал Зубову о процессе подготовки трактатов, о поведении короля и других важных персон и, конечно, о нехватке средств, которые поступали с опозданием[905].

Заключённый 5 (16) октября новый союзный договор утверждал «вечный мир», но делал остатки Речи Посполитой протекторатом империи. Сыгравшая свою роль конфедерация была распущена за ненадобностью; братьям Коссаковским не помогло даже обращение к Зубову, которому якобы был послан от них драгоценный солитер. По итогам раздела к России отошли Минское воеводство и отдельные уезды Виленского и Гродненского, а также Правобережная Украина. Игельстрём, оставаясь командующим, был облечён ещё и полномочиями посла, то есть стал фактически полновластным хозяином усечённой Польши.

Среди военных, награждённых за польскую кампанию, оказались Николай и Валериан Зубовы — каждый получил орден Святого Георгия III степени, а младший — ещё и чин генерал-майора. Обоих Игельстрём назначил командовать корпусами, соответственно в Варшаве и Гродно. В рескриптах послу-генералу императрица указывала, что знакомится с его донесениями «чрез посредство нашего генерал фельдцейгмейстера графа Зубова». Сам же Игельстрём выражал фавориту «беспредельную благодарность» за монаршее благоволение и подчёркивал блестящее положение дел[906], что не соответствовало действительности, но радовало начальство.

Пожалуй, Платон Александрович в то время действительно мог чувствовать себя творцом большой истории. Простой гвардейский офицер без связей за пару лет стал вторым человеком в государстве — военачальником, ближайшим советником великой монархини, наконец, дипломатом, вершащим судьбу соседней страны.

Зимой и весной 1794 года Игельстрём докладывал о «совершенном спокойствии» в Варшаве. Но генерал-аншеф больше внимания уделял своей любовнице, чем обстановке на подвластной территории, и не верил поступавшим донесениям о заговоре[907]. По указаниям из Петербурга он стремился сократить местные вооружённые силы до ничтожных 8864 штыков и сабель[908], чем вызвал возмущение. Бригадир А. Мадалинский в марте 1794 года поднял мятеж. Его столкновения с русскими частями Игельстрём представил как разгром «бунтующего польского войска»; Зубов в ответном письме от 30 марта рекомендовал «уничтожать» непокорных и выражал высочайшее «благоволение» командирам. Но уже 31 марта командующий должен был оправдываться за неудачу в сражении под Рацлавичами: генерал-майор А. П. Тормасов «несколько погорячился», потерял убитыми 400 солдат и все 12 пушек[909].

6 (17) апреля 1794 года полыхнуло уже в самой Варшаве. Русские полки, захваченные врасплох, потеряли убитыми более двух тысяч солдат и офицеров. Растерявшийся Игельстрём сжёг бумаги и с трудом выбрался из города с небольшим отрядом, оставив казну в руках повстанцев. С известием о случившемся он отправил в Петербург генерал-майора Николая Зубова. 24 апреля тот вместе с Платоном и Валерианом присутствовал за обеденным столом императрицы, но едва ли порадовал её своим рассказом: как писал с его слов Н. И. Салтыков, командующий «совсем себя потерял и никак себя найти не может»[910].

Восстание распространилось и на прусскую часть Польши, и на Литву. Повстанцы овладели Вильно, где на Ратушной площади «на французский манер», то есть на фонаре, был повешен последний гетман Великого княжества Литовского Шимон Коссаковский.

Зубов, не ожидавший, что в Польше поднимется бунт, кажется, несколько стушевался. В депеше от 29 июля 1794 года британский посол Чарлз Уитворт сообщил: «…граф Зубов мечтает удалиться от дел и временно передал их г. Моркову»[911]. Удалиться, конечно, едва ли было возможно, но опять пришлось привлечь Безбородко. Из опыта сотрудничества с Платоном Александровичем статс-секретарь заключил, что тот хороший придворный — человек любезный, но скрытный, к тому же честолюбив и «многое на себя исключительно захватывает»; в делах же положиться на него нельзя — «никакой твёрдости не имеет и никак не думает подкреплять представления, где польза общая требует», то есть стремится уклониться от ответственности, если опасается, что его мнение может оказаться неугодным.

Безбородко уловил желание императрицы приписать своему «воспитаннику» славу выдающегося государственного деятеля: «предуверить публику и внушениями, и награждениями, что он всё то делал, что в другой раз дела поворотил в славу и пользу государства»[912]. Но понимала ли она сама, что нельзя вырастить государственного мужа из молодого человека, пусть даже небесталанного и приятного во всех отношениях? Или на склоне лет, в ореоле славы, Екатерина искренне считала себя, великую, способной создавать по своей воле других великих? «Да (вернув рукою) одно движение моё даёт дирекцию, куда чему идти должно»[913], — сказала она Храповицкому в марте 1792 года.

«Журнал секретный письмам и предписаниям» Зубова за 1794 год содержит его переписку с генералами и губернаторами новоприсоединённых земель. Фаворит сообщал им новости, призывал «утушить возродившийся бунт» и «искоренять связи» повстанцев, но при этом воздержаться от злоупотреблений в отношении населения и даже допускал временную «складку податей». Его беспокоило возможное проникновение «бунтовщиков» во вверенные ему губернии; Каховский и Хорват получили указания следить за появившимися там «чужаками и иностранцами».

Кампания 1794 года оказалась скоротечной. У поляков отсутствовало единое командование. Шляхта не была согласна давать свободу «хлопам», поэтому их участие ограничивалось принудительной мобилизацией; с приближением российских войск мужики разбегались по домам. 24 октября Суворов штурмом взял укрепленное предместье Варшавы — Прагу, и спустя пять дней польская столица капитулировала.

Оба брата фаворита участвовали в боях. За действия «в сражении при городе Вильне и при овладении укреплениями и самым сим городом» генерал-майор Николай Зубов был награждён орденом Святого Владимира II степени и золотой шпагой с бриллиантами от императрицы.

Младший, любимец Екатерины Валериан, делал военную карьеру ещё более стремительно. Генерал-поручик Отто Дерфельден не раз докладывал Репнину об успешных атаках своего авангарда во главе с младшим Зубовым — под Брестом, Слонимом, Гродно. Но 17 октября сам Суворов сообщил о тяжёлом ранении бравого вояки: «…при малой потере с нашей стороны, к сожалению, ранен ядром генерал-майор граф Валериан Зубов и отнята нога ниже колена…»[914] Фаворит известил покалеченного героя, что государыня желает его видеть и к нему «направлены дохтуры» и подарки — халат и шуба, у которой «мех очень мяхкой и покойной»[915].

Сама Екатерина отправила Валериану два письма, в которых восхищалась «бодростью духа» юного генерала и проклинала «богомерзких поляков», недостойных чести сражаться с подобными храбрецами[916]. Императрица ждала приезда героя — для него был куплен за 70 тысяч рублей дом тайного советника А. И. Дивова на Миллионной улице, близ дворца. По прибытии в столицу его разместили в бывшем дворце Потёмкина; государыне, писал ему Платон, приятно, что «здоровье твоё укрепляется» и «жизнь Таврического дворца тебе полюбилась».

Между тем история Речи Посполитой подходила к концу. 14 декабря 1794 года Екатерина повелела присоединить к империи оставшиеся земли бывшего Великого княжества Литовского с населением 1,2 миллиона человек. К осени следующего года представители трёх держав договорились о демаркации границ, после чего Польша исчезла с карты Европы. В ноябре 1795 года Станислав Август со слезами отрёкся от потерянного престола.

Фаворит мог быть доволен: безвластный король униженно подал ему «мемуар» с прошением обеспечить его материально. В бумагах Зубова сохранился переписанный набело текст под названием «О распоряжениях по управлению областей, вновь присоединённых от Польши», из которого следовало, что сбор там налогов уже принёс казне 1 559 266 рублей, а переход на подушный оклад будет закреплять жителей в российском подданстве и искоренит их «фальшивые понятия о вольности»[917].

Попутно был решён вопрос о Курляндии. В своё время Екатерина II вернула герцогство возвращённому ею в 1762 году из ссылки фавориту Анны Иоанновны Эрнсту Иоганну Бирону. Но его сын герцог Пётр Бирон испортил отношения с дворянами, которые жаловались на него в Варшаву и в Петербург. Польское восстание продемонстрировало слабость Курляндии: мятежники без труда захватили Митаву и Либаву, и выгонять их пришлось русским войскам.

От лица напуганных баронов обер-бургграф Отто Герман фон дер Ховен обратился к императрице с просьбой «отдаться под покровительство России». Прусский король, чтобы завладеть герцогством, пытался через своего посла подкупить фаворита, но тот на его посулы не поддался, а вместе с Морковым наставлял Ховена, как организовать процедуру добровольного присоединения Курляндии к России[918]. Тем же на месте занимался рижский губернатор генерал-майор П. А. Пален.

Пален докладывал государыне, что тамошние дворяне просили принять их «в одно только ея верховное начальство», что означало бы сохранение герцогства в качестве вассальной территории, теперь зависимой от России, а не от Речи Посполитой. Зубов же объяснил, что это «не соответствует сокровенным намерениям и видам ея величества»; курляндцы должны отказаться от принципа вассальной зависимости, несовместимого с самодержавной властью. Однако подобные «виды» не стоило «обнаружить гласно и явно»; надлежало обеспечить выборы нужных депутатов на Сейм и внушить дворянству, что «чем менее будут они изъявлять требований, тем лучшего могут уповать себе жребия»[919].

Так и случилось. В марте 1795 года ландтаг принял «акт благородного рыцарства и земства герцогства Курляндии и Семигалии о подвержении их её императорскому величеству» при сохранении прав и привилегий[920]. Герцог отрёкся от престола за два миллиона талеров (половина суммы пошла на уплату долгов) и пожизненную ежегодную пенсию в 100 тысяч талеров[921] и отбыл в свои прусские имения.

История с разделом Речи Посполитой завершилась личным и семейным торжеством фаворита. Ему досталась громадная «Шавельская экономия» в Литве с 13 669 душами. Когда было решено сделать Шавель (нынешний Шяуляй) уездным городом, Екатерина компенсировала любимцу эту потерю, пожаловав взамен Юрбургское староство (нынешний литовский городок Юрбаркас с округой) с 1784 душами[922]. В том же счастливом для Платона Александровича году Екатерина повелела Безбородко оформить указ о его награждении орденом Святого Владимира I степени[923].

Валериану Зубову, к тому времени уже генерал-поручику, Екатерина назначила ежегодный «пенсион» из Кабинета в размере 12 тысяч рублей[924], пожаловала ему в Курляндии «замок Руентальской (ныне — Рундале в Латвии. — И. К.) с присоединённою к нему економиею того ж имени» — бывшее владение Э. И. Бирона с построенным по проекту Б. Растрелли герцогским дворцом[925]. Императрица также помогла уладить дело его молодой жены Марианны, которую герой отбил у мужа — киевского воеводы Антония Прота Потоцкого. Вельможа, делавший серьёзный бизнес в черноморских портах, беспрекословно уступил супругу брату фаворита, однако возникли проблемы с дележом наследства её отца, князя Каспера Любомирского. Императрица повелела выделить Марианне ту часть наследственного имения, которая должна была отойти её сестре Жозефине[926].

«Дела польские» стали трамплином для взлёта карьеры Зубова — уже не придворной, а государственной. В выданном ему дипломе на княжеское достоинство Священной Римской империи на первом месте стояли именно заслуги в деле «умиротворения» Польши:

«…управлял [Сеймом 1793 года] с таковым успехом, что по силе заключённого между Посполитой Речью и российским императорским посланником трактата знатнейшие области, заключающие три миллиона жителей и крепость Каменец-Подольский совокупно с немаловажной частью польских войск, покорились державе российской, за что её императорское величество соизволила пожаловать оному Зубову не только орден Святого Андрея, но и собственный монарший её портрет с высочайшим позволением оный носить… Сверх того что предреченный граф Зубов при последних и с вящим против прежнего свирепством открывшихся замешательствах по приобретённой им доверенности и изведанной его опытности удостоясь вновь препоручения ему верховного управления делами, поступал с таковой деятельностью и благоуспешностью, что ужасный пламень переворота менее нежели в семь месяцев совершенно прекращён и опасность войны от соседственных держав благополучно миновалась, империя же Российская получила новое приращение присоединением знатных областей»[927].

Выйдя из роли «препроводителя» писем и рескриптов императрицы, он ощутил себя фигурой, способной влиять на принятие решений и даже руководить другими участниками сложной политической игры. Однако желание фаворита «делать» внешнюю политику не соответствовало его возможностям: он мог покровительствовать тем или иным исполнителям, но механизм осуществления важнейших мер запускался не им, а более умелыми деятелями, в первую очередь самой императрицей.

В последний год правления Екатерины братья Зубовы были заняты ещё одним грандиозным внешнеполитическим проектом — на сей раз на Востоке. В Закавказье Петербург поддерживал баланс сил при помощи правителя Картли-Кахетии Ираклия II (1762–1798). По Георгиевскому трактату (1783) Россия приняла грузинского царя «в монаршее покровительство её величества» и гарантировала целостность его «настоящих владений». Ираклий же мечтал создать державу, включавшую не только Картли-Кахетинское и Имеретинское царства, но и Гянджинское, Эриванское, Нахичеванское, Карабахское ханства, чего ни турки, ни персы не могли допустить. Одолевший своих соперников в Иране шах Ага Мухаммед-хан Каджар двинулся на север и повелел Ираклию порвать с русскими. Сыновья картлийского царя, между которыми он разделил страну, на помощь отцу не пришли. В сентябре 1795 года он был разбит в сражении; персидские войска разграбили Тифлис, тысячи жителей попали в плен.

Бездействие грозило падением престижа России, и императрица приняла решение о походе в Закавказье. Основным кандидатом в командующие оказался 25-летний граф Валериан Зубов. Фаворит в собственноручной записке императрице подчеркнул: службу на Кавказе «многие почитали ссылкою», тогда как его семейство имеет одно стремление — «сыскивать более трудов и опасностей, нежели стяжаний и почестей»[928].

Девятнадцатого февраля 1796 года генерал-поручик Валериан Зубов получил инструкцию об организации похода[929], чьими ближайшими целями назначались «утверждать в верности» дагестанских владетелей, поднять на борьбу с шахом азербайджанских ханов, занять Баку и «восстановить в единой зависимости нашей меликов армянских». «Дальние виды» предусматривали разгром шаха и возвращение к власти в Гиляне его брата Муртазы Кули-хана, бежавшего в Россию. Встречающиеся в литературе утверждения о планах Платона Зубова двинуть армию брата на Константинополь[930] не содержат ссылок на источники и не подтверждаются известными нам документами о походе. Однако сам молодой генерал заявлял, что собирается занять Исфахан, а «в случае успеха его планов он возвратится не ранее как через пять лет»[931].

Девятого апреля двадцатитысячный экспедиционный корпус двинулся через Терек на юг тем же путём, которым в 1722 году шёл Пётр I. После короткой осады и бомбардировки был занят Дербент. Командующий принял ключи от города из рук 120-летнего старика, подносившего их ещё первому российского императору. За «благоразумные и искусные распоряжения» командующий получил орден Святого Георгия II степени. 4 июля Екатерина писала ему из Царского Села:

«Ты самый младший, но самый храбрый и наиболее привлекающий внимание генерал в Европе… Заподлинно большими буквами твоё имя напишется в истории, как продолжишь толь разумно, как начал, о чём ни мало не сумневаюсь. Геройской твой дух люблю как душу»[932].

Державин сочинил оду, в которой сравнил поход Зубова с деяниями Александра Македонского и намекнул, кто именно являлся вдохновителем и организатором победы: под богиней войны Беллоной явно подразумевалась императрица, а Платоном звали не только античного философа:

Но кто перун небес несёт

И вдохновен душой Беллоны,

Кому чертёж дают Платоны

И кротости кто вслед идёт,

Тот может многими путями

Войти бессмертия во храм.

Платон Зубов принял деятельное участие в подготовке экспедиции. Ещё в январе он «препроводил» к командующему Кавказской линией генералу И. И. Гудовичу 200 тысяч рублей, а в мае отослал брату огромную сумму — сначала 400 тысяч рублей ассигнациями, а затем ещё 240 тысяч серебром и 100 тысяч ассигнациями на «экстренные расходы». Фаворит приказал Гудовичу отправлять на юг всех егерей и лучшую пехоту и доставить морем до 340 тысяч четвертей провианта, чтобы его хватило войскам на весь следующий год. Из своего артиллерийского и инженерного ведомства он командировал к брату трёх офицеров-«рисовальщиков» для составления карт.

В конце мая Валериан Зубов без боя занял Баку, после чего повернул в горы и стал лагерем у разрушенной шахом Надиром Шемахи. 5 июля Екатерина известила командующего об очередных наградах:

«Граф Валерьян Александрович, при сём посылаю к вам давно обещанные Вам крест и звезду ордена Св. Андрея Первозванного да перо на шлем. Не я тебя украшаю; делами украшаешься сам»[933].

Указом Екатерины от 16 сентября командующий был произведён в генерал-аншефы за «освобождение царства Грузинского» и «покорение» азербайджанских земель. Но лёгкие победы сменились тяготами. Лето и осень ушли на не слишком успешные попытки укрепить лояльность местных владетелей и их подданных. Сам он докладывал брату: провиант завозился медленно — не хватало судов, терпевших крушение на море; пало много тяглового скота и верховых лошадей. Генерал просил не высылать пополнений до весны, а прибывших солдат и рекрутов предполагал оставить на лето «в горах шемахинских» для акклиматизации, чтобы только по осени начать боевые действия. «Кампания весенняя главными силами открыта быть не может» — был его вывод[934].

Двадцать четвёртого ноября в лагере на Куре корпус во главе с командующим торжественно отметил «тезоименитство» Екатерины, ещё не зная, что 6 ноября она скончалась. Новый император Павел I не разделял восточных планов матери и уж тем более не жаловал её фаворитов. Он через голову командующего повелел полковым командирам вернуть свои части в Россию. Сам Валериан вынужден был сдать полномочия старшему по чину генералу и был уволен «для излечения».

Императорские качели

Пятого ноября 1796 года Екатерина встала в обычное время, сама сварила себе кофе и «пошла в комнату, в которую и цари ходят своими ногами», где её и обнаружил без чувств камердинер Захар Зотов. Прислуга перенесла государыню в спальню и положила на расстеленный на полу матрас.

Платон Александрович оказался рядом с больной одним из первых. Похоже, он растерялся — «в смятении» даже не разрешил дежурному лекарю пустить ей кровь; впрочем, проделанная после прибытия лейб-медика Джона Роджерсона испытанная процедура оказалась бесполезной[935]. Вот каким увидел тогда фаворита Адам Чарторыйский:

«Князь Платон, с взъерошенными волосами, полный ужаса, привлекал к себе взоры всех. Он мог испытывать только отчаяние, как и все те, чью карьеру он устроил. Он то жёг бумаги, могущие его скомпрометировать, то являлся узнавать, не подают ли надежду употреблённые средства»[936].

Шталмейстер Николай Зубов помчался в Гатчину. Великий князь с супругой немедля двинулся в путь. Одним из первых Павла встретил потрясённый фаворит. Юный паж Николай Брусилов стал свидетелем этой сцены:

«Любимец… императрицы граф П. А. Зубов, в мундире, растрёпанный, без пудры, с отчаянием на лице, вышел из внутренних покоев и в тронной упал к ногам наследника и великой княгини Марии Феодоровны. Государь поднял его и прошёл во внутренние апартаменты императрицы»[937].

То же свидетельствует и супруга великого князя Александра Елизавета Алексеевна в письме, адресованном матери:

«Мы все думали, что он сойдёт с ума: волоса у него становились дыбом, он как-то ужасно поводил глазами, плакал мало, а если плакал, то плакал со страшными гримасами»[938].

Видимо, горе фаворита было искренним. Екатерина на склоне лет прихварывала, но ничто не предвещало скорую кончину. Теперь же в одночасье Платон Александрович лишался не только покровительницы, но и всего, что имел благодаря её милостям.

Однако его участь уже мало кого интересовала. На следующий день наследник милостиво с ним разговаривал, но ещё до смерти императрицы, произошедшей в девять вечера, повелел опечатать его бумаги.

Недолгое павловское царствование известно неожиданными опалами и стремительными карьерными взлётами. Зубовым, попавшим на эти императорские качели, пришлось несколько раз испытать на себе перемены в настроении эксцентричного монарха.

После присяги Павел оставил Зубова на всех должностях: «Надеюсь, что вы будете мне служить так же верно, как служили ей»[939], — и даже подарил на день рождения дом на Галерной улице (ныне — дворец Бобринских на Галерной, дома 58–60) за 100 тысяч рублей[940], видимо, вместе с обстановкой и посудой, поскольку уже на следующий день заехал к новому хозяину «на чай».

Служить дальше князь Платон не пожелал. 3 декабря, ссылаясь на «изнеможение сил», 29-летний генерал подал прошение об отставке и был «всемилостивейше от службы уволен». Однако уже под Новый 1797 год именной указ Сенату предписал взыскать с отставника 50 тысяч рублей «за неотделку ружей» для гвардейского Преображенского полка и «разных вещей» для Конной гвардии на подведомственных ему Сестрорецких заводах[941].

Разумнее всего было уехать подальше. 3 февраля Павел рескриптом разрешил Зубову отбыть «на два года в чужие краи для поправления здоровья»[942]. Бывший фаворит отправился вояжировать по Германии. К тому времени он решил, что его карьере наступил конец, и уговаривал Валериана (или себя?): «Должно, братец, повиноваться судьбе и следовать участи своей. Теперь должно нам искать благополучия своего в уединении, в спокойствии, в тишине и в умеренности»[943].

Внезапно в августе последовал указ о «милостивом прощении» бывшего генерал-фельдцейхмейстера и его брата: первый освобождался от взыскания, а второй — от секвестра имений[944]. Платон Александрович из Нюрнберга отправил письмо императору, где выражал желание «мысленно лобызать десницу великого государя, к освященной особе коего глубочайшая привязанность, беспредельная благодарность и непреложное усердие и верность пребудут во мне до конца дней моих»[945]. (Через три года Зубов «отблагодарит» Павла участием в заговоре против него…)

Затем качели опять понеслись вниз. Указ генерал-прокурору П. В. Лопухину от 12 января 1798 года повелевал: Зубову под угрозой конфискации всех имений вернуться в отечество через четыре недели и жить в своих деревнях, кроме литовских; к нему приставить специального чиновника для надзора[946]. Князь отправился в Фетиньино, где уже жил его брат Николай. Опальному генералу Валериану император дозволил по «расстроенному здоровью» остаться в Москве, но обязал тамошние власти наблюдать за его поведением и связями[947].

Потянулись долгие дни в провинциальной глуши. Владимирский губернатор П. С. Рунич докладывал, что зиму 1798/99 года Платон Александрович провёл «в уединённом и домашнем обхождении», тяжело болел простудой и «горячкой». Переписка князя вскрывалась, но ничего предосудительного в ней обнаружено не было[948]. Даже вопрос о прибытии к нему управляющих имениями решался на уровне генерал-прокурора.

Обитавшим в Москве Валериану и вышедшему в отставку Дмитрию жилось веселее: братья посещали балы и дворянское собрание, ездили с визитами и «по мадамам». Но в мае 1799-го привольное житьё для младших Зубовых закончилось. Они были выдворены под надзор: Дмитрий — в Усвяты, Валериан — в «шуйскую деревню» (село Слободка Владимирской губернии); их сестра Ольга Жеребцова — в село Мануйлово Ямбургского уезда. В июне П. В. Лопухин уведомил губернатора Рунича, что Платону и Валериану не разрешается выезжать из деревень «без дозволения»[949]. Особенно страдал Валериан. «Рана моя открылась, чуть движусь», — писал он в сентябре 1800 года другу, князю Андрею Вяземскому, и сетовал на жизнь «в неустроенной деревне». Генерала преследовали кредиторы: «…должен продать всё, что ни имею, и всего тол[ь]ко что стать может на уплату моих долгов». В конце года в его семье случилась трагедия — умер маленький сын; супруга была в отчаянии, так что «разум её теряетца», да и сам он чувствовал себя не лучше: «…теперь для нас что осталось: один ужас, одна пустота»[950].

Судя по сохранившимся бумагам, семейство Зубовых было дружным — ни при «случае» Платона, ни в опале братья и сёстры не конфликтовали и стремились друг другу помогать. Теперь они решили привести в порядок имущественные дела. 27 января 1798 года Николай, Дмитрий и Валериан подписали с матерью Елизаветой Васильевной «раздельный акт» на свои имения. Документ показывает, что Зубовы из просто зажиточных помещиков превратились во владельцев девяти тысяч душ, имели годовой доход почти в 128 тысяч рублей — и это без учёта огромных пожалований Екатерины II Платону и Валериану в 1795 году. «Деревни» Зубовых были поделены на части с учётом доходности, а родовые владимирские владения — 3772 души и 64 469 рублей — по договорённости остались «в общем владении». Братья обязались ежегодно выплачивать матери 24 тысячи рублей из совокупных доходов и по десять тысяч на погашение отцовских долгов. Подписанный всеми участниками раздела документ был отдан «на апробацию» Платону Александровичу; на экземпляре из архива В. А. Зубова осталась запись:

«Желая всегда споспешествовать лучшему устройству и благосостоянию дел кровных моих и удовлетворяя здесь означенной воле их, основанной на таком же общем желании нашем, охотно утверждаю сей раздел и соглашаюсь на все учинённые в оном распоряжении, во свидетельство чего собственноручно подписую.

Князь Платон Зубов»[951].

В мае 1800-го последовала новая вспышка царского гнева: Платон и Валериан были «выключены» из службы и лишены чинов[952]; их вотчины, за исключением родовых, по сенатскому указу от 25 мая взяты «в казённое ведомство в число всех сумм, даже и тех, которые сперва сложены были». В литовские владения князя Платона император назначил нового управляющего — отставного генерал-майора Скосаревского[953].

Братья снесли и этот удар. Летом того же года губернатор докладывал в Петербург, что его поднадзорные занимаются «разведением садов» и прочей «деревенской экономией» — «каждый в своём жилище в скромном поведении», иногда ездят на прогулки на расстояние не более трёх верст и упражняются в прочих «благопристойных поступках»[954]. Казалось, звезда Зубовых померкла навсегда и им предстояло превратиться в прежних провинциальных помещиков…

«Что вы делаете, Платон Александрович?»

Заговор против Павла стал складываться задолго до переворота; у его истоков стояли вице-канцлер Н. П. Панин и вице-адмирал О. М. де Рибас. Опальные братья Зубовы к его зарождению отношения не имели, а в числе участников оказались только в самом конце 1800 года, после именных указов Павла I от 1 ноября, милостиво дозволявших всем изгнанным со службы военным и статским «паки вступать в оную с тем, чтобы таковые явились в С.-Петербург для личного представления нам»[955].

О прощении Зубовых кто-то явно похлопотал. Скорее всего, это был столичный военный губернатор и главный директор почт, генерал от кавалерии Пётр Алексеевич Пален (ещё в 1792–1793 годах в бытность правителем Рижского наместничества он докладывал фавориту о польских и прусских делах, к тому же они соседствовали имениями и участвовали в присоединении Курляндии. Собиравший сведения о перевороте сенатор А. Н. Вельяминов-Зернов считал, что возвращению Зубовых содействовал любимец Павла граф Кутайсов, которому Платон Александрович якобы обещал жениться на его дочери.

Как бы то ни было, 17 ноября 1800 года Платон Зубов (а вскоре и его братья) подал прошение о возвращении «на верноподданническую службу государю, побуждаясь усердием и ревностью посвятить ему все дни жизни и до последней капли крови своей»[956]. Им сразу нашлись места: 23 ноября Платон был назначен директором Первого кадетского корпуса, 1 декабря Николай — шефом Сумского гусарского полка, 6 декабря Валериан — директором Второго кадетского (бывшего Артиллерийского и Инженерного) корпуса[957]. Указом Сенату от 4 декабря Зубовым были возвращены имения[958].

Записки современников однозначно называют Зубовых наряду с Паниным и Паленом руководителями («главнейшими», «главарями») или инициаторами заговора: братья устраивали «рауты» и обеды для офицеров, которых предполагалось привлечь к его исполнению[959]. Князь Платон, опальный вельможа, олицетворял собой славу и блеск прошлого царствования, к тому же являлся старшим из всех по чину — генералом от инфантерии, а его братья были настоящими боевыми командирами.

По словам служившего в начале XIX века в Преображенском полку М. А. Фонвизина, именно Зубовы обеспечили присоединение к заговору «преданных им клиентов, которыми они покровительствовали во время силы своей при Екатерине»; в их числе находился генерал Левин Август Готлиб (Леонтий Леонтьевич) фон Беннигсен, вместе с Николаем и Валерианом участвовавший в польских кампаниях и кавказском походе 1796 года[960].

Переворот готовился с соблюдением конспирации. Его руководители привлекли командиров гвардейских полков — генералов Л. И. Депрерадовича, П. А. Талызина, Ф. П. Уварова, — а те вербовали надёжных подчинённых. Офицеров-исполнителей собрали лишь накануне ночного похода на Михайловский замок, солдат же в дело не посвящали.

Заговорщики нуждались в согласии того, кто должен был занять освободившийся трон. Видимо, оно было получено; во всяком случае, Н. П. Панин в 1826 году утверждал: «У меня есть автограф, который может с очевидностью доказать, что всё, над чем я размышлял и предлагал для спасения государства за несколько месяцев до смерти императора Павла, получило санкцию его сына»[961]. Понятно, что речь на этих переговорах, ведшихся Паниным или Паленом, шла об отстранении, а не об убийстве императора; вопрос лишь в том, насколько реально было исполнить данное цесаревичу обещание оставить его свергнутого отца в живых.

Вечером 11 марта заговорщики собрались «у полковника Хитрово, у двух генералов Ушаковых, у Депрерадовича (Семёновского полка) и у некоторых других». Затем отобранная команда исполнителей встретилась «за общим ужином» то ли у командира преображенцев, то ли у Палена.

Платон, Николай и Валериан Зубовы прибыли к месту сбора предводителей переворота, по-видимому, распределивших между собой задачи: воодушевить участников и указать им конкретный план действий. Второе было военной операцией Палена и Беннигсена, для первого нужны были Зубовы. Платон Александрович, «описав плачевное положение России, указывал на бедствия, угрожающие и государству, и частным людям, если безумные выходки Павла будут продолжаться». Для тех, кого не очень волновало международное положение, из уст Зубова прозвучало самое главное:

«Он стал говорить о прекрасных душевных качествах великого князя Александра, указывал на блестящую будущность России под скипетром юного государя, подающего такие надежды, и на которого славной памяти императрица Екатерина всегда смотрела как на истинного своего преемника и которому она, несомненно, передала бы империю, если бы не внезапная её кончина».

Тем самым с исполнителей снималась ответственность, ведь сам законный наследник престола, «удручённый бедственным положением родины, решился спасти её». «…Таким образом, всё дело сводится теперь лишь к тому, чтобы низложить императора Павла, заставив его подписать отречение в пользу наследника престола» — даже если этот спич приведён Адамом Чарторыйским не с протокольной точностью, нечто подобное непременно должно было прозвучать, чтобы подогретые шампанским офицеры потребовали вести их «на славный подвиг спасения отечества»[962].

Генералы-предводители разбили присутствовавших на два отряда и после полуночи двинулись разными путями к Михайловскому замку: Пален — к главным воротам; Беннигсен, Николай и Платон Зубовы — со стороны Летнего сада через подъёмный мост к Рождественским воротам; их группе предстояло сыграть главную роль. У князя Платона были заготовлены документы об отречении Павла и манифест от имени нового государя. Валериан, скорее всего, находился с Паленом, поскольку едва ли мог быстро ходить и тем более взбегать по лестницам.

Войти в замок удалось без труда: заговорщиков вёл адъютант гренадерского батальона Преображенского полка, нёсшего постоянный караул, поручик Алексей Аргамаков — он исполнял должность плац-адъютанта замка, имел право появляться там в любое время и знал расположение покоев и переходы[963].

Два камер-гусара у дверей царской спальни не могли преградить путь десятку офицеров и генералов. Описание произошедшего в последние минуты жизни императора оставил только Беннигсен:

«Я поспешил войти вместе с князем Зубовым в спальню, где мы действительно застали императора уже разбуженным… и стоящим возле кровати, перед ширмами. Держа шпаги наголо, мы сказали ему: “Вы арестованы, ваше величество!”; он поглядел на меня, не произнося ни слова, потом обернулся к князю Зубову и сказал ему: “Что вы делаете, Платон Александрович?” В эту минуту в комнату вошёл офицер нашей свиты и шепнул Зубову на ухо, что его присутствие необходимо внизу, где опасались гвардии…

Князь Зубов вышел, и я с минуту оставался с глазу на глаз с императором, который только глядел на меня, не говоря ни слова. Мало-помалу стали входить офицеры из тех, что следовали за нами. Первыми были подполковник Яшвиль… майор Татаринов и ещё несколько других… Тогда я вышел, чтобы осмотреть двери, ведущие в другие покои; в одном из них, между прочим, были заперты шпаги арестованных офицеров. В эту минуту вошли ещё много офицеров. Я узнал потом те немногие слова, которые император произнес по-русски, — сперва: “Арестован, что значит арестован?” Один из офицеров отвечал ему: “Ещё четыре года тому назад с тобой следовало покончить!” На это он возразил: “Что я сделал?” Вот единственные произнесённые им слова. Офицеры, число которых ещё возросло, так что вся комната наполнилась ими, схватили его и повалили на ширмы, которые были опрокинуты на пол. Мне кажется, он хотел освободиться от них и бросился к двери, и я дважды повторил ему: “Оставайтесь спокойным, ваше величество, — дело идёт о вашей жизни!” В эту минуту я услыхал, что один офицер, по фамилии Бибиков, вместе с пикетом гвардии вошёл в смежную комнату, по которой мы проходили. Я иду туда, чтобы объяснить ему, в чём будет состоять его обязанность, и, конечно, это заняло не более нескольких минут. Вернувшись, я вижу императора, распростертого на полу. Кто-то из офицеров сказал мне: “С ним покончили!” Мне трудно было этому поверить, так как я не видел никаких следов крови. Но скоро я в том убедился собственными глазами. Итак, несчастный государь был лишён жизни непредвиденным образом и, несомненно, вопреки намерениям тех, кто составлял план этой революции, которая, как я уже сказал, являлась необходимой. Напротив, прежде было условлено увезти его в крепость, где ему хотели предложить подписать акт отречения от престола… Я отправил немедленно офицера к князю Зубову, чтобы известить его о случившемся. Он застал его с великим князем Александром, обоими братьями Зубовыми и ещё несколькими офицерами перед фронтом дворцовой гвардии. Когда объявили солдатам, что император скончался скоропостижно от апоплексии, послышались громкие голоса: “Ура! Александр!”»[964].

Генерал-поручик Беннигсен, в отличие от Палена и Зубовых, сумел представить собственное участие в дворцовом перевороте и убийстве государя как случайное и почти невинное, а потому не только не был уволен или сослан, как другие руководители заговора, но даже пожалован в генералы от кавалерии.

По его версии, за день до событий его случайно встретил на улице Платон Зубов, пригласил на ужин и только там открыл план переворота — якобы с ведома персоны, узнав имя которой, он «не колеблясь примкнул к заговору». Потом в рассказе Беннигсена руководители (сначала князь Платон, а затем и он сам) исчезают со сцены под разными предлогами. Генерал не случайно умолчал о том, что бывший фаворит обратился к императору с требованием отречения, о чём сообщали другие современники[965].

Беннигсен не сказал также, где в то время находился и что делал Николай Зубов. Но именно силача Николая другие современники считали одним из убийц Павла. В Эрмитаже хранится золотая табакерка, которой старший Зубов якобы ударил государя по голове, — её в 1897 году передали Николаю II потомки участника переворота генерала Талызина; в сопроводительной записке указано, что она принадлежала князю Платону. Висок у Павла действительно был проломлен; однако табакерка, сделанная из тонкого листа золота, слишком легка (84,74 грамма) для смертельного удара, повредившего кости черепа[966].

Полностью восстановить достоверную картину происходившего вряд ли когда-нибудь удастся. Можно допустить, что заговорщики действительно собирались заставить Павла отречься и упрятать его в крепость, но он стал спорить, и дело закончилось свалкой и убийством. Или же император смог на мгновение поколебать их решимость, и тогда предводители дали команду покончить с ним. Если поверить в своевременный выход из спальни Беннигсена, остаётся предположить, что расчётливый немец предоставил грязную работу Зубовым и их спутникам — братьям было за что ненавидеть Павла и некуда отступать.

Беннигсен приказал положить мёртвого императора на кровать, расставил часовых; вызванные лекари стали приводить тело в пристойный вид. В два часа ночи Платон и Николай Зубовы в сопровождении батальона семёновцев увезли нового государя в карете в Зимний дворец[967].

Предводителям пришлось долго отговаривать рвавшуюся к телу мужа императрицу. Потом Мария Фёдоровна выясняла, кто именно находился в спальне её мужа в момент убийства, и из Зубовых простила лишь Валериана, давшего ей «обещание»: «Я клянусь перед Богом и спасением души моей, что все нарекания, на мой счёт деланные, ложны; узнав о кончине покойного государя, осмелился я позже войти только в его комнаты, ибо тогда вход в оные был всем свободен и двери в оные были растворены». Николай и Платон подобных бумаг не подписали, поскольку были в спальне и являлись или участниками, или по крайней мере свидетелями убийства[968].

Неугомонный прожектёр

Двенадцатого марта 1801 года был объявлен первый манифест нового государя с обещанием править «по законам и сердцу» великой бабушки. У молодого императора не было своей авторитетной «партии» (все его близкие друзья, кроме П. А. Строганова, находились вне столицы), и главную роль играли руководители заговора, прежде всего Пален — петербургский военный губернатор, командующий войсками Петербургской инспекции, заседавший в Коллегии иностранных дел. Членом той же коллегии снова стал возвращённый из ссылки Н. П. Панин. Николай Зубов вернул себе пост обер-шталмейстера; Платон остался при прежних должностях, но наряду с генерал-адъютантом Ф. П. Уваровым получил покои во дворце, что было знаком явной милости государя[969]. Александр демонстрировал дружеское обхождение с князем Платоном, а Валериан вновь стал получать пожалованную Екатериной и отменённую Павлом пенсию.

В прошедшую «эпоху дворцовых переворотов» иногда случались возвращения из небытия «павших» фаворитов, однако никто из них не смог вернуться на вершину власти. Зубову это удалось. Джокер императрицы, после её смерти превратившийся в шестёрку, по воле нового игрока опять стал значимой фигурой.

Именным указом от 30 марта был учреждён Непременный совет для рассмотрения важных государственных дел, куда вошли главные герои переворота: генерал от кавалерии П. А. Пален и генералы от инфантерии П. А. и В. А. Зубовы. Рядом с ними заседали деятели екатерининского царствования генерал-фельдмаршал Н. И. Салтыков и государственный казначей А. И. Васильев, а также и выдвинувшиеся при Павле вице-канцлер князь А. Б. Куракин, генерал-прокурор А. А. Беклешов, вице-президент Военной коллегии генерал от инфантерии И. В. Ламб, действительный тайный советник князь П. В. Лопухин, президент Коммерц-коллегии князь Г. П. Гагарин, адмирал граф Г. Г. Кушелев, тайный советник Д. П. Трощинский. В апреле Александр ввёл в состав совета ещё двоих екатерининских вельмож — А. Р. Воронцова и П. В. Завадовского.

У Платона Александровича появился шанс применить свой немалый опыт, и этот шанс он использовал. В качестве шефа Первого кадетского корпуса он представил государю проект создания военных училищ, которые должны были, с одной стороны, дать сыновьям небогатых дворян возможность сделать достойную карьеру без «перемены места», с другой — восполнить недостаток подготовленных кадров для армии в преддверии новых войн. Проект предусматривал открытие в семнадцати губернских городах училищ для мальчиков семи — десяти лет с пятилетним сроком обучения. Лучшие выпускники принимались бы в кадетские корпуса; остальным предстояло идти в университеты, а затем в «гражданскую службу», чтобы заменить подьячих-разночинцев. Зубов подробно расписал распорядок учёбы будущих питомцев и оценил стоимость проекта в полмиллиона рублей[970].

Рескриптом от 15 июля 1801 года Александр I объявил автору, что принял его предложение «с совершенным удовольствием» и дал указание генерал-майору И. М. Бегичеву осмотреть «назначаемые вами места к основанию сих училищ» и «привесть в достоверность» расчёты на их основание и содержание, а заодно выяснить, готово ли дворянство поддержать эту инициативу «доброю их волею и пособиями»[971]. Отзыв генерала был положительным; тульские и тамбовские дворяне сами предложили «пособия» на заведение училищ.

Для реализации плана была образована временная комиссия под началом великого князя Константина и с участием Валериана Зубова. После обсуждения проект был подкорректирован — теперь он предусматривал создание не семнадцати, а десяти училищ с увеличением срока обучения до семи лет. В 1806 году были утверждены устав и штаты пяти училищ. Но обычный недостаток средств, усугубившийся участием России в третьей антифранцузской коалиции, привёл к остановке всей программы[972].

В июле 1801 года Зубов подал царю куда более радикальный проект: «причислить к сословию мещан и расписать по цехам» самую бесправную часть крепостных — дворовых (только в городах их проживало 190 тысяч), а впредь запретить помещикам набирать крепостную челядь. По мнению автора, эта акция не являлась бы конфискацией, поскольку все принадлежавшие к этой категории были обязаны своим господам «службою и повиновением по-прежнему»; но при этом они освобождались бы от подушного оклада и платили налоги «по городовому положению». Тех, кого господин пожелал продать, следовало выкупать в казну по установленной цене, после чего они получали бы право «записаться в звание людей по желанию и выбору их». Кроме того, предусматривался запрет помещикам дробить дворы и разлучать семьи крепостных при разделе и продаже имений, а также продавать самих крестьян без земли, равно как и землю без крестьян. Самим же крепостным могло быть предоставлено право выкупиться на волю без согласия помещика по установленной цене: «за каждую душу семьи своей мужеску от пятнадцати лет и более по триста по шестидесяти рублей, от пятнадцати лет и менее по сто восьмидесяти рублей, а за женские вполы»[973]. Будь зубовский проект реализован хотя бы частично, он ослабил бы крепостное право.

Видимо, князь пытался соответствовать духу нового царствования. Ведь сам Александр ещё 6 мая внёс в Непременный совет предложение о запрещении продажи крестьян без земли как вредного обычая, никогда не утверждённого законами. Советники, в том числе Зубов, идею одобрили (с царём не спорят!), но нашли её несвоевременной: мужики воспримут ограничения как «совершенное уничтожение крепостной зависимости» и выйдут из повиновения. Теперь же Платон Александрович счёл полезным поддержать и даже усилить царское предложение и не ошибся — Александр нашёл в его проекте «много хорошего». Однако против выступили его «молодые друзья», видевшие в Зубовых соперников, и проект был отклонён под не самым убедительным предлогом, что выкуп дворовых потребует огромных средств, а сами выкупленные от праздности «сделаются бродягами»[974].

Более деликатно князь Платон выступил по вопросу о реформе Сената, которую государь через него поручил сочинить Г. Р. Державину. 11 сентября 1801 года в Негласный комитет поступил не один проект, а два — державинский и зубовский. Первый предусматривал радикальное изменение порядка формирования (путём выборов «собранием знатнейших государственных чинов» и пятиклассных чиновников из учреждений Петербурга и Москвы трёх кандидатов на каждое место из лиц «первых четырёх классов», одного из которых монарх утверждал сенатором) и роли Сената (представлять царю кандидатов на должности губернаторов, вице-губернаторов, президентов коллегий, председателей палат; назначать чиновников в губернские учреждения из избранных на местах кандидатов; жаловать в чины до VII класса). Сенаторы имели бы право осматривать любые учреждения, доносить о злоупотреблениях и настаивать на взыскании, тогда как жалобы на них самих не принимались. Они даже могли в отсутствие царя самостоятельно издавать временные законы[975]. Такой Сенат слишком явно урезал роль монарха.

Зубовский проект был более умеренным; в нём отсутствовали глава, посвящённая законодательным правам Сената, зато были сохранены предложения о разделении исполнительных, судебных и контрольных функций Сената и назначении губернских чиновников из предложенных местными помещиками кандидатов. Исполнительный департамент, в котором должны были бы заседать руководители ведомств, по сути, представлял собой подобие правительства.

Проект Державина был отклонён, и Александр I приказал «молодым друзьям» подготовить новый на основе предложений Зубова. Занявшийся этим П. А. Строганов идею разделения властей не одобрял и считал нужным лишь «выбрать из него (проекта Зубова. — И. К.) что-нибудь для того, чтобы удовлетворить императора»[976]. У предложения расширить власть Сената нашлось много противников — и члены Непременного совета, и мать государя, и его воспитатель, швейцарский гуманист Лагарп. Последний считал, что просвещение и законность должны исходить не от полунезависимого Сената, где будут править противники преобразований, а от просвещённого монарха: «Во имя вашего народа, государь, сохраняйте неприкосновенной власть, возложенную на вас».

В итоге, как ни старался Платон Александрович проявить себя за полгода пребывания в окружении нового государя, не преуспел. В его актив можно, пожалуй, записать решение о включении в состав империи Восточной Грузии. Соответствующий манифест, изданный ещё Павлом I в январе 1801 года, лишь формально объявлял о «присоединении царства Грузинского под державу нашу», не раскрывая, каким будет его «внутреннее устройство».

Вопрос о Грузии обсуждался Непременным советом дважды — 11 и 15 апреля 1801 года. Александр I сомневался в правомерности самого присоединения, однако министры и екатерининские генералы были убеждены в необходимости исполнения намерений императрицы утвердиться в Закавказье. Князь Платон считал присоединение Грузии завершением похода своего брата 1796 года. Из доклада командующего на Кавказе генерал-лейтенанта Карла Кнорринга следовало, что Грузия в качестве полусамостоятельного государства с враждующими членами династии и воюющими между собой владетелями нежизнеспособна: в стране господствует феодальная анархия, отсутствует организованная армия и воинственные горцы беспрепятственно «вторгаются… многочисленными скопами в Грузию, коей границы открыты». В итоге совет постановил, что присоединение есть не «насильство», а спасение «от погибели»[977]. Манифестом от 12 сентября 1801 года император объявил о включении Восточной Грузии в состав Российской империи. Династия Багратиони лишилась прав на престол, а Картли и Кахетия стали Грузинской губернией.

Текст манифеста был написан Платоном Александровичем и содержал декларацию о невозможности самостоятельности бывшего царства:

«…ближайшие по сему изследования наконец убедили Нас, что разные части народа грузинского, равно драгоценные Нам по человечеству, праведно страшатся гонения и мести того, кто из искателей достоинства царского мог бы достигнуть его власти, поелику против всех их большая часть в народе себя обнаружила. Одно сомнение и страх сих последствий, возродив безпокойства, неминуемо были бы источником междоусобий и кровопролития; сверх того, бывшее правление даже и в царство царя Ираклия, который духом и достоинством своим соединил всё под власть свою, не могло утвердить ни внешней, ни внутренней безопасности»[978].

Но карьера Зубова вскоре прервалась. Александр не слишком жаловал окружение бабушки, но, в отличие от отца, умел быть обворожительным и любезным. На словах он не раз одобрял предложенные Зубовым меры, однако потом давал убеждать себя в обратном. К тому же князь Платон, за время опалы подрастерявший свою клиентуру, явно не обладал организаторскими качествами, чтобы подобрать и объединить вокруг себя сотрудников, способных реализовать какой-либо проект.

Для вежливого расставания с Зубовым у императора были и личные причины. Мало того что Платон Александрович, красавец мужчина старше государя на десять лет, ранее пытался ухаживать за его супругой, так ещё и перешёл ему дорогу в любовной интрижке. Генерал-майор Павел Сухтелен рассказал военному историку А. И. Михайловскому-Данилевскому, что, разбирая бумаги умершего фаворита, «нашёл, между прочим, письма Марии Антоновны Нарышкиной, также волоса ея и подвязки, служащие видимым доказательством связей их»: «Судя по числам, когда письма сии были писаны, выходит, что интрига сия существовала тогда, как Мария Антоновна была любима государем»[979].

Прекрасной полячкой (урождённой княжной Четвертинской) Александр увлёкся в начале 1801 года, ещё до вступления на престол, но на пути к её сердцу встретил препятствие в лице князя Платона. Они договорились по-джентльменски: «…обещали точно сообщать друг другу об успехе своего ухаживания и дали честное слово, что наименее счастливый из них уступит место другому, если тот доставит доказательства большего расположения. Соперники с точностью держались условий договора, и через несколько дней князь Зубов показал великому князю записочки, полученные во время полонеза. Великий князь, у которого дело не пошло ещё дальше слов, без сожаления уступил. Он даже презрительно отозвался об этой женщине и обо всех, кто способен на подобный образ действий»[980]. Правда, это не помешало Александру сделать ветреную Марию Антоновну своей фавориткой.

Двадцать четвёртого декабря 1801 года Зубов попросил об отставке и был милостиво напутствован: «Князь Платон Александрович. Снисходя на прошение ваше, я позволяю вам путешествовать в чужие края, пребывая в прочем к вам благосклонный»[981]. Ни к подготовке последующих реформ, ни к деятельности по утверждению России на Кавказе он уже не привлекался.

Казалось бы, бесповоротно забытый вельможа ещё раз появился в окружении императора во время нашествия Наполеона. В 1831 году военный министр А. И. Чернышёв потребовал от отставника А. А. Аракчеева вернуть «для должного хранения» целый ряд бумаг Александра I, среди прочего — составленные Зубовым «план кампании» от октября 1812 года и «план кампании для завоевания Индии»; граф отвечал, что первый документ уже отдал самому императору Николаю I, а о втором «совсем не помнит»[982]. Никакой должности Зубов не получил, но в июле 1813 года появился в походной ставке государя в силезском городке Петерсвальде. Видимо, тогда он и представил Александру итог своих размышлений о событиях переломной эпохи в жизни Европы.

Екатерина II и её фаворит воспринимали «старый режим» как естественное устройство общества. Французская революция и её последствия этот мир неотвратимо разрушали, смириться с чем Зубов не мог. Он верно заметил, что стремление к царству разума и свободы на практике обернулось жестокостями и кровопролитными войнами, и назначил ответственными за эти последствия некогда популярных властителей умов.

Ведь это они, «философы», призывали: «…возложим наши надежды на будущие поколения; отдадим любовь нашу грядущему и неизвестному, а наше покровительство всей вселенной; нашу ненависть и проклятие — современникам и земле, нами попираемой! Лучше пусть погибнут наши колонии, пусть погибнет свет, чем одно из наших начал! Война замкам, т. е. золоту; мир хижинам, т. е. забвение». Зубов патетически восклицал:

«Эти лицемерные опекуны полюбили бедных и негров всею силою своей ненависти к белым и богатым; всесветные законодатели посмеялись правами собственности; тревогам нравственности, прискорбию религии и крикам человечества! И сколько нанесли они этому печальному человечеству таких ударов, которые отзовутся только в потомстве?»

Наступавшая «эпоха непрерываемого прогресса» представлялась Зубову «бедственным избытком света, столь гибельным для рода человеческого». Разве можно, вопрошал он, новые знания и представления доверить «целой массе народа»? «Если с нашим просвещением мы будем иметь их тягости, а они с своими тягостями — наше просвещение, то они не захотят более работать, а мы не захотим жить». Чтобы мнимый прогресс не привёл общество в тупик, для народа всегда должны оставаться «семь дней в неделе — шесть для труда; один для отдыха и религии и ни одного для философии»[983].

В сочинённых им «Considerations politiques generales» («Общих политических соображениях») князь перекраивал карту Европы: «Бранденбургский дом» переселял на левый берег Рейна с новой столицей в Касселе, а прежнюю Пруссию и державу Габсбургов (как и неупомянутую Османскую империю) упразднял совсем, поскольку Берлин и Вена вместе с Константинополем, Петербургом, Москвой и Астраханью становились столицами… необъятной Российской империи с годичным присутствием императора в каждой из них поочерёдно. Князь предлагал дозволить сохранить в новых владениях «почётные чины и двор той страны», но предусматривал «верховное правление одно и нераздельное». Копенгаген, Стокгольм, Гамбург, Прага с Варшавой, Триест, Варна, Бухарест и Салоники подобной чести не удостаивались, становясь городами «второй» и «третьей степени» наравне с Киевом, Ярославлем, Тулой, а также с Самаркандом, Бухарой и Хивой, к слову, ещё не присоединёнными к России[984].

Внезапно оказавшегося в центре политической жизни Европы Зубова, похоже, понесло в безудержное прожектёрство. Но к тому времени его государственная карьера закатилась навсегда.

Провинциальные радости и печали

В начале 1802 года Платон Зубов отбыл за границу. Он направился в Вену, где был тепло принят в доме российского посла графа Андрея Кирилловича Разумовского. Там его догнала неприятная история, берущая начало ещё в 1795 году, когда при дворе Екатерины II появился Жозеф де Сакс, он же Йозеф Ксаверий граф фон дер Лаузиц — сын бывшего регента Саксонии Франца Ксаверия от морганатического брака с придворной дамой-итальянкой и внук польского короля Августа III. Храбрец и дуэлянт был милостиво принят императрицей. Но однажды в театре он повздорил с семёновским прапорщиком князем Николаем Щербатовым, дал ему пощёчину, получил удар палкой и угодил в полицию за драку в общественном месте. Он написал фавориту, но вместо ответа был выслан из России. Виновником скандала и высылки он считал именно Зубова.

Теперь же де Сакс явился в Вену и потребовал сатисфакции. Генерал и дипломат Шарль Жозеф де Линь, вызвавшийся быть секундантом князя, пытался примирить противников. Зубов заверял, что к столкновению с Щербатовым отношения не имел, а о высылке полковника распорядилась сама императрица. Но де Сакс настоял на поединке. О настроении князя перед дуэлью свидетельствует сохранившийся черновик его письма Александру I. Автор сообщил: «Долг чести призывает меня в Теплиц», — пообещал «предстать пред вас и открыть вам лично все гнусныи покушении, которые до сих пор благодаря Бога обратились им же (кому? — И. К.) в срам», и поклялся, что никого не оскорблял, «поступал и делал всё то, чтобы могло предупредить или отвратить крайне неприятное дело сие»; уведомил, что едет князь Щербатов, и оправдывался: он не хочет, чтобы подумали, будто молодой офицер «выслан сюда по моему настоянию»[985]. Обычно аккуратный почерк князя неразборчив, фразы повторяются, изложение путаное…

Дуэль состоялась в окрестностях Теплица (ныне — чешский курорт Теплице). По свидетельству состоявшего при российском посольстве камергера Александра Рибопьера, князь Платон повёл себя не лучшим образом:

«Тогда убедился я, как мало было твёрдости духа в этом баловне счастия. Правда, он шёл на поединок, но он не мог иначе поступить после полученных им от шевалье публичных оскорблений, и на поединок этот он шёл, как слабая женщина, приговорённая к мучительной операции… Зубов дрался крайне смешно: прежде чем взяться за шпагу, он стал на колена, долго молился; потом, наступая на шевалье, он наткнулся рукою на его шпагу и, чувствуя, что получил царапину, объявил, что долее не может драться. Шевалье, нанеся ему удар, воскликнул: вы мне надоели!»[986]

Де Линь же рассказывал, что Зубов держался бодро, хотя и получил глубокую рану. Было ли так или иначе, но ситуация для инициатора дуэли завершилась трагически: прибывший в Теплиц Щербатов послал ему вызов; противники дрались на том же месте, но на пистолетах, и де Сакс был убит[987].

Платон Александрович поспешил ретироваться. Некоторое время прожив в Москве, в 1803 году он прибыл в Петербург. В обществе говорили, что Зубов желал вернуться на службу, однако император более в нём не нуждался. Князь отправился в свои литовские владения. Иногда наезжал в Фетиньино, где угощал местное общество, и в Москву — в 1809 году провёл три месяца у матери и устроил бал. Александр I немилости к Зубову не проявлял и снисходил до личного общения. В сентябре 1805 года князь принимал его величество в витебском имении Усвят, в том же доме, где некогда во время путешествий останавливалась Екатерина II. В честь императорского посещения Платон Александрович воздвиг в имении обелиск с надписью: «Великий государь император Александр I присутствием своим сентября 11 дня 1805 года ознаменовал память двукратного присутствия 1780 и 1786 годов великия государыни императрицы Екатерины II, на сём месте облаготворившей присоединением под державу свою народов отторженных, ныне блаженствующих»[988]. Посвящение намекало, что гостеприимный хозяин и сам участвовал в присоединении «блаженствующих народов»…

В другой раз Александр побывал у князя в Шавлях (Шяуляе) в июне 1807 года по пути на переговоры с Наполеоном в Тильзит и остался недоволен царившим в доме запустением и «невероятной грязью»[989]. Н. Н. Новосильцевым через лифляндского военного губернатора А. П. Тормасова был передан выговор:

«Государь император, в проезд свой чрез Шавельской повет, быв очевидным свидетелем бедственного положения принадлежащих генералу от инфантерии князю Зубову крестьян, из которых большая часть, оставив поля свои необработанными, снискивают себе пропитание мирским подаянием; некоторые же, по свидетельству жителей, умирают от болезней, происходящих единственно от дурной и недостаточной пищи, — высочайше отозваться соизволил, что ежели честь и самый долг, законами налагаемый, требует, дабы и беднейшие из помещиков кормили и призирали крестьян своих в трудные и безплодные годы, то тем более предосудительно одному из богатейших доводить их до такой крайности. Посему повелено мне сообщить вашему высокопревосходительству, дабы вы, милостивый государь мой, сделали надлежащее внушение князю Зубову о принятии в самоскорейшем времени нужных мер для снабжения крестьян его потребным количеством хлеба, как на прокормление оных до нового урожая, так и на посев их полей; в противном же случае его императорское величество, в защиту страждущего человечества, не преминет обратить на него всю строгость законов»[990].

Приведённое письмо послужило основанием для характеристики Зубова как скупого и жестокого помещика. Однако история имела продолжение. Историку Н. К. Шильдеру были известны (к сожалению, источник он не указал) три рескрипта Александра I, отправленные в 1808 году литовскому генерал-губернатору А. М. Римскому-Корсакову. Первым, от 27 марта, приказывалось взять «под казённый присмотр» имение Зубова и «экономию» тайного советника Хоминского, где также была отмечена скудость крестьян. Но уже на следующий день было высочайше предписано сначала отправить комиссию для выяснения реального положения крепостных Зубова. Наконец, третий рескрипт, от 4 июля, констатировал: посланные генерал-губернатором чиновники убедились, что крестьяне князя обеспечены зерном; обвинения же в адрес их владельца оказались «ложным показанием» бывшего управляющего Криднера[991].

Едва ли Платон Александрович особо угнетал своих крепостных. Скорее всего, сентиментальный император сначала поверил в навет о доведении мужиков до «крайности» и выказал человеколюбие, но затем всё же решил проверить информацию и отменил уже назначенную «грозу». Добавим, что бедственному положению крестьян могло способствовать перемещение войск через эту территорию в кампанию 1806–1807 годов.

Князь по полгода проводил в своих литовских имениях, потом переезжал в Курляндию. В Рундальском дворце, перешедшем к нему после смерти Валериана (1804), он жил широко: с сонмом слуг, оркестром, оранжереей, балами для соседей-дворян и праздниками для крестьян. Белый зал дворца был украшен огромной копией портрета хозяина кисти Лампи — в генеральском мундире, красующегося на фоне боевого коня, ядер и пушек, с волнующимся на заднем плане Чёрным морем, когда-то находившимся в его ведении…

Бывший фаворит получил, наконец, свободу личной жизни, нашёл себе «хорошенькую панну» — бедную шляхтяночку Софью Пришилионскую, но связывать себя узами брака не спешил, а вместо государственных забот отдавался любимому музицированию.

В Отечественную войну французы и их союзники устроили в Рундале госпиталь, а в саду хоронили умерших. По возвращении в феврале 1813 году Зубов нашёл дворец разграбленным и захламлённым. До слёз огорчила его потеря подарка императрицы — библиотеки в несколько тысяч томов. После завершения ремонта жизнь потянулась прежним порядком. Князь Платон квартировал то в любимом замке, то в местечке Янишки (нынешний литовский Йонишкис) — центре своих шавельских владений; несколько раз приезжал в Петербург, а затем опять возвращался в Рундале. Принимал у себя племянников — детей покойного брата Николая. Коротал дни на природе с любимым карликом Иваном Якубовским, вместе с которым был запечатлён неизвестным художником на полотне «Охотник с соколом», попавшем в собрание Владимиро-Суздальского историко-архитектурного и художественного музея-заповедника из родового имения Зубовых Фетиньина[992].

Князю, сумевшему дважды встать у руля великой державы, теперь пришлось вести жизнь провинциального помещика. Он, конечно, был знатен и богат, но одинок и никому не нужен, поскольку в блеске славы не нажил верных друзей. «Душа моя, Александр Платонович! Вы еще молоды и грустите; вам ещё рано. Но если б вы знали, какую я имею грусть! Будьте здоровы, я с вами скоро увижусь»[993], — отвечал он на письмо обеспокоенного его замкнутостью и нездоровьем побочного сына.

В отличие от оставивших немалые долги братьев, Платон Александрович был не только богатым, но и оборотистым помещиком. Из дошедших до нас документов следует, что его литовские владения в 1827 году насчитывали 22 711 душ[994]. К пожалованным землям князь прикупил Плунгяны у графини Потоцкой и два владения у бывшего королевского подкомория Викентия Потоцкого. Кроме того, он владел тремя имениями под Ригой, домом в Шавлях и хлебным амбаром в портовой Либаве (Лиепае).

Князь строил мельницы и скотные дворы, завёл мериносовых овец для своей суконной мануфактуры и открыл винокуренный завод[995]. Определить размер его немалых доходов сложно — общих цифр в доступных для исследования бумагах нам найти не удалось. К тому же за свои земельные приобретения Зубов выплачивал крупные суммы и оставил долг в два миллиона рублей, который наследники приняли на себя при разделе его имущества в 1827 году[996].

Бывший фаворит воспитывал племянников — сыновей брата Николая — и даже учредил для них и других дворянских мальчиков нечто вроде пансиона с хорошей военной подготовкой[997]. От сожительницы он имел шестерых детей, которым дал фамилию Платоновы; всем оставил суммы, обеспечившие их будущее[998]. По данным графа Валентина Платоновича Зубова, у его двоюродного прадеда были и другие незаконные отпрыски по фамилии Неведомские; но об их судьбе сведений нет[999].

Но под конец жизни князь, видимо, влюбился не на шутку — как говорится, седина в бороду… Осенью 1820 года в Вильно он встретил очаровательную барышню Фёклу Валентинович. Княжеский слуга рассказал, что знакомство произошло в некоем публичном заведении:

«Она узнала, что его светлость будет за ней волочиться, тут она более танцевала чрезвычайно смело и с большими грасами. Вот князь увидел и растаял. Польки знают, как себя представить, оне на это ловки. Теперь он узнал, где она живёт. На другой день пошёл и стал глядеть на окошко и белой платок держа в руках обтирая губы; он имел такую привычку. Пани хорунжина, мать, увидала, что он ходит и смотрит на ея дом, выслала человека и велела сказать, чтоб он отошёл прочь, что тут не такия, которых он думает, живут. Вот князь велел человеку сказать, что он не таких мыслей, как она думает, а желает ея видеть и переговорить; вот она и приняла его с большою радостью. “Если ваше светлость желаете на моей цурке (дочке. — И. К.) ожениться, так я очень согласна, а в прочем я никак не соглашусь”. Теперь князь ей сказал, что он желает с ней сочитаться браком, если она желает за его выдти. Она была сговорена, но он не богатой был; вот князь его упросил, чтоб он уступил ему, и заплатил, что он хотел; какой-то шляхтич, пан Чужинский»[1000].

Сменившая жениха паненка перебралась со всем семейством в княжеский дворец, где началась шумная жизнь. Свадьба состоялась 5 мая 1821 года. Но супружество оказалось недолгим — ранним утром 7 апреля 1822 года 54-летний Платон Александрович Зубов скончался в своём замке. По свидетельству его верного слуги-карлика, «князя анатомировали; доктора нашли в нём по телу сложению всё как не надобно лучше и что он мог прожить 90 лет; но нашли в нём сердце совсем высохло от сильной печали, которую не знали никто»[1001].

Последний фаворит великой императрицы упокоился в семейном склепе столичной Троице-Сергиевой пустыни под церковью инвалидного дома. Храм и богадельня до 1917 года содержались на средства семейства Зубовых; там были похоронены его братья, их дети и внуки, жена Николая Наталья Александровна и её племянник — внук великого полководца генерал от инфантерии Александр Аркадьевич Суворов. Храм был закрыт в 1919 году и вскоре разорён; уничтожены и могилы членов фамилии. Перестроенное здание богадельни, сменившее многих хозяев, ныне пустует.

Послесловие

Вместе с XVIII столетием подошло к концу время красавцев-фаворитов. «Должность» влиятельного и универсального помощника в делах при не слишком способном государе или государыне эпизодически появлялась ещё в Московском царстве в XVI–XVII веках, а расцвет пережила в послепетровскую эпоху. С одной стороны, имперское величие требовало постоянных трудов, а самодержавная форма правления — каждодневного решения множества вопросов в «ручном режиме», тогда как правительницы огромной страны Екатерина I, Анна Иоанновна, Анна Леопольдовна и Елизавета Петровна компетентностью и трудолюбием не отличались и предпочитали проводить время за занятиями более приятными — охотой, празднествами, театром. С другой стороны, петровская модернизация сломала охраняемый традицией порядок службы и само понятие знатности, открыв дорогу энергичным и способным честолюбцам.

Повести начала XVIII века рисуют образ шляхтича, который мог сделать карьеру, обрести богатство и повидать весь мир. Герой появившейся в кругу царевны Елизаветы «Гистории о некоем шляхетском сыне» в «горячности своего сердца» смел претендовать на взаимную любовь высокородной принцессы, «понеже изредкая красота ваша меня подобно магнит железо влечёт». В такой дерзости теперь не было невозможного: «Как к ней пришёл и влез с улицы во окно и легли спать на одной постеле». Этот литературный образ в «эпоху дворцовых переворотов» стал реальностью — к вершине власти через постель поднялись сомнительного происхождения немец Эрнст Иоганн Бирон, сын простого украинского казака Алексей Разумовский, бравые офицеры Григорий Орлов, Григорий Потёмкин, Платон Зубов.

Кроме того, фаворитизм являлся своеобразным каналом общения с подданными и «демократическим» способом приобщения к элите. «Частая смена фаворитов каждого льстила, видя, что не все были гении, почти все из мелкого дворянства и не получившие тщательного воспитания» — так смотрели современники Екатерины II на «известную должность», обеспечивавшую место в дворцовых покоях. Фаворит мог навредить кому-то в глазах государыни или, наоборот, помочь и воспринимался обществом как естественное средство решения жизненных проблем его близких и друзей.

В долгое екатерининское царствование происходил блистательный закат фаворитизма как особого неформального механизма высшего управления. «Случай» Потёмкина стал исключением, подтверждавшим правило, обусловленным способностями и масштабом личности князя и полным доверием к нему императрицы. В последнее десятилетие своей жизни он едва ли появлялся в постели государыни, но оставался её ближайшим другом и советником, командовал армиями, заселял и обустраивал Новороссию.

Остальные же фавориты на такую высоту не поднялись, да в этом и не было нужды — у императрицы и без них хватало храбрых полководцев и талантливых администраторов. К тому же децентрализация системы управления по реформе 1775 года несколько разгрузила верховную власть от управленческой текучки, а возрастание роли генерал-прокурора и самостоятельно сносившихся с императрицей генерал-губернаторов, а также появление статс-секретарей со своими канцеляриями для коммуникации монарха с правительственными «местами» и многочисленными просителями ослабляли значение фаворитов как докладчиков и получателей доношений и просьб «для препровождения до рук её величества».

К тому же не все избранники императрицы были способны к нелёгкой и ответственной работе. По-настоящему любимого ею Григория Орлова Екатерина долго старалась сделать государственным мужем, но он так и остался лихим офицером, гулякой, охотником и устроителем придворных развлечений. А прошедшие чередой в 1770—1780-х годах фавориты для государственных дел не предназначались.

Видимо, Екатерина, трезвомыслящая в вопросах управления страной, в личной жизни с возрастом стала сентиментальной и в каждом новом любимце видела безусловное совершенство — к примеру, восхищалась красотой и музыкальным даром Римского-Корсакова (тот играл на скрипке и, по компетентному мнению императрицы, был призван служить моделью для живописцев и скульпторов) или творческими способностями Дмитриева-Мамонова, сочинявшего пьесы. Даже необразованный и безалаберный Семён Зорич сумел на короткое время увлечь повелительницу рассказами о своих и чужих военных подвигах.

Избранникам императрицы приходилось зубрить изящную словесность, учиться разбираться в любимых ею «антиках» и камеях, рассуждать о театре и музыке, иметь «тон лучшего общества» и при этом быть «замечательно оригинальными», чтобы не наскучить умной повелительнице. Однако большинство этих качеств нужно не военным или управленцам, а благовоспитанным кавалерам. Молодые генерал-адъютанты не управляли государством, а скрашивали досуг государыни после её напряжённых трудов, когда наступало «для жизни и здравия время отдохновения» Таким образом, при Екатерине II русский фаворитизм ушёл из государственной сферы в придворный круг, что вполне соответствовало общеевропейской тенденции.

Необычное административное возвышение Платона Зубова было вызвано не столько его достоинствами, сколько слабостью старевшей императрицы, после кончины выдающихся сподвижников (Г. А. Потёмкина, А. А. Вяземского, З. Г. Чернышёва, Я. А. Брюса) нуждавшейся в опоре.

Бумаги Зубова свидетельствуют, что через него передавали свои предложения и получали «высочайшие повеления» высокопоставленные администраторы и даже генерал-прокурор А. Н. Самойлов. На его имя шли доклады из губерний и поток прошений: о награждении и прощении, о чинах, об отпуске, о «месте», о «представлении её императорскому величеству». Екатерина как будто стремилась слепить из своего последнего фаворита нового Потёмкина, но парадоксальным образом полагала, что он может многого достичь на государственном поприще, потому что «беспристрастен и не имеет собственного мнения». Похоже, на закате дней, находясь в ореоле славы, императрица перестала считать достоинствами инициативность и самостоятельность суждений. Зубов и впрямь не стремился предложить или провести в жизнь ответственные решения, а реального военного и административного опыта приобрести не мог из-за невозможности отлучиться от двора. Адресованные ему записочки императрицы показывают, что «всемогущий» любимец прежде всего был её секретарём, которого она постоянно нагружала всевозможными поручениями.

Из семерых любимцев императрицы, переживших свою покровительницу, только Зубов и Завадовский смогли вновь приблизиться к вершине власти: первый после недолгой опалы при Павле I в царствование его сына вошёл в состав совещательного Непременного совета, второй стал первым министром народного просвещения и занимался законотворчеством.

С уходом в прошлое «века Екатерины» сошли с исторической сцены и фавориты. Указ Павла I об изменении порядка престолонаследия (1797) сделал практически невозможным восхождение на трон «дамских персон», а следовательно, и их влиятельных любимцев. Реформы системы управления и рост бюрократического аппарата (в 1796–1857 годах количество чиновников увеличилось в 5,5 раза) оттеснили «случайных людей» от кормила власти. Последней фигурой такого рода можно, пожалуй, считать графа Алексея Андреевича Аракчеева, выдвинувшегося ещё при Павле: в 1815–1825 годах он фактически руководил Государственным советом и Комитетом министров, являлся единственным докладчиком императору по делам большинства министерств и ведомств. Но внешнее величие не означало реальной передачи власти всесильному временщику: граф получал от Александра I инструкции и даже черновики ответов на деловые бумаги и прошения, которые переписывал от своего имени, оставляя государя в тени.

Не исчезли и фрейлины-фаворитки — Мария Нарышкина при Александре I, Варвара Нелидова при Николае I; Екатерина Долгорукова даже смогла стать светлейшей княгиней Юрьевской — морганатической супругой Александра II. Но ни одна из них в политику не вмешивалась, разве что могла замолвить слово за друзей или знакомых или передать чью-то просьбу.

После Аракчеева, пожалуй, только генерал от кавалерии граф Михаил Тариэлович Лорис-Меликов короткое время (1880–1881) имел особые полномочия в качестве главы Верховной распорядительной комиссии по охранению государственного порядка и общественного спокойствия — чрезвычайного государственного органа, созданного в условиях постоянных покушений революционеров на жизнь монарха. Он намеревался включить в состав Государственного совета представителей от земств и городских дум для обсуждения законопроектов. Александр II принял предложение «первого министра» как раз накануне гибели в результате покушения, осуществлённого народовольцами, а новый император Александр III отправил «диктатора» в отставку.

Однако сохранение самого принципа самодержавия и участия придворной «камарильи» в решении вопросов внутренней и внешней политики оставляло возможность для появления императорских любимцев. Примером может служить карьера «возжигателя дворцовых лампад» Григория Распутина — не в смысле его присутствия в императорской опочивальне, а в смысле влияния на августейшую семью. Под конец династии фаворитизм вернулся — но уже как фарс: «случайным человеком» стал не образованный и остроумный молодой офицер, а простой русский мужик…

Основные даты жизни и деятельности фаворитов Екатерины Великой

1734, 6 октября — в селе Люткине Бежецкого уезда Тверской губернии родился сын новгородского губернатора Григорий Григорьевич Орлов.

1739, 10 января — в селе Красновичи Стародубского уезда Белгородской губернии родился сын казацкого старшины гетманского войска Пётр Васильевич Завадовский.

30 сентября — в селе Чижове Смоленской губернии родился сын отставного майора Григорий Александрович Потёмкин[1002].

1743 (1745?) — в сербском селе Чуруг в Австрийской империи в крестьянской семье родился Симеон (Семён) Гаврилович Неранчич, впоследствии усыновлённый двоюродным дядей и получивший его фамилию Зорич.

1746 — в Москве в дворянской семье родился Александр Семёнович Васильчиков.

1749 — Орлов записан рядовым в Семёновский гвардейский полк.

1753 — Завадовский начал учёбу в Киевской духовной академии.

1752 (1754?) — Зорич перевезён родственником в Россию и записан в сербский гусарский полк.

1754, 24 января — в Смоленске в дворянской семье родился Иван Николаевич Римский-Корсаков. С младенчества записан в гвардию.

В семье провинциального дворянина родился Александр Петрович Ермолов.

1755, 30 мая — Потёмкин записан рейтаром в Конный полк.

1757 — Орлов переведён в армию и участвовал в Семилетней войне в составе Обсервационного корпуса.

1758, 8 марта — родился сын смоленского дворянина, полоцкого коменданта Александр Дмитриевич Ланской.

14 августа — Орлов трижды ранен в сражении при Цорндорфе.

19 сентября — в Петербурге в семье смоленского дворянина, будущего губернатора и сенатора родился Александр Матвеевич Дмитриев-Мамонов.

Орлов получил чин капитана.

1760 — Завадовский поступил на службу в Малороссийскую коллегию.

Орлов стал адъютантом генерал-фельдцейхмейстера П. И. Шувалова.

16 декабря — вахмистр Зорич, участвовавший в Семилетней войне, произведён в подпоручики.

1762, 23 февраля — Орлов назначен цальмейстером (казначеем) Канцелярии главной артиллерии и фортификации.

11 апреля — рождение Алексея Бобринского, незаконного сына императрицы Екатерины Алексеевны предположительно от Орлова.

28 июня — Орлов за участие в свержении императора Петра III и возведении на престол его супруги Екатерины получил придворный чин действительного камергера; Потёмкин участвовал в перевороте.

22 сентября — в день коронации Екатерины II Орлов получил титул графа Российской империи, произведён в генерал-поручики и назначен генерал-адъютантом императрицы.

30 ноября — Потёмкин получил чины подпоручика и камер-юнкера.

1763, 21 июля — Орлов получил титул князя Священной Римской империи.

22 июля — Орлов возглавил Канцелярию опекунства иностранных.

1764, 25 марта — Орлов назначен подполковником лейб-гвардии Конного полка.

30 декабря — Орлов произведён в генерал-аншефы.

1765, 25 марта —  Орлов стал шефом Кавалергардского корпуса.

19 апреля — Васильчиков стал корнетом, а Потёмкин — поручиком Конного полка.

11 мая — Орлов назначен генерал-фельдцейхмейстером.

Завадовский начал службу в канцелярии генерал-губернатора Малороссии П. А. Румянцева.

1767, 1 января — Зорич получил чин ротмистра.

15 ноября — в семье смоленского дворянина родился Платон Александрович Зубов.

Орлов стал одним из инициаторов создания Вольного экономического общества.

1768, 22 сентября — Потёмкин получил чин камергера.

Завадовский с началом Русско-турецкой войны возглавил походную «секретную канцелярию» командующего русской армией П. А. Румянцева.

1769, 2 января —  Потёмкин отправился в армию добровольцем.

2 июля — за храбрость в сражении под Хотином Потёмкин произведён в генерал-майоры.

Октябрь — Завадовский получил чин премьер-майора за отражение вылазки турок под Бендерами.

1770, 3–4 января —  Потёмкин командовал отрядом, разбившим турок при Фокшанах.

3 июля —  Зорич попал в турецкий плен.

7 июля —  Завадовский и Потёмкин участвовали в сражении при Ларге.

21 июля —  Завадовский участвовал в сражении при Кагуле.

2 августа — Завадовский произведён в подполковники.

1771, 21 сентября — 21 ноября —  Орлов послан в Москву для борьбы с эпидемией чумы и усмирения бунта.

1772, 1 августа — Васильчиков получил чин камер-юнкера.

Июль—август — Орлов представлял Россию на переговорах с турками в Фокшанах.

Ланской начал службу рядовым в гвардейском Измайловском полку.

1773 — Завадовский участвовал в осаде Силистрии, в битве под Гирсовом, в чине полковника назначен командиром Старооскольского полка.

2 сентября — Васильчиков получил чин камергера.

1774, 1 марта —  Потёмкин назначен генерал-адъютантом.

15 марта —  Потёмкин назначен подполковником Преображенского полка.

19 марта —  Васильчиков «съехал» из дворца.

9 мая —  Потёмкин стал членом Совета при высочайшем дворе.

30 мая —  Потёмкин получил чин генерал-аншефа.

8 июня (?) — Потёмкин предположительно тайно обвенчался с императрицей Екатериной II.

Июль — Завадовский участвовал в составлении Кючук-Кайнарджийского мирного договора с Турцией.

1775, 10 июля — Завадовский стал кабинет-секретарём императрицы.

13 июля — рождение Елизаветы Григорьевны Тёмкиной, предполагаемой дочери Екатерины II и Потёмкина.

Зорич возвратился из турецкого плена.

Зубов записан сержантом в гвардейский Семёновский полк.

1776, январь — начало фавора Завадовского.

26 февраля — Потёмкин возведён в князья Священной Римской империи.

26 мая — Зорич произведён в подполковники.

Июнь — Ланской был принят в Кавалергардский корпус в чине поручика.

28 июня — Завадовский получил чин генерал-майора.

Зорич стал адъютантом Г. А. Потёмкина.

1777, 5 июня — Орлов женился на восемнадцатилетней Екатерине Николаевне Зиновьевой.

Лето — Зорич представлен ко двору.

22 сентября — Зорич стал корнетом Кавалергардского корпуса с производством в генерал-майоры и генерал-адъютантом императрицы.

24 сентября —  Зорич назначен шефом Ахтырского гусарского полка.

Декабрь — секунд-ротмистр Римский-Корсаков представлен Потёмкиным императрице.

1778, май —  Зорич удалён от двора и поселился в подаренном ему местечке Шклов в Оршанском уезде.

1 июня —  Римский-Корсаков назначен флигель-адъютантом императрицы.

6 июня — Римский-Корсаков получил чин камер-юнкера.

28 июня — Римский-Корсаков стал камергером.

24 ноября —  Зорич основал Шкловское благородное училище.

1779, 6 октября — Ланской назначен адъютантом Потёмкина.

Октябрь — Римский-Корсаков удалён от двора якобы из-за любовной интрижки со статс-дамой Прасковьей Александровной Брюс; Ланской стал флигель-адъютантом императрицы в чине полковника и камергером.

Римский-Корсаков выслан в Москву за связь с графиней Екатериной Петровной Строгановой, с которой прожил до конца её дней (1815).

Зубов стал вахмистром Конной гвардии.

1780, 1 января — Завадовский возведён в чин тайного советника и вошёл в состав Сената.

10 мая — Ланской пожалован чином камергера.

25 апреля — Орлов получил увольнение от дел на два года для лечения.

1781, 16 июня — смерть супруги Орлова в Лозанне.

Завадовский возглавил Санкт-Петербургский дворянский банк.

Ланской получил чин генерал-майора.

1782 — Завадовский возглавил Комиссию об учреждении народных училищ.

Ланской назначен шефом Смоленского драгунского полка.

1783, 13 апреля — Орлов скончался в своём подмосковном имении Нескучное.

Ланской возведён в чин генерал-поручика.

1784, 1 января — Зубов стал корнетом Конной гвардии.

1 февраля — Ланской назначен генерал-адъютантом.

2 февраля — Потёмкин получил чин фельдмаршала, назначен президентом Военной коллегии и генерал-губернатором Новороссии.

25 июня — Ланской скончался в Царском Селе.

15 июля — Зорич уволен со службы.

Дмитриев-Мамонов стал адъютантом Потёмкина.

1785, 1 января —  Зубов стал подпоручиком Конной гвардии.

21 апреля — Ермолов назначен на должность флигель-адъютанта.

1786, 12 февраля — Ермолов получил чин генерал-майора.

16 июля —  Ермолов императорским указом отправлен в заграничное путешествие.

19 июля —  Дмитриев-Мамонов произведён в полковники и назначен флигель-адъютантом императрицы.

2 сентября —  Дмитриев-Мамонов стал корнетом Кавалергардского корпуса с чином генерал-майора.

Завадовский назначен управляющим Государственным заёмным банком.

1787, 7 января — 11 июля —  Дмитриев-Мамонов сопровождал императрицу в путешествии в Крым.

20 января —  Дмитриев-Мамонов получил чин действительного камергера.

30 апреля — Завадовский женился на внучатой племяннице графа К. Г. Разумовского Вере Николаевне Апраксиной.

8 июля — Потёмкин в соответствии с высочайшим указом стал именоваться светлейшим князем Потёмкиным-Таврическим.

11 июля — Дмитриев-Мамонов пожалован в майоры лейб-гвардии Преображенского полка.

31 августа — Завадовский включён в состав Совета при высочайшем дворе.

Зубов стал поручиком Конной гвардии.

1788, апрель — Дмитриев-Мамонов назначен шефом Казанского кирасирского полка.

4 мая — Дмитриев-Мамонов произведён в генерал-поручики и назначен генерал-адъютантом императрицы.

26 мая — Дмитриев-Мамонов по дозволению императрицы принял графское достоинство Священной Римской империи.

Ермолов по возвращении из заграничного вояжа вышел в отставку и поселился в Москве.

1789, 7 января —  Зубов произведён в секунд-ротмистры Конной гвардии.

20 июня — Дмитриев-Мамонов женился на княжне Дарье Фёдоровне Щербатовой.

21 июня — Дмитриев-Мамонов удалён от императорского двора.

4 июля — Зубов произведён в полковники и назначен флигель-адъютантом императрицы.

3 октября — Зубов стал генерал-майором и корнетом Кавалергардского корпуса.

Около 1790 — Ермолов женился на княжне Елизавете Михайловне Голицыной.

1791, 5 октября — Потёмкин скончался неподалёку от молдавского села Старые Радены.

1792, 12 марта — Зубов получил чин генерал-поручика и назначен генерал-адъютантом императрицы.

1793, 27 января —  Зубов возведён в графское достоинство Священной Римской империи.

27 июня — Завадовский пожалован в графы Священной Римской империи.

25 июля — Зубов назначен екатеринославским и таврическим генерал-губернатором.

20 октября — Зубов назначен генерал-фельдцейхмейстером.

1 октября — Зубов стал шефом Кавалергардского корпуса.

1795, 1 января — Завадовский получил чин действительного тайного советника.

27 января — Зубов стал генерал-губернатором созданного по его проекту Вознесенского наместничества.

Зубов назначен шефом Артиллерийского и инженерного шляхетского кадетского (с 1800 года — Второго кадетского) корпуса.

1796, 8 мая — Зубов вошёл в состав комитета для погашения государственных долгов.

22 мая —  Зубов получил титул князя Священной Римской империи.

19 июля —  Зубов назначен начальником Черноморского флота.

6 ноября — смерть Екатерины II.

25 декабря — Зорич назначен шефом Изюмского гусарского полка.

1797, 20 января — Зорич произведён в генерал-лейтенанты.

5 апреля — Завадовский и Дмитриев-Мамонов получили от императора Павла I титулы графов Российской империи.

15 сентября — Зорич уволен со службы с высочайшим повелением жить в Шклове.

1799, 6 ноября — Зорич скончался в Шклове.

1800, 23 ноября — Зубов назначен начальником Первого кадетского корпуса и получил чин генерала от инфантерии.

Ермолов навсегда уехал за границу.

1801, 11 марта —  Зубов с братьями Валерианом и Николаем участвовал в дворцовом перевороте и убийстве Павла I.

30 марта —  Зубов вошёл в учреждённый императором Александром I совещательный Непременный совет.

18 апреля — Завадовский включён в состав Непременного совета.

1802, 8 сентября — Завадовский возглавил Министерство народного просвещения.

1803, 23 сентября — Дмитриев-Мамонов скончался в Москве.

1804, 23 декабря — Васильчиков скончался в Москве.

Май — Завадовский назначен председателем Комиссии составления законов.

1810, 11 апреля — Завадовский возглавил Департамент законов Государственного совета.

1812, 9 января — Завадовский скончался в Санкт-Петербурге.

1821, 5 мая — Зубов женился на Фёкле Игнатьевне Валентинович.

1822, 7 апреля — Зубов скончался в своём курляндском замке Руенталь.

1831, 16 февраля — Римский-Корсаков скончался в Москве.

1834 (1835?), 24 марта — Ермолов скончался в Вене.

Краткая библиография

Антонов Б. И. Дворцы царских фаворитов в Санкт-Петербурге. СПб., 2006.

Гельбиг Г. Русские избранники. Берлин, 1900.

Голомбиевский А. А. Биография князя Г. Г. Орлова. М., 1904.

Екатерина II и Г. А. Потёмкин: Личная переписка 1769–1791. М., 1997.

Екатерина II: искусство управлять / А. В. Храповицкий, А. М. Грибовский, Р. Дама. М., 2008.

Екатерина II и её окружение: Сборник статей. М., 1996.

Елисеева О. И. Екатерина Великая. М., 2010 (серия «ЖЗЛ»).

Елисеева О. И. Григорий Потёмкин. М., 2005 (серия «ЖЗЛ»).

Курукин И. В. Последний фаворит. Платон Зубов. СПб., 2022.

Письма императрицы Екатерины II к графу П. В. Завадовскому (1775–1777) // Русский исторический журнал. 1918. Кн. 5. С. 223–257.

Рахматуллин М. А. Непоколебимая Екатерина // Отечественная история. 1996. № 6. С. 19–47; 1997. № 1. С. 13–26.

Сборник биографий кавалергардов: В 4 т. Т. 2. СПб., 1904.

Хотеенков В. Ф., Чернета В. Г. Первый министр народного просвещения Российской империи Пётр Васильевич Завадовский. М., 1998.

Примечания

1

Любимцы Екатерины Второй: Хронологический список // Русский архив. 1911. № 7. С. 319.

2

См.: Три века Санкт-Петербурга: Энциклопедия: В 3 т. Т. 1. Кн. 2. Осьмнадцатое столетие. СПб.; М., 2003. С. 441.

3

Павленко Н. И. Екатерина Великая. М., 2006. С. 351.

4

См.: Данилов Д. Д., Павлова Н. С., Рогожин В. А. Российская история Нового времени. XVI–XVIII вв. М., 2006. С. 220–221, 225, 248.

5

См.: Буганов В. И., Зырянов П. Н. История России, конец XVII–XIX в. М., 2007. С. 49, 50, 71–73.

6

См.: Уханов Н. И. Фавориты и фаворитки. Тверь, 2001; Перевезенцев С. Век переворотов и фаворитов. М., 2001; Арсеньева Е. А. Фавориты и фаворитки: Хроники любви. М., 2005; Каратыгин П. П. Временщики и фаворитки: В 3 кн. М., 2005; Крылов-Толстикович А. Н. Великие фавориты любви: История запрещённой страсти. М., 2007; Молева Н. М. Тайны золотого века Екатерины II: царедворцы, масоны, фавориты. М., 2007; Соротокина Н. М. Фавориты Екатерины Великой. М., 2010.

7

Последний на сегоняшний день пример обращения кинематографистов к теме отношений императрицы с её любимцами — сериал телеканала «Россия» «Екатерина. Фавориты» (режиссёр Дмитрий Петрунь), изобилующий любовными интригами и постельными сценами, вышедший, когда наши очерки уже готовились к печати.

8

Автор, являясь сторонником употребления буквы «ё», для более точной передачи фонетики позволил себе вольность использовать её и при цитировании документов XVII–XVIII веков, когда она ещё не была введена в русский алфавит.

9

«О повреждении нравов в России» князя М. Щербатова и «Путешествие» А. Радищева. М., 1985. С. 121.

10

Татищев В. Н. Лексикон Российской, гисторической, географической, политической и гражданской: В 3 ч. Ч. 1. СПб., 1793. С. 296.

11

См.: Шенкман Г. С. Генералиссимус Меншиков. СПб., 2000; Павленко Н. И. Меншиков: полудержавный властелин. М., 2005; Беспятых Ю. Н. Александр Данилович Меншиков: мифы и реальность. СПб., 2005; Агранцев И. Александр Меншиков: царевич без трона. СПб., 2005; Калязина И. В. Александр Меншиков — строитель России. СПб., 2005.

12

См.: Курукин И. В. Бирон. М., 2006.

13

См.: Философский век: Альманах. Вып. 8. Иван Иванович Шувалов (1727–1797): просвещённая личность в российской истории. СПб., 1998; Сахаров В. И. Граф И. И. Шувалов как основатель Пажеского корпуса: К 200-летию корпуса // Хозяева и гости усадьбы Вяземы: Материалы X Голицынских чтений, 25–26 января 2003 г. Б. м., 2003. С. 177–181.

14

См.: Кабанов В. В. Орловы: Историческая хроника. М., 1997; Полушкин Л. П. Братья Орловы. 1762–1820. М., 2007.

15

См.: Исмагулова Т. Д. Братья Куракины и братья Зубовы в царствование Екатерины II и Павла I // Куракинские чтения. М., 2006. С. 222–231; Шунин А. А. Реформа медной монеты в России по проекту князя Платона Зубова (1796–1797 гг.): Автореф. дис. канд. ист. наук. Нижний Новгород, 2004; Курукин И. В. Последний фаворит: Платон Зубов. СПб., 2022.

16

См.: Хотеенков В. Ф., Чернета В. Г. Первый министр народного просвещения Российской империи Пётр Васильевич Завадовский. М., 1998; Антонов Б. И. Дворцы царских фаворитов в Санкт-Петербурге. СПб., 2006.

17

Пархоменко Е. О. Модели фаворитизма в России XVIII в. // Сборник материалов по итогам научно-исследовательской деятельности молодых учёных в области гуманитарных, естественных и технических наук в 2004 г. М., 2005. С. 26–27.

18

См.: Вьюнов Ю. А., Манько А. В. Верховная власть и фаворитизм в России (конец XVII–XVIII в.). М., 2010. С. 7, 9.

19

См.: Буганов В. И. «Канцлер» предпетровской поры // Вопросы истории. 1971. № 10. С. 154–155; Лавров А. С. «Записки о Московии» де ла Невилля (преобразовательный план В. В. Голицына и его источники) // Вестник ЛГУ. История, языкознание, литература. 1986. № 4. С. 89–90.

20

Цит. по: Нивьер А. Автобиографическое письмо Ивана Ивановича Шувалова // Иван Иванович Шувалов (1727–1797): просвещённая личность в российской истории // Философский век. Вып. 8. С. 190–193.

21

Джокер (англ. joker — шутник) — игральрная карта из 54-листовой колоды, по воле игрока превращающаяся в любую другую карту.

22

От фр. valet — слуга.

23

См.: Екатерина II: искусство управлять / А. В. Храповицкий, А. М. Грибовский, Р. Дама. М., 2008. С. 233.

24

См.: Шляпникова Е. А. Государственная деятельность Г. А. Потёмкина. Липецк, 1997; Сизенко А. Г. Г. А. Потёмкин — основатель Черноморского флота. Новороссийск, 1998; Jena D. Potemkin: favorit und feldmarschall Katharinas der Grossen. München, 2001; Димов В. А. Потёмкин в жизни: человек-миф восемнадцатого века. М., 2002; Себаг-Монтефиоре С. Потёмкин. М., 2003; Данилова А. М. Ожерелье светлейшего. Племянницы Г. А. Потёмкина: Биографическая хроника. М., 2003; Елисеева О. И. Григорий Потёмкин. М., 2005; Болотина Н. Ю. Князь Потёмкин: герой эпохи Екатерины Великой. М., 2006.

25

Русский перевод «Анекдоты жизни князя Григория Григорьевича Орлова» см.: Научно-исторический архив Санкт-Петербургского института истории Российской академии наук (далее — НИА СПбИИ РАН). Ф. 36. Оп. 1. № 756. Л. 1—75.

26

Adler — орёл (нем.).

27

См.: Орлов К. О. Бежецкие дворяне Орловы в XVII–XVIII вв. URL: https://infourok.ru/statya-bezheckie-dvoryane-orlovy-v-xvii-xviii-vv-5003071.html.

28

Коллежский советник — штатский чин VI класса по Табели о рангах, приравнивался к пехотному полковнику.

29

Гельбиг Г. Русские избранники. Берлин, 1900. С. 288.

30

См.: Трубинов Ю. В. Кадет мнимый и кадет истинный. Был ли Григорий Орлов в Кадетском корпусе? // Труды Государственного Эрмитажа. Т. XXXII. Петровское время в лицах. СПб., 2006. С. 235.

31

См.: Кабанов В. В. Орловы: Историческая хроника. М., 1997. С. 12; Сборник биографий кавалергардов / Под ред. С. А. Панчулидзева: В 4 т. Т. 2. СПб., 1904. С. 24.

32

См.: Российский государственный военно-исторический архив (далее — РГВИА). Ф. 2583. Оп. 1. № 439. Л. 17 об.; № 488. Л. 23; Ф. 2584. Оп. 1. № 526. Л. 41 об., 273 об.

33

А. Т. Болотов в Кёнигсберге: Из записок А. Т. Болотова, написанных самим им для своих потомков. Калининград, 1990. URL: http://militera.lib.ru/memo/russian/bolotov_at/02.html.

34

Гельбиг Г. Указ. соч. С. 290–291.

35

Екатерина II и Г. А. Потёмкин: Личная переписка 1769–1791. М., 1997. С. 9.

36

См.: Орлов К. О. Птенцы Екатерины: Рассказ о побочном потомстве князя Г. Г. Орлова и Екатерины Великой // Новый часовой. 2002. № 13/14. С. 307–312.

37

См.: Екатерина II. Записки. СПб., 1907. С. 562; Донесения графа Мерси д’Аржанто императрице Марии-Терезии и государственному канцлеру графу Кауницу-Ритбергу с 5 января по 24 июля 1762 г. // Сборник Императорского Русского исторического общества (далее — РИО). Т. 18. СПб., 1876. С. 466.

38

См.: Майков Л. Рассказ графа Н. И. Панина о восшествии императрицы Екатерины II на престол // Русский архив (далее — РА). 1879. № 3. С. 364.

39

Записки княгини Дашковой. Письма сестёр Вильмот из России / Под ред. С. С. Дмитриева. М., 1991. С. 65, 72.

40

См.: Екатерина II. Записки. С. 505–506.

41

См.: Ассебург А. Ф. Записка о воцарении Екатерины II // РА. 1879. № 3. С. 364.

42

См.: Дворцовые перевороты в России 1725–1825. Ростов н/Д., 1998. С. 299.

43

Рюльер К. К. История и анекдоты революции в России в 1762 г. // Россия XVIII в. глазами иностранцев. Л., 1989. С. 283, 285.

44

См.: Записки княгини Дашковой. Письма сестёр Вильмот из России. С. 71, 77.

45

См.: Плугин В. А. Алехан, или Человек со шрамом: Жизнеописание графа Алексея Орлова-Чесменского. М., 1996. С. 45–49; Сашонко В. Граф ниоткуда, или Флибустьер в жёлтых перчатках // Нева. 1993. № 7. С. 316.

46

См.: Записки А. М. Тургенева // Русская старина (далее — РС). 1887. № 1. С. 83–84.

47

Цит. по: Безобразов П. В. О сношениях России и Франции. СПб., 1892. С. 265.

48

См.: Бильбасов В. А. История Екатерины II: В 2 т. Т. 1. Берлин, 1900. С. 470.

49

См.: Бумаги императрицы Екатерины II, хранящиеся в Государственном архиве Министерства иностранных дел // Сборник РИО. Т. 7. СПб., 1871. С. 109, 110, 112; Сенатский архив. Т. 14. СПб., 1910. С. 101; Т. 15. СПб., 1913. С. 513.

50

См.: Бильбасов В. А. Указ. соч. Т. 2. С. 20–77; Мыльников А. С. «Он не похож был на государя…»: Пётр III: Повествование в документах и версиях. СПб., 2001. С. 270–284.

51

См.: Российский государственный архив древних актов (далее — РГАДА). Ф. 248. Оп. 113. № 700. Л. 3–5.

52

См.: Иванов О. Загадки писем Алексея Орлова из Ропши // Московский журнал. 1995. № 9. С. 18; № 11. С. 17.

53

Попытку «реабилитировать» Орлова в качестве раскаявшегося участника «пьяной нежданной драки» см.: Плугин В. А. Алехан, или Человек со шрамом: Жизнеописание графа Алексея Орлова-Чесменского. М., 1996. С. 125. Аргументированную версию о заговоре и фальсификации знаменитого письма А. Г. Орлова об убийстве Петра III см.: Иванов О. А. Загадки писем Алексея Орлова из Ропши // Московский журнал. 1995. № 9, 11, 12; 1996. № 2, 3. Последние исследования см.: Он же. Екатерина II и Пётр III: история трагического конфликта. М., 2007; Елисеева О. И. Тайна смерти Петра III. М., 2014.

54

Бумаги императрицы Екатерины II, хранящиеся в Государственном архиве Министерства иностранных дел // Сборник РИО. Т. 7. С. 108–109.

55

См.: Бантыш-Каменский Д. Н. Списки кавалерам российских орденов 1699–1796 Святого Андрея Первозванного, Святой Екатерины, Святого Александра Невского и Святой Анны. М., 2018. С. 132; Российский государственный исторический архив (далее — РГИА), Ф. 466. Оп. 1. № 106. Л. 5; Бильбасов В. А. Указ. соч. Т. 2. С. 509, 511, 515, 516; Бумаги императрицы Екатерины II, хранящиеся в Государственном архиве Министерства иностранных дел // Сборник РИО. Т. 7. С. 133.

56

См.: РГАДА. Ф. 14. Оп. 1. № 31. Ч. 1. Л. 66.

57

См.: Там же. Ч. 1. Л. 97; Ч. 2. Л. 13 об.

58

См.: Там же. Ф. 14. Оп. 1. Ч. 1. Л. 104, 108, 110 об., 117 об.

59

См.: Там же. Л. 94.

60

Подсчитано нами по: Там же. Л. 125–146.

61

См.: Там же. Л. 141, 149 об., 151 об., 163, 193.

62

Грамота на графское достоинство Григорию Орлову была выдана 1 июля 1763 года (см.: Российский государственный архив древних актов. Ф. 154. Оп. 2. № 1. Л. 78–84), Алексею — 13 декабря 1764 года (см.: Там же. Л. 176–181).

63

См.: Бильбасов В. А. Указ. соч. Т. 2. С. 517–518.

64

РГАДА. Ф. 10. Оп. 3. № 477. Л. 1–1 об.

65

Журнал камер-фурьерский 1766 года. СПб., 1856. С. 253–254.

66

См.: РГАДА. Ф. 14. Оп. 1. № 31. Ч. 4. Л. 45, 186.

67

Афанасьев К. Список с купчей графов Григория, Алексея, Федора и Ивана Григорьевичей Орловых, 14 февраля 1763 г. // Российский архив: История Отечества в свидетельствах и документах XVIII–XX вв.: Альманах. Т. XIX. М., 2010. С. 705.

68

Порошин С. Записки, служащие к истории его императорского высочества благоверного государя цесаревича и великого князя Павла Петровича. М., 2015. С. 465.

69

См.: Журнал камер-фурьерский 1765 года. СПб., 1856. С. 14, 191.

70

См.: РГАДА. Ф. 1. Оп. 1. № 845. Л. 3, 8 об.

71

См.: Там же. Ф. 16. Оп. 1. № 543. Л. 4.

72

См.: Спащанский А. Н. Гатчина во второй половине XVIII века: Рождение резиденции. СПб., 2019. С. 46.

73

См.: РГАДА. Ф. 11. Оп. 1. № 845. Л. 54–55, 70; Ф. 1239. Оп. 3. № 30728. Л. 2.

74

См.: Семевский В. И. Пожалования населённых имений в царствование Екатерины II. СПб., 1906. С. 40.

75

См.: Голомбиевский А. А. А. Г. Орлов-Чесменский // Русский архив (далее — РА). 1904. № 8. С. 504, 505, 512.

76

См.: РГИА. Ф. 468. Оп. 39. № 323. Л. 10.

77

См.: Сенатский архив. Т. 15. С. 512–513.

78

См.: РГАДА. Ф. 14. Оп. 1. № 31. Ч. 1. Л. 132.

79

См.: Кричевцев М. В. Императорский Кабинет: ведомство личной канцелярии российского монарха. 1741–1801. Новосибирск, 2007. С. 145.

80

См.: РГИА. Ф. 468. Оп. 39. № 119, 123, 124, 125, 126, 127, 128, 129, 130.

81

Там же. № 120. Л. 1.

82

См.: Бильбасов В. А. Указ. соч. Т. 2. С. 520.

83

См.: Лопато М. Серебряный сервиз «против ординарного втрое» // Наше наследие. 2010. № 95. С. 25.

84

См.: Кудрявцева Т. Орловский сервиз Императорского фарфорового завода в Петербурге // Сообщения Государственного Эрмитажа. Вып. XLIX. Л., 1984. С. 23–26.

85

См.: РГАДА. Ф. 14. Оп. 1. № 47. Ч. 6. Л. 223; РГИА. Ф. 468. Оп. 45. № 386. Л. 14 об., 27 об.

86

См.: Рассказ о браке императрицы Елизаветы Петровны // Чтения в Императорском обществе истории и древностей российских. 1863. Кн. 3. Смесь. С. 153–157.

87

См.: Дипломатическая переписка прусских посланников при русском дворе. Донесения графа Сольмса Фридриху II и ответы короля, 1763 по 1766 г. // Сборник РИО. Т. 22. СПб., 1878. С. 72, 73, 75.

88

См.: Бильбасов В. А. Указ. соч. Т. 2. С. 282, 287.

89

См.: РГАДА. Ф. 7. Оп. 2. № 2131. Л. 31.

90

Цит. по: Голомбиевский А. А. Князь Григорий Григорьевич Орлов // РА. 1904. № 7. С. 386.

91

См.: РГАДА. Ф. 7. Оп. 2. № 2047. Ч. 1. Л. 169–169 об.; № 2168. Л. 1.

92

См.: Там же. Ф. 6. Оп. 1. № 407. Л. 4–5, 6 об., 25 об., 159 об.

93

См.: Спащанский А. Н. Указ. соч. С. 21–22.

94

См.: Чернов С. Литературное наследство М. В. Ломоносова // Литературное наследство. Т. 9/10. М., 1933. С. 327–330.

95

См.: РГИА. Ф. 439. Оп. 1. № 18. Л. 1—139.

96

См.: РГАДА. Ф. 11. Оп. 1. № 321. Л. 1–2.

97

См.: Журнал камер-фурьерский 1766 года. С. 236, 256; Журнал камер-фурьерский 1769 года. СПб., 1857. С. 56, 204.

98

Журналы камер-фурьерские 1764 года. СПб., 1856. С. 57.

99

Журнал камер-фурьерский 1767 года. СПб., 1857. С. 200–201.

100

Бумаги императрицы Екатерины II, хранящиеся в Государственном архиве Министерства иностранных дел // Сборник РИО. Т. 10. СПб., 1873. С. 208.

101

Порошин С. Указ. соч. С. 141, 252, 263, 326.

102

См.: РГВИА. Ф. 33. Оп. 1. № 67. Л. 4–5 об., 7–8 об.

103

См.: Панчулидзев С. А. История кавалергардов. 1724–1799—1899. По случаю столетнего юбилея Кавалергардского её величества полка: В 4 т. Т. 1. СПб., 1901. С. 42, 52, 56, 62, 73, 77.

104

См.: РГАДА. Ф. 19. Оп. 1. № 188. Л. 60–62.

105

См.: Архив внешней политики Российской империи. Ф. 13. Оп. 13/2. № 101. Л. 7–9; РГАДА. Ф. 11. Оп. 1. № 250. Л. 2–7.

106

См.: Донесения графа Мерси д’Аржанто императрице Марии-Терезии и государственному канцлеру графу Кауницу-Ритбергу с 24 июля 1762 г. по 4 января 1764 г. // Сборник РИО. Т. 46. СПб., 1885. С. 94, 346, 480.

107

См.: Дипломатическая переписка прусских посланников при русском дворе. Донесения графа Сольмса Фридриху II и ответы короля, 1763 по 1766 г. С. 15, 16, 18.

108

См.: Там же. С. 99; Донесения графа Мерси д’Аржанто императрице Марии-Терезии и государственному канцлеру графу Кауницу-Ритбергу с 24 июля 1762 г. по 4 января 1764 г. С. 510, 577, 578.

109

См.: Дипломатическая переписка английских послов и посланников при русском дворе с 1762 по 1769 г. включительно // Сборник РИО. Т. 12. СПб., 1873. С. 85, 89.

110

См.: Донесения графа Мерси д’Аржанто императрице Марии-Терезии и государственному канцлеру графу Кауницу-Ритбергу с 24 июля 1762 г. по 4 января 1764 г. С. 183, 480.

111

См.: Дипломатическая переписка прусских посланников при русском дворе. Донесения графа Сольмса Фридриху II и ответы короля, 1763 по 1766 г. С. 238; Донесения графа Мерси д’Аржанто императрице Марии-Терезии и государственному канцлеру графу Кауницу-Ритбергу с 24 июля 1762 г. по 4 января 1764 г. С. 664; Соловьёв С. М. Сочинения: В 18 кн. Кн. XIII. М., 1994. С. 246.

112

См.: Бумаги императрицы Екатерины II, хранящиеся в Государственном архиве Министерства иностранных дел // Сборник РИО. Т. 13. СПб., 1874. С. 140, 141, 393.

113

См.: Порошин С. Указ. соч. С. 235, 283.

114

См.: Сборник биографий кавалергардов. Т. 2. С. 24; Сенатский архив. Т. 14. С. 163.

115

См.: Донесения графа Мерси д’Аржанто императрице Марии-Терезии и государственному канцлеру графу Кауницу-Ритбергу с 24 июля 1762 г. по 4 января 1764 г. С. 721.

116

См.: Там же. С. 189, 636.

117

См.: Круглова Т. А. Был ли Г. Г. Орлов реальным кандидатом в малороссийские гетманы в 1764 г. // Историческое обозрение. Вып. 9. СПб., 2008. С. 89–93.

118

Дипломатическая переписка прусских посланников при русском дворе. Донесения графа Сольмса Фридриху II и ответы короля, 1763 по 1766 г. С. 488.

119

Цит. по: Соколов А. Б. Английский дипломат о политике и дворе Екатерины II // Вопросы истории. 1999. № 4/5. С. 118–119.

120

«О повреждении нравов в России» князя М. Щербатова и «Путешествие» А. Радищева. М., 1985. С. 120.

121

См.: Интимный дневник шевалье де Корберона, французского дипломата при дворе Екатерины II. СПб., 1907. С. 152.

122

См.: Дворцовое распоряжение императрицы Екатерины Второй // РА. 1878. № 2. С. 139.

123

Цит. по: Соколов А. Б. Указ. соч. С. 119.

124

РГАДА. Ф. 5. Оп. 1. № 84. Л. 16.

125

См.: Там же. Ф. 14. Оп. 1. № 31. Ч. 1. Л. 214.

126

Полное собрание законов Российской империи. Собрание первое. С 1649 по 12 декабря 1825 года (далее — ПСЗ РИ): В 45 т. Т. 16. СПб., 1830. № 11720.

127

См.: Там же. № 11879, 11880.

128

См.: Там же. № 11881.

129

Цит. по: Голомбиевский А. А. Князь Григорий Григорьевич Орлов. С. 387.

130

См.: Плеве И. Р. Немецкие колонии на Волге во второй половине XVIII века. М., 2000. С. 113.

131

См.: Там же. С. 109.

132

См.: Там же. С. 109, 111, 112, 114.

133

См.: Шафранов П. А. Отзыв о книге Г. Г. Писаревского «Из истории иностранной колонизации в России в XVIII веке (М., 1909). М., 1909. С. 13.

134

См.: Плеве И. Р. Указ. соч. С. 87–88, 232–233.

135

См.: РГАДА. Ф. 11. Оп. 1. № 844. Л. 1–2.

136

См.: Столетие Военного министерства. 1802–1902: В 13 т. Т. 6. Главное артиллерийское управление. СПб., 1902. С. 288–289; Голомбиевский А. А. Князь Григорий Григорьевич Орлов. С. 392.

137

Столетие Военного министерства. Т. 6. С. 297.

138

Порошин С. Указ. соч. С. 252.

139

См.: Там же. С. 291–293.

140

См.: Научный архив Военно-исторического музея артиллерии, инженерных войск и войск связи (далее — НА ВИМАИВиВС). Ф. 2. Штаб генерал-фельдцейхмейстера. № 1918. Л. 1—281; № 2288. Л. 1—239.

141

См.: Там же. № 2288. Л. 19.

142

См.: Там же. № 1917а. Л. 10, 12–14, 17, 17 об.

143

См.: РГАДА. Ф. 20. Оп. 1. № 252. Л. 37–38 об.

144

См.: Там же. Л. 36–36 об., 48–48 об.

145

См.: НА ВИМАИВиВС. Ф. 2. № 1918. Л. 47, 281.

146

См.: Там же. Л. 51, 53, 57, 58.

147

Журнал камер-фурьерский 1769 года. С. 105.

148

См.: «Арсенал здесь самый примечательный»: К истории создания Старого Арсенала в Санкт-Петербурге // Классика в искусстве сквозь века. СПб., 2015. С. 102.

149

См.: Там же. С. 102–103.

150

Георги И. Г. Описание российско-императорского столичного города Санктпетербурга и достопамятностей в окрестностях оного. СПб., 1794. С. 113.

151

Новикова О. В. Государственная деятельность князя Г. Г. Орлова // Император Павел I — взгляд XXI века (к 250-летию со дня рождения): Материалы научно-практической конференции 21–22 октября 2004 г.: Сборник статей. СПб., 2004. С. 180.

152

Журнал камер-фурьерский 1766 года. С. 18–19.

153

См.: Порошин С. Указ. соч. С. 285; Журнал камер-фурьерский 1765 года. С. 88–89, 91–93, 101–116.

154

Порошин С. Указ. соч. С. 464.

155

См.: Журнал камер-фурьерский 1766 года. С. 111.

156

Описание карруселя, бывшего в С.-Петербурге 16 июня и 11 июля 1766 года // Современник. 1853. № 10. С. 104.

157

Там же. С. 115.

158

См.: Журналы камер-фурьерские 1764 года. С. 232; Журнал камер-фурьерский 1765 года. С. 252; Журнал камер-фурьерский 1766 года. С. 5, 18, 233, 267; Журнал камер-фурьерский 1767 года. СПб., 1856. С. 21; Журнал камер-фурьерский 1768 года. СПб., б. г. С. 98, 115; Журнал камер-фурьерский 1769 года. С. 204; Журнал камер-фурьерский 1770 года. СПб., 1857. С. 20, 399; Журнал камер-фурьерский 1771 года. СПб., 1857. С. 7.

159

См.: Журнал камер-фурьерский 1765 года. С. 199; Журнал камер-фурьерский 1766 года. С. 98; Журнал камер-фурьерский 1767 года. С. 369; Журнал камер-фурьерский 1769 года. С. 56.

160

См.: Журнал камер-фурьерский 1766 года. С. 65, 81, 98—100, 138, 147; Журнал камер-фурьерский 1767 года. С. 21; Журнал камер-фурьерский 1768 года. С. 98, 115; Журнал камер-фурьерский 1769 года. С. 32, 95; Журнал камер-фурьерский 1770 года. С. 28; Журнал камер-фурьерский 1771 года. С. 7.

161

См.: Журнал камер-фурьерский 1765 года. С. 88, 89, 102; Журнал камер-фурьерский 1766 года. С. 76, 77, 155, 156; Журнал камер-фурьерский 1769 года. С. 86, 137, 183; Журнал камер-фурьерский 1770 года. С. 110, 118, 119, 191; Журнал камер-фурьерский 1771 года. С. 171, 172, 203, 204, 326.

162

Журнал камер-фурьерский 1766 года. С. 155–156.

163

См.: Журнал камер-фурьерский 1765 года. С. 152; Журнал камер-фурьерский 1770 года. С. 234, 104; Журнал камер-фурьерский 1771 года. С. 235–236.

164

Журнал камер-фурьерский 1771 года. С. 271.

165

Журнал камер-фурьерский 1769 года. С. 96–97.

166

См.: Ходнев А. И. История Императорского Вольного экономического общества с 1765 до 1865 года. СПб., 1865. С. 2–4, 9—12.

167

См.: Там же. С. 642.

168

Журнал камер-фурьерский 1770 года. С. 294–296.

169

См.: Бумаги императрицы Екатерины II, хранящиеся в Государственном архиве Министерства иностранных дел // Сборник РИО. Т. 10. С. 75, 100, 412; РГАДА. Ф. 248. Оп. 113. № 1505. Л. 2–2 об.

170

См.: РГАДА. Ф. 11. Оп. 1 № 843. Л. 2–3.

171

036">[9]

172

Цит. по: Спащанский А. Н. Указ. соч. С. 34–35.

173

Дипломатическая переписка английских послов и посланников при русском дворе с 1770 по 1776 г. // Сборник РИО. Т. 19. СПб., 1876. С. 312.

174

См.: Архив Государственного совета: В 5 т. Т. 1. СПб., 1869. Ч. 2. С. 59, 61–64, 123, 125, 408.

175

Там же. Ч. 1. С. 357.

176

См.: Там же. С. 52–55, 67, 146, 341.

177

См.: Бумаги императрицы Екатерины II, хранящиеся в Государственном архиве Министерства иностранных дел // Сборник РИО. Т. 13. С. 173, 175, 180.

178

См.: ПСЗ РИ. Т. 19. СПб., 1830. № 18657.

179

Цит. по: Соловьёв С. М. Указ. соч. Кн. XV. М., 1995. С. 140.

180

См.: Прохоров М. Ф. Московское восстание в сентябре 1771 г. // Русский город: Исследования и материалы. Вып. 2. М., 1979. С. 130.

181

Цит. по: Прохоров М. Ф. Указ. соч. С. 143.

182

См.: Бумаги императрицы Екатерины II, хранящиеся в Государственном архиве Министерства иностранных дел // Сборник РИО. Т. 13. С. 182.

183

См.: Журнал камер-фурьерский 1770 года. С. 423, 437.

184

См.: Лопато М. Указ. соч. С. 25.

185

См.: Архив Государственного совета. Т. 1. Ч. 1. С. 141–144.

186

См.: РГИА. Ф. 1101. Оп. 1. № 138. Л. 16. об. — 34 об.

187

Бумаги императрицы Екатерины II, хранящиеся в Государственном архиве Министерства иностранных дел // Сборник РИО. Т. 13. С. 258–259.

188

Цит. по: Перминов П. Посол III класса. М., 1992. С. 222.

189

См.: Дружинина Н. М. Русский дипломат А. М. Обресков // Исторические записки. Т. 40. М., 1952. С. 271.

190

Цит. по: Там же. С. 227–228.

191

НИА СПбИИ РАН. Ф. 36. Оп. 1. № 756. Л. 58 об.

192

Дипломатическая переписка прусских посланников при русском дворе. Донесения графа Сольмса Фридриху II и ответы короля, 1772 по 1774 г. // Сборник РИО. Т. 72. СПб., 1891. С. 225–227.

193

См.: Там же. С. 258.

194

Гельбиг Г. Указ. соч. С. 300.

195

Дипломатическая переписка прусских посланников при русском дворе. Донесения графа Сольмса Фридриху II и ответы короля, 1772 по 1774 г. С. 265.

196

Бумаги императрицы Екатерины II, хранящиеся в Государственном архиве Министерства иностранных дел // Сборник РИО. Т. 13. С. 270–272.

197

См.: РГАДА. Ф. 286. Оп. 2. № 19. Л. 505–510.

198

См.: Бумаги императрицы Екатерины II, хранящиеся в Государственном архиве Министерства иностранных дел // Сборник РИО. Т. 13. С. 275–276.

199

См.: РГАДА. Ф. 1239. Оп. 3. № 30747. Л. 3–3 об.

200

См.: Там же. Ф. 154. Оп. 2. № 2. Л. 46–48, 50–53.

201

См.: Фелькерзам А. Е. Описи серебра дворца его императорского величества: В 2 т. Т. 2. СПб., 1907. С. 101–103, 119–121; Лопато М. Указ. соч. С. 23–24.

202

См.: РГАДА. Ф. 11. Оп. 1. № 848. Л. 1–2, 3–5 об.

203

Цит. по: Из дипломатической переписки о России XVIII века // РС. 1896. № 4. С. 116.

204

Екатерина II и Г. А. Потёмкин. С. 12.

205

См.: Там же. С. 30–31; Камер-фурьерский церемониальный журнал 1774 года. СПб., 1864. С. 279, 387, 390, 401, 416, 419, 420, 426, 428, 431, 450, 454, 457, 475, 484, 492, 501, 503.

206

Екатерина II: искусство управлять / А. В. Храповицкий, А. М. Грибовский, Р. Дама. М., 2008. С. 52.

207

Письма графини Е. М. Румянцовой к её мужу, фельдмаршалу графу П. А. Румянцову-Задунайскому. 1762–1779 г. СПб., 1888. С. 201.

208

Екатерина II и Г. А. Потёмкин. С. 13–14.

209

См.: Камер-фурьерский церемониальный журнал 1774 года. С. 97, 100, 123, 125, 126, 129, 138, 139, 145.

210

См.: Орлов-Давыдов В. П. Биографический очерк графа Владимира Григорьевича Орлова: В 2 т. Т. 1. СПб., 1878. С. 306–307, 313.

211

Из Парижа о России во времена былые // РА. 1909. № 11. С. 201.

212

См.: Дипломатическая переписка английских послов и посланников при русском дворе с 1770 по 1776 г. С. 513.

213

См.: Архив Государственного совета. Т. 1. Ч. 1. С. 253, 262, 265, 272, 445.

214

Дипломатическая переписка прусских посланников при русском дворе. Донесения графа Сольмса Фридриху II и ответы короля, 1772 по 1774 г. С. 356.

215

См.: РГАДА. Ф. 1239. Оп. 3. № 61802. Л. 76 об.

216

Интимный дневник шевалье де Корберона, французского дипломата при дворе Екатерины II. С. 89, 104.

217

Екатерина II: искусство управлять. С. 16.

218

Интимный дневник шевалье де Корберона, французского дипломата при дворе Екатерины II. С. 161–162.

219

Лорд Мальмсбюри о России в 1778–1783 годах // РА. 1866. № 4. С. 586.

220

См.: Интимный дневник шевалье де Корберона, французского дипломата при дворе Екатерины II. С. 201.

221

См.: Казанина Н. В. Портреты из коллекции Г. Г. Орлова: к вопросу о реконструкции картинной галереи Мраморного дворца // Страницы истории отечественного искусства: Сборник научных трудов. Вып. 17. СПб., 2009. С. 40–49.

222

Цит. по: Белковская В. М. Картинная галерея Г. Орлова. К истории живописи XVIII века // Страницы истории отечественного искусства. Вып. 14. СПб., 2007. С. 237.

223

См.: Спащанский А. Н. Указ. соч. С. 55–56.

224

См.: Там же. С. 136–138.

225

См.: Родионов Е. А. История коллекции оружия Гатчинского дворца с 1770-х до 1941 г. // Труды исторического факультета Санкт-Петербургского университета. История и археология. № 16. СПб., 2013. С. 285–287.

226

См.: Спащанский А. Н. Указ. соч. С. 158–161.

227

Дневник Палладия Лаврова. 1778 год // Дворец и парк Гатчины в документах, письмах и воспоминаниях. XVIII век. СПб., 2006. С. 67.

228

См.: Бумаги императрицы Екатерины II, хранящиеся в Государственном архиве Министерства иностранных дел // Сборник РИО. Т. 13. С. 346–347.

229

Шуточное послание Адама Васильевича Олсуфьева к князю Г. Г. Орлову // РА. 1883. № 3. С. 69.

230

Камер-фурьерский церемониальный журнал 1773 года. СПб., 1863. С. 888.

231

Дипломатическая переписка прусских посланников при русском дворе. Донесения графа Сольмса Фридриху II и ответы короля, 1772 по 1774 г. С. 397–398.

232

См.: О большом императорском алмазе // РА. 1866. № 4. С. 646; Голомбиевский А. А. Князь Григорий Григорьевич Орлов. С. 411; Сокровища Алмазного фонда СССР. М., 1967. С. 84; Базиянц А. П. Над архивом Лазаревых. М., 1982. С. 118–120.

233

«О повреждении нравов в России» князя М. Щербатова и «Путешествие» А. Радищева. С. 120.

234

Дипломатическая переписка английских послов и посланников при русском дворе с 1770 по 1776 г. С. 521–522.

235

См.: Интимный дневник шевалье де Корберона, французского дипломата при дворе Екатерины II. С. 87, 131.

236

Цит. по: Титов А. А. Бракоразводное дело князя Г. Г. Орлова // РА. 1910. № 3. С. 429–430.

237

Интимный дневник шевалье де Корберона, французского дипломата при дворе Екатерины II. С. 177.

238

Цит. по: Титов А. А. Указ. соч. С. 429.

239

Цит. по: Там же. С. 429.

240

Интимный дневник шевалье де Корберона, французского дипломата при дворе Екатерины II. С. 152.

241

См.: Карабанов П. Ф. Статс-дамы и фрейлины русского двора в XVIII столетии. СПб., 1872. С. 32.

242

См.: Фелькерзам А. Е. Указ. соч. Т. 1. С. 30.

243

См.: Современное описание придворного праздника по случаю рождения Александра Павловича // РА. 1878. Кн. 2. С. 44–45.

244

Лорд Мальмсбюри о России в царствование Екатерины II // РА. 1874. № 6. С. 1480.

245

Письма графа П. В. Завадовского к фельдмаршалу графу П. А. Румянцеву. 1775–1791 // Старина и новизна: Исторический сборник: В 22 кн. Кн. 4. СПб., 1901. С. 26–27.

246

См.: РГАДА. Ф. 11. Оп. 1. № 852. Л. 3.

247

Дневник Палладия Лаврова. 1778 год. С. 62–63.

248

См.: Голомбиевский А. А. Князь Григорий Григорьевич Орлов. С. 417; РГАДА. Ф. 248. Оп. 113. № 324. Л. 1–5.

249

1779 год // Дворец и парк Гатчины в документах, письмах и воспоминаниях. XVIII век. С. 69–70.

250

См.: Лебедев А. В. Ф. С. Рокотов. Этюды к биографии. М., 1941. С. 48–54.

251

См.: Государственная Третьяковская галерея: Каталог собрания. Живопись XVIII–XX вв.: В 6 т. Т. 2. Живопись XVIII века. М., 1998. С. 153, 207.

252

Письма графа П. В. Завадовского к фельдмаршалу графу П. А. Румянцеву. 1775–1791. С. 35.

253

См.: Письма графини Е. М. Румянцовой к её мужу, фельдмаршалу графу П. А. Румянцову-Задунайскому. С. 212.

254

См.: Спащанский А. Н. Указ. соч. С. 220.

255

См.: Архив князя Воронцова: В 40 кн. Кн. 27. М., 1883. С. 3.

256

Дашкова Е. Р. Записки 1743–1810. Л., 1985. С. 104.

257

См.: Архив князя Воронцова. Кн. 27. С. 4–6.

258

Цит. по: Голомбиевский А. А. Князь Григорий Григорьевич Орлов. С. 419.

259

Письма Гримма к императрице Екатерине II // Сборник РИО. Т. 44. СПб., 1885. С. 123.

260

Дашкова Е. Р. Указ соч. С. 105.

261

Письма барона Мельхиора Гримма к императрице Екатерине II // Сборник РИО. Т. 33. СПб., 1881. С. 100–101.

262

Видимого или невидимого (фр.).

263

Письма императрицы Екатерины II к Гримму (1774–1796) // Сборник РИО. Т. 23. СПб., 1878. С. 198.

264

Письма барона Мельхиора Гримма к императрице Екатерине II. С. 187.

265

Письма князя и графов Орловых к братьям графам Воронцовым // Архив князя Воронцова. Кн. 27. С. 7.

266

Письма барона Мельхиора Гримма к императрице Екатерине I. С. 233.

267

Бумаги императрицы Екатерины II, хранящиеся в Государственном архиве Министерства иностранных дел // Сборник РИО. Т. 27. СПб., 1880. С. 208.

268

См.: Столетие Военного министерства. Т. 6. С. 296–297; Спащанский А. Н. Указ соч. С. 222.

269

Архив князя Воронцова. Кн. 27. С. 7.

270

Письма императрицы Екатерины II великому князю Павлу Петровичу и великой княгине Марии Фёдоровне во время путешествия их императорских высочеств в 1781 и 1782 гг. // Сборник РИО. Т. 9. СПб., 1872. С. 192.

271

Письма императрицы Екатерины II к Гримму (1774–1796). С. 252.

272

Лорд Мальмсбюри о России в царствование Екатерины II // РА. 1874. № 11. С. 869–870.

273

См.: Орлов-Давыдов В. П. Указ. соч. Т. 2. С. 21.

274

Письма Екатерины Второй к барону Гримму // РА. 1878. № 9. С. 90.

275

«О повреждении нравов в России» князя М. Щербатова и «Путешествие» А. Радищева. С. 119–120.

276

Лорд Мальмсбюри о России в царствование Екатерины II // РА. 1874. № 8. С. 747–748.

277

См.: Дипломатическая переписка английских послов и посланников при русском дворе с 1762 по 1769 г. включительно. С. 429; Дипломатическая переписка английских послов и посланников при русском дворе с 1770 по 1776 г. С. 31.

278

См.: Симоненко Н. А. Тайны графской усадьбы: Новое о братьях Орловых и усадьбе «Отрада». М., 2016. С. 105–106.

279

См.: Художественное надгробие в собрании Государственного музея городской скульптуры: Научный каталог: В 3 кн. Кн. 1. Благовещенская и Лазаревская усыпальницы. СПб., 2004. С. 79–80.

280

См.: Там же. С. 80.

281

См.: РГАДА. Ф. 11. Оп. 1. № 852. Л. 2–3, 4–4 об.

282

Орлов-Давыдов В. П. Указ. соч. Т. 2. С. 26, 28, 29.

283

См.: РГАДА. Ф. 11. Оп. 1. № 852. Л. 2; РГИА. Ф. 468. Оп. 43. № 173. Л. 1, 5.

284

См.: РГАДА. Ф. 14. Оп. 1. № 31. Ч. 6а. Л. 251 об.; № 47. Ч. 11. Л. 76.

285

См.: РГИА. Ф. 468. Оп. 43. № 290. Л. 5 об.; РГАДА. Ф. 11. Оп. 1. № 852. Л. 8.

286

…но мягок, как барашек, и имел сердце курицы (фр.).

287

Екатерина II: искусство управлять. С. 52.

288

Дневник Палладия Лаврова. 1778 год // Дворец и парк Гатчины в документах, письмах и воспоминаниях. XVIII век. СПб., 2006. С. 67.

289

Дипломатическая переписка прусских посланников при русском дворе. Донесения графа Сольмса Фридриху II и ответы короля, 1772 по 1774 г. // Сборник Императорского Русского исторического общества (далее — РИО). Т. 72. СПб., 1891. С. 225–227.

290

См.: Российский государственный исторический архив (далее — РГИА). Ф. 469. Оп. 14. № 25. Л. 23 об. — 24.

291

См.: Екатерина II и Г. А. Потёмкин: Личная переписка 1769–1791. М., 1997. С.16–17.

292

См.: РГИА. Ф. 468. Оп. 39. № 132. Л. 1–7.

293

Дипломатическая переписка английских послов и посланников при русском дворе с 1770 по 1776 г. // Сборник РИО. Т. 19. СПб., 1876. С. 405.

294

Екатерина II и Г. А. Потёмкин. С. 9.

295

Там же. С. 7.

296

Письма графини Е. М. Румянцовой к её мужу, фельдмаршалу графу П. А. Румянцову-Задунайскому. 1762–1779 г. СПб., 1888. С. 184.

297

Бумаги императрицы Екатерины II, хранящиеся в Государственном архиве Министерства иностранных дел // Сборник РИО. Т. 13. СПб., 1874. С. 398.

298

См.: Бантыш-Каменский Д. Н. Списки кавалерам российских орденов 1699–1796 Святого Андрея Первозванного, Святой Екатерины, Святого Александра Невского и Святой Анны. М., 2018. С. 148.

299

Дорогой супруг (фр.).

300

Екатерина II и Г. А. Потёмкин. С. 94–95.

301

Там же. С. 95.

302

Мой муж сказал мне давеча (фр.).

303

Мой дорогой и горячо любимый супруг, придите ко мне: вы будете встречены с распростертыми объятиями (фр.).

304

Спокойствие (фр.).

305

Там же. С. 91, 93, 94, 99.

306

См.: Камер-фурьерский церемониальный журнал 1775 года. СПб., 1878. С. 493.

307

Цит. по: Голубцов В. В. К биографии П. В. Завадовского // Русский архив (далее — РА). 1887. № 1. С. 118.

308

См.: Коршунова Н. Пётр Васильевич Завадовский: «Молчать тяжело, говорить бедственно…» // Российский либерализм: идеи и люди: В 2 т. Т. 1. М., 2018. С. 81.

309

См.: Письма императрицы Екатерины II к графу П. В. Завадовскому (1775–1777) // Русский исторический журнал. 1918. Кн. 5. С. 230–231; Письма графа П. В. Завадовского к братьям графам Воронцовым // Архив князя Воронцова: В 40 кн. Кн. 12. М., 1877. С. 3.

310

Екатерина II и Г. А. Потёмкин. С. 640.

311

См.: Российский государственный архив древних актов (далее — РГАДА). Ф. 11. Оп. 1. № 1058. Л. 112а—160 об.

312

См.: Там же. Ф. 10. Оп. 1. № 604. Л. 1—35.

313

См.: Благочестивейшия самодержавнейшия великия государыни имп. Екатерины Вторыя… учреждения для управления губерний Всероссийския империи. М., 1775.

314

Дипломатическая переписка английских послов и посланников при русском дворе с 1770 по 1776 г. С. 509–510.

315

Видимо, речь идёт не об армейской должности генеральс-адъютанта (адъютанта генерала), а о придворной должности генерал-адъютанта.

316

Письма императрицы Екатерины II к графу П. В. Завадовскому. С. 232.

317

Происшествий (фр.).

318

Екатерина II и Г. А. Потёмкин. С. 103.

319

Цит. по: Елисеева О. И. Григорий Потёмкин. М., 2005. С. 227–228.

320

Екатерина II и Г. А. Потёмкин. С. 104.

321

Там же. С. 91.

322

Роберт (искаж. роббер) — в некоторых карточных играх тур из трёх партий.

323

Письма графа П. В. Завадовского к братьям графам Воронцовым. С. 9.

324

См.: РГАДА. Ф. 11. Оп. 1. № 351. Л. 1, 1 об., 6–7.

325

Цит. по: Григорович Н. И. Канцлер князь Александр Андреевич Безбородко в связи с событиями его времени: В 2 т. Т. 1 // Сборник РИО. Т. 26. СПб., 1879. С. 246.

326

Письма графа П. В. Завадовского к братьям графам Воронцовым. С. 8.

327

Письма императрицы Екатерины II к графу П. В. Завадовскому. С. 244–246, 250.

328

Письма графа П. В. Завадовского к графу С. Р. Воронцову // Архив князя Воронцова. Кн. 24. М., 1880. С. 152–153.

329

Там же. С. 155.

330

Письма графа П. В. Завадовского к братьям графам Воронцовым. С. 16.

331

См.: Камер-фурьерский церемониальный журнал 1777 года. СПб., 1880. С. 293, 297, 301, 307, 312, 317, 320.

332

Письма графа П. В. Завадовского к братьям графам Воронцовым. С. 12.

333

Письма императрицы Екатерины II к графу П. В. Завадовскому. С. 256.

334

От encourage — обнадёживать (фр).

335

Плохое настроение (фр.).

336

Там же. С. 249.

337

Там же. С. 248, 255.

338

См.: Камер-фурьерский церемониальный журнал 1776 года. СПб., 1880. Приложения. С. 7, 8, 10; Камер-фурьерский церемониальный журнал 1777 года. Приложения. С. 38, 42; Месяцослов с росписью чиновных особ в государстве на лето 1777 от Рождества Христова. СПб., 1777. С. 11, 12, 15.

339

Цит. по: «Любимец должен повсюду сопровождать государыню»: Неизвестная рукопись из семейного архива князей Оболенских — Нелединских-Мелецких // Источник. 2001. № 6. С. 8.

340

См.: Интимный дневник шевалье де Корберона, французского дипломата при дворе Екатерины II. СПб., 1907. С. 45.

341

Письма графа П. В. Завадовского к братьям графам Воронцовым. С. 10.

342

…и устроить его судьбу (фр.).

343

Екатерина II и Г. А Потёмкин: Личная переписка 1769–1791. С. 115.

344

Письма императрицы Екатерины II к графу П. В. Завадовскому. С. 257.

345

См.: Камер-фурьерский церемониальный журнал 1777 года. С. 356.

346

От dissipatio — рассеяние (лат.).

347

Письма императрицы Екатерины II к графу П. В. Завадовскому. С. 247.

348

См.: Там же. С. 257.

349

Интимный дневник шевалье де Корберона, французского дипломата при дворе Екатерины II. С. 176.

350

Письма графа П. В. Завадовского к графу С. Р. Воронцову. С. 156–157.

351

Там же. С. 161.

352

См.: Листовский И. С. Граф Пётр Васильевич Завадовский // РА. 1883. № 3. С. 98–99.

353

Письма графа П. В. Завадовского к фельдмаршалу графу П. А. Румянцеву. 1775–1791 // Старина и новизна: Исторический сборник: В 22 кн. Кн. 4. СПб., 1901. С. 250.

354

См.: РГАДА. Ф. 12. Оп. 1. № 246. Л. 72 об.

355

Там же. Ф. 154. Оп. 3. № 79. Л. 1.

356

См.: РГАДА. Ф. 14. Оп. 1. № 31. Ч. 11. Л. 32.

357

См.: Там же. Л. 139 об.

358

См.: Бантыш-Каменский Д. Н. Указ. соч. С. 154.

359

Руководство учителям первого и второго класса народных училищ Российской империи, изданное по высочайшему повелению царствующей императрицы Екатерины Вторыя. СПб., 1783. С. 105, 106.

360

Грамоту императора Франца II от 20 июня 1794 года см.: РГАДА. Ф. 154. Оп. 3. № 211.

361

См.: Научно-исторический архив Санкт-Петербургского института истории Российской академии наук. Ф. 36. Оп. 2. № 81. Л. 1–3.

362

См.: Семевский В. И. Пожалования населённых имений в царствование Екатерины II. СПб., 1906. С. 44.

363

См.: А. Л. Перечень имений графа П. В. Завадовского // Киевская старина. 1895. № 7. С. 20–22.

364

См.: РГАДА. Ф. 14. Оп. 1. № 31. Ч. 12. Л. 48.

365

Письма графа П. В. Завадовского к братьям графам Воронцовым. С. 61–62.

366

Там же. С. 75.

367

См.: Там же. С. 75, 91, 102, 104.

368

См.: Макаренко Н. Ляличи // Старые годы. 1910. № 7/9. С. 133–138, 145.

369

Письма графа П. В. Завадовского к братьям графам Воронцовым. С. 154.

370

Благоденствие эпохи (лат.).

371

Там же. С. 253.

372

Там же. С. 37.

373

Цит. по: Отставка графа Заводовского // Русская старина. 1895. № 10. С. 128.

374

См.: Ханенко А. Рассказы о старине // РА. 1868. № 7/8. С. 1076.

375

См.: Сафонов М. М. Проблема реформ в правительственной политике России на рубеже XVIII и XIX вв. Л., 1988. С. 146–154.

376

Цит. по: Из записок Н. С. Ильинского // РА. 1879. № 12. С. 420.

377

См.: Ответ государю от первого члена Комиссии о составлении законов, графа Заводовского на запрос о медленности комиссии // Чтения в Императорском обществе истории и древностей российских (далее — ЧОИДР). 1860. Кн. 1. Смесь. С. 61–64.

378

Сборник постановлений по Министерству народного просвещения: В 17 т. Т. 1. СПб., 1864. С. 1149.

379

См.: Флит Н. В. Народное образование в России в начале XIX столетия (на материалах С.-Петербургского учебного округа): Автореф. дис. канд. ист. наук. Л., 1988. С. 11.

380

Цит. по: Васильчиков А. А. Семейство Разумовских: В 5 т. Т. 2. СПб., 1880. С. 93.

381

Доклады Комиссии об учреждении народных училищ Екатерине II // ЧОИДР. М., 1867. Кн. 1. Смесь. С. 56.

382

См.: Хотеенков В. Ф., Чернета В. Г. Первый министр народного просвещения Российской империи Пётр Васильевич Завадовский. М., 1998. С. 79.

383

Письма графа П. В. Завадовского к братьям графам Воронцовым. С. 294–295.

384

Там же. С. 259.

385

Из записок Н. С. Ильинского. С. 419.

386

Письма графа П. В. Завадовского к братьям графам Воронцовым. С. 90.

387

Рассказы А. М. Тургенева об императрице Екатерине II // Русская старина (далее — РС). 1897. № 1. С. 175–176.

388

Екатерина II и Г. А. Потёмкин: Личная переписка 1769–1791. М., 1997. С. 115.

389

См.: Камер-фурьерский церемониальный журнал 1777 года. СПб., 1880. С. 356.

390

Цит. по: Мещерский М. И. Семён Гаврилович Зорич // Русский архив (далее — РА). 1879. № 5. С. 44.

391

См.: История государевой свиты. XVIII век. М., 2011. С. 620.

392

См.: Камер-фурьерский церемониальный журнал 1777 года. С. 415.

393

История государевой свиты. XVIII век. С. 453.

394

Вы ему послали превосходную трость. Он похож на шведского короля, но, без сомнения, превосходит его в благодарности по отношению к вам (фр.).

395

Екатерина II и Г. А. Потёмкин. С. 116.

396

См.: История государевой свиты. XVIII век. С. 149; Мещерский М. И. Указ. соч. С. 44.

397

См.: Мещерский М. И. Указ. соч. С. 46.

398

См.: Российский государственный архив древних актов (далее — РГАДА). Ф. 11. Оп. 1. № 906. Л. 3, 4, 5, 7.

399

Цит. по: Мещерский М. И. Указ. соч. С. 45.

400

Цит. по: Там же. С. 46.

401

Цит. по: История государевой свиты. XVIII век. С. 149.

402

Лорд Мальмсбюри о России в царствование Екатерины II // РА. 1874. № 6. С. 1480.

403

См.: Архив военно-походной канцелярии графа П. А. Румянцева-Задунайского. Ч. 3 // Чтения в Императорском обществе истории и древностей российских (далее — ЧОИДР). 1866. Кн. 1. Отд. 2. С. 241, 242, 248–250, 255, 274.

404

Цит. по: Мещерский М. И. Указ. соч. С. 47–48.

405

Врач и больной (фр.).

406

Русский быт по воспоминаниям современников. XVIII в. Ч. 2. Вып. 1. М., 1918. C. 71.

407

Пушкин А. С. Собрание сочинений: В 10 т. Т. 7. М., 1976. С. 182.

408

Касталиды — эпитет муз по названию Кастальского ключа у подножия Парнаса — в греческой мифологии священной горы божественного покровителя искусств Аполлона.

409

Кекловский О. Его превосходительству, господину генерал маиору и разных орденов кавалеру Семену Гавриловичу Зоричу, милостивому государю, в знак неоставления прозьбы. С глубочайшим почтением приносит всенижайший слуга Осип Кекловский. СПб., 1778. С. 2.

410

См.: Лорд Мальмсбюри о России в царствование Екатерины II // РА. 1874. № 6. С. 1479.

411

См.: Мещерский М. И. Указ. соч. С. 46; Сборник биографий кавалергардов / Под ред. С. А. Панчулидзева: В 4 т. Т. 2. СПб., 1904. С. 125.

412

См.: Гельбиг Г. Русские избранники. Берлин, 1900. С. 446; Российский государственный исторический архив (далее — РГИА). Ф. 468. Оп. 39. № 136; РГАДА. Ф. 14. Оп. 1. № 31. Ч. 4. Л. 57 об.

413

См.: Камер-фурьерский церемониальный журнал 1778 года. СПб., 1882. С. 257, 260, 263, 266, 268, 270, 272, 273.

414

…поправить дело, так как она не любит ссор (фр.).

415

Лорд Мальмсбюри о России в 1778–1783 годах // РА. 1866. № 4. С. 594.

416

Цит. по: Гуковский Г., Орлов В. Подпольная поэзия 1770—1800-х годов // Литературное наследство. Т. 9/10. М., 1933. С. 20.

417

Лорд Мальмсбюри о России в царствование Екатерины II // РА. 1874. № 6. С. 1494.

418

Энгельгардт Л. Н. Записки. М., 1997. С. 33.

419

Жизнь Александра Пишчевича, им самим описанная. 1764–1787 // ЧОИДР. 1885. Кн. 1. С. 28.

420

После смерти основателя в 1799 году император Павел I переименовал училище в Шкловский кадетский корпус, а в следующем году оно было переведено в Гродно.

421

См.: Лещиловская И. И. Семён Гаврилович Зорич: серб на русской службе // Е. Р. Дашкова: портрет в контексте истории. М., 2004. С. 151.

422

См.: Мещерский М. И. Указ. соч. С. 93.

423

Камер-фурьерский церемониальный журнал 1780 года. СПб., 1888. С. 336–338.

424

Екатерина II и Г. А. Потёмкин. С. 139.

425

Каналья, негодяй (от нем. Hundswut — бешеная собака).

426

Цит. по: Сборник биографий кавалергардов. Т. 2. С. 126–127.

427

Там же. С. 127.

428

Энгельгардт Л. Н. Указ. соч. С. 35.

429

См.: Алехов А. В. Подделка ассигнаций в России на рубеже XIX века // Нумизматический альманах. 2003. № 1. С. 27–34.

430

Екатерина II и Г. А. Потёмкин. С. 171.

431

См.: РГАДА. Ф. 248. Оп. 113. № 380. Л. 1, 1 об., 5, 5 об.

432

Екатерина II и Г. А. Потёмкин. С. 262.

433

См.: Сборник биографий кавалергардов. Т. 2. С. 129–130.

434

Жизнь Александра Пишчевича, им самим описанная. С. 29.

435

См.: РГИА. Ф. 469. Оп. 14. № 25. Л. 26 об. — 27.

436

Гельбиг Г. Указ. соч. С. 451–452.

437

…и это всё; об остальном переговорим вместе (фр.)

438

Екатерина II и Г. А. Потёмкин. С. 124.

439

См.: Камер-фурьерский церемониальный журнал 1778 года. С. 299, 301.

440

См.: Там же. С. 312, 314.

441

Письма Екатерины Второй к барону Гримму // РА. 1878. № 9. С. 50.

442

Параклит (Параклет) — Утешитель (греч.). В Евангелии — одно из имён Святого Духа.

443

См.: Из дипломатической переписки Джемса Гарриса — графа Мальмсбюри // РС. 1908. № 6. С. 620–621.

444

Это ангел; большое, большое, большое спасибо (фр.).

445

Екатерина II и Г. А. Потёмкин. С. 125.

446

См.: История государевой свиты. XVIII век. С. 151, 481.

447

Письма Екатерины Второй к барону Гримму. С. 55.

448

Николай Михайлович, вел. кн. Русские портреты XVIII и XIX столетий: В 5 т. Т. 1. Вып. 4. СПб., 1905. № 175.

449

См.: Табакерка с портретом графа А. Г. Орлова. URL: https://www.hermitagemuseum.org/wps/portal/hermitage/digital-collection/08.+applied+arts/119538; В чём секрет? URL: https://vk.com/hermitage_museum.

450

См.: Екатерина II и Г. А. Потёмкин. С. 127, 131.

451

Прощай, моё сокровище. Благодаря тебе и царю Эпирскому я весела, как зяблик, и хочу, чтобы и ты был так же весел и здоров (фр.).

452

Там же. С. 126.

453

Там же. С. 129.

454

См.: Камер-фурьерский церемониальный журнал 1778 года. С. 382.

455

Любовные записочки высокой особы XVIII века // РА. 1881. Кн. 3. № 2. С. 403.

456

Гельбиг Г. Указ. соч. С. 456.

457

См.: Камер-фурьерский церемониальный журнал 1778 года. С. 716.

458

Любовные записочки высокой особы XVIII века. С. 402–403.

459

Камер-фурьерский церемониальный журнал 1779 года. С 1-го января по 1-е июля. СПб., 1883. С. 279.

460

См.: Камер-фурьерский церемониальный журнал 1779 года. Второе полугодие. СПб., 1884. С. 318.

461

См.: Там же. С. 384–385.

462

Любовные записочки высокой особы XVIII века. С. 403.

463

Из дипломатической переписки Джемса Гарриса — графа Мальмсбюри. С. 627.

464

Цит. по: «Любимец должен повсюду сопровождать государыню»: Неизвестная рукопись из семейного архива князей Оболенских — Нелединских-Мелецких // Источник. 2001. № 6. С. 8.

465

См.: Из дипломатической переписки Джемса Гарриса — графа Мальмсбюри. С. 621.

466

Екатерина II и Г. А. Потёмкин. С. 133–134.

467

Там же. С. 527.

468

Булгаков А. Я. Современные записки и воспоминания мои // Московский журнал. 2017. № 6. URL: https://mosjour.ru/2017064143.

469

РГАДА. Ф. 10. Оп. 3. № 476. Л. 3.

470

Материялы об Иване Ивановиче Бецком // ЧОИДР. 1863. Кн. 4. Смесь. С. 90.

471

См.: РГИА. Ф. 468. Оп. 39. № 68. Л. 1–3.

472

См.: Сборник биографий кавалергардов / Под ред. С. А. Панчулидзева: В 4 т. Т. 2. СПб., 1904. С. 144.

473

Энгельгардт Л. Н. Записки. М., 1997. С. 49.

474

Из записок Корберона // Русский архив (далее — РА). 1911. № 6. С. 189–190, 202.

475

См.: Сборник биографий кавалергардов. Т. 2. С. 144.

476

Лорд Мальмсбюри о России в царствование Екатерины II // РА. 1874. № 8. С. 179.

477

Гельбиг Г. Русские избранники. Берлин, 1900. С. 460.

478

Камер-фурьерский церемониальный журнал 1779 года. Второе полугодие. СПб., 1884. С. 612.

479

См.: Российский государственный исторический архив (далее — РГИА). Ф. 466. Оп. 1. № 148. Л. 35.

480

См.: Камер-фурьерский церемониальный журнал 1780 года. СПб., 1888. С. 417–418.

481

См.: Петрова М. А. Екатерина II и Иосиф II: формирование российско-австрийского союза. М., 2011. С. 150–151, 158–159, 182, 217–218.

482

См.: Там же. С. 278–279.

483

См.: Камер-фурьерский церемониальный журнал 1780 года. С. 704, 797, 883.

484

См.: Российский государственный архив древних актов (далее — РГАДА). Ф. 14. Оп. 1. № 31. Ч. 11. Л. 134 об., 136, 168.

485

См.: Камер-фурьерский церемониальный журнал 1781 года. СПб., 1890. С. 73–78.

486

См.: Там же. С. 420, 604.

487

Лорд Мальмсбюри о России в царствование Екатерины II // РА. 1874. № 11. С. 777.

488

РГАДА. Ф. 11. Оп. 1. № 914. Л. 2.

489

Екатерина II и Г. А. Потёмкин: Личная переписка 1769–1791. М., 1997. С. 748.

490

См.: РГАДА. Ф. 11. Оп. 1. № 914. Л. 4.

491

См.: Екатерина II и Г. А. Потёмкин. С. 150, 151, 162, 171, 721, 731.

492

См.: Там же. С. 164, 174, 175, 182, 184, 185, 187, 193, 194, 195.

493

Там же. С. 177.

494

Лорд Мальмсбюри о России в царствование Екатерины II //РА. 1874. № 11. С. 831, 841.

495

Из записок Корберона. С. 194.

496

См.: Ливенцева И. В. Книги фаворита Екатерины II А. Д. Ланского в библиотеке императорского Александровского лицея // Уральский сборник. История. Культура. Религия. Екатеринбург, 2001. С. 157.

497

Гельбиг Г. Указ. соч. С. 460.

498

См.: Сборник биографий кавалергардов. Т. 2. С. 146.

499

Цит. по: Григорович Н. И. Канцлер князь Александр Андреевич Безбородко в связи с событиями его времени: В 2 т. Т. 1 // Сборник РИО. Т. 26. СПб., 1879. С. 413.

500

«Любимец должен повсюду сопровождать государыню»: Неизвестная рукопись из семейного архива князей Оболенских — Нелединских-Мелецких // Источник. 2001. № 6. С. 9.

501

Записки графа Александра Ивановича Рибопьера // РА. 1877. Кн. 1. № 4. С. 476.

502

Письма Екатерины Второй к барону Гримму // РА. 1878. № 9. С. 70.

503

См.: Там же. С. 71–72.

504

См.: РГАДА. Ф. 12. Оп. 1. № 216. Л. 5; Семевский В. И. Пожалования населённых имений в царствование Екатерины II. СПб., 1906. С. 45.

505

См.: РГАДА. Ф. 14. Оп. 1. № 31. Ч. 12. Л. 296 об.

506

Екатерина Великая по рассказу современника-немца // РА. 1911. № 7. С. 327–328.

507

Энгельгардт Л. Н. Указ. соч. С. 46.

508

Франческо Альгаротти (1712–1764) — итальянский писатель и литературный критик, автор записок «Путешествие в Россию» на основе дневника 1739 года; составил для саксонского курфюрста собрание картин, легшее в основу Дрезденской галереи.

509

Письма Екатерины Второй к барону Гримму. С. 77.

510

Там же. С. 96.

511

Наполнитель (мед. лат.).

512

Из записок доктора Вейкарта // Русский архив. 1886. № 3. С. 241.

513

См.: Кросс Э. Британцы в Петербурге: XVIII век. СПб., 2005. С. 123.

514

Жан-Батист Грёз (1725–1805) — французский художник, один из крупнейших портретистов и жанристов эпохи Просвещения.

515

Письма Екатерины Второй к барону Гримму. С. 83, 84.

516

См.: Письма императрицы Екатерины II к Гримму (1774–1796) // Сборник РИО. Т. 23. СПб., 1878. С. 289.

517

Письма Екатерины Второй к барону Гримму. С. 89, 92.

518

См.: Бантыш-Каменский Д. Н. Списки кавалерам российских орденов 1699–1796 Святого Андрея Первозванного, Святой Екатерины, Святого Александра Невского и Святой Анны. М., 2018. С. 151, 235.

519

См.: РГАДА. Ф. 10. Оп. 1. № 301а. Л. 11.

520

См.: Герес Б. Христиан Мейер — главный придворный поставщик Екатерины II // Россия — Германия: Пространство общения: Материалы X Царскосельской конференции. СПб., 2004. С. 121.

521

См.: Васильев М. Е., Васильев Г. М. История старинного псковского села Велье. Великие Луки, 2001. С. 18, 22.

522

См.: РГАДА. Ф. 1239. Оп. 3. № 61802. Л. 1 об—3 об.

523

См.: Там же. Ф. 10. Оп. 1. № 301а. Л. 22, 22 об., 24.

524

См.: Гершензон-Чегодаева Н. М. Дмитрий Григорьевич Левицкий. М., 1964. С. 250–251.

525

См.: Камер-фурьерский церемониальный журнал 1784 года. СПб., 1884. С. 69; Там же. Приложения. С. 57; Сборник биографий кавалергардов. Т. 2. С. 146.

526

См.: РГИА. Ф. 439. Оп. 1. № 46. Л. 8, 9, 16 об., 31.

527

Письма Екатерины Второй к барону Гримму. С. 101.

528

Что за врач, который даже не может мне помочь! (фр.)

529

Не правда ли, вы сами боитесь моей болезни? (фр.)

530

Из записок доктора Вейкарта. С. 242.

531

Там же. С. 244.

532

Камер-фурьерский церемониальный журнал 1784 года. С. 379.

533

Письма Екатерины Второй к барону Гримму. С. 99.

534

Деньги за это имение выплачивались родным фаворита в 1785–1789 годах (см.: Куломзин А. Н. Финансовые документы царствования императрицы Екатерины II // Сборник Императорского Русского исторического общества. Т. 28. СПб., 1880. С. 265, 288, 313, 315, 331).

535

Цит. по: После кончины А. Д. Ланского // Русский архив. 1880. Кн. 2. С. 151–152.

536

Камер-фурьерский церемониальный журнал 1784 года. Приложения. С. 65–66.

537

См.: РГАДА. Ф. 14. Оп. 1. № 31. Ч. 6а. Л. 252; Ч. 6б. Л. 272.

538

Цит. по: Григорович Н. И. Указ. соч. Т. 1. С. 281.

539

Екатерина II: искусство управлять / А. В. Храповицкий, А. М. Грибовский, Р. Дама. М., 2008. C. 16.

540

См.: Пыляев М. И. Забытое прошлое окрестностей Петербурга. СПб., 1887. С. 86, 497; Ширяев Н. Л. Царскосельская легенда и действительность // Исторический вестник. 1892. № 5. С. 582–583; Гельбиг Г. Указ. соч. С. 463.

541

Письма Екатерины Второй к барону Гримму // Русский архив (далее — РА). 1878. № 10. С. 104.

542

Энгельгардт Л. Н. Записки. М., 1997. С. 49–50.

543

Там же. С. 50–51.

544

См.: История государевой свиты. XVIII век. М., 2011. С. 454.

545

Письма Екатерины Второй к барону Гримму. С. 109.

546

См.: Камер-фурьерский церемониальный журнал 1785 года. СПб., 1885. С. 365.

547

Цит. по: История государевой свиты. XVIII век. С. 160–161.

548

См.: Архив Государственного совета: В 5 т. Т. 1. СПб., 1869. Ч. 2. С. 442, 444.

549

Цит. по: Григорович Н. И. Канцлер князь Александр Андреевич Безбородко в связи с событиями его времени: В 2 т. Т. 1 // Сборник Императорского Русского исторического общества (далее — РИО). Т. 26. СПб., 1879. С. 113.

550

Цит. по: Лейхтенбергский Г. Н. Из записок о России графа фон Герца, прусского посланника при дворе Екатерины II // Вестник Общества ревнителей истории. Вып. 1. Пг., 1914. С. 14.

551

См.: Лашков Ф. Ф. Шагин-Гирей, последний крымский хан. Киев, 1886. С. 37, 39.

552

Цит. по: Сегюр Л. Ф. Записки о пребывании в России в царствование Екатерины II // Россия XVIII в. глазами иностранцев. Л., 1989. С. 392.

553

См.: Камер-фурьерский церемониальный журнал 1786 года. СПб., 1886. Приложение. С. 86–87.

554

Екатерина II: искусство управлять / А. В. Храповицкий, А. М. Грибовский, Р. Дама. М., 2008. С. 17.

555

См.: Камер-фурьерский церемониальный журнал 1786 года. Приложение. С. 92–93.

556

См.: Российский государственный исторический архив (далее — РГИА). Ф. 468. Оп. 39. № 138. Л. 1, 5–7; Сегюр Л. Ф. Указ. соч. С. 393.

557

См.: Перфильева Л. А., Филиппов Д. Ю. Усадьба фаворита: «Красное» А. П. Ермолова (Рязанская обл.) // Русская усадьба: Сборник общества изучения русской усадьбы. Вып. 15. М., 2009. С. 457–458.

558

Собственноручные письма и записки императрицы Екатерины II к А. В. Храповицкому // РА. 1872. № 11. С. 2065–2066; Екатерина II: искусство управлять. С. 17.

559

Письма князя П. Д. Цицианова к В. Н. Зиновьеву // РА. 1872. № 11. С. 2145–2146.

560

Там же. С. 2147.

561

Гельбиг Г. Русские избранники. Берлин, 1900. С. 474.

562

Письма императрицы Екатерины II к Гримму (1774–1796) // Сборник РИО. Т. 23. СПб., 1878. С. 387–388.

563

См.: РГИА. Ф. 469. Оп. 14. № 25. Л. 32 об. — 33.

564

Лицо калмыка, но острый ум (фр.).

565

Гарновский М. А. Записки Михаила Гарновского. М., 2017. С. 35.

566

Екатерина II: искусство управлять. С. 462–463.

567

Письма императрицы Екатерины II к Гримму (1774–1796). С. 382, 392; Письма Екатерины Второй к барону Гримму. С. 130, 134.

568

Цит. по: Киселёв Н. С. Существуют ли записки графа М. А. Мамонова? // РА. 1868. № 1. С. 90–91.

569

См.: Письма императрицы Екатерины II к Гримму (1774–1796). С. 398; Екатерина II: искусство управлять. С. 24.

570

См.: Екатерина II: искусство управлять. С. 31; Камер-фурьерский церемониальный журнал 1787 года. СПб., 1886. С. 232.

571

См.: Екатерина II и Г. А. Потёмкин: Личная переписка 1769–1791. М., 1997. С. 217, 221.

572

См.: Российский государственный архив древних актов (далее — РГАДА). Ф. 14. Оп. 1. № 31. Ч. 15. Л. 239.

573

Там же. Ф. 11. Оп. 1. № 902. Л. 1.

574

Цит. по: Грот Я. К. Екатерина II в переписке с Гриммом. СПб., 1879. С. 260.

575

Цуг — упряжка лошадей (как правило, четвёрки или шестёрки) парами одна за другой.

576

См.: Екатерина II: искусство управлять. С. 40, 42, 44.

577

См.: Гарновский М. А. Указ. соч. С. 92.

578

См.: Там же. С. 197–199.

579

См.: Там же. С. 91, 182, 199; Екатерина II: искусство управлять. С. 48, 56, 58, 59, 67, 74, 91, 94, 96, 105, 107, 108, 119, 121.

580

См.: РГАДА. Ф. 1263. Оп. 1. № 2001. Л. 2, 4.

581

См.: Сборник биографий кавалергардов / Под ред. С. А. Панчулидзева: В 4 т. Т. 2. СПб., 1904. С. 156.

582

См.: Фелькерзам А. Е. Описи серебра двора его императорского величества: В 2 т. Т. 1. СПб., 1907. С. 30.

583

См.: Сборник биографий кавалергардов. Т. 2. С. 158; Екатерина II и Г. А. Потёмкин. С. 281; Екатерина II: искусство управлять. С. 44, 51, 54.

584

См.: Екатерина II: искусство управлять. С. 81.

585

Гельбиг Г. Указ. соч. С. 478–479.

586

См.: РГАДА. Ф. 14. Оп. 1. № 47. Ч. 8. Л. 72.

587

См.: Гарновский М. А. Указ. соч. С. 165.

588

См.: РГАДА. Ф. 1239. Оп. 3. № 56163. Л. 95 об. — 96.

589

См.: Гарновский М. А. Указ. соч. С. 206.

590

Письма Екатерины Второй к барону Гримму. С. 146.

591

См.: Письма императрицы Екатерины II к Гримму (1774–1796). С. 420, 425, 427, 438; Екатерина II и Г. А. Потёмкин. С. 257.

592

Цит. по: Екатерина II: искусство управлять. С. 29.

593

Цит. по: Стегний П. В. Время сметь, или Сущая служительница Фива: Хроники времен Екатерины Великой. М., 2002. С. 130.

594

См.: Екатерина II: искусство управлять. С. 58; Архив Государственного совета. Т. 1. Ч. 1. С. X.

595

Гарновский М. А. Указ. соч. С. 129; Письма императрицы Екатерины II к Гримму (1774–1796). С. 441.

596

Бумаги графов Александра и Семёна Романовичей Воронцовых // Архив князя Воронцова: В 40 кн. Кн. 13. М., 1879. С. 163–164.

597

См.: Гарновский М. А. Указ. соч. С. 132, 178, 197, 223.

598

См.: Там же. С. 88–89, 142, 207.

599

См.: Екатерина II: искусство управлять. С. 87; Гарновский М. А. Указ. соч. С. 207, 210.

600

РГАДА. Ф. 5. Оп. 1. № 86. Л. 2, 5, 10, 14, 16.

601

См.: Гарновский М. А. Указ. соч. С. 169, 201.

602

См.: Екатерина II: искусство управлять. С. 142.

603

Цит. по: Записки графа Александра Ивановича Рибопьера // РА. 1877. Кн. 1. № 4. С. 467.

604

Цит. по: Гарновский М. А. Указ. соч. С. 233.

605

РГАДА. Ф. 5. Оп. 1. № 86. Л. 20.

606

Екатерина II и Г. А. Потёмкин. С. 355–356.

607

РГАДА. Ф. 5. Оп. 1. № 86. Л. 24.

608

См.: Гарновский М. А. Указ. соч. С. 234–235.

609

Екатерина II: искусство управлять. С. 163.

610

Екатерина II и Г. А. Потёмкин. С. 361.

611

Бумаги графов Александра и Семёна Романовичей Воронцовых. С. 164.

612

Гарновский М. А. Указ. соч. С. 236.

613

См.: Екатерина II: искусство управлять. С. 164; РГИА. Ф. 468. Оп. 39. № 77. Л. 1–2.

614

Письма графа П. В. Завадовского к братьям графам Воронцовым // Архив князя Воронцова. Кн. 12. М., 1877. С. 63.

615

Из бумаг А. В. Храповицкого // Старина и новизна. Кн. 15. СПб., 1911. С. 5.

616

Екатерина II и Г. А. Потёмкин. С. 358, 370, 377; Екатерина II: искусство управлять. С. 189.

617

Письма графа А. М. Дмитриева-Мамонова к Екатерине II. 1790–1795 // РА. 1865. № 7. С. 856–858; РГАДА. Ф. 5. Оп. 1. № 86. Л. 36.

618

Письма графа А. М. Дмитриева-Мамонова к Екатерине II. 1790–1795. С. 858; РГАДА. Ф. 5. Оп. 1. № 86. Л. 38.

619

Бумаги императрицы Екатерины II, хранящиеся в Государственном архиве Министерства иностранных дел // Сборник РИО. Т. 42. СПб., 1885. С. 233.

620

См.: Там же. С. 233, 254.

621

РГАДА. Ф. 268. Оп. 1. № 17. Л. 1.

622

См.: Кичеев П. Г. Из семейной памяти // РА. 1868. № 1. С. 91–92.

623

См.: Опись дел архива Владимирского губернского правления. С. 22. Село Старое Фетиньино. URL: http://lubovbezusl.ru/publ/istorija/sobinka/r/54-1-0-2796; Шустов А. А. Страницы истории села Богородское-Волокобино. Владимир, 2008. URL: http://textarchive.ru/c-2761188.html.

624

См.: Российский государственный военно-исторический архив (далее — РГВИА). Ф. 3543. Оп. 1. № 2962. Л. 19 об.

625

См.: Сборник биографий кавалергардов / Под ред. С. А. Панчулидзева: В 4 т. Т. 2. СПб., 1904. С. 168.

626

См.: РГВИА. Ф. 3543. Оп. 1. № 609. Л. 1; Анненков И. В. История лейб-гвардии Конного полка. 1731–1848: В 4 ч. СПб., 1849. Ч. 4. С. 92. Патенты П. А. Зубова на чины корнета, подпоручика, поручика и секунд-ротмистра см. соответственно: Российский государственный архив древних актов (далее — РГАДА). Ф. 154. Оп. 3. № 85, 92, 98, 101.

627

См.: РГВИА. Ф. 3543. Оп. 1. № 82. Л. 61 об., 62, 69, 70 об., 73 об., 91 об., 100 об., 101 об., 111, 116.

628

См.: Долгоруков И. М. Повесть о рождении моём, происхождении и всей жизни, писанная мной самим и начатая в Москве 1788-го года в августе месяце на 25-ом году от рождения моего: В 2 т. Т. 1. СПб., 2004. С. 321.

629

См.: Анненков И. В. Указ. соч. Ч. 2. С. 45–46.

630

Екатерина II и Г. А. Потёмкин: Личная переписка 1769–1791. М., 1997. С. 356–357.

631

См.: Екатерина II: искусство управлять / А. В. Храповицкий, А. М. Грибовский, Р. Дама. М., 2008. С. 164–165.

632

Архив князя Воронцова: В 40 кн. Кн. 12. М., 1877. С. 63.

633

См.: Российский государственный исторический архив (далее — РГИА). Ф. 439. Оп. 1. № 53. Л. 65 об.

634

Екатерина II и Г. А. Потёмкин. С. 358.

635

Там же. С. 360.

636

См.: Камер-фурьерский церемониальный журнал 1789 года. СПб., 1888. С. 443.

637

См.: Архив Государственного совета: В 5 т. Т. 3. СПб., 1878. Ч. 2. С. 473, 474, 477.

638

Екатерина II и Г. А. Потёмкин. С. 375, 386, 390, 401, 409, 413, 419.

639

См.: Камер-фурьерский церемониальный журнал 1790 года. СПб., 1889. С. 472.

640

Екатерина II и Г. А. Потёмкин. С. 439–440, 452.

641

Архив внешней политики Российской империи (далее — АВП РИ). Ф. 5. Оп. 5/1. № 489. Л. 240–240 об.

642

См.: Массон Ш. Секретные записки о России. М., 1996. С. 63; Мемуары графини Головиной. Записки князя Голицына. М., 2000. С. 75, 94.

643

См.: Письма императрицы Екатерины Второй к князю Дмитрию Михайловичу Голицыну // Русский архив (далее — РА). 1878. № 1. С. 18; РГАДА. Ф. 1263. Оп. 1. № 1446. Л. 1–2 об.

644

Цит. по: П. П. [Лобанов-Ростовский А. Б.] Князь Платон Александрович Зубов // Русская старина (далее — РС). 1876. № 9. С. 43.

645

Письма Екатерины Второй к барону Гримму // РА. 1878. № 9. С. 199.

646

См.: Зимний дворец: Очерки жизни императорской резиденции: В 3 т. Т. 1. СПб., 2000. С. 68.

647

Екатерина II: искусство управлять. С. 260. См. также: Зимний дворец. Т. 1. С. 50–51.

648

Русский двор в 1792–1793 годах: Записки графа Штернберга // РА. 1880. Ч. 3. № 2. С. 262–263.

649

См.: Приложение к камер-фурьерскому церемониальному журналу 1793 года. СПб., 1892. С. 22; РГИА. Ф. 468. Оп. 1. № 3908. Л. 3 об.

650

Воспоминания г-жи Виже-Лебрен о пребывании её в Санкт-Петербурге и Москве, 1795–1801. СПб., 2004. С. 67.

651

См.: Екатерина II: искусство управлять. С. 264; Камер-фурьерский церемониальный журнал 1790 года. С. 161; Камер-фурьерский церемониальный журнал 1791 года. СПб., 1890. С. 700.

652

См.: Камер-фурьерский церемониальный журнал 1789 года. С. 499, 510, 518, 519; Камер-фурьерский церемониальный журнал 1790 года. С. 225; Камер-фурьерский церемониальный журнал 1791 года. С. 296, 383, 397; Камер-фурьерский церемониальный журнал 1792 года. СПб., 1892. С. 219.

653

Последние дни царствования Екатерины II (письма княгини Анны Александровны Голицыной) // Исторический вестник (далее — ИВ). 1887. № 10. С. 91.

654

Екатерина II: искусство управлять. С. 249.

655

См.: РГАДА. Ф. 1239. Оп. 3. № 56175. Л. 6, 15 об.; № 60865. Л. 29–34, 55 об.

656

См.: Там же. № 56175. Л. 6, 8; № 60865. Л. 8 об.

657

Цит. по: История государевой свиты. XVIII век. С. 479.

658

См.: РГАДА. Ф. 1239. Оп. 3. № 61801. Л. 74.

659

См.: Екатерина II: искусство управлять. С. 242.

660

Гельбиг Г. Русские избранники. Берлин, 1900. С. 504.

661

См.: РГАДА. Ф. 1239. Оп. 3. № 61801. Л. 74 об., 78 об., 85.

662

См.: Там же. Ф. 16. Оп. 1. № 244. Л. 1; Письма императрицы Екатерины II к Тимофею Ивановичу Тутолмину // РА. 1873. № 12. Л. 2302–2305.

663

См.: Полное собрание законов Российской империи. Собрание первое. С 1649 по 12 декабря 1825 года (далее — ПСЗ РИ): В 45 т. Т. 23. СПб., 1830. № 17397.

664

См.: Горбатенко С. Б. Петергофская дорога: Историко-архитектурный путеводитель. СПб., 2013. С. 229–230.

665

См.: Приложение к камер-фурьерскому журналу 1796 года. СПб., 1897. С. 34.

666

См.: РГИА. Ф. 439. Оп. 1. № 59. Л. 1—107; № 61. Л. 1—116 об.; № 62. Л. 1—114 об.

667

Приказы по корпусу за 1796 год см.: РГВИА. Ф. 33. Оп. 1. № 270. Л. 1—13.

668

На войне (фр.).

669

Внимание, господа! (фр.)

670

Мемуары графини Головиной. Записки князя Голицына. С. 86.

671

См.: Приложение к камер-фурьерскому журналу 1794 года с алфавитом. СПб., 1894. С. 84, 87.

672

См.: Мемуары графини Головиной. Записки князя Голицына. С. 72; Брусилов Н. П. Воспоминания // ИВ. 1893. № 4. С. 56–57.

673

Письма графа Ф. В. Ростопчина к графу С. Р. Воронцову // Архив князя Воронцова. Кн. 8. М., 1876. С. 150.

674

См.: РГАДА Ф. 7. Оп. 2. № 3152. Л. 250–253.

675

См.: Письма императрицы Екатерины II к Гримму (1774–1796) // Сборник Императорского Русского исторического общества (далее — РИО). Т. 23. СПб., 1878. С. 621–622; Бумаги князя Н. В. Репнина во время управления его Литвою // Сборник РИО. Т. 16. СПб., 1875. С. 295.

676

Письма императрицы Екатерины II к Гримму (1774–1796). С. 592.

677

См.: Екатерина II: искусство управлять. С. 231.

678

Мемуары графини Головиной. Записки князя Голицына. С. 75, 88, 94.

679

Мемуары князя Адама Чарторижского и его переписка с императором Александром I: В 2 т. Т. 1. М., 1912. С. 48–49.

680

Мемуары графини Головиной. Записки князя Голицына. С. 81.

681

Письма графа Ф. В. Ростопчина к графу С. Р. Воронцову. С. 99.

682

Державин Г. Р. Избранная проза. М., 1984. С. 128.

683

Мемуары князя Адама Чарторижского и его переписка с императором Александром I. Т. 1. С. 51, 53–54.

684

Письма графа Ф. В. Ростопчина к графу С. Р. Воронцову. С. 111.

685

См.: РГАДА. Ф. 10. Оп. 3. № 36. Л. 1–2; Фоменко И. К. Дипломатическая миссия М. И. Кутузова. Карта Константинополя 1794 года. М., 2013. С. 4–5.

686

См.: Вести из России в Англию: Двенадцать писем графа Ф. В. Ростопчина к графу С. Р. Воронцову // РА. 1876. № 1. С. 91, 106; Бумаги графа Семёна Романовича Воронцова // Архив князя Воронцова. Кн. 9. М., 1876. С. 419–421.

687

См.: Мемуары князя Адама Чарторижского и его переписка с императором Александром I. Т. 1. С. 64.

688

Голицын Ф. Н. Записки // Золотой век Екатерины Великой: Воспоминания. М., 1996. С. 291.

689

Мадариага И. де. Россия в эпоху Екатерины Великой. М., 2002. С. 903.

690

Левенштерн В. И. Записки. 1790–1815. М., 2018. С. 30–31.

691

Записки графа Александра Ивановича Рибопьера // РА. 1877. Кн. 1. № 4. С. 475, 476.

692

См.: Екатерина II: искусство управлять. С. 237.

693

Цит. по: Мемуары графини Головиной. Записки князя Голицына. С. 86; Николай Михайлович, вел. кн. Императрица Елисавета Алексеевна, супруга императора Александра I: В 3 т. Т. 1. СПб., 1908. С. 63.

694

См.: Мемуары князя Адама Чарторижского и его переписка с императором Александром I. Т. 1. С. 65.

695

См.: Зимин И. В. Музыка в Зимнем дворце // «Музыка всё время процветала…»: Музыкальная жизнь императорских дворцов: Материалы научно-практической конференции. СПб., 2015. С. 60–61.

696

См.: Дневные записки А. Я. Протасова о воспитании великого князя Александра Павловича // Древняя и новая Россия. 1880. Т. 2. № 8. С. 768, 773.

697

Цит. по: [Корф М. А.] Александр I и его приближённые до эпохи Сперанского // РС. 1903. № 1. С. 13.

698

Письма графа Ф. В. Ростопчина к графу С. Р. Воронцову. С. 119. См. также: Мемуары графини Головиной. Записки князя Голицына. С. 119.

699

Екатерина II: искусство управлять. С. 211.

700

См.: Там же. С. 217. 220, 221, 230, 233.

701

См.: Там же. С. 224, 228, 232.

702

Письма императрицы Екатерины II к Гримму (1774–1796). С. 566.

703

Письма графа П. В. Завадовского к братьям графам Воронцовым // Архив князя Воронцова. Кн. 12. С. 75.

704

Екатерина II: искусство управлять. С. 224.

705

См.: Там же. С. 223, 227.

706

Бумаги императрицы Екатерины II, хранящиеся в Государственном архиве Министерства иностранных дел // Сборник РИО. Т. 42. СПб., 1885. С. 263.

707

См.: ПСЗ РИ. Т. 23. № 17468, 17490; РГАДА. Ф. 1239. Оп. 3. № 65063. Л. 91–92.

708

См.: Месяцослов с росписью чиновных особ в государстве на лето от Рождества Христова 1796. СПб., [1796]. C. 6, 120, 122.

709

Бумаги императрицы Екатерины II, хранящиеся в Государственном архиве Министерства иностранных дел // Сборник РИО. Т. 42. С. 327.

710

См.: РГАДА. Ф. 5. Оп. 1. № 87; Бумаги императрицы Екатерины II, хранящиеся в Государственном архиве Министерства иностранных дел // Сборник РИО. Т. 42. С. 313–341.

711

См.: Бумаги императрицы Екатерины II, хранящиеся в Государственном архиве Министерства иностранных дел // Сборник РИО. Т. 42. С. 19, 20, 87, 318, 319, 321, 322, 328, 333, 335, 339.

712

См.: Бумаги императрицы Екатерины II, хранящиеся в Государственном архиве Министерства иностранных дел // Сборник РИО. Т. 42. С. 325.

713

См.: Там же. С. 204, 317, 318, 323, 324, 337, 338.

714

Там же. С. 325.

715

См.: Там же. С. 341.

716

См.: Там же. С. 331, 338.

717

Там же. С. 316, 321, 323, 333, 340.

718

Там же. С. 210–211, 328, 330.

719

См.: Там же. С. 222, 314.

720

Там же. С. 324–325, 334–335.

721

Письмо графа П. А. Зубова к графу С. Р. Воронцову о С. И. Великом // Архив князя Воронцова. Кн. 24. М., 1880. С. 250.

722

АВП РИ. Ф. 5. Оп. 5/1. № 489. Л. 223.

723

Там же. Л. 229.

724

Там же. Л. 233–233 об.

725

См.: Рудакова Л. П., Анисимов М. А. Подарок японского императора Екатерине Великой // Военное прошлое государства Российского: утраченное и сохранённое: Материалы Всероссийской научно-практической конференции, посвящённой 250-летию Достопамятного зала. 13–17 сентября 2006 г.: В 3 ч. СПб., 2006. Ч. 1. С. 32–33.

726

См.: РГАДА. Ф. 14. Оп. 1. № 263. Л. 187; Приложение к камер-фурьерскому журналу 1796 года. С. 35–36, 59; Счёт графу П. А. Зубову за искусственный нос // Щукинский сборник. М., 1909. Вып. 2. С. 141.

727

См.: РГИА. Ф. 468. Оп. 1. № 3910. Л. 30, 87, 95, 123, 124 об., 134, 151 об., 152, 156; Оп. 43. № 413. Л. 81 об., 82, 83 об., 120; № 422. Л. 20, 51 об., 81 об., 82; Оп. 45. № 412. Л. 4, 5.

728

См.: Письма императрицы Екатерины II к Гримму (1774–1796). С. 661–662; Воспоминания г-жи Виже-Лебрен о пребывании её в Санкт-Петербурге и Москве. С. 224.

729

См.: РГАДА. Ф. 1239. Оп. 3. № 65056. Л. 649 об. — 653, 246–248.

730

Екатерина II: искусство управлять. С. 263, 277.

731

См.: РГАДА. Ф. 1239. Оп. 3. № 65009, 65016, 65040, 65051, 65063.

732

См.: Там же. № 65007, 65017, 65042, 65049, 65065.

733

См.: Там же. № 65008, 65010, 65018, 65041.

734

См.: Там же. № 65013, 65015, 65021, 65033—65037, 65043, 65047, 65055.

735

См.: Там же. № 56155, 65057, 65550.

736

См.: Там же. № 65059, 65060.

737

См.: Там же. № 65040. Л. 16 об. — 17.

738

См.: Там же. № 65048. Л. 1—88.

739

См.: Там же. № 65042. Л. 59 об. — 60; № 65049. Л. 7 об., 8, 65 об. — 67.

740

См.: Там же. № 55710. Л. 1–8.

741

См.: ПСЗ РИ. Т. 23. № 17455.

742

См.: РГАДА. Ф. 10. Оп. 3. № 542. Л. 2–5; № 387. Л. 4–5.

743

Цит. по: Шунин А. А. «Дабы поставить государство в благом и спасительном состоянии»: Монетная реформа по проекту князя П. А. Зубова (1796–1797 гг.). Нижний Новгород, 2005. С. 11.

744

См.: Юхт А. И. Русские деньги от Петра Великого до Александра I. М., 1994. С. 205, 207.

745

См.: Там же. С. 207–208; Шунин А. А. Реформа медной монеты в России по проекту князя Платона Зубова (1796–1797 гг.): Автореф. дис. канд. ист. наук. Нижний Новгород, 2004.

746

См.: Макидонов А. В. Персональный состав административного аппарата Новороссии XVIII века. Запорожье, 2011. С. 109, 111. Именной указ Сенату о назначении Хорвата от 12 июля 1794 года см.: РГАДА. Ф. 10. Оп. 3. № 345.

747

См.: РГАДА. Ф. 193. Оп. 1. № 1225. Л. 17–23, 25, 25 об., 31–32, 35–39.

748

См.: Киреенко Г. К. Ордера графа (потом князя) Платона Александровича Зубова правителю Таврической области // Известия Таврической учёной архивной комиссии. Вып. 26. Симферополь, 1897. С. 4–7.

749

См.: РГАДА. Ф. 16. Оп. 1. № 699. Ч. 2. Л. 196–199, 200–203 об.

750

См.: Там же. Ф. 1239. Оп. 3. № 65058. Л. 21–22 об., 359 об. — 360 об.

751

Там же. Ф. 16. Оп. 1. № 699. Ч. 1. Л. 103–103 об.

752

См.: Там же. Ф. 1239. Оп. 3. № 39152, 39153, 39339—39349, 39352, 39353, 39358—39367, 39371, 39375—39388, 39390, 39391, 39394—39400, 39403, 39404, 55075, 58971, 59040, 59072, 59115, 59138—59141, 59338, 59343, 63842.

753

См.: ПСЗ РИ. Т. 23. № 17260.

754

См.: От голландского капитана до российского министра: Франц Павлович де Воллан (к 250-летию со дня рождения). СПб., 2003. С. 53, 54, 56, 57.

755

См.: Загоровский Е. А. Деятельность П. А. Зубова по управлению степной Украиной // Вiсник Одеськоi комисii краэзавства при Украiнськой академii наук. Одеса, 1929. Ч. 4/5. Секцiя социяльно-iсторична. С. 44–58; ПСЗ РИ. Т. 23. № 17208.

756

См.: ПСЗ РИ. Т. 23. № 17468.

757

См.: Там же. № 17018; Короленко П. П. Головатый, кошевой атаман Черноморского казачьего войска // Кубанский сборник. Т. 11. Екатеринодар, 1905. С 127.

758

См.: Короленко П. П. Указ. соч. С. 136; Сапожников И. В., Сапожникова Г. В. Запорожские и черноморские казаки в Хаджибее и Одессе. Одесса, 1998. С. 53–56.

759

См.: Киреенко Г. К. Указ. соч. // Известия Таврической учёной архивной комиссии. Вып. 19. Симферополь, 1893. С. 4—12; Вып. 26. С. 3.

760

См.: Загоровский Е. А. Указ. соч. С. 50.

761

См.: РГАДА. Ф. 1239. Оп. 3. № 65013. Л. 24–25; № 62347. Л. 1; № 62337. Л. 1–2 об.

762

См.: ПСЗ РИ. Т. 23. № 17320; Пятигорский Г. М. Греческие переселенцы в Одессе в конце XVIII — первой трети XIX в. // Из истории языка и культуры стран Центральной и Юго-Восточной Европы. М., 1985. С. 35.

763

См.: ПСЗ РИ. Т. 23. № 17469; Т. 24. СПб., 1830. № 17872.

764

См.: Кабузан В. М. Заселение Новороссии (Екатеринославской и Херсонской губерний) в XVIII — первой половине XIX века (1719–1858 гг.). М., 1976. С. 163; Лашков Ф. Ф. Сборник документов по истории крымско-татарского землевладения // Известия Таврической учёной архивной комиссии. Вып. 25. Симферополь, 1896. С. 98—110; Письма екатеринославского губернатора В. В. Каховского состоящему при делах её величества Екатерины II тайному советнику В. С. Попову для доклада кн. П. А. Зубову // Записки Одесского общества истории и древностей. Т. 12. Одесса, 1881. С. 375, 379, 385, 420.

765

См.: Киреенко Г. К. Указ. соч. // Известия Таврической учёной архивной комиссии. Вып. 16. Симферополь, 1892. С. 50, 59, 60, 64; Вып. 17. Симферополь, 1892. С. 109, 117, 118; Вып. 18. Симферополь, 1893. С. 53, 71, 72; Вып. 19. С. 3, 4, 20; Вып. 21. Симферополь, 1894. С. 16, 22, 26; Вып. 22. Симферополь, 1895. С. 8, 13; Вып. 23. Симферополь, 1895. С. 9, 12, 15, 17; Вып. 24. Симферополь, 1896. С. 2, 3, 6, 7, 19, 26, 29; Вып. 25. С. 9—13; Вып. 26. С. 4.

766

См.: Кабузан В. М. Указ соч. С. 163; ПСЗ РИ. Т. 23. № 17228.

767

См.: Киреенко Г. К. Указ. соч. // Известия Таврической учёной архивной комиссии. Вып. 15. Симферополь, 1892. С. 58, 61; Вып. 16. С. 66, 67, 73, 74; Вып. 18. С. 59, 68, 69; Вып. 19. С. 2, 17; Вып. 22. С. 6, 8; Вып. 24. С. 12, 13; Вып. 25. С. 18; Вып. 26. С. 4.

768

См.: ПСЗ РИ. Т. 23. № 17265.

769

См.: РГАДА. Ф. 1239. Оп. 3. № 65063. Л. 118 об.

770

См.: Там же. Л. 114–116.

771

См.: Там же. Ф. 16. Оп. 1. № 699. Ч. 2. Л. 445–447; ПСЗ РИ. Т. 24. № 17638; Дружинина Е. И. Северное Причерноморье в 1775–1800 гг. М., 1959. С. 194.

772

См.: РГАДА. Ф. 1239. Оп. 3. № 65047. Л. 33 об., 34 об.; Ден В. Э. Население России по пятой ревизии: В 2 т. Т. 1. М., 1902. С. 229–230.

773

См.: ПСЗ РИ. Т. 16. № 11649; Рогожина А. С. «Чтобы цена хлеба всегда в моих руках была»: Екатерина II и формирование хлебозапасной системы в России // Вестник архивиста. 2020. № 1. С. 138.

774

Четверть — здесь: мера объёма сыпучих продуктов, равная 209 литрам или восьми пудам ржи.

775

См.: Дружинина Е. И. Указ. соч. С. 255; РГАДА. Ф. 1239. Оп. 3. № 65043. Л. 21 об.

776

РГАДА. Ф. 16. Оп. 1. № 699. Ч. 2. Л. 457–459 об.

777

См.: РГИА. Ф. 468. Оп. 43. № 392. Л. 1—20; ПСЗ РИ. Т. 23. № 17217, 17364.

778

См.: РГАДА. Ф. 16. Оп. 1. № 699. Ч. 2. Л. 92—124 об., 125–127, 457–460 об.; Ф. 193. Оп. 1. № 230. Л. 1—49; № 1297. Л. 1; ПСЗ РИ. Т. 23. № 17408.

779

См.: Тараканова Е. С., Ушакова В. М. «Вашего сиятельства смиренный и покорный слуга, К. Гаскойн»: Письма К. К. Гаскойна графу П. А. Зубову // Клио. 2001. № 2 (14). С. 188–191.

780

См.: РГАДА. Ф. 1239. Оп. 3. № 65015. Л. 11–12; № 65058. Л. 50; Маркевич А. Проект учреждения в Симферополе Медико-хирургического училища // Известия Таврической учёной архивной комиссии. Вып. 54. Симферополь, 1918. С. 378–388.

781

См.: ПСЗ РИ. Т. 23. № 17300.

782

См.: РГАДА. Ф. 1239. Оп. 3. № 40541. Л. 1; № 65015. Л. 25; Ф. 10. Оп. 3. № 145. Л. 1–1 об.

783

См.: Воллан Ф. П. де. Очерк моей службы в России // От голландского капитана до российского министра. С. 238, 241, 245; ПСЗ РИ. Т. 23. № 17392.

784

См.: Тимофеенко В. И. Города Северного Причерноморья во второй половине XVIII века. Киев, 1984. С. 163–165.

785

См.: РГАДА. Ф. 16. Оп. 1. № 699. Ч. 2. Л. 371–378 об.

786

См.: Там же. Ф. 1239. Оп. 3. № 65047. Л. 85 об., 92, 94, 318, 335–390.

787

См.: ПСЗ РИ. Т. 23. № 17320, 17340, 17348, 17406.

788

См.: Там же. № 17392; РГАДА. Ф. 16. Оп. 1. № 699. Ч. 2. Л. 8—15.

789

См.: РГАДА. Ф. 1239. Оп. 3. № 55693. Л. 1–4.

790

См.: Там же. Ф. 1239. Оп. 3. № 65043. Л. 3–4 об.; Киреенко Г. К. Указ. соч. // Известия Таврической учёной архивной комиссии. Вып. 16. С. 56.

791

См.: Камер-фурьерский церемониальный журнал 1795 года. СПб., 1894. Приложение II. С. 150, 186, 198, 199; РГАДА. Ф. 1239. Оп. 3. № 65057. Л. 13, 13 об., 31, 32, 32 об., 35–36.

792

См.: Новикова О. В. Известный и неизвестный генерал-фельдцейхмейстер князь Г. Г. Орлов // Военное прошлое государства Российского: утраченное и сохранённое. Ч. 3. С. 26.

793

См.: РГАДА. Ф. 20. Оп. 1. № 330. Л. 6, 10, 14, 70, 268, 289.

794

См.: Там же. Ф. 10. Оп. 3. № 12. Л. 29–29 об.

795

См.: Научный архив Военно-исторического музея артиллерии, инженерных войск и войск связи (далее — НА ВИМАИВиВС). Ф. 2. Штаб генерал-фельдцейхмейстера. № 3528. Л. 187–189 об.

796

См.: Тучков С. А. Записки // Золотой век Екатерины Великой. С. 189.

797

См.: НА ВИМАИВиВС. Ф. 2. № 3858, 3860, 3872; РГАДА. Ф. 1239. Оп. 3. № 65021. Л. 1—135; № 65033. Л. 1—143.

798

См.: НА ВИМАИВиВС. Ф. 2. № 3858. Л. 9 об., 11.

799

См.: Там же. № 3842. Л. 106, 106 об., 152–154; РГАДА. Ф. 1239. Оп. 3. № 65021. Л. 4–4 об.

800

См.: РГАДА. Ф. 1239. Оп. 3. № 65021. Л. 1–2; Физико-математическия изследования артиллерии, в коих состав, свойства и действия пороха разсматриваются, и многими основательнейшими опытами доказываются. Сочинение г. Папацино Антони, с немецкаго переведено и дополнено артиллерии порутчиком Андреем Маркевичем: В 2 ч. СПб., 1795.

801

См.: РГАДА. Ф. 1239. Оп. 3. № 56155. Л. 85–85 об.; № 65033. Л. 118.

802

Цит. по: Пуле М. Ф. де. Последний король польский в Гродне и Литва в исходе XVIII века // Осмнадцатый век: Исторический сборник, издаваемый П. Бартеневым: В 4 т. Т. 4. М., 1869. С. 183–184.

803

См.: РГАДА. Ф. 193. Оп. 1. № 1086. Л. 1–1 об.; Ф. 11. Оп. 1. № 968. Л. 27.

804

См.: РГВИА. Ф. 41. Оп. 1/199. № 364. Л. 51, 51 об., 64–65.

805

См.: Жерве Н. П., Строев В. Н. Исторический очерк 2-го кадетского корпуса 1712–1912 гг.: В 2 т. Т. 1. СПб., 1912. С. 97, 98, 100.

806

См.: Зубов П. А. Мнение о пользе конной артиллерии // Потоцкий П. П. Столетие российской конной артиллерии (1794–1894). СПб., 1894. Приложение. С. 3–4; РГАДА. Ф. 1239. Оп. 3. № 65043. Л. 152–154.

807

См.: ПСЗ РИ. Т. 23. № 17258; РГАДА. Ф. 1239. Оп. 3. № 65033. Л. 73–73 об.

808

См.: Абаза В. А. История Лейб-гвардии Конной артиллерии. СПб., 1896. С. 16–17; Юркевич Е. И. Артиллерия гатчинских войск великого князя Павла Петровича (1783–1786) // История военного дела: Исследования и источники. Специальный выпуск VI. Русский «бог войны»: Исследования и источники по истории отечественной артиллерии. С. 582–588. URL: http://www.milhist.info/spec_6; Он же. Комплектование нижними чинами артиллерии гатчинских войск великого князя Павла Петровича (по страницам неизвестных документов) // Военное прошлое государства Российского. Ч. 3. С. 82–84; Главное артиллерийское управление: Исторический очерк // Столетие Военного министерства. 1802–1902: В 13 т. Т. 6. СПб., 1902. С. 314.

809

См.: Потоцкий П. П. Указ. соч. Приложение. С. 7–8.

810

О награждениях служащих Канцелярии главной артиллерии и фортификации см.: РГАДА. Ф. 1239. Оп. 3. № 65063. Л. 119–121 об.; Письма графа Ф. В. Ростопчина к графу С. Р. Воронцову. С. 152.

811

См.: РГАДА. Ф. 10. Оп. 3. № 352. Л. 1–3 об.; № 354. Л. 1–2 об.

812

См.: Письма графа Ф. В. Ростопчина к графу С. Р. Воронцову. С. 465, 469.

813

См.: Отдел рукописей Российской государственной библиотеки (далее — ОР РГБ). Ф. 255. Карт. 3. № 10. Л. 1, 3–5, 10–11, 12, 19.

814

См.: Там же. Л. 6–7, 12–13.

815

Там же. Л. 13.

816

Державин Г. Р. Указ. соч. С. 178–179. См. также: Левенштерн О. Г. Г. Р. Державин: государственная деятельность (1784–1796 гг.). Казань, 2008. С. 124.

817

См.: РГАДА. Ф. 193. Оп. 1. № 1152. Л. 1–5.

818

См.: РГАДА. Ф. 193. Оп. 1. № 1336. Л. 9.

819

Письма графа Ф. В. Ростопчина к графу С. Р. Воронцову. С. 111; Вести из России в Англию // РА. 1876. № 2. С. 215.

820

См.: АВП РИ. Ф. 5. Оп. 5/1. № 590. Ч. 1. Л. 12, 19–20, 32, 35, 70, 151, 153–154, 165, 167, 168–171, 173–175.

821

См.: РГВИА. Ф. 2. Оп. 13. № 117. Л. 3, 40, 47, 52, 201, 302, 370, 371, 371 об.

822

См.: Там же. № 348. Л. 17, 18, 21, 22, 26, 27, 29, 35, 45, 46, 51.

823

См.: Там же. Л. 1, 4, 4 об., 10, 10 об., 31, 33.

824

См.: Там же. Ф. 193. Оп. 1. № 426. Л. 2–3.

825

См.: Там же. Ф. 11. Оп. 1. № 968. Л. 1–3 об., 5, 20, 34–39, 103–109.

826

См.: Там же. Ф. 10. Оп. 3. № 38. Л. 21, 21 об., 25–26 об., 30, 31 об., 67, 74, 74 об., 93, 104–105 об., 154–155.

827

См.: Там же. Ф. 11. Оп. 1. № 968. Л. 16, 16 об., 28, 28 об., 31–32; № 960. Л. 70–72.

828

См.: Там же. Ф. 193. Оп. 1. № 343. Л. 2, 4, 4 об., 6.

829

См.: Там же. Ф. 10. Оп. 3. № 319. Л. 1–2, 3–4.

830

См.: Там же. Ф. 193. Оп. 1. № 835. Л. 1–2 об., 7–8.

831

См.: Там же. № 880. Л. 5, 5 об., 13, 19–20, 29, 31; Дмитриев М. Д. Главы из воспоминаний моей жизни. М., 1998. С. 296–299.

832

См.: Приложение к камер-фурьерскому церемониальному журналу 1793 года. С. 40; РГАДА. Ф. 1239. Оп. 3. № 56155. Л. 41, 41 об.

833

См.: РГАДА. Ф. 193. Оп. 1. № 880. Л. 8, 16, 16 об., 27, 30, 30 об.

834

См.: Там же. Ф. 11. Оп. 1. № 961. Л. 14–16, 21, 24, 44, 56 об., 64–65, 69–70, 71–72, 73–76, 84—100, 105; АВП РИ. Ф. 5. Оп. 5/1. № 590. Ч. 2. Л. 86–88 об.

835

См.: РГАДА. Ф. 11. Оп. 1. № 961. Л. 30–34.

836

См.: Там же. Л. 35, 43, 43 об.; АВП РИ. Ф. 5. Оп. 5/1. № 590. Ч. 2. Л. 24, 27–28.

837

См.: РГАДА. Ф. 11. Оп. 1. № 961. Л. 1–2, 5, 6–7, 8–9.

838

См.: Там же. Ф. 193. Оп. 1. № 1336. Л. 1–5; Ф. 11. Оп. 1. № 961. Л. 78.

839

См.: Там же. Ф. 11. Оп. 1. № 961. Л. 51–52.

840

См.: АВП РИ. Ф. 5. Оп. 5/1. № 590. Ч. 2. Л. 33–34.

841

РГАДА. Ф. 193. Оп. 1. № 1337. Л. 45–45 об.

842

См.: Там же. № 78. Л. 1–7.

843

См.: Бумаги князя Н. В. Репнина во время управления его Литвою. С. 481–484; РГАДА. Ф. 11. Оп. 1. № 968. Л. 115–115 об.

844

См.: А. В. Суворов: Письма. М., 1987. С. 217, 231, 243.

845

См.: Там же. С. 265; РГАДА. Ф. 193. Оп. 1. № 1053. Л. 2–3.

846

См.: А. В. Суворов: Письма. С. 237, 247, 253, 274; Письма и записки князя Италийского, графа А. В. Суворова-Рымникского //РА. 1866. № 7. С. 994.

847

См.: Тимофеенко В. И. Указ. соч. С. 74.

848

См.: А. В. Суворов: Документы: В 4 т. Т. 3. 1791–1798. М., 1952. С. 175, 176, 229–233, 244, 269, 271, 272, 281, 290, 295, 296, 307, 321, 326, 462, 463, 465–467, 481, 486, 509, 510; А. В. Суворов: Письма. С. 270, 271, 277, 281; АВП РИ. Ф. 79. Оп. 79/6. № 1829. Л. 143, 148, 151, 183, 183 об., 247–248, 259, 275, 292; № 1839. Л. 2, 9, 22, 25, 40, 80, 117, 131–132, 184, 257, 269, 319.

849

См.: АВП РИ. Ф. 79. Оп. 79/6. № 1839. Л. 22, 31, 62, 74, 125, 269, 300.

850

См.: А. В. Суворов: Письма. С. 219.

851

Там же. С. 669.

852

Цит. по: Исмагулова Т. Д. Екатерина Великая и братья Зубовы в Таврическом дворце // Таврические чтения. 2009. Ч. 2. Под сенью Таврического дворца: политика, дипломатия, литература, искусство. СПб., 2011. С. 41–42.

853

См.: Приложение к камер-фурьерскому журналу 1796 года. С. 15.

854

См.: А. В. Суворов: Письма. С. 303; Письма А. В. Суворова // Красный архив. 1941. Т. 3 (106). С. 162; А. В. Суворов: Документы. Т. 3. С. 514, 520, 521.

855

А. В. Суворов: Письма. С. 304.

856

Вести из России в Англию // РА. 1876. № 4. С. 409–410.

857

А. В. Суворов: Документы. Т. 3. С. 552–553; А. В. Суворов: Письма. С. 305; Отдел рукописей Российской нацинальной библиотеки (далее — ОР РНБ). Ф. 755. № 12. Л. 122, 123.

858

ОР РНБ. Ф. 755. № 12. Л. 121; А. В. Суворов: Письма. С. 312.

859

Екатерина II: искусство управлять. С. 283–284.

860

См.: РГАДА. Ф. 193. Оп. 1. № 1170. Л. 1–4.

861

См.: Там же. № 1305. Л. 3–4 об., 9—10.

862

См.: Тихменёв П. А. Историческое обозрение образования Российско-американской компании и действий её до настоящего времени. СПб., 1863. Ч. 2. Приложение. С. 108–113; Ситников Л. А. Григорий Шелихов. Иркутск, 1990. С. 238, 281.

863

См.: РГАДА. Ф. 1261. Оп. 3. № 69. Л. 1–2.

864

См.: Бумаги графа Семёна Романовича Воронцова. С. 419–421; РГАДА. Ф. 193. Оп. 1. № 484. Л. 2–3.

865

См.: Николаенко П. Д. В. П. Кочубей — полномочный министр России в Турции // Вестник Ленинградского государственного университета им. А. С. Пушкина. 2011. Т. 4. № 4. С. 12–13.

866

См.: РГАДА. Ф. 11. Оп. 1. № 966. Л. 28–29, 48–49; Ф. 193. Оп. 1. № 1214. Л. 1–1 об.

867

См.: Там же. № 1097. Л. 1–2; РГИА. Ф. 1345. Оп. 98. № 159. Л. 2–3 об.

868

См.: РГАДА. Ф. 193. Оп. 1. № 1097. Л. 3, 4.

869

См.: Там же. № 1302. Л. 1–2.

870

См.: Там же. № 27, 60, 72, 86, 90, 91, 106, 125, 128, 144, 147, 148, 151, 167, 170, 171, 249, 255, 282, 306, 346, 348, 463, 574, 578, 596, 609, 708, 713, 717, 829, 1064, 1071, 1093, 1102, 1287, 1288; № 81, 115, 126, 133, 182, 199, 246, 270, 311, 381, 384, 396, 406, 441, 476, 477, 614, 616, 634, 705, 706, 710, 788, 850, 858, 859, 878, 889, 912, 921, 932, 949, 973, 998, 1237, 1240.

871

См.: Там же. Ф. 193. Оп. 1. № 846. Л. 1–2 об.

872

См.: Там же. № 1077. Л. 1–2 об.

873

См.: Там же. № 1189. Л. 1–1 об.

874

См.: Там же. Оп. 1. № 2. Л. 1; № 20. Л. 1–1 об.; № 403. Л. 1; Ф. 11. Оп. 1. № 966. Л. 43.

875

См.: Там же. № 960. Л. 107, 107 об., 161.

876

См.: Там же. Ф. 1239. Оп. 3. № 55265. Л. 2–3, 4–5, 6, 6 об.

877

См.: Там же. № 55266. Л. 1—11.

878

АВП РИ. Ф. 5. Оп. 5/1. № 489. Л. 238.

879

См.: Письма графа Ф. В. Ростопчина к графу С. Р. Воронцову. С. 125.

880

ОР РГБ. Ф. 255. Карт. 3. № 11. Л. 16 об.

881

См.: РГАДА. Ф. 1239. Оп. 3. № 58716. Л. 1 об.; Болотина Н. Ю. Чья ты дочь? Судьба Елизаветы Тёмкиной // Е. Р. Дашкова: личность и эпоха. М., 2003. С. 181–182.

882

См.: РГАДА. Ф. 193. Оп. 1. № 1048. Л. 1.

883

См.: РГИА. Ф. 1345. Оп. 98. № 159. Л. 13.

884

См.: Там же. Ф. 193. Оп. 1. № 778. Л. 1–1 об.

885

См.: Там же. Оп. 1. № 411. Л. 2, 4–5; № 412. Л. 1, 2, 4; Ф. 1239. Оп. 3. № 56155. Л. 88 об.

886

Вести из России в Англию // РА. 1876. № 1. С. 99.

887

См.: Елисеева О. И. Григорий Потёмкин. М., 2005. С. 516, 521–528.

888

Рескрипты императрицы Екатерины Второй князю Потёмкину // РА. 1874. № 8. С. 253–254.

889

См.: Там же. С. 281–284.

890

См.: Камер-фурьерский церемониальный журнал 1792 года. С. 104, 108, 137, 579; РГИА. Ф. 468. Оп. 1. № 3907. Л. 82; Šmigelskytė-Stukienė R. Kosakovskių ir Platono Zubovo ryšiai Rusijos intervencijos ir antrojo Abiejų Tautų Respublikos padalijimo kontekste // Istorija. T. 105. Vilnius, 2017. № 1. P. 31–32; Kicka N. Pamietniki. Warszawa, 1972. S. 52–53.

891

См.: Тимощук B. B. Тарговицкая конфедерация // РС. 1904. № 9. С. 540; Drugi rozbior Polski. T. 1 (1792 do 7 kwietnia 1793 roku). Warszawa, 1906. S. 58.

892

Cм.: Стегний П. В. Указ. соч. С. 264–265.

893

Екатерина II: искусство управлять. С. 224. См. также: Григорович Н. И. Канцлер князь Александр Андреевич Безбородко в связи с событиями его времени: В 2 т. Т. 2 // Сборник РИО. Т. 26. СПб., 1879. С. 226.

894

См.: Архив Государственного совета. Т. 1. СПб., 1869. Ч. 1. С. 906–909.

895

См.: Стегний П. В. Указ. соч. С. 284, 288.

896

См.: Дела Польши 1792 года // Сборник РИО. Т. 47. СПб., 1885. С. 473–482.

897

См.: РГАДА. Ф. 1239. Оп. 3. № 65010. Л. 51–52 об.

898

См.: Дела Польши 1792 года. С. 332, 358, 386, 414, 463, 469.

899

См.: Там же. С. 324, 355, 365, 387–389, 424, 441, 449.

900

См.: Там же. С. 324, 364, 400, 401, 412, 439, 450, 451.

901

См.: РГАДА. Ф. 1239. Оп. 3. № 65018. Л. 17–22 об.; Ф. 12. Оп. 1. № 217. Ч. 1. Л. 7–8.

902

См.: Екатерина II: искусство управлять. С. 235.

903

См.: РГАДА. Ф. 12. Оп. 1. № 217. Ч. 1. Л. 224–227.

904

См.: Иловайский Д. И. Гродненский сейм 1793 года. Последний сейм Речи Посполитой: Историко-биографические очерки. СПб., 2013. С. 108; Šmigelskytė-Stukienė R. Op. cit. P. 38.

905

См.: Иловайский Д. И. Указ. соч. С. 87, 89, 90, 102, 105, 108, 113, 125, 133, 142, 162, 189, 194, 211, 214, 215, 234.

906

См.: РГАДА. Ф. 12. Оп. 1. № 217. Ч. 1. Л. 157, 157 об., 189, 241; АВП РИ. Ф. 79. Оп. 79/6. № 1352а. Л. 18.

907

См.: Восстание и война 1794 года в литовской провинции (по документам архивов Москвы и Минска). Вып. 2. Минск, 2001. С. 7–8.

908

См.: АВП РИ. Ф. 79. Оп. 79/6. № 1368. Л. 77.

909

См.: РГАДА. Ф. 1239. Оп. 3. № 58186. Л. 22–24 об.; АВП РИ. Ф. 79. Оп. 79/6. № 1370. Л. 1, 30–31 об.

910

См.: Энгель А. Описание дел, хранящихся в архиве виленского генерал-губернаторства: В 2 т. Т. 1. Вильна, 1869. Ч. 1. С. 675, 707.

911

РГАДА. Ф. 1292. Оп. 1. № 84. Л. 702.

912

Цит. по: Григорович Н. И. Указ. соч. Т. 2. С. 272–273.

913

Цит. по: Екатерина II: искусство управлять. С. 219.

914

Цит. по: Исмагулова Т. Д. Графы Николай и Валериан Зубовы в Польше, 1794 г. // Суворовские чтения. Вып. 4. СПб., 2002. С. 30–31.

915

См.: Отдел письменных источников Государственного исторического музея (далее — ОПИ ГИМ). Ф. 242. Оп. 2. № 35. Л. 7–8, 28–29.

916

См.: Письма и записочки Екатерины Великой к графу Валерьяну Александровичу Зубову // РА. 1886. № 3. С. 273.

917

См.: РГАДА. Ф. 12. Оп. 1 № 223. Л. 1–5.

918

См.: Бильбасов В. А. Присоединение Курляндии // Бильбасов В. А. Исторические монографии: В 5 т. Т. 2. СПб., 1901. С. 248–249.

919

См.: РГАДА. Ф. 1239. Оп. 3. № 58186. Л. 86 об. — 92.

920

См.: Бильбасов В. А. Присоединение Курляндии. С. 250, 251, 254, 255; АВП РИ. Ф. 63. Оп. 63/7. № 406. Л. 3–4, 19–20, 21–22, 23–24.

921

См.: ПСЗ РИ. Т. 23. № 17341.

922

См.: Там же. № 17397.

923

См.: Бумаги императрицы Екатерины II, хранящиеся в Государственном архиве Министерства иностранных дел // Сборник РИО. Т. 42. С. 261.

924

См.: Камер-фурьерский церемониальный журнал 1795 года. Приложение II. С. 117; РГИА. Ф. 468. Оп. 4. № 1239. Л. 11 об.

925

См.: ОПИ ГИМ. Ф. 242. Оп. 2 № 60. Л. 2–2 об.

926

См.: Там же. Л. 3–5 об.

927

Цит. по: Тройницкий С. Н. Гербы Зубовых // Гербовед. М., 2003. С. 262.

928

См.: АВП РИ. Ф. 5. Оп. 5/1. № 489. Л. 235–236 об.

929

См.: РГАДА. Ф. 1239. Оп. 3. № 65060. Л. 40–81; Ф. 5. Оп. 1. № 87. Л. 143–174.

930

См.: Шишов А. В. «Золотые ворота Кавказа распахнул генерал-инвалид» // Военно-исторический журнал. 1999. № 3. С. 66.

931

Цит. по: Вести из России в Англию // РА. 1876. № 4. С. 399, 403.

932

Письма и записочки Екатерины Великой к графу Валерьяну Александровичу Зубову. С. 275.

933

Там же.

934

См.: РГВИА. Ф. 41. Оп. 1/199. № 384. Л. 38–44 об.; АВП РИ. Ф. 77. Оп. 77/6. № 159. Л. 130–131.

935

См.: Ростопчин Ф. В. Последний день жизни императрицы Екатерины II и первый день царствования императора Павла I // Архив князя Воронцова. Кн. 8. С. 160.

936

Мемуары князя Адама Чарторижского и его переписка с императором Александром I. Т. 1. С. 111.

937

Брусилов Н. П. Указ. соч. С. 61–62.

938

Цит. по: Великая княгиня Елизавета Алексеевна // РА. 1909. № 1. С. 18–19.

939

Из последних годов XVIII столетия // Атеней. 1859. № 6. С. 175.

940

См.: Приложение к камер-фурьерскому журналу 1796 года. С. 116; РГАДА. Ф. 1239. Оп. 3. № 62092. Л. 1.

941

См.: Указы, распоряжения и резолюции императора Павла I. 1796–1801 // РС. 1873. № 4. С. 495; РГИА. Ф. 1345. Оп. 98. № 6. Л. 3 об.

942

См.: Указы, распоряжения и резолюции императора Павла I. 1796–1801 // РС. 1873. № 4. С. 497.

943

ОПИ ГИМ. Ф. 242. Оп. 2. № 35. Л. 16–17.

944

См.: РГИА. Ф. 1345. Оп. 98. № 6. Л. 1; Клочков М. В. Очерки правительственной деятельности времени Павла I. Пг., 1916. С. 245.

945

РГАДА. Ф. 1239. Оп. 3. № 54551. Л. 1–1 об.

946

См.: Там же. Ф. 7. Оп. 2. № 3252. Л. 153.

947

См.: Шильдер Н. К. Император Александр Первый, его жизнь и царствование: В 4 т. Т. 1. СПб.,1897. С. 303.

948

См.: РГАДА. Ф. 7. Оп. 2. № 3252. Л. 8—11, 196–197, 212; Селиванов А. В. Из собрания автографов, принадлежащего Е. Н. Муромцевой, в селе Баловнево Данковского уезда // Журналы заседаний Рязанской учёной архивной комиссии. За 1884–1885 г. Рязань, 1885. Т. 1. С. 92.

949

См.: Карлик фаворита: История жизни Ивана Андреевича Якубовского, карлика светлейшего князя Платона Александровича Зубова, писанная им самим. München, 1968. С. 50; Селиванов А. В. Указ. соч. С. 92; Бумаги кн. Лопухина и два рескрипта императора Павла Петровича ко владимирскому губернатору П. С. Руничу о Зубовых // Осмнадцатый век. Т. 4. С. 475.

950

См.: Архив князя Вяземского. Князь Андрей Иванович Вяземский. СПб., 1881. С. 128, 130, 131–132, 135–136.

951

РГИА. Ф. 942. Оп. 1. № 24б. Л. 15–27; ОПИ ГИМ. Ф. 242. Оп. 2. № 78. Л. 1 об.

952

См.: Сенатский архив. Т. 1. СПб., 1888. С. 552; РГАДА. Ф. 7. Оп. 2. № 3252. Л. 235.

953

См.: Указы, распоряжения и резолюции императора Павла I. 1796–1801 // РС. 1873. № 5. С. 624, 627; Сенатский архив. Т. 1. С. 642–643.

954

См.: РГАДА. Ф. 7. Оп. 2. № 3252. Л. 224, 233; ОР РНБ. Ф. 859. Карт. 29. № 17. Л. 40.

955

ПСЗ РИ. Т. 26. № 19625, 19626.

956

Цит. по: Эйдельман Н. Я. Грань веков // В борьбе за власть: Страницы политической истории России XVIII в. М., 1988. С. 456.

957

См.: Камер-фурьерский церемониальный журнал 1800 года. Июль — декабрь. СПб., 1900. С. 513; Цареубийство 11 марта 1801 года: Записки участников и современников. СПб., 1907. С. 370.

958

См.: Сенатский архив. Т. 1. С. 678.

959

См.: Цареубийство 11 марта 1801 года. С. 70, 88, 117, 222, 325.

960

См.: Там же. С. 160.

961

Материалы для жизнеописания графа Никиты Петровича Панина: В 7 т. Т. 7. СПб., 1892. С. 231.

962

Цареубийство 11 марта 1801 года. С. 165, 223–224.

963

См.: Сафонов М. М. Вокруг Михайловского замка: К истории дворцового переворота 1801 г. // Государство и общество в России XV — начала XX в. СПб., 2007. С. 412.

964

Цареубийство 11 марта 1801 года. С. 119–121.

965

См.: Там же. С. 88, 166, 226, 227, 251, 335.

966

См.: Файбисович В. Табакерка графа Николая Зубова: к единому мнению о её роли в убийстве императора Павла I прийти не удаётся // Родина. 2019. № 4. С. 10–12.

967

См.: Цареубийство 11 марта 1801 года. С. 349.

968

См.: Сафонов М. М. «Наши руки обагрились кровью не из корысти…»: В. М. Яшвиль — участник дворцового переворота 11 марта 1801 года // Грузино-российские научно-культурные связи в истории Санкт-Петербурга. СПб., 2003. С. 239.

969

См.: Бумаги графов Александра и Семёна Романовичей Воронцовых // Архив князя Воронцова. Кн. 14. М., 1879. С. 388.

970

См.: Столетие Военного министерства. Т. 10. Главное управление военно-учебных заведений: Исторический очерк. Ч. 1. СПб., 1902. С. 60.

971

См.: РГАДА. Ф. 1261. Оп. 1. № 1483. Л. 1–1 об.

972

См.: Столетие Военного министерства. Т. 10. Ч. 1. С. 63, 64, 67, 68, 76.

973

Цит. по: Сафонов М. М. «Крестьянский проект» П. А. Зубова // Советские архивы. 1984. № 1. С. 38.

974

См.: Он же. Проблема реформ в правительственной политике России на рубеже XVIII и XIX вв. Л., 1988. С. 100–106, 141, 142, 145, 146.

975

См.: Там же. С. 159–161.

976

Цит. по: Там же. С. 228.

977

См.: Архив Государственного совета. Т. 3. Ч. 2. СПб., 1878. С. 1196–1197.

978

ПСЗ РИ. Т. 26. № 20007.

979

Цит. по: Записки А. И. Михайловского-Данилевского // ИВ. 1892. № 7. С. 73.

980

Мемуары графини Головиной. Записки князя Голицына. С. 213.

981

ОР РНБ. Ф. 859. Карт. 29. № 17. Л. 16.

982

См.: РГВИА. Ф. 154. Оп. 1. № 138. Л. 2 об., 4 об., 5.

983

Цит. по: Лебедев П. С. Опыт разработки новейшей русской истории по неизданным источникам. СПб., 1863. С. 294–299.

984

См.: Там же. С. 301–304.

985

ОПИ ГИМ. Ф. 242. Оп. 2. № 81. Л. 1–1 об.

986

Записки графа Александра Ивановича Рибопьера. С. 499.

987

См.: Васильчиков А. А. Семейство Разумовских: В 5 т. Т. 3. СПб., 1882. С. 430.

988

Цит. по: Жихарев С. П. Записки современника: Воспоминания старого театрала: В 2 т. Т. 1. Л., 1989. С. 122.

989

См.: Записки графа Александра Ивановича Рибопьера. С. 505.

990

Цит. по: Бычков А. Ф. Письмо Н. Н. Новосильцева к военному губернатору, управлявшему Киевскою и Минскою губерниями, генералу от кавалерии А. П. Тормасову // РС. 1870. № 9. С. 304.

991

См.: ОР РНБ. Ф. 859. Карт. 29. № 17. Л. 27–28, 29–30, 31.

992

См.: Шлыкова М. Э. Осень фаворита. «Охотник с соколом»: Загадка картины // Живая история: памятники и музеи Владимиро-Суздальского историко-архитектурного и художественного музея-заповедника. М., 2000. С. 213–216.

993

Цит. по: Карлик фаворита. С. 136.

994

См.: РГИА. Ф. 942. Оп. 1. № 40. Л. 1–4.

995

См.: Карлик фаворита. С. 80.

996

См.: РГИА. Ф. 942. Оп. 1. № 40. Л. 4.

997

См.: Карлик фаворита. С. 68.

998

См.: РГИА. Ф. 942. Оп. 1. № 451. Л. 37, 38–39 об.

999

См.: Карлик фаворита. С. 246.

1000

Там же. С. 137.

1001

Там же. С. 141.

1002

Подробную хронологию жизни и деятельности Г. А. Потёмкина см.: Елисеева О. И. Григорий Потёмкин. М., 2005.

Content

Игорь Курукин
Фавориты Екатерины Великой

Предисловие

«Неутомимый лентяй»

Капитан переворота

Царская благодарность

Служба при дворе

Колонисты и артиллеристы

Неистощимый затейник

Усмиритель

Незадачливый дипломат

Полуотставка

Скандальный брак

Прощание с героем

«Замороженный суп», «Казак» и «Голубинка»

Ошибка императрицы

Любовь, ревность и политика

«Лютая и несчастная страсть»

«Добрый и почтенный начальник»

Терпеливый сеятель нивы просвещения

«Смешная тварь» и «Невинный юноша»

Весёлый гусар

«Любил доброе, но делал худое»

«Дитятя»

«Лучший и дорогой друг»

Прилежный ученик

«Невознаградимая потеря»

«Белый негр» и «Красный кафтан»

Александр-второй…

…и третий

«Несообразимое поведение»

«Самая невинная душа»

Восхождение «Чернявого»

Цена «случая»

«Трудолюбие, бескорыстие, усердие»

«Офис» фаворита

Денежный проект

«Многомощный» хозяин Новороссии

Паркетный артиллерист

«Доступ к высочайшему престолу»

Фаворит и полководец

Искатели благорасположения

Запад и Восток

Императорские качели

«Что вы делаете, Платон Александрович?»

Неугомонный прожектёр

Провинциальные радости и печали

Послесловие

Основные даты жизни и деятельности фаворитов Екатерины Великой

Краткая библиография

Примечания