Жан-Филипп Арру-Виньо

Расследования в школе

Таинственное исчезновение учителя

1. Матильда

Дорогая Люси, долго писать не могу, я на вокзале, через три минуты отправление… Я тебе говорила про конкурс по истории, который недавно проходил у нас в городе?

Ну, в общем, я в нём победила! Я — и ещё два мальчика из нашего класса. Через три минуты мы уезжаем. На неделю! Это, конечно, ужасно здорово, но всё-таки мне немного тоскливо… Вот бы ты могла с нами поехать!

Ладно, вон уже идут мальчики и наш учитель. Пока прервусь, допишу попозже. Не успела даже рассказать тебе, куда мы едем.

2. Реми

Едва поезд покинул сверкающий огнями вокзал, как Пэ-Пэ де Жанвье объявил:

— Похоже, я забыл ванные принадлежности.

Мы были так взволнованы предстоящим отъездом, что никто ему не ответил. Проблема с поездами в том, что они отправляются совершенно бесшумно, этого даже не замечаешь. Мамино лицо вдруг медленно поплыло за окном, как будто она стояла на транспортной ленте, как чемодан, и другие поезда у неё за спиной тоже покатились с ней вместе, а ещё — родители Пэ-Пэ, которые кричали ему что-то и слали воздушные поцелуи.

— Alea jacta est, — объявил месье Корусант.

По-моему, это переводится как «Мы идём на восток»[1], из чего я заключил, что мы поехали.

Затем месье Корусант достал платок, расстелил на сиденье, немного подтянул штанины и только после этого наконец уселся. Ещё одна его странная мания — он всё время потирает руки так, будто намыливает. В кармане у него непременно лежит щётка для одежды, а сегодня он в связи с предстоящей дорóгой нацепил поверх ботинок калоши — это не скрылось от моего внимательного взгляда.

Не знаю, зачем я всё это записываю. Видимо, чтобы потом поделиться с классом — с теми, кто остался дома и завтра на математике будет умирать от зависти, глядя на три наши пустые стула. Месье Пиньо в который раз станет чертить на доске свои любимые треугольники с видом генерала, рисующего на карте план наступления. Гордо выпятит грудь и, громко сопя, прогнусавит: «Если два угла равны…» — а класс обязательно подхватит: «…то равны две стороны!» Мы так давно это говорим, что уже никому и не смешно, но мы продолжаем так кричать, чтобы учитель не забывал, что мы — 7 «Б», который давно разобрался в этой математике, и больше нам ничего не надо!

Впрочем, мой блокнот они всё равно никогда не увидят. Некоторые вещи — слишком личные, их пишут только для себя: например, про выражение лица Матильды в ту секунду, когда тронулся поезд, или про то, как она сказала: «Можно я сяду у окна?» — потому что дорога проходила прямо рядом с её домом.

Но лучше я расскажу всё по порядку. Сегодня, 18 февраля, в 12:15 наш поезд выехал с Лионского вокзала, и мы покинули Париж. Мы — это Пьер-Поль де Жанвье, он же Пэ-Пэ Дежавю, на два года младше нас, но всё равно лучший ученик в классе[2], с тремя дорожными сумками, но без зубной щётки. Матильда Блондан, она же Матильда Блондан, в нашей школе новенькая, замкнутая и необщительная, поэтому никто пока не придумал ей прозвища, несмотря на веснушки и куртку с капюшоном, которая ей сильно велика. Ну и, наконец, месье Корусант, наш учитель истории и географии: он носит часы на цепочке, волосы всегда аккуратно расчёсаны, на пиджаке нагрудный кармашек, а в сырую погоду у него скрипят колени.

Себя я припас напоследок. Из вежливости, как говорит моя мама. Но вежливость — не единственная причина. Во-первых, я себе не нравлюсь. Одна фамилия чего стоит! Реми Фарамон.

Фамилия досталась мне от отца, который заглянул к нам совсем ненадолго — только успел оставить мне в наследство это странное название. Как у египетской мумии, которая съела лимон.

Есть и другие причины, но о них позже…

Итак, в воскресенье 18 февраля мы вчетвером отправились ночным поездом в Венецию. «Alea jacta est», как сказал месье Корусант, тот ещё шутник, ведь ясно же, что Венеция по отношению к Парижу расположена вовсе не на востоке, а скорее на юге.

— Фарамон, — добавил он, обращаясь лично ко мне, — я назначаю вас писарем: вы будете вести летопись наших походов и деяний.

Я сделал вид, что понял его. Со словарным запасом у меня дела не очень, но лучше пока никому об этом не знать, особенно Пэ-Пэ, который аж подпрыгивал от нетерпения, так ему хотелось поскорее поумничать. К счастью, как раз в этот момент проводники пришли стелить нам постели, но Пэ-Пэ всё равно успел высказаться:

— По правде говоря, летописью следовало бы заняться мне, у меня лучшие оценки за сочинения. Но я уже назначен казначеем, ведь у меня и по алгебре круглая пятёрка…

Тетради у меня с собой не оказалось, поэтому Матильда выделила мне один из своих красивых блокнотов. Странно: я вроде каждый день езжу на метро, а в этом поезде мне как-то не по себе. Наверное, всё дело в том, что вообще-то меня тут и не должно было быть. Очень странно, что мне достался красивый блокнот Матильды и что именно мне выпала честь писать одноклассникам о том, как повезло нам троим выиграть этот конкурс.

Я вспомнил, как огорчился Филибер, когда узнал, что не может поехать с нами. Задумавшись, я начал клевать носом.

Сидящий напротив Пэ-Пэ Дежавю набивал пузо карамельками и бутербродами с салатом латук. Нет, определённо я себе не нравлюсь.

3. Пьер-Поль

Это личный дневник Пьер-Поля Луи де Жанвье. Документ, который в случае железнодорожной катастрофы я завещаю передать членам моей семьи.

Да будет известно родным и близким, что в миг отправления состава мысли мои в их счастливой безмятежности, предшествующей всем великим трагедиям, сменяли друг друга в следующем порядке: сперва я подумал о своей дорогой матери Ивонне де Жанвье и о своём любящем и достойном отце Антиме де Жанвье — обе эти персоны остались на покинутой нами платформе; далее вспомнил я о своей сестре Роз-Лиз де Жанвье, которой прощаю недоброе обхождение; и о своей тёте-крёстной Алис де Жанвье, чей рождественский подарок — ручку с золотым пером — я обновляю на данных страницах.

Возможно, следует в нескольких словах описать моих спутников. Наш многоуважаемый учитель, месье Корусант, уснул, уткнувшись носом в висящий у него на груди орден Почётного легиона, едва поезд покинул вокзал. Фарамон, персонаж довольно примитивный, но симпатичный, воспользовался этим, чтобы достать из сумки стопку журналов с картинками и начать их увлечённо разглядывать. Его присутствие среди нас, элиты 7 «Б», остаётся для меня загадкой, которую наше путешествие, возможно, разъяснит…

Что же касается Матильды Блондан, то она сидит прислонившись щекой к стеклу и с момента отправления поезда не прекращает смотреть в окно на вечерние огни. Я полагаю, она из хорошей семьи и очень привязана к родителям. Я пытался подобрать слова, чтобы заговорить с ней, но не нашёл их. Очевидно, её культурный багаж не так велик, как мой, в связи с чем она не может в полной мере осознать счастье от предстоящей встречи с Венецией и позволяет себе поддаться меланхолии, которая в высокой степени свойственна представительницам женского пола.

Что же касается меня, то, наскоро отужинав, я поспешил переодеться в пристойного вида пижаму и устроиться на своей полке. Мне выпала средняя — это весьма удобно, если ночью вдруг захочется перекусить[3]. Смогу ли я уснуть? Я немного взволнован в связи с предстоящим путешествием.

Завтра мы увидим Венецию и Венецианскую лагуну… Кажется, это слово пишется через «а»? О боже, убереги меня от орфографических ошибок…

4. Сон Матильды

Когда мне не спится, я часто представляю себе длинный поезд с освещёнными окнами, который мчится в темноте. Сейчас я как будто нахожусь в будке киномеханика, свет перед глазами подпрыгивает, и невидимый киноаппарат пощёлкивает в темноте. Самые незначительные подробности приобретают небывалые пропорции, и непонятно, спишь ты или бодрствуешь. Всё кажется нереальным и похожим на сон.

По-моему, я уснула последней. Только спала ли я вообще? Мне чудились обрывки далёких голосов, вспышки света, глухие удары захлопываемых дверей. Внезапно ночь пронзил свист, и снова — полумрак, ритмичный стук колёс, как будто поезд отсчитывает за меня барашков, чтобы я быстрее уснула.

Временами мне казалось, что мы уже приехали, а то вдруг снилось, что я опоздала на поезд. Но в купе всё было спокойно, Реми и Пьер-Поль спали без задних ног, и поезд мирно катился дальше.

На верхней полке задорно похрапывал месье Корусант, скрестив руки на животе, как принято у рыцарей. Когда проезжали таможню[4], он спустился вниз, всклокоченный, со свисающими до колен подтяжками, и выполнил все формальные требования. Теперь же его снова не было видно — только качались из стороны в сторону, точно маятник гипнотизёра, карманные часы, подвешенные на цепочке.

А вот что было дальше, я толком не знаю. Может, мне это приснилось? Вроде бы поезд стоял уже довольно долго, но за окнами было очень темно — ни станционных огней, ничего… В тишине доносились из коридора чьи-то голоса. Голоса незнакомые — кажется, два, и переговаривались они еле слышно, как будто обсуждали что-то секретное.

Слов было не разобрать, но мне показалось, что они спорят. Я насторожённо прислушалась.

Тут вагон тряхнуло, потом ещё раз — посильнее, и поезд снова тронулся. На этот раз я отчётливо разобрала: «Polizei… Herr Professor…»[5], а дальше — опять приглушённый шёпот, и всё стихло.

По крайней мере, мне так показалось… Я повернулась на другой бок, проваливаясь обратно в сон, но в этот момент дверь купе приоткрылась, и в щель просунулся уголок чемодана.

На несколько секунд чемодан завис в воздухе, точно призрак. Потом за ним показался нижний край пальто, две ноги бесшумно переступили порог купе, и дверь мягко закрылась.

Я инстинктивно съёжилась под одеялом. Посетитель, казалось, ждал чего-то и стоял неподвижно посреди купе, будто хотел убедиться в том, что мы спим. Может, это был вор? Ведь месье Корусант предупреждал нас о том, что в поезде Париж — Венеция следует опасаться воришек…

Несколько мучительных секунд я лежала и не знала, что предпринять. Заорать? Дёрнуть стоп-кран? Разбудить месье Корусанта? Но незнакомец, очевидно, довольный осмотром, медленно снял перчатки и фетровую зелёную шляпу и прямо так — в пальто и с чемоданом в руке — забрался на одну из свободных полок.

Он тяжело дышал — видимо, опаздывал на поезд и вынужден был бежать. Ну да ладно, ведь купе, в конце концов, не нам одним принадлежит. К тому же грабитель вряд ли стал бы утруждать себя гимнастическими упражнениями и лезть на верхнюю полку… Наверняка я зря напридумывала себе всякой ерунды! Переволновалась из-за отъезда, к тому же за окном ночь и за границу я еду впервые в жизни — вот и лезет в голову какая-то чушь. Ведь я уже дремала, когда всё это произошло, а я терпеть не могу просыпаться среди ночи. Тем временем дыхание незнакомца успокоилось, и его посапывание влилось в общий ночной хор нашего купе.

Пора было и мне последовать их примеру. Ещё несколько секунд я из осторожности держала один глаз открытым и смотрела на часы месье Корусанта, которые мягко качались из стороны в сторону, свисая с третьей полки. Вправо, влево, вправо, влево… Всё медленнее и медленнее… Веки мои потяжелели, и я наконец уснула мёртвым сном. Знай я, какие события произойдут в ту ночь, ни за что бы не уснула.

5. Загадочное исчезновение

Я постараюсь писать чётко и по делу. Но вообще тут у нас такое творится, что даже не знаю, с чего начать!

Утром, когда я проснулся, мы с Пэ-Пэ Дежавю были в купе одни. Он вдруг резко подскочил на своей полке и заорал:

— Верные слуги мои, спустите наземь ноги светлейшего из рода де Жанвье!

При этом он шарахнулся головой о верхнюю полку, даже очки слетели с носа, и я понял, что он вообще ещё не проснулся и орёт во сне.

— Где я? Что со мной произошло? Прошу вас, не скрывайте от меня ничего, я хочу знать правду!

— Успокойся, Пэ-Пэ, — сказал я. — Это всего лишь я, ничтожный смерд Фарамон.

Без очков Пэ-Пэ Дежавю перестаёт быть похож на человека. Он почесал затылок и спросил:

— Тебя не затруднит отвернуться, пока я надену брюки?

Обалдеть…

— Ну же, Пьер-Поль, — сказал он себе самому. — Вперёд! Мир ждёт тебя!

Отличительная особенность Пэ-Пэ — в том, что он считает себя героем. Дай ему волю, он бы стал говорить о себе в третьем лице, как Юлий Цезарь…

— По моим подсчётам, — продолжал он, — мы прибываем в Венецию через один час и тринадцать минут. Наш многоуважаемый учитель принимает водные процедуры?

— Да нет, думаю, он умываться пошёл.

Дежавю скептически хихикнул.

— Фарамон, ну как можно быть таким непросвещённым! Прими к сведению, ради повышения культурного уровня, что «принимать водные процедуры» — это как раз и означает умываться.

Тут очень кстати в купе вошла Матильда с туалетными принадлежностями под мышкой, и от запаха её зубной пасты стало как-то спокойнее.

— Доброе утро, Реми. Доброе утро, Пьер-Поль.

Я стал складывать полку и вдруг заметил:

— Странно. Вещей учителя нет.

— Наверное, он их взял с собой, — предположил Пэ-Пэ. — Кто-нибудь может одолжить мне щёточку для ногтей?

— Нет, — сказал я. — Ни сумки, ни пиджака… Ничего.

— В самом деле, — проговорил Пэ-Пэ. — На мой взгляд, это довольно странно.

И добавил, обращаясь к Матильде:

— Давайте подумаем. Утром он выходил из купе с сумкой?

— Я ведь умываться ходила. Думала, он тут, с вами.

— Тогда это ещё страннее. Получается, сегодня утром его вообще никто не видел?

— Я позволю себе напомнить любезному собранию, что мы находимся в поезде, — заметил Пэ-Пэ. — Прежде чем поддаваться панике, следует попробовать рассуждать логически. Наш учитель, каким бы высокодуховным человеком он ни был, время от времени всё же испытывает чувство голода. Я полагаю, искать следует в области вагона-ресторана!

— Сомневаюсь, — мрачно отозвалась Матильда. — Ночью вагон-ресторан отсоединили от состава.

— Ну что ж, — ответил Пэ-Пэ. — Тогда можно поддаваться панике.

Он сел и понурил голову.

— Должно же быть какое-то объяснение, — произнесла Матильда. — Может, он заблудился, пока возвращался из туалета?

Месье Корусант не только маниакально чистоплотен, но ещё и страшно рассеян. В некотором смысле это обнадёживало. Мы решили пойти ему навстречу, каждый в своём направлении: Матильда и Пэ-Пэ в сторону головы поезда, а я — к хвосту.

Мы с полчаса ходили по вагонам и перебудили кучу мужчин в носках и семей с младенцами. Заглянули во все туалеты, обыскали тамбуры, и в итоге в поезде не осталось ни одного уголка, который мы не обшарили.

Вернувшись к себе в купе, мы вынуждены были признать очевидное: месье Корусант бесследно исчез.

6. Секретное послание

Что делать? Мы сидели в разных углах купе и не решались взглянуть друг другу в глаза. Пэ-Пэ Дежавю сопел, Матильда грызла ногти, а я думал о том, что лучше бы не выигрывал этот конкурс… За окном проплывала Италия: безрадостные пальмы — сухие и жёлтые, как веники; берег моря — точно такой же, как и везде; и трубы заводов, выплёвывающие в голубое небо клубы дыма цвета чернил, смешанных с майонезом.

Если подсчёты Пэ-Пэ были верны, на поиски месье Корусанта у нас оставалось не больше получаса.

— Надо что-то решать, — сказал я без особой уверенности в голосе.

— Да, — согласился Дежавю. — Давайте что-нибудь решим.

— Давайте, — отозвалась Матильда. — Но что решать-то?

Честно говоря, я понятия не имел, что решать. А вот Пэ-Пэ как будто немного приободрился.

— Тут необходима быстрая реакция, — сказал он. — Только действовать надо с умом и осмотрительностью. Нам всем крупно повезло, что у нас есть я.

Сосредоточенно и вдумчиво моргая, он принялся протирать уголком пижамы стёкла очков.

— Следует резюмировать то, что мы имеем. Итак:

1. Месье Корусант, наш любимый и преданный своему делу учитель, покинул поезд.

а) Никто из нас сегодня его не видел.

б) Его вещи исчезли вместе с ним.

2. Если не дёргать за стоп-кран, мы прибудем в Венецию через двадцать три минуты, конечно, при условии, что итальянская пунктуальность окажется на высоте…

Таким образом, проблема сводится к двойному вопросу: куда девался месье Корусант и что нам надлежит делать?

— А наши паспорта? — напомнила Матильда, которая всегда помнит о насущных вещах. — Ведь они у месье Корусанта.

После этого уточнения уверенности у Пэ-Пэ чуть-чуть поубавилось. Но Матильда была совершенно права: если мы окажемся в толпе итальянцев без документов, положение наше станет ещё хуже, чем тут, в купе.

— А, ну конечно! — воскликнул наш первый ученик, осенённый внезапной идеей, и, надо сказать, довольно гениальной. — Таким образом мы можем примерно определить время исчезновения месье Корусанта!

При виде наших растерянных лиц он самодовольно надул щёки.

— Друзья мои, ведь нет ничего проще. Чтобы въехать в Италию, мы должны были пересечь границу!

— Я всё равно не понимаю…

— Элементарно, мой дорогой Фарамонсон! Граница — это таможня! А таможня — это проверка паспортов! И раз нас пропустили через границу, значит, в тот момент наш любимый учитель всё ещё находился в поезде.

— Я проснулась в семь утра, — подхватила Матильда. — Выходит, он исчез в промежутке между пересечением границы и семью часами.

— И если мы сверимся с графиком остановок этого отрезка времени… — сообразил я.

— …у нас появится представление о том, на какой станции предположительно покинул поезд наш уважаемый учитель. Признаюсь, я чрезвычайно доволен своими рассуждениями!

— Но что это меняет? — воскликнула Матильда. — Без денег и документов мы всё равно не можем за ним вернуться!

— К тому же всё это никак не объясняет, почему он пропал…

— Ночью в купе был ещё один человек, — внезапно вспомнила Матильда. — Он ехал на соседней полке рядом с учителем.

— Ого! И во сколько же он сел в вагон?

— Думаю, часа в два.

— Ты уверена? В расписании маршрута поезда в это время не предусмотрено никаких остановок.

— Мне это тоже показалось странным. Поезд как будто бы остановился посреди чистого поля. Я слышала, как двое мужчин о чём-то шептались в коридоре. Явно иностранцы, потому что я ничего не поняла, кроме слов «полиция» и «профессор».

— «Профессор» — уж не о нашем ли месье Корусанте шла речь?

Пэ-Пэ порылся в одной из своих многочисленных сумок, извлёк из её недр лупу и сунул мне под нос нелепо увеличившийся глаз.

— Я ищу улики, — объяснил он, ползая под спальными полками. — Преступники всегда оставляют после себя окурки турецких сигарет, квитанции из прачечной и следы искривлённой стопы…

— Кажется, я что-то нашёл, — сказал я.

Из зазора между спальной полкой и стенкой купе выглядывал сложенный вчетверо листок, вырванный из записной книжки. Я торопливо развернул его.

— Ну что? — поторопил меня Пэ-Пэ.

— Ничего, — ответил я, даже не пытаясь скрыть разочарования. — Пусто, как в моей итоговой работе по математике.

— Так я и думал. Фокус с записками — старо и избито.

Думаю, Пэ-Пэ просто не мог смириться с тем, что записку нашёл не он. Мы снова сели на свои места и грустно повесили носы. Теперь путешествие уж точно накрылось медным тазом. И с помощью лупы Пэ-Пэ Дежавю мы вряд ли сможем обнаружить месье Корусанта.

— Я вижу только два возможных объяснения случившемуся, — мрачно подытожил Пэ-Пэ. — Либо наш многоуважаемый учитель покинул поезд в чемодане незнакомца, нарезанный ломтиками, как сырокопчёная колбаса, либо этой ночью его похитила банда 7 «В» и в данный момент подвергает изощрённым пыткам с целью выведать задания следующей контрольной по истории.

— Ну хватит, — сказал я. — Проверь, на месте ли твои маникюрные ножницы, а то вдруг именно они стали орудием преступления…

Пэ-Пэ Дежавю иногда сам не понимает, что говорит. И дело даже не в том, что у меня в 7 «В» есть друзья.

— Если мы начнём ссориться, это делу не поможет, — сказала Матильда. — По-моему, остаётся только одно: позвонить родителям и попросить, чтобы они нас забрали.

Она, как обычно, была права. Наше прекрасное путешествие, судя по всему, подошло к концу.

— Поступайте как знаете, — сказал Пэ-Пэ. — Но лично я отправляюсь в консульство, чтобы меня репатриировали.

Когда у меня в желудке пусто, я чувствую, что способен на всё. Хорошим выходом из положения было бы поджечь вагон — и никаких проблем… Я не то чтобы кровожадный и жестокий, но при мысли о том, что придётся вернуться в школу после всего, на что я пошёл, чтобы выиграть эту поездку, мне хотелось рвать и крушить!

Чтобы немного успокоить нервы, я скомкал найденный листок и щёлкнул под ним зажигалкой, но тут Пэ-Пэ как заорёт:

— Смотрите, смотрите!

От тепла пламени на бумаге начали проявляться буквы.

— Симпатические чернила! — вопил Пэ-Пэ. — Фарамон, ну ты голова! И как же я раньше не догадался? Если написать сообщение апельсиновым или лимонным соком, при нагревании буквы проявляются!

Загадочные слова, проступившие на бумаге, едва читались и складывались в следующий текст:

Ка Реццонико — П. Лонги — Иль Питторе — XIXII — Мюллер.

— Что это значит? — спросила Матильда.

— Понятия не имею. Очевидно, послание зашифровано.

Мы не продвинулись ни на шаг. Наоборот, всё стало ещё запутаннее: исчезновение, таинственный спутник, а теперь ещё и секретное послание… Интересно, эти три вещи вообще как-то связаны между собой?

Эх, вот если бы здесь был месье Корусант, он бы наверняка во всём разобрался!

7. Слежка

Трагедия Пьер-Поля де Жанвье (ну, то есть моя) заключается в его сверхъестественном интеллекте. Немудрено, что все прочие люди рядом со мной кажутся совершеннейшими недоумками, как, например, несчастный Фарамон, который с самого начала постоянно перебивает урчанием живота все мои гениальные логические рассуждения.

Если это приключение закончится для меня фатально и человечество понесёт невосполнимую утрату, я завещаю науке, помимо своего упитанного тела, ещё и мозг с уникальными способностями, которые наука едва ли сможет объяснить в ближайшее время, да они и для меня самого остаются загадкой. Что же касается моей сестры, Роз-Лиз, то ей я завещаю марки, которые она на днях у меня отняла, но она за это должна вернуть мне «С Земли на Луну»[6] и линейку… Однако, поскольку я главный герой этой истории, расскажу вам, что было дальше. Человек посредственных способностей Фарамон, снедаемый вполне объяснимой завистью, силится перетащить одеяло на себя и представить моё поведение не в самом выгодном свете. Спешу восстановить справедливость и сказать, что если моим юным спутникам смысл послания неясен, то лично я понемногу начинаю постигать его суть. Ведь не зря моё имя — Пьер-Поль де Жанвье…

Однако я предпочёл промолчать — во-первых, потому что убирал в сумку дорожные принадлежности, а во-вторых, рыцарские чувства велели мне поберечь невинную Матильду от беспокойства, которое, признаюсь честно, охватило мою душу.

Я принял решение как можно быстрее препоручить себя опеке властей. Если моё предположение было верно и месье Корусанта в самом деле похитил неизвестный попутчик, значит, нам всем тоже грозила опасность. Моё бедное сердце сжималось при этой мысли, и, если бы я не боялся нанести ущерб своей репутации непривычным проявлением слабости, то наверняка предался бы слезам.

Фарамон, желая похвастать мускулами неотёсанного мужлана, забрал у Матильды её сумку и стал пробираться через загромождённый коридор вагона. Ах, не таким я представлял себе наше прибытие в славный город Венецию! Вокзал оказался точь-в-точь таким же, как все прочие вокзалы: носильщики, тележки, потемневшая стеклянная стена с часами.

Не обладая грубыми манерами Реми, я, понятное дело, вышел из вагона последним.

— Шевели ластами! — крикнул он мне с платформы в своей обычной изысканной манере.

Пусть первым бросит в меня камень тот светлый ум, кого ни разу в жизни не прищемляло вместе с сумками коварной и прозаичной дверью вагона. Я ощутил на собственном теле физический закон о вытесненном объёме — положение моё было примерно так же плачевно, как положение ломтика ветчины, зажатого между двух кусков хлеба с маслом, но внезапно раздался нечеловеческий крик, и меня наконец выбросило наружу.

— Смотрите! Это он! Ночной пассажир!

Кричала Матильда, которая поднялась обратно на подножку, чтобы меня освободить. И, по правде говоря, было от чего заорать. В нескольких вагонах от нас дверь открылась, и из неё высунулся незнакомый человек. Оглядевшись по сторонам и убедившись, что путь открыт, он проворно соскочил на землю и бегом бросился к дверям вокзала.

— Это он, я его узнала! — выпалила Матильда.

— Ты уверена? — спросил я, демонстрируя чудеса самообладания.

— Совершенно уверена! Фетровая шляпа, чемодан… Это точно он!

— Надо устроить слежку! — объявил Реми. — Он явно имеет отношение к исчезновению месье Корусанта. Помнишь разговор, который слышала Матильда ночью…

— Я никуда не пойду, — сказал я, усаживаясь на сумки. — Не хочу погибнуть здесь, на чужбине, всеми забытый, вдали от родных.

— Да ты чего, Пэ-Пэ! — воскликнул Фарамон. — Ведь это наш единственный шанс отыскать Корусанта!

— Месье Корусанта, — поправил я его, возмущённый столь грубым попранием законов цивилизованного мира.

Я ждал поддержки от Матильды, но она молчала.

— Давайте проголосуем, — предложил Фарамон. — Кто за то, чтобы начать слежку за этим типом?

— Я, — сказала Матильда.

— Я, — сказал Фарамон.

Что мне оставалось делать?

— Ладно, — сдался я. — Я уступаю воле народа, но отказываюсь сделать хоть шаг, если мне придётся самому нести свой багаж.

— Ой, вы посмотрите, какой у нас тут завёлся барин! — возмутился Фарамон, чей унылый настрой пошатнулся под мощными ударами моей непоколебимой решимости. — Ладно, я понесу за тебя сумки, только давайте быстрее!

В области сыска я настоящий гений. Однажды полдня следил за сестрой, и она этого даже не заметила! Правда, следует уточнить, что всё это время я прятался в багажнике машины её дружка, и, если бы кто-то не услышал моих рыданий, я бы, наверное, в тот день насмерть задохнулся…

Но сейчас не об этом. Нам не составило труда отыскать незнакомца в толпе путешественников, направляющихся к выходу: он был гораздо выше всех остальных, и на голове у него красовалась фетровая тирольская шляпа линяло-зелёного цвета, украшенная фазаньим пером.

Однако сюрпризы на сегодня ещё не закончились…

Представьте себе вокзал, который выходит не на площадь, как все обычные вокзалы, а на реку. В суете погони мы чуть не забыли, что находимся в Венеции, и вдруг, пробежав через большой зал, оказались под итальянским небом и словно попали на сувенирную открытку. Перед нами раскинулся Большой канал, ступеньки от вокзала спускались к самой воде, а вдоль берега тянулись зелёные и розовые фасады великолепных дворцов, на фоне которых носилась по воде весёлая флотилия моторных лодок.

— Скорее, скорее, — пыхтел Фарамон, сгибаясь под тяжестью сумок. — Мы его потеряем!

Незнакомец, не замечая за собой хвоста, встал в очередь к вапоретто — это нечто вроде плавучего автобуса, который перевозит людей по Большому каналу.

— Вот гадство, — воскликнул Фарамон. — У нас нет денег.

— Ну и ладно, — тряхнула головой Матильда. — Поедем без билета, это наш единственный шанс.

Чтобы я, Пьер-Поль Луи де Жанвье, поехал на пароходе зайцем — это уже, как говорится, последний кирпич в чаше терпения! Но Фарамон в мгновение ока затащил меня на борт, пароход отдал швартовы, и я оставил на пристани двенадцать незапятнанных лет честной и порядочной жизни.

— Вы с ума сошли! — со свойственной мне страстью протестовал я. — Я принадлежу к старинному уважаемому роду и…

— Тише! Он на нас смотрит, — перебила меня Матильда.

Незнакомца отделяла от нас толпа людей, он занял место на носу вапоретто. Фарамон нацепил нелепые солнцезащитные очки и насвистывал с таким непринуждённым видом, как будто прямо напрашивался, чтобы на нас обратили внимание. Я с болью в сердце взирал на длинную процессию дворцов на берегу, балконов и аркад, отражающихся в зелёной воде, лодочных стоянок, пестрящих деревянными шестами, похожими на полосатые леденцы. Обострённый художественный вкус, которым наградила меня судьба, протестовал против безразличия моих спутников. Учитель исчез — кому же теперь я стану доверять благородные порывы своей юной души? Я стоически глотал слёзы досады. Пожалуй, лишь большой бутерброд с ветчиной и маринованными огурчиками мог утешить меня в сей скорбный час…

Незнакомец на носу вапоретто не двигался с места. Лицо его было скрыто в тени. Интересно, тот ли это самый Мюллер, о котором говорится в послании? Когда пароход сделал остановку, он протиснулся к нам, спрыгнул на причал и тут же затерялся в лабиринте тёмных улочек.

Гонка продолжилась. На этот раз нам приходилось соблюдать дистанцию, чтобы не быть обнаруженными в узеньких калле[7]. Фарамон пыхтел, как тюлень, и, чтобы немного облегчить участь товарища, я забрал у него фотокамеру и карту города, которой предусмотрительно обзавёлся.

— Чем ты их набил? — ворчал мой носильщик.

— О, да там только самое необходимое! Несколько рубашек, сменное бельё, бутылка минеральной воды, латинский словарь, набор для ухода за обувью, зонтик, три пары брюк, шерстяные носки, электронная шахматная доска и… Ну… Думаю, в этой сумке больше ничего…

Короткими перебежками мы домчались до аркад. Человек в тирольской шляпе на мгновенье остановился перед витриной газетного ларька и чуть нас не заметил: хорошо, что мы успели укрыться под сводами галереи.

Снова побежали. Внезапно улицы закончились, и перед нами раскинулось огромное небо над площадью Сан-Марко.

Мои спутники застыли, будто пронзённые молнией, и я должен признаться, что у меня самого тоже перехватило дыхание. Учебник по географии я знал наизусть, но реальность превзошла все мои ожидания.

— Смотрите! — воскликнул я.

Высоко на Часовой башне два бронзовых гиганта, вооружённых дубинами, внезапно ожили и ударили по колоколу. В тот же миг над площадью, оглушительно хлопая крыльями, поднялась туча голубей. Их было так много, что небо над собором потемнело.

— Вот спасибо! — воскликнул Фарамон.

В кои-то веки он выразил мнение всей нашей компании.

Однако, когда мы перестали разглядывать небо и огляделись по сторонам, незнакомца уже и след простыл. Он затерялся в толпе, а вместе с ним — и наш последний шанс отыскать месье Корусанта.

8. Финансирование операции

Ненавижу голубей.

По-моему, это одно из самых отвратительных явлений на свете, не считая кори и варёных артишоков. В Венеции существ с крыльями цвета бензина и маленькими алчными глазками так много, что город буквально заражён ими, как проказой, которая подтачивает древние камни и дырявит их, превращая в швейцарский сыр.

Видела бы ты, Люси, как они набросились на меня на площади Сан-Марко! Их там тысячи! Представляю, какой у меня был глупый вид, тем более что я ужасно устала… К тому же мальчишки ведь такие, чуть что — впадают в отчаяние, так что мне вдобавок ко всему пришлось ещё и их приободрять.

— Мы повели себя глупо, — сказала я. — Надо немного осмотреться, а потом идти в консульство. Там нам скажут, что теперь делать.

Мы устроились в каком-то углу. Пьер-Поль пересчитывал сумки, а Реми просто сидел и ничего не говорил.

— Да, мы полные болваны, — пробормотал он наконец. — Ничего, если я закурю?

Я сказала, что ничего, конечно. Я не знала, что он тайком покуривает, и это меня неприятно удивило. Но в остальном для мальчишки он довольно симпатичный. Иногда строит из себя крутого парня, с наглым видом щёлкает пузырём от жвачки, чтобы произвести впечатление — уж не знаю на кого. Во всяком случае, на меня такие фокусы не действуют, неужели не понятно? Иногда кажется, что он хочет сказать что-нибудь хорошее, но не находит слов и тогда стоит такой с открытым ртом, трёт лоб, как будто у доски, так и подмывает ему подсказать…

— Если бы у нас было хоть немного денег, можно было бы купить чего-нибудь пожевать, — мечтательно произнёс он.

Я тоже умирала от голода. Мы со вчерашнего дня ничего не ели, к тому же этот их местный собор ужасно напоминал огромный торт с безе и засахаренными фруктами.

Не успела я ответить, как Реми вдруг подскочил, будто его ужалили.

— Ничего себе! — проговорил он, вытаращив глаза. — Скажи мне, что я сплю и мне это снится!

Укрывшись за столбом аркады, Пьер-Поль тайком поглощал бутерброд длиной с тридцатисантиметровую линейку!

— Хочешь? — пробормотал он, протягивая Реми обкусанную горбушку.

Я думала, тот сейчас ему врежет.

Реми весь побледнел и сказал:

— Так значит, у тебя были деньги, и ты ничего не сказал!

— Ну какие там деньги, так, несколько монеток, — замялся Пьер-Поль. — Честное слово, я собирался вам сказать! Даже смешно, ты представляешь, совершенно вылетело из головы… Мне ведь родители дали немного мелочи на карманные расходы. Хотел приберечь их на крайний случай.

— Крайний случай наступил, — постановил Реми. — Ты сейчас же пойдёшь и купишь нам с Матильдой нормальный завтрак.

— Конечно, конечно, — закивал Пьер-Поль с самым жалким видом. — Я и так планировал это сделать.

Мы разместились в одном из многочисленных кафе на площади, и, несмотря на голубей, это был лучший завтрак за всю мою жизнь. На эстраде играл оркестр, а шоколад оказался таким воздушным, как будто в чашки нам плеснули по облаку. Вот только процесс заказа оказался мучительным: в меню всё было на итальянском.

— Ты уверен, что хочешь именно это? — спрашивал ПьерПоль. — Смотри, здесь есть что-то подешевле, и оно наверняка гораздо вкуснее…

— Нет, — отвечал Реми. — Я хочу именно это.

Можешь себе представить, какой вид был у официанта, когда Пьер-Поль со своим надменным выражением лица воскликнул:

— Да просто нам попался безмозглый работник! Моё знание латыни безупречно!

В итоге мы объяснялись с официантом жестами, пока ПьерПоль делал подсчёты на калькуляторе. На меня напал смех, и я всё никак не могла остановиться. Столько переживаний было в то утро, и теперь казалось, что наше путешествие наконец по-настоящему начинается.

Вот только месье Корусанта с нами не было, и самое позднее вечером нам предстояло сесть в обратный поезд до Парижа…

9. Пэ-Пэ Блещет Умом

— Пэ-Пэ, — сказал я, когда мы покончили с плюшками. — Спасибо за щедрость.

Вообще-то Пэ-Пэ Дежавю — самый большой жмот из всех, кого рождала земля. Он сделал вид, что не услышал меня, и с головой погрузился в путеводитель, пока мы разговаривали с Матильдой.

Матильда — странная девчонка. Я не знаю, как её описать: её хочется защищать, но в то же время ощущение такое, как будто она сильнее нас с Пэ-Пэ, вместе взятых. Когда с ней разговариваешь, она вроде бы совсем тихая, даже робкая. А ещё мне кажется, она всегда заранее знает, что я сейчас скажу, — раньше, чем я сам пойму, что хочу сказать. Конечно, из-за этого я напрочь теряю дар речи и сижу молчу, как пень, у меня так часто бывает с девчонками.

В Венеции шёл карнавал, и на площади было полно арлекинов, графинь в масках и скарамуччей[8] с длиннющим носом — длиннее, чем у Сирано де Бержерака[9]. Короче говоря, вокруг творился полный кавардак.

«Жаль, что мы всё это пропустим», — подумал я. Я бы с радостью остался здесь с Матильдой — и чтобы Пэ-Пэ покупал нам пирожные.

Вообще-то я не большой любитель старых камней, но в целом вид тут был ничего. Я бы не удивился, если бы по площади вдруг пролетел Джеймс Бонд в своей летучей гондоле. Но вместо Джеймса Бонда в воздух взметнулся Пэ-Пэ с криком:

— Я, кажется, что-то нашёл!

Он триумфально махал над головой путеводителем и кудахтал от радости — во всём свете так делают только он, курицы и весёлые старушки.

— Ну и что же там? — спросил я.

— Ка-Реццонико. Это старинный дворец, в котором теперь художественный музей.

Я достал из кармана тайное послание и сверил его с путеводителем Пэ-Пэ.

— Старик, ты гений!

— Я знаю, — сказал он. — Жаль, что не все это понимают.

— Но продолжение записки от этого понятнее не становится. «П. Лонги — Иль Питторе — XIXII — Мюллер». Что это такое?

— Дай мне сосредоточиться. Матильда, ведь люди в поезде говорили на немецком, да? Значит, когда они вошли в вагон, мы были ещё в Швейцарии…

— Ты это к чему? — спросил я.

— Я никогда ни в чём не разберусь, если ты будешь меня постоянно перебивать. Таким образом, мы можем скалькулировать, что человек, которого мы преследуем, швейцарец.

— Скалькулировать?

— Ну, вычислить, если так тебе понятнее… И тогда не кажется ли тебе, что в этой записке есть одно несоответствие?

— Нет, — пристыженно признался я. — Никогда не любил задания типа «Найди ошибку».

— А мне кажется, — вмешалась Матильда. — П. Лонги, Иль Питторе, Ка-Реццонико — всё это похоже на итальянские имена.

— За исключением Мюллера, — подхватил Пэ-Пэ. — Это имя скорее немецкое… Если бы месье Корусант был здесь, он бы обязательно напомнил нам о том, что Швейцария представляет собою конфедерацию, состоящую из множества кантонов, в которых говорят на четырёх языках — французском, итальянском, ретороманском и…

— И швейцарском? — предположил я.

— Несчастный Фарамон, — сказал Пэ-Пэ. — Я часто ломаю голову над тем, как ты вообще мог выиграть этот конкурс! Конечно же, четвёртый язык в Швейцарии — немецкий!

Тут я, кажется, стал красным как рак. Ведь Пэ-Пэ, сам того не зная, попал в самую точку. Я с усилием выдавил из себя:

— Как надо, так и смог! Давай лучше впечатляй нас дальше своим умом.

— По-моему, уже и так всё ясно. Остальное легко додумать. Мюллер — это, безусловно, фамилия незнакомца из поезда. По причинам, которые нам пока не известны, у него назначена встреча с неким П. Лонги, итальянцем, в Ка-Реццонико.

— Ну что ж, тогда и нам тоже надо туда, — сказал я, поднимаясь.

— А консульство? А родители?

У Матильды вид тоже был не самый уверенный.

— А про месье Корусанта вы не забыли? — спросил я. — Если эти люди его похитили, мы обязаны их найти. В общем, вы как хотите, а я пошёл в этот самый Ка.

— Твой героизм делает тебе честь, — признал Пэ-Пэ. — Но всё-таки мне представляется, что было бы безопаснее обратиться за помощью в полицию.

— И объясняться с ними на латыни? Представляю, как местные карабинеры[10] над нами посмеются. К тому же хочу тебе напомнить, что у нас нет паспортов.

— Реми прав, — поддержала меня Матильда. — Надо идти в Ка-Реццонико.

— Как скажете. Но если с нами что-нибудь случится, моя смерть будет на вашей совести!

— Не беспокойся, старик, со мной тебе нечего бояться!

Это сказал я — и потом ещё геройски добавил:

— Ладно, чтобы освободить твои бедные руки, я согласен и дальше нести все сумки сам.

— Правильно, — поддержал меня Пэ-Пэ. — Роли должны распределяться согласно способностям: тебе — физическая нагрузка, мне — умственная.

Пэ-Пэ иногда, конечно, просто неподражаем.

10. Ка-Реццонико

Тут я должен кое-что уточнить. Фарамон и милая Матильда так искренне восхищались моей догадливостью, что это, признаться, немного вскружило мне голову… Мы шли по узким улочкам, сердца наши колотились, предвкушая предстоящие опасности, и сомнения охватили меня лишь в тот момент, когда впереди показался дворец Ка-Реццонико.

Ну конечно, XIXII — это было никакое не имя, а… Как же я, гениальный де Жанвье, не догадался раньше?

— Точно! — воскликнула Матильда, стукнув себя по лбу. — Это ведь римские цифры! Смотрите, тут есть дефис, просто он почти стёрся. Тут написано не XIXII, а XIX — II — это дата. 19 февраля!

— Но 19 февраля — это сегодня! — сказал Фарамон, который вообще всегда очень быстро соображает.

Он бросился бежать, по-обезьяньи болтая руками с моими сумками.

Я галантно замыкал шествие, тяжело дыша и обливаясь потом, несмотря на зимнюю прохладу.

Ка-Реццонико находится на правом берегу Большого канала. Из моего путеводителя следует, что внушительное здание дворца было построено в XVII — XVIII веках, а в настоящее время там хранятся коллекции живописи. Достигнув билетных касс, куда стекалась толпа туристов, мы принялись искать глазами подозрительного Мюллера в тирольской шляпе — других его отличительных особенностей мы не знали.

Однако вокруг были только самые обыкновенные туристы, вооружённые путеводителями, точно такими же, как у меня.

— Ну что ж, — вздохнул Реми. — Придётся набраться наглости и спросить.

Мы провели экстренный военный совет. Наглость — это у нас было по части Фарамона; я же довольствовался тем, что дал ему несколько лингвистических рекомендаций. Всё напрасно. Он вернулся от окошка кассы раздосадованный.

— Ничего не получится, — буркнул он. — Он ни слова не понимает.

— Подожди, я с тобой.

На этот раз кассир должен понять, что имеет дело не абы с кем.

— Ubi est quidam cum capello tyroliano?[11] — отчётливо произнёс я на безупречной латыни.

— Scusi, non capisco. Non capisco[12], — забубнил в ответ сотрудник музея на неподражаемом ломаном латинском, свойственном местным жителям.

— Дайте я попробую, — сказала Матильда. — Per favore, signor, cerchiamo un uomo con un cappello tiroliano[13].

— No, non l’ho visto. Ci sono molti turisti oggi, signorina[14].

— Что он сказал?

— Я не очень хорошо поняла, — прошептала Матильда, прежде чем одарить натянутой улыбкой своего любезного собеседника. Впрочем, он уже переключил внимание на следующего посетителя и её улыбки не увидел.

— Ладно. Тогда давайте искать П. Лонги.

— Хорошо. Но как мы его узнаем?

— По-моему, это очевидно, — сказал я. — Наверняка П. Лонги — крайне подозрительный персонаж. К тому же, поскольку он пришёл сюда на встречу с Мюллером, он будет единственным посетителем во всём музее, который не станет носиться как сумасшедший от одной картины к другой.

Ну и ещё я добавил:

— Только надо, чтобы кто-нибудь присмотрел за сумками. Могу взять это на себя…

— По-моему, ты просто трусишь, — отозвался Фарамон. — Лично я пошёл. Оставайся тут, если хочешь.

Сказано — сделано. Я остался на посту рядом с вещами, а они поднялись по широкой парадной лестнице дворца и исчезли из виду. На мой взгляд, совершенно абсурдная затея.

11. Неудача

Может, Пэ-Пэ Дежавю прав? Сегодня произошло уже столько всего — чувствую себя шариком для пинг-понга. За несколько часов мы успели потерять учителя, документы и незнакомца из поезда, расшифровать тайное послание, прокатиться зайцем на вапоретто и объесться сладкими булками в компании голубей на площади Сан-Марко…

Многовато для обычного утра обыкновенных школьников. А теперь мы ещё к тому же затеяли облаву в старинном венецианском дворце — выслеживаем персонажа, про которого совершенно ничего не знаем, и своими необдуманными действиями, возможно, ставим под угрозу жизнь месье Корусанта.

Короче говоря, ведём себя как выскочки-недоумки. Но обратного пути нет: теперь во что бы то ни стало надо отыскать этого самого Лонги и надеяться, что он приведёт нас к учителю.

Представляю себе лицо директора школы, когда он узнает, что мы потеряли одного из его лучших преподавателей — потеряли, как будто это какой-нибудь носок! Сначала уши директора из розовых превратятся в алые, а потом и щёки его, и лоб станут совершенно красными — боюсь, зрелище будет не для слабонервных.

— Если уже Фарамон начал выигрывать конкурсы, — сказал директор за несколько дней до нашего отъезда, — значит, нужно готовиться к трагедиям вселенского масштаба.

Директор даже представить себе не мог, насколько верными окажутся его слова. Я уже заранее видел заголовки в газетах: «ТАИНСТВЕННОЕ ИСЧЕЗНОВЕНИЕ УЧИТЕЛЯ ГДЕ-ТО МЕЖДУ ФРАНЦИЕЙ И ИТАЛИЕЙ» — «В ПОСЛЕДНИЙ РАЗ ЕГО ВИДЕЛИ В 20:15 — НЕ БЫЛ ЛИ ОН СЛИШКОМ СТРОГ К СВОИМ УЧЕНИКАМ?» или «ПОТРЯСАЮЩИЕ ПОДРОБНОСТИ ВЕНЕЦИАНСКОГО ДЕЛА: ДИРЕКТОР ШКОЛЫ ОБВИНЯЕТ В СЛУЧИВШЕМСЯ ВТОРОГОДНИКА ИЗ 7 „Б“!»

Все шишки, конечно, как обычно, посыплются на меня. Мне не привыкать. У нас в школе дня не проходит, чтобы кто-нибудь не вспомнил имени Фарамон. Вот только на этот раз я совершенно ни при чём. Если кому-то понадобилось организовать исчезновение учителя, то я мог бы предоставить несколько имён — даже целый список! А месье Корусант — отличный учитель, и я бы с радостью предложил вместо него похитителям пару-тройку других…

Вот только кто же они такие, эти похитители? Зачем Мюллер явился в Венецию? Когда мы найдём Лонги (если, конечно, мы его вообще найдём), не факт, что он приведёт нас к месье Корусанту. Что же до встречи, назначенной в записке… Нет, Пэ-Пэ прав: надо нам убираться отсюда и идти прямиком в консульство.

Если бы не Матильда, я бы наверняка не выдержал и ушёл. Дворец оказался нереально огромным, залы тянулись друг за другом какой-то бесконечной чередой, на стенах висели картины в рамах — в общем, тихий ужас. Но Матильда всё приговаривала: «Давай ещё тут посмотрим», — и я шёл за ней. Мы переходили из зала в зал и всматривались в лица посетителей, которых становилось всё меньше: музей с минуты на минуту закрывался на обед.

— В конце концов мы его найдём, — упрямо повторяла Матильда. — Думаю, тут есть ещё этаж. Как раз успеем обойти.

Но на третьем этаже почти никого не было. Мы прошли через зал с фресками, спальню с крошечной кроваткой — наверное, тут когда-то жил карлик. Рядом со спальней располагалась комната с китайской позолоченной мебелью, совсем как в доме у моей тёти Марселины — у неё тоже есть такие вещи, которые ни один нормальный человек не стал бы держать у себя.

Я так находился, что даже ноги заболели. Ну и вообще был уже почти час, а в час музеи закрываются на обеденный перерыв: пора было признаться себе, что мы никого не найдём.

— Ладно, — сказала Матильда. — Спускаемся.

В вестибюле мы обнаружили Пэ-Пэ: он развалился на сумках и безмятежно дрых. Нас всех, конечно, подкосили переживания этого длинного утра. Но музей закрывался, надо было снова брать вещи в руки и дальше петлять по узким улочкам. А тут ещё вдобавок полил дождь.

12. Уныние

Люси, как было бы здорово, если бы ты была здесь! Нет ничего печальнее, чем Венеция в дождь. Повсюду мостики, каналы, в которых не отражается солнце, по ним только стучит дождь — по ним и ещё по брезенту, укрывающему гондолы, которые мягко покачиваются на воде. Темнота такая, словно настала ночь, и я почти не вижу, что пишу.

Понедельник. В прошлом году в это время мы сидели в школьном саду и ели бутерброды, дожидаясь физкультуры. Ты не представляешь, как я по вам скучаю. В новой школе никакого сада нет, только пустой двор с футбольной коробкой и малюсенький газончик, по которому запрещено ходить… Эх, зачем, ну зачем родители решили переехать?!

Ладно, чего уж теперь плакать: сделанного не исправишь. Но иногда на меня находит даже на уроках — недавно классный руководитель сказал, что, несмотря на хорошие результаты в учёбе, пока не может поздравить меня с успехами, потому что мне ещё надо поработать над собой, чтобы адаптироваться и интегрироваться в жизнь класса.

— Я рад, что вы отправляетесь в путешествие вместе с Фарамоном и де Жанвье, — добавил он. — Они очень разные, но оба — замечательные, и я уверен, что в путешествии вы подружитесь.

Хуже этих слов ничего и придумать было нельзя, я даже чуть не раздумала ехать! Терпеть не могу, когда мне навязывают друзей, и если бы не возможность побывать в Венеции…

Впрочем, теперь это уже не важно. Всё кончено. Мы сидим под навесом, пережидаем дождь, а потом пойдём в консульство. Больше нам ничего не остаётся. Придётся им про всё рассказать: про месье Корусанта, про тайное послание, про то, почему мы не сообщили о случившемся родителям, и про всё остальное — думаю, это будет не самый приятный разговор. Представляю, как рассердятся мама и папа, — боюсь, теперь мне можно попрощаться с мечтой провести каникулы с тобой.

Когда ты получишь это письмо, я буду уже в Париже, и единственное, что меня утешает, — это мысль, что дома меня, возможно, будет дожидаться весточка от тебя…

О, вон Реми идёт обратно, весь мокрый насквозь, но зато с пиццей и колой. На некоторое время покидаю тебя, умираю от голода!

13. Человек с доберманами

Венеция на карте похожа на голову слона. Большой канал, протекающий посередине, очерчивает контур глаза и рта, а маленькие каналы рисуют вокруг хитросплетение вен. Там, где начинается хобот, расположена площадь Сан-Марко — та самая, где мы потеряли нашего незнакомца. А напротив, отделённый другим каналом, находится остров Джудекка, которым слон как будто защищается от лагуны.

Если я правильно понял указания путеводителя, консульство Франции располагается у самого рта слона, на берегу канала острова Джудекка.

Выйдя из Ка-Реццонико, мы наугад пустились в путь по неизвестным улицам, и скоро я окончательно перестал понимать, где мы находимся. Моё прославленное умение ориентироваться на местности не устояло перед дождём, путаницей улиц и мозолями на ногах.

— Пэ-Пэ, — вдруг сказал Фарамон, — я уверен, что мы уже проходили мимо этой штуковины.

— Эта штуковина, как ты изволил выразиться, называется церковь Санта-Мария-Глориоза-деи-Фрари, и, если я не ошибаюсь, это один из прекраснейших образцов средневековой готической архитектуры.

— Пф, подумаешь! Церковь — она и есть церковь, — сказал Фарамон. — К тому же этот твой прекраснейший образец находится вдали от нашего маршрута. Мы уже полчаса ходим по кругу.

— Если ты так хорошо знаешь город, возьми карту и сам разбирайся!

Нет, ну правда: если ты полный ноль в географии, зачем лезть с советами к другим? Я чувствовал, как постепенно лишаюсь своего легендарного терпения, тем более что мы всё-таки заблудились.

— И вообще, если бы не твои нелепые догадки, мы бы сюда не забрели, — добавил я.

— Хочу тебе напомнить, что мы голосовали. А если бы ты не притащил с собой столько барахла, мы бы не потеряли Мюллера…

В величественной атмосфере вечного города мелочность Фарамона была попросту смешна. Мы словно находились в театральных декорациях: все эти старинные фасады, намокшая под дождём мостовая, небо, по которому проплывали розовые и голубые облака. Над крышами летали голуби, и прямо из глубины очередной узкой улочки в призме многоцветных паров поднималась ослепительной красоты радуга.

Но Фарамон всего этого, понятное дело, не замечал. Нашу маленькую компанию охватило уныние, и восхитительная сплочённость, которую мы проявляли в минуты чрезвычайной опасности, стала демонстрировать первые признаки слабости, что было поистине печально.

— Всё равно, — мрачно молвил Фарамон. — Если в школу отправили письмо с требованием выкупа за месье Корусанта, все уже в курсе. Нам достанется по полной программе.

— Это точно, — сказал я. — Можно никуда не спешить.

— Нужно купить газету, — предложила Матильда. — Узнаем, пишут об этом или нет.

— «Купить-купить!» — передразнил я её. — Конечно, платить-то не вам!

Против воли я подчинился и достал деньги — и, уж не знаю почему, при виде купюр, которые мне вручили родители в миг расставания, на глаза навернулись слёзы. Нет-нет, мне не было жалко денег, не подумайте: просто я вдруг ужасно соскучился по своим родным. Я как будто отдавал свитер, связанный матерью, знак родительской привязанности, нечто такое, что долго принадлежало моей семье.

Матильда вернулась огорчённая.

— Нашла только вот это. На французском больше ничего нет.

Она купила газету под названием «Женевский сплетник». Я хорошо знал это издание, потому что мой отец на него подписан — ради биржевых сводок.

Без особой надежды мы пробежали глазами заголовки. Опять мимо…

— Ой, подождите! — вдруг воскликнула Матильда. — Кажется, что-то есть!

Она ткнула в фотографию абсолютно лысого мужчины лет пятидесяти, чьё лицо наполовину скрывала огромная сигара.

— Чудовищно, — согласился я. — Но я не понимаю…

— Читайте! Подпись к фотографии!

Мы с Фарамоном одновременно удивлённо вскрикнули. Под снимком было указано имя, которое мы уж никак не ожидали встретить в прессе…

Если это было совпадение, то абсолютно непостижимое!

— Мюллер! Человек из тайного послания! — воскликнул Фарамон.

Как такое вообще было возможно? Я не сводил глаз с фотографии и лишь изумлённо моргал. «Хайнц Мюллер, известный коллекционер, у себя на вилле близ озера Леман», — так выглядела подпись под фотографией. А ниже располагалась небольшая заметка, на которую мы с Матильдой набросились и принялись жадно читать, пока Фарамон бубнил себе под нос и медленно водил пальцем по строчкам.

Хайнц Мюллер, миллионер и коллекционер, является, бесспорно, одним из самых загадочных персонажей нашей эпохи. О происхождении его баснословного состояния ходят самые противоречивые слухи, и в авторитетных кругах считается, что он входит в число богатейших людей в мире.

Являлся ли Хайнц Мюллер, как утверждают некоторые, одним из тех, кто секретно финансировал Третий рейх[15]? Этот период его жизни покрыт густой завесой тайны.

Сегодня он отошёл от дел и живёт в уединении своей виллы на берегу озера Леман неподалёку от Женевы, в компании доберманов и коллекции работ итальянской школы живописи, не имеющей равных во всей Европе. Его последние приобретения взвинтили цены на художественных рынках Лондона и Парижа — никогда ещё частные коллекционеры не совершали столь дорогих покупок.

Впрочем, никто не может оценить теперешний состав его коллекции: ревностно охраняемые за стенами неприступной крепости сокровища художественного наследия недоступны как для широкой публики, так и для журналистов. Нам остаётся лишь удивляться необъяснимой страсти, толкающей этого человека на приобретение баснословного множества шедевров, которые превращают его виллу в самый богатый личный музей во всём западном мире…

— Давайте не будем радоваться раньше времени, — сказал Фарамон, когда к нам постепенно вернулся дар речи. — Нет никакой уверенности в том, что это именно наш Мюллер… К тому же человек в поезде был высокий и довольно худой.

— Швейцарец, итальянская живопись, имя, всё сходится! Не может быть, чтобы это было просто совпадение!

— Мы ошиблись в рассуждениях, вот и всё, — сказала Матильда. — Мюллер — это не человек из поезда, а тот, кто написал сообщение.

— Тогда выход у нас один, — сказал Фарамон. — Вернуться во дворец Ка-Реццонико.

В это самое мгновение, словно для того чтобы нас приободрить, солнце пробилось сквозь тучи и осветило площадь лучом, состоящим из миллиона золотистых капель.

Но никто из нас этого не заметил.

14. П. Лонги

На этот раз нам не составило труда найти дорогу. Новое открытие как будто придало Пэ-Пэ сил, он бежал впереди, уткнувшись носом в свой знаменитый путеводитель. Матильда радостно мне улыбалась, выглядывая, словно ласточка, из-под капюшона своей огромной куртки. Одним словом, жизнь снова была прекрасна…

Если бы я знал, к каким опасностям мы так беззаботно бежим, я бы, наверное, поседел.

Залитый солнцем, Ка-Реццонико выглядел совсем по-другому. «Ка» на местном наречии означает сокращение от слова «каса» — «дом», а Реццонико — это фамилия семьи, для которой дом был построен. Ну, по-моему, уж лучше так, чем вилла под названием «Мой славный уголок», как у дяди Фирмена. Будь здесь моя мама, она бы точно сказала, что такие огромные комнаты — это ж сколько пыли, но в те времена у них были слуги, да и вообще, вряд ли у нас когда-нибудь будет дом вроде этого, так что…

Вот о чём я думал, опять поднимаясь по лестнице дворца. На потолке картины, очень похожие друг на друга, изображали разные сцены из мифологии. Пэ-Пэ делал вид, что любуется живописью, а сам, понятно, таращился на голых женщин — Венеру, Диану с луком и разных других богинь, которые, похоже, устроили пикник под ивами в окружении целой толпы ку-бидонов[16], — это такие толстяки типа Пэ-Пэ, только с крыльями. Нарисовано было настолько ярко, что казалось, краска ещё не высохла: так и хотелось потрогать пальцем.

Народу теперь было ещё больше, чем с утра, целые группы двигались из зала в зал длинными вереницами, и искать П. Лонги было почти невозможно. Как его вообще можно найти в такой толпе народу? И даже если нам это удастся, мы что же — подойдём к нему и как ни в чём не бывало спросим, не он ли похитил месье Корусанта и не будет ли он так любезен, пожалуйста, вернуть учителя, чтобы нам не досталось от директора?

Мы разделили этажи: Пэ-Пэ остался внизу с сумками, Матильда поднялась на второй, а я взял на себя третий. Слоняясь по доставшимся мне комнатам, я наткнулся на небольшой зал, которого в прошлый раз мы с Матильдой не заметили. На стенах висели картины — штук тридцать, не меньше. На одной из них был изображён носорог в окружении венецианцев в масках, треуголках и карнавальных плащах.

Посреди комнаты, на удивление пустынной, стоял мольберт, и перед ним сидел человек. Наверное, это был студент художественного училища — у нас в Париже в Лувр такие тоже часто приходят со своими холстами и копируют полотна мастеров под чутким надзором музейных смотрителей. Я замечал, что обычно люди с бóльшим интересом разглядывают копии студентов, чем сами шедевры… Только вот, честно говоря, для студента этот человек был слегка староват. Вооружившись парой кистей, он нанёс на холст последние штрихи и обернулся, широко мне улыбнувшись.

— Wunderbar![17] — проговорил он, обводя рукой висящие на стенах картины.

Надо заметить, что языки — не самая моя сильная сторона. Он, видимо, это заметил, потому что добавил с сильным акцентом:

— Красота, не так ли?

Ах! Лонги — великий художник, я-я![18]

Я чуть не грохнулся на месте… Лонги! Да как же это мы раньше не догадались?!

А Пэ-Пэ-то там внизу со страху умирает! Просто цирк! Мы готовились к встрече с опасным международным гангстером, а это оказался… художник!

Безобидный венецианец, который жил лет двести тому назад!

Ведь именно это имя значилось на медных табличках, прикреплённых под картинами. Зал был увешан работами П. Лонги, а мы с утра пробежали мимо, ничего не заметив.

— Умопомрачительно, Фарамон! — восхитился Пэ-Пэ, когда я сообщил друзьям о находке.

Меня прямо-таки распирало от гордости. Но главной наградой были улыбка Матильды и её огромные вспыхнувшие глаза, когда она посмотрела на меня и сказала:

— Слушайте, но ведь это всё меняет! Если незнакомец из поезда приехал сюда не потому, что у него была назначена встреча, значит…

— «Пьетро Лонги, — перебил её Пэ-Пэ, с умным видом зачитывая информацию из путеводителя и слюнявя палец, чтобы перевернуть страницу. — Венецианский художник, родился в 1701 году, умер в 1785-м. Известен жанровыми сценами (каковой является, например, знаменитый „Носорог в Венеции“), в которых с юмором и правдивостью отражена светская жизнь его эпохи. В своей самой известной работе, „Ридотто“, художник выразил всю…»

— Ну ладно, потом дочитаешь, говорящая энциклопедия! Вот если бы ты всё это утром прочитал. Пойдёмте, я вам покажу.

Мы взлетели на третий этаж, перемахивая через несколько ступенек сразу.

— Ого, надо же, студент уже ушёл… Вот «Носорог», а вон там дальше — «Ридотто». Твой путеводитель нам ни к чему, старина, тут все картины подписаны.

— Если Мюллер — тот, за кого мы его принимаем, — сказала Матильда, — и если незнакомец из поезда должен прийти сюда, как указано в записке, то становится очевидной цель его визита.

Я признался, что лично мне причина не становилась очевидной.

— Ну ведь ясно же: Мюллер — коллекционер, и к тому же очень подозрительный тип! Лонги — художник. А значит, Мюллер отправил типа из поезда сюда с одной-единственной целью…

— …украсть картину Лонги! — воскликнул Пэ-Пэ, которому непременно нужно было первым произнести что-нибудь умное. — Блестяще! И как только я сам до этого не додумался!

— Ладно, — сказал я. — Значит, мы с вами напали на банду похитителей картин. Но при чём тут месье Корусант?

— Возможно, он что-то обнаружил. А может, он вообще секретный агент, который скрывался под маской скромного учителя и вёл подпольную шпионскую жизнь, полную тревог и опасностей!

— Слушай, Пэ-Пэ, это ты со своими бреднями полон тревог и опасностей! Дай нам с Матильдой сосредоточиться и всё как следует обдумать.

Но вообще-то всё и так уже было обдумано. Я посмотрел на Матильду и понял, что наши мысли совпадают. Оставалось только угомонить Пэ-Пэ, что она и сделала, взяв его под руку.

— Если верить записке, — сказала она, — картина будет украдена сегодня, 19 февраля. И, по-моему, совершенно ясно, что надо делать.

— Правда? — скептически ухмыльнулся Пэ-Пэ. — Интересно знать, что же.

— Ну… — протянула Матильда, прищурившись. — В общем… Нам нужно здесь переночевать.

— Во дворце?

— Во дворце.

— Ясно, — сказал Пэ-Пэ совершенно спокойно. — У меня есть план.

Теперь уже мы с Матильдой уставились на него, разинув рты.

15. План Пэ-Пэ

Порой я изумляю сам себя.

Если бы я мог, я упал бы перед собой на колени в знак восхищения. И откуда только во мне столько мужества и отваги? Ведь ни один нерв не дрогнул на моём лице, когда Фарамон озвучил свои опасные догадки: напротив, мозг отреагировал со скоростью компьютера и немедленно предложил план такой дьявольской простоты, что мне самому страшно.

— Во-первых, — начал я вполголоса, — необходимо купить еды. Забота о провианте в подобных предприятиях — ключевой момент, и если нам среди ночи вдруг мучительно захочется есть, а провизии под рукой не окажется…

Но я предпочитал даже в мыслях не допускать столь трагического варианта развития событий.

— Дальше, — продолжал я. — Нужно сделать так, чтобы нас заперли во дворце… Я видел под центральной лестницей нечто вроде чуланчика. Думаю, мы втроём как раз поместимся там вместе с сумками. Всё дело в оперативности и собранности.

Фарамон потёр подбородок, прежде чем нерешительно кивнуть: моя последняя ремарка явно выходила за рамки его небогатого словаря. Он возьмёт на себя проблему провианта, а мы с Матильдой тем временем убедимся в надёжности выбранного укрытия. Вопросы есть?

Вопросов не было. Мой план не требовал обсуждений. Оставалось лишь воплотить его в жизнь.

Нашей главной проблемой было большое количество багажа. Как перетащить его в чулан, не привлекая внимания смотрителей? Я советую всем, кто пускается в такого рода приключения, обязательно иметь в составе экспедиции женщин: в подобных случаях они могут очень пригодиться. Воспользовавшись хитростью, которая вообще свойственна женскому полу (я не раз убеждался в этом, наблюдая за своей сестрой), Матильда усыпила бдительность смотрителей, предоставив мне действовать в тени лестницы.

Действовать мне пришлось быстро, потому что приближалось время закрытия. Шумная толпа уже направлялась к выходу. Хоть бы Фарамон успел вернуться! Я заметил во взгляде Матильды тревогу относительно того же самого вопроса и понял, что должен во что бы то ни стало её успокоить. Впрочем, честно говоря, мне и самому было не по себе.

Я предложил взять на себя размещение багажа в чулане из хвастовства: хотелось произвести впечатление. Однако, поскольку никто не будет читать этот дневник, здесь я могу честно признаться: бывают такие моменты, когда мне больше всего на свете хочется побыть кем угодно, но только не Пэ-Пэ де Жанвье. Хоть бы на секундочку почувствовать себя таким же уверенным, как Фарамон, и стать хотя бы на несколько сантиметров повыше.

Я бы отдал за это свой калькулятор, который умеет считать в дробях и вычислять проценты. Потому что теперь, когда от меня потребовались настоящие действия, я почувствовал себя очень маленьким и слабым.

Вдруг кто-то похлопал меня по плечу: это Фарамон воспользовался суматохой перед закрытием и против движения толпы пробрался к нам.

— Скорее, — прошептал он мне в ухо. — Прячемся.

— Бутерброды принёс?

— Не беспокойся, Пэ-Пэ. Тьфу, ну и темень тут! Подвинься-ка, я не умещаюсь!

Надо сказать, что из-за темноты в чулане я немного ошибся относительно его размеров. Пока Фарамон, ругаясь под нос, пытался закрыть за нами дверь, меня вдавило во что-то вроде держателя для швабр. Наконец стало совершенно темно, и Матильда тихонько вскрикнула.

— Ну что ты, не бойся, — прошептал я, пытаясь отодрать от своих рёбер её локоть. — Я рядом.

— Да я знаю, что ты рядом, ты стоишь на моей ноге!

— Помолчите вы! — шёпотом рявкнул Фарамон.

Шум вокруг понемногу утих. Теперь слышны были только усталые шаги смотрителей музея, отголоски разговоров и побрякивание ключей. Вдруг совсем рядом раздался звук, из-за которого все мы вздрогнули: похоже, окна на ночь закрывали железными решётками. А что, если сейчас кто-нибудь заглянет в чулан? Мы все дружно затаили дыхание.

И тут настала абсолютная тишина. Мне показалось, я слышу отдалённый стук молотка, но потом я понял, что это бьётся моё сердце. Нас заперли в пустом дворце до утра — сомнений в этом не оставалось.

16. Призраки Ка-Реццонико

Как рассказать про эту странную ночь? С чего начать? С ожидания в пыльном чулане рядом с Матильдой, стоящей так близко, что я ощущал тёплый аромат её волос? С чувства бесконечной тишины и покинутости? С того, что мы не решались пошевелиться, боясь, что нас обнаружат, и казались себе мышами, угодившими в ловушку? Я не из пугливых, но запомню эту ночь на всю жизнь!

Мне казалось, что, если я начну нормально дышать, шум разнесётся на тысячу километров. Я вспомнил про заброшенный дом, который мы обнаружили однажды летом, когда ездили отдыхать на море. Мы забирались туда, чтобы друг друга пугать и играть в детективов. Мог ли я тогда предположить, что однажды проведу ночь в пустом дворце, выслеживая похитителей картин?

Первым не выдержал Пэ-Пэ.

— У меня клаустрофобия, — пробормотал он.

Видимо, под этим он подразумевал не боязнь закрытых пространств, а кое-что более банальное, потому что, как только мы открыли дверь, он тут же бросился в туалет.

Я же чувствовал себя примерно так, как чувствует кусок картонки, который долго пролежал под ножкой комода, чтобы тот не шатался.

Дворец был погружён во тьму, но предусмотрительный Пэ-Пэ достал из сумки фонарик, электрический луч прорезал темноту, и по потолку поплыли гигантские тени.

Мы шли по пустынным залам, каждый шаг прокатывался по ним гулким эхом, мы жались друг к другу и подскакивали, когда из темноты возникал мрачный силуэт старинного кресла, огромной рамы или статуи раба в просторном зале для балов.

— А-а! — вдруг завопил Пэ-Пэ и уронил фонарик на пол. — Там! Чудовище!

Но это был всего лишь гобелен — правда, изображение на нём было настолько правдоподобным, что я сам чуть не бросился удирать. В свете фонарика все картины вокруг будто оживали, и казалось, портреты провожают нас взглядами. Пытаясь сориентироваться, Матильда зачитывала вслух номера залов, но вообще она, наверное, делала это, чтобы меньше бояться.

Нам нужно было найти удобное укрытие, потому что ждать, видимо, предстояло долго. Одна комната идеально подходила на роль наблюдательного поста: она находилась рядом с залом Пьетро Лонги и имела несколько дверей, ведущих в чуланчики, где в случае опасности можно было укрыться.

В этой комнате мы и разместились. Положили на пол фонарик и сели вокруг него, как вокруг костра: рядом с его лучом было не так страшно, но вот дальше, в темноте, начиналась холодная пустота старого дворца, лабиринт коридоров, залы и двери, чем дальше, тем темнее и мрачнее. Я еле-еле набрался храбрости, чтобы на секунду выскочить из круга света и достать из сумки бутерброды. Мы разговаривали вполголоса, но в тишине каждое слово всё равно казалось оглушительно громким.

Вдруг раздался выстрел, и мы подскочили на месте: это ПэПэ открыл банку колы, и щелчок прокатился по пустынным залам.

— А если наши противники вооружены? — спросил он, вгрызаясь в бутерброд.

Мы не нашли, что на это ответить. Рядом на полу лежал мой перочинный ножик с восемью лезвиями, с ним было как-то спокойнее. Я уже начинал жалеть, что бросил занятия дзюдо.

Матильда сидела напротив и молчала. Она казалась совсем маленькой — наверное, оттого, что плотно завернулась в свою большую куртку, как будто бы мёрзла, а её лицо, усыпанное веснушками, в свете фонарика напоминало звёздное небо.

Время шло, и ожидание становилось всё утомительнее. Я чувствовал, как тяжелеют веки, и в то же время всё внутри меня кипело и клокотало — как однажды, когда я перед сном выпил кофе.

— Я вот думаю, интересно, каково это — почувствовать себя мёртвым, — проговорил Пэ-Пэ. — Я как-то раз попробовал лечь на пол и не двигаться, но уснул. Как ни крути, понять, как чувствуют себя мёртвые, невозможно. Это почти то же самое, как пытаться увидеть в зеркале, как ты выглядишь, когда никто на тебя не смотрит…

— Тс! — вдруг шикнула Матильда и прислушалась.

Я выключил фонарик, и мы снова очутились в полной темноте.

— Но я ещё не допил колу! — заныл Пэ-Пэ.

Мы снова цыкнули на него, и он умолк. Снизу доносились странные звуки: сначала едва слышные, но потом всё более отчётливые — как будто кто-то работает напильником.

Мы на цыпочках проскользнули в маленькое служебное помещение, соединяющее эту комнату с залом Лонги. Через приоткрытую дверь просматривался только один угол зала, но и этого было достаточно, чтобы следить за помещением.

Следующие минуты показались мне вечностью. Шум внизу ненадолго стих, но потом звуки возобновились. На этот раз было похоже на приглушённые рывки, между которыми ненадолго повисала тишина, ещё более тревожная, чем прежде. Что там происходит? Тут какой-то тяжёлый предмет с грохотом упал на пол, и всё снова стихло.

Из нашего наблюдательного пункта невозможно было с точностью определить, откуда доносится шум. Иногда казалось, звук идёт издалека, но временами он был как будто совсем рядом, чуть ли не у нас под боком.

Тут я спохватился, что забыл ножик на полу в комнате, где у нас был пикник… Катастрофа! Теперь его, конечно, обнаружат, и тогда…

— Вот они! — прошептала Матильда, хватая меня за плечо.

Что-то в самом деле двигалось в нашу сторону. Я говорю «что-то», потому что это было нечто нечеловеческое и жуткое: оно шелестело, бормотало и охало, как в страшных снах с привидениями. Ногти Матильды впились мне в плечо, а Пэ-Пэ задрожал так сильно, что дрожь передалась мне в ногу.

— Они здесь! — пробормотал он.

И тут началось. Пэ-Пэ с жутким грохотом уронил фонарик и с воплем бросился бежать! В эту же секунду наше укрытие озарилось ослепительным светом, Матильда вскрикнула и тоже исчезла. Я не раздумывая пнул в сторону источника света, уткнулся во что-то мягкое, раздался чей-то стон, и я воспользовался замешательством противника, чтобы тоже поскорее убраться.

Но противник, похоже, бросился за мной в погоню! Я слышал топот, но не мог понять, сзади он раздаётся или откуда-то спереди, пробирался вслепую, то и дело натыкаясь на двери, шкафы и комоды, и снова бежал — так, будто за мной гонится сам дьявол.

Крики Пэ-Пэ неслись со всех сторон сразу и перемешивались с проклятиями преследователей. Я бросился на лестницу, в несколько гигантских шагов перелетел все ступеньки, рискуя сломать себе шею. Надо было скорее добраться до туалета, единственного места, где можно запереться! А там уж посмотрим…

Но где же Матильда? Неужели её поймали? Надо вернуться на третий этаж и найти её! Нет, это выше моих сил. К тому же есть ведь ещё Пэ-Пэ, которого тоже не слышно…

Внезапно передо мной возникла тёмная фигура. Я попытался увернуться, но налетел прямо на неё: Матильда! Схватив её за руку, я изо всех сил рванул к первой попавшейся двери, мы вместе ввалились внутрь, и я защёлкнул задвижку. Туалет! Мы спасены!

17. Цена лжи

Спасены… Ну, почти. Ведь мы по-прежнему не знали, где Пэ-Пэ.

Простояв под запертой дверью туалета не меньше часа, мы с Матильдой наконец решились выйти, осторожно озираясь по сторонам. Ночные посетители, похоже, ушли, но и Пэ-Пэ нигде не было.

— Думаешь, они его похитили? — дрожащим голосом спросила Матильда.

— Не знаю… Это прямо какой-то страшный сон.

— Что будем делать?

— Не знаю. Правда не знаю. Дождёмся утра и тогда уже что-нибудь придумаем.

— Боюсь, я не смогу уснуть. А что, если они вернутся…

— Не вернутся. Ну и в любом случае, спать будем по очереди.

Мы забрались в стенную нишу — единственное место во всём дворце, которое выглядело более-менее безопасным. По полу и стенам дули сквозняки, и Матильда вся дрожала. Я уговорил её взять мой свитер. У меня рубашка была и так довольно тёплая, к тому же мне всё равно не сиделось на месте. Матильда расположилась на скамеечке, а я тем временем расхаживал по залу, терзаемый угрызениями совести и беспокойством. Я вспоминал, как мы смеялись над Пэ-Пэ и как нелепо было с моей стороны постоянно говорить ему, что бояться совершенно нечего…

С самого начала я повёл себя хуже некуда. Сначала этот конкурс, потом дурацкие попытки впечатлить Матильду — например, глупейшая идея броситься в погоню за незнакомцем из поезда, а потом — просидеть всю ночь в музее. Из-за меня Филибер остался в Париже, Пэ-Пэ похитили, и сами мы по уши в неприятностях. Короче говоря, я бы сейчас никому не пожелал оказаться человеком, которого зовут Фарамон.

— Думаешь, Пьер-Полю грозит опасность? — пробормотала Матильда.

— Конечно же нет. Спи.

Её голос доносился словно откуда-то издалека. Бледный свет луны проникал в нишу, и в полумраке едва угадывалась её маленькая печальная фигурка и огромные, широко раскрытые глаза, которые сверкали во мраке, точно кошачьи.

— Надеюсь, ему удалось спастись…

— Так или иначе, всё произошедшее — моя вина. Если бы не странная идея провести ночь в музее, ничего бы не случилось.

— Но ведь мы тебя поддержали, — возразила Матильда.

— Нет. Если бы не я, всё было бы хорошо.

Я снова стал ходить туда-сюда, чтобы не видеть её глаз.

— Матильда, — решительно позвал я. — Мне надо тебе кое в чём признаться.

Я сразу же испытал облегчение. Я не силён в признаниях, но эта история лежит тяжёлым камнем у меня на душе с самого нашего отъезда из Парижа. Теперь, когда рядом нет Пэ-Пэ, открыться Матильде будет проще.

— Этот конкурс… Я сжульничал, чтобы его выиграть. У меня есть дядя, его зовут Фирмен. Он работает в мэрии. Так вот, когда он узнал про конкурс… Ну, понимаешь, ему это ничего не стоило. Он заранее раздобыл вопросы и темы. Правда, я, как последний осёл, всё равно ухитрился перепутать даты. Ещё бы чуть-чуть — и поездки мне не видать!

Матильда молчала. Но самое трудное было уже позади.

— Хуже всего то, что, если бы не я, с вами бы поехал Филибер. Мой лучший друг. Он к этому конкурсу готовился весь год. Когда объявили результаты, он мне сказал: «Я страшно за тебя рад, Реми. Привези мне какой-нибудь сувенирчик». Понимаешь, он искренне за меня порадовался… По-моему, почти так же сильно, как если бы сам выиграл! Он мне даже отдал рюкзак, который купил специально для поездки. Конечно, если бы я знал, что из-за меня он останется без приза, я бы не стал так поступать, но я-то думал, что у него нет шансов. В общем, так или иначе, теперь уже слишком поздно. Я не решился сказать ему, что сжульничал и занял его место, что повёл себя как последний негодяй…

Матильда у меня за спиной молчала, но я знал, что она меня понимает. Она из тех людей, с кем хочется поговорить, когда на душе паршиво. Откроешься такому человеку — и становится легче. Вот доверяться моей маме — это совсем другое дело. С ней что-нибудь обсуждать — себе дороже. Она вечно всего боится, даёт мне с собой всё больше и больше тёплых свитеров, носовых платков и разных полезных номеров телефона; в итоге мой рюкзак доверху набивается её тревогами и беспокойством, и я взрываюсь от злости, и всё идёт наперекосяк. Но ведь, если подумать, она в этом не виновата… В общем, в итоге я всякий раз чувствую себя ужасно, потому что теперь и она тоже расстроена.

Например, в тот день, когда мама узнала, что я выиграл конкурс, она достала бутылку шипучки и пригласила дядю Фирмена на ужин. Это был худший вечер в моей жизни: счастливая мама пошла в другую комнату за фотографиями своего свадебного путешествия, а дядя Фирмен захмелел и подмигивал мне, выглядывая из-за бокала и беспрерывно произнося тосты.

— Реми, сынок, что случилось? Тебе торт не нравится? — беспокоилась мама.

А я сгорал от стыда из-за того, что она так гордится мной, и из-за того, что она испекла шоколадный «маркиз», украшенный засахаренным миндалём и какао-порошком, она всегда печёт его мне ко дню рождения, потому что это мой любимый торт. Негромко работал телевизор, и в конце концов мы с дядей уселись перед экраном, а мама стала грустно убирать со стола остатки праздничного угощения.

Рассказать всё это Матильде я не мог. Иногда я завидую им, ей и Пэ-Пэ, потому что у них обычные семьи и нет никакого дяди Фирмена, который поёт за столом и жульничает в конкурсах, нет матери, которая всхлипывает на кухне, и отца, которого вытаскивают к десерту в виде фотографий в альбоме… Конечно, каждому по заслугам, но мне часто снится, что я лежу у себя в кровати, сейчас утро, и слышно, как за стеной в ванной бреется отец. Не знаю почему, но, когда я вспоминаю этот звук, на глаза наворачиваются слёзы.

Наконец я всё-таки повернулся к Матильде. Кажется, ещё никогда в жизни я не говорил так много. Подошёл к скамейке. Матильда не двигалась. Она подложила под голову локоть и мирно спала, завернувшись в свою огромную куртку.

Интересно, давно она спит? Теперь уже не понять. Я сел рядом с ней и погрузился в размышления. А утром мы убежали из музея, выбравшись через окно и забыв все свои сумки в чулане для швабр.

18. Погоня

Люси, пишу тебе самое главное. Всё было напрасно. Из зала Лонги в эту ночь не пропало ни одного полотна…

Они все висят на месте, в рядочек, как положено. Только Пьер-Поля похитили, вот и всё, чего мы добились! Его похитили, в этом нет никаких сомнений — как и в том, что месье Корусант бесследно исчез.

Это Реми первым заметил куртку, которая висела на ручке окна, выбитого похитителями. В одном из карманов лежала записка, всего несколько слов:

«Ваш друг у нас. Ничего не делайте, не звоните в полицию. Иначе…»

Это так страшно — видеть куртку человека и не знать, что с ним произошло. Пьер-Поль, конечно, невыносим, но представить его в руках бессовестных незнакомцев — невыносимее в сто раз! Мне казалось, что он вот-вот появится, как будто ничего не было. При свете дня всё стало окончательно похоже на дурной сон — вот только я не спала, и какие-то вполне реальные люди наяву угрожали нам расправиться с Пьер-Полем, если мы не выполним их требований.

Мы шли по пустынной Венеции, ошарашенные событиями прошедшей ночи. Реми был ужасно бледный, потому что совсем не спал. Занимался день, по каналам ходили пароходы-автобусы, кошки выскакивали из мусорных урн, под мостами плавали конфетти. Я и забыла о карнавале, на котором так мечтала побывать.

К счастью, у Реми от покупки сэндвичей осталась сдача, всего несколько монет, но на горячий шоколад нам хватило. Правда, было как-то неловко тратить деньги Пьер-Поля без него.

Реми молчал, но я знала, что он думает о том же. Оставалось ждать и надеяться, что нам вернут Пьер-Поля целым и невредимым. Шоколад был какой-то горький, а ещё я спохватилась, что так и не отдала Реми свитер.

Вдруг он дёрнул меня за рукав и потащил из кафе.

— Мы же ещё не заплатили!

— Не сейчас. За нами следят!

Я мельком увидела силуэт незнакомца, который вышел из кафе вслед за нами. Мы побежали по первой попавшейся улочке — и бежали, бежали, бежали всё быстрее и быстрее! Страшный сон продолжался. За нами кто-то гнался, прерывисто дыша. Поклясться я не могла, но, по-моему, он звал нас по именам.

Интересно, это один из ночных посетителей музея? Нам во что бы то ни стало надо было от него убежать. Реми тянул меня за руку, и мне казалось, что я уже никогда не смогу нормально дышать.

В какой-то момент мы резко свернули в более тёмную улочку, где оказался один жилой подъезд. Реми втолкнул меня внутрь, и мы укрылись за тяжёлой дверью.

Незнакомец приближался. Вот он остановился рядом с нами, как будто засомневался, но через мгновенье побежал дальше. Это был довольно толстый человечек, симпатичный на вид, — такого трудно принять за опасного похитителя.

— Бессмысленно его преследовать, — сказал Реми. — Этим мы только подвергнем опасности Пэ-Пэ.

У меня подгибались колени. Мы дождались, пока незнакомец отойдёт на приличное расстояние, выбрались из укрытия и побежали в обратном направлении. Через несколько минут мы были на площади Сан-Марко.

Ноги принесли нас к старинному кафе, украшенному изысканной деревянной отделкой и росписью. На плиточном полу перед кафе стояли столики. Называлось кафе «Флориан» или как-то так. Несмотря на ранний час, почти все места за столиками были заняты, и голуби шныряли вокруг, отбирая друг у друга крошки от свежих булок.

Внутри, за стеклом, мы увидели того самого толстяка: он с кем-то разговаривал, отчаянно жестикулируя. Его собеседник, стоящий к нам спиной, тоже выглядел крайне взволнованным и воздевал руки к небу.

И ты знаешь, Люси, кто это был? Ты не поверишь! Месье Корусант!

19. Рассказ месье Корусанта

— Дорогие дети, позвольте мне объясниться.

Мы сидели за столиком все вчетвером: незнакомец, господин Корусант, Реми и я, — и перед нами стояло полное блюдо пирожных.

— Да, это я во всём виноват. Если бы не моя безграничная глупость, ничего этого не произошло бы. В ту ночь в поезде меня разбудила нестерпимая жажда. Не представляю, который был час… Когда мы остановились на вокзале в Милане, все вы крепко спали. Остановка была долгой, я увидел на соседней платформе освещённый бар, сошёл с поезда и купил бутылку минералки, из предосторожности захватив с собой чемодан… В ночных поездах полно воров и прочих преступников, так что, по правде говоря, я терпеть не могу путешествовать железной дорогой.

Утолив жажду, я вернулся в вагон, отыскал в темноте свою полку и вскоре снова заснул.

На мгновенье месье Корусант умолк, жуя кусок пирожного, а потом тихо продолжил:

— Со мной сыграла злую шутку моя рассеянность. В спешке я перепутал поезда… А когда несколько часов спустя проснулся, состав вёз меня в противоположном направлении — в Швейцарию. Господи боже! Как я мог обмануть доверие нашего уважаемого директора, ваших родителей и, главное, — вас самих, мои дорогие дети?

Учитель налил себе полный стакан шоколада. С перекошенным галстуком-бабочкой и всклокоченными волосами на голове он выглядел таким несчастным, что невозможно было на него сердиться.

— Если бы не синьор Колибри, мой потрясающий итальянский коллега, которого я случайно встретил в поезде, я бы вас никогда не нашёл.

Толстяк церемонно поклонился.

— Что же мне было делать? — продолжал учитель. — Сообщить вашим родителям? Обратиться в полицию и раз и навсегда проститься с репутацией воспитателя юных душ? Синьор Колибри любезно предложил привезти меня сюда на автомобиле. Со вчерашнего дня мы с ним прочёсывали Венецию вдоль и поперёк, силясь вас разыскать, и сегодня я собирался идти сдаваться властям. Но, слава богу, вы нашлись.

— Мы — да, а вот де Жанвье — нет, — напомнил Реми. — Пьер-Поля похитили, и если мы обратимся в полицию, то можем ему навредить.

— Да-да. Это очень опасно. Так вы говорите, ни одна картина из музея не пропала? Если синьор Колибри не будет возражать, я бы предложил нам всем вместе снова посетить Ка-Реццонико. Синьор Колибри — большой знаток Венеции, он будет нам крайне полезен.

— Si, si![19] — согласился радушный итальянец. — Я в вашем полнейшем распоряжении!

Оттого, что месье Корусант нашёлся, на душе стало гораздо спокойнее. Только у Реми вид по-прежнему был мрачный, и по дороге во дворец я взяла его за руку.

20. Загадка картины

Если мы найдём Пэ-Пэ, я клянусь больше никогда не называть его Пэ-Пэ Дежавю.

В зале Лонги я вспомнил, как мы сидели здесь с Пэ-Пэ и Матильдой, и у меня защипало в носу. Где-то он теперь? Сдержат ли похитители обещание?

Хорошо ещё, что месье Корусант теперь с нами. К тому же потеряли мы только одного учителя, а нашли сразу двоих: худощавого месье Корусанта в его лимонном жилете и толстого синьора Колибри, который обливался потом под тёплым пиджаком. Они оба стали пристально рассматривать картины, придвигая стёкла очков к самому полотну и с видом знатоков что-то обсуждая.

«Ридотто» и «Носорог» казались мне почти родными — совсем как картинка, которая висит у меня в комнате: закат над морем, где по белой пене волн летит кораблик.

Мы сбегали вниз в кладовку, чтобы потихоньку вытащить оттуда сумки, и вернулись в зал к учителям.

— Друзья, друзья! — закричали они, взволнованно размахивая руками. — Эврика!

Месье Корусант достал из кармана толстую лупу и внимательно изучал картину, на которой был изображён художник у себя в мастерской. На заднем плане на стене висели его картины — «Носорог» и «Ридотто», очень тщательно прорисованные. Забавнее всего было то, что в уголочке красовалась в том числе и та самая картина, на которую мы сейчас смотрели. С помощью лупы на ней тоже можно было разглядеть «Носорога», «Ридотто» и художника у себя в студии, совсем крошечных, не больше почтовой марки. Эта картина была как матрёшка: в большой — маленькая, в маленькой — ещё меньше…

«Иль Питторе», — значилось на медной табличке. Так называлась картина, что в переводе означает «Художник». Но ведь это и было последнее неизвестное слово в тайной записке!

— 1764-й, — подтвердил синьор Колибри. — Эта работа Лонги отличаедза потрясаюсчей техникой!

— Простите, уважаемый коллега, но я позволю себе не согласиться с вами, — сказал месье Корусант. — Это полотно — подделка.

— Подделька?

Мы с Матильдой разом ахнули.

— Мама миа! — воскликнул синьор Колибри. — Вы в этом уверенный?

— Абсолютно уверенный, мой дражайший друг. Взгляните на репродукцию у меня в путеводителе. Дата на картине располагается под подписью художника, не так ли? А теперь посмотрите на полотно: здесь дата стоит над подписью! Нет никаких сомнений, что мы имеем дело с подделкой!

— Но как искусно! — пробормотал синьор Колибри. — Дадже нет возмоджности заподазривать краджу!

— Подождите, — сказал я, краснея и страшно робея оттого, что перебиваю такой учёный спор. — Я тут подумал… Матильда, помнишь того студента художественного училища, которого я встретил здесь вчера? Он копировал именно эту картину! Может, это и был тот самый незнакомец из поезда?

— Браво, дорогой Реми! — воскликнул месье Корусант.

Люди вокруг уже начинали оглядываться, поэтому учитель понизил голос и тихонько добавил:

— Мы двигаемся семимильными шагами! Вот только, на мой взгляд, это слишком сложное полотно, чтобы скопировать его за одно утро.

— А что, если копия была сделана заранее? — предложил я. — Может, её нарисовали где-нибудь в другом месте? Матильда рассказывала, что у незнакомца в поезде был чемодан. Возможно, копия лежала в нём, и там же был сложенный мольберт и все необходимые материалы, чтобы притвориться, что студент собирается копировать работу мастера. В таком случае утром ему нужно было всего лишь добавить незначительные детали, осмотреться и вернуться среди ночи, чтобы произвести подмену!

— Блестяще! — похвалил месье Корусант. — Наверняка всё произошло именно так. Мой юный друг, ваша прозорливость делает вам честь!

Я понятия не имел, что означает эта самая «прозорливость», но, по-моему, я в тот момент стал красный как помидор.

Больше нам в Ка-Реццонико делать было нечего, так что мы покинули дворец под растерянным взглядом билетного контролёра: он, наверное, ещё никогда в жизни не видел, чтобы иностранные школьники с таким усердием изо дня в день посещали один и тот же музей. Если бы бедняга узнал правду, он бы грохнулся в обморок.

21. Догадка синьора Колибри

Люси, ты, наверное, скажешь: ну хорошо, загадку картины вы разгадали, но ведь Пьер-Поль так до сих пор и не найден!

Да, не представляю, что бы мы делали, если бы не проницательность нашего нового друга, гениального синьора Колибри. Воодушевлённые успехом, мы провели срочное совещание на площади, сидя на краю фонтана, в воде которого весело поблёскивало солнце.

— Могли бы вы, поджалуйста, показать мне письмо от похитителей? — попросил синьор Колибри. — В юности я изучал графологию и, возмоджно, обнаруджу какую-нибудь подсказку.

Он взял записку, стал вертеть её так и эдак и разглядывать в лупу кривой почерк похитителей, но никаких подсказок не находил. Он уже почти сдался, как вдруг, посмотрев листок на просвет, воскликнул от радости.

— Водяные дзнаки! Брависсимо!

Мы с Реми удивлённо вытаращили глаза. Что ещё за дзнаки?

— Водяные знаки, — объяснил месье Корусант, — это рисунок, который напечатан как бы внутри бумаги, такие изображения бывают, например, на денежных банкнотах. История водяных знаков уводит нас в далёкую…

— Прошу прощения, мой дорогой коллега, — перебил его синьор Колибри. — Но я думаю, что сейчас не время для подробных пояснений. Я узнаю эти дзнаки — это гербовая бумага отеля «Даниэли». Очевидно, именно там и располоджились похитители, и, возмоджно, именно там мы и найдём нашего юного де Дзанда.

Я чуть его не расцеловала! Месье Корусант принялся бегать вокруг фонтана и улюлюкать, как индеец, и у Реми лицо прямо сияло. Он пожал синьору Колибри руку и воскликнул:

— Скорее бежим туда, освободим Пьер-Поля и сдадим всю эту банду карабинерам!

— Я понимаю ваш юношеский пыл, — сказал месье Корусант. — Но подумайте, мой дорогой Реми. Мы имеем дело с профессиональными преступниками: один неверный шаг — и мы можем всё испортить. Осмотрительность и скорость — вот ключи к успеху.

Последняя фраза учителя была очень похожа на то, что сказал бы сейчас Пьер-Поль. И тут месье Корусант изложил нам свой план, настолько сложный и запутанный, что я даже рассказывать тебе не буду, дорогая Люси. Да это и необязательно, потому что ты скоро обо всём узнаешь, да и к тому же месье Корусант сам запутался, пока распределял между нами роли.

Мы отправились в отель «Даниэли». Пока всё казалось элементарно. Но на самом деле нас ждали новые испытания.

Начать с того, что мы напрочь забыли про карнавал. Мы двигались в направлении отеля, но с каждой улочкой толпа вокруг нас становилась всё более плотной и непроходимой. Пульчинеллы, маркизы в напудренных париках и полумасках, корсары в алых кителях, коломбины в пышных платьях с оборками лунного цвета… Люси, как жаль, что тебя там не было!

Мосты опутывали цветные ленты серпантина, с неба дождём сыпались кружочки конфетти, люди кричали и водили хороводы: всё это было невероятно здорово и красиво, но в то же время немного пугало. Одни лица скрывались за шёлковыми масками и карнавальными очками, усыпанными золотыми и серебряными блёстками, другие — за длинными носами из папье-маше, третьи едва угадывались под треуголками и огромными бархатными беретами, а некоторые были раскрашены, как у тайских танцовщиц. Мы будто попали в книжку с картинками, в которой перепутались костюмы разных эпох. А удивительнее всего было то, что среди всего этого маскарада у нас четверых был самый необычный вид!

Как хорошо, что синьор Колибри выполнял роль нашего гида. Мы прошли вдоль берега Большого канала, в этом месте он очень широкий. Плавучие средства всех цветов, лодки, гондолы, моторки плыли вслед за вапоретто, везущим пассажиров на крошечный остров Сан-Джорджио Маджоре.

Отель «Даниэли» находился в той части города, которая нам пока была незнакома, Пьер-Поль сказал бы, что она расположена у самого начала хобота слона. Мне показалось, что мы шли к нему не меньше часа. Шум, толпа, волнение — от всего этого у меня гудела голова.

— Ну вот мы и на месте, — объявил месье Корусант. — Соберёмся с духом, друзья мои, нам понадобится отвага!

Он с торжественным видом потрепал нас обоих по щекам, а синьор Колибри тем временем крадучись направился к стойке администратора.

22. Месье Корусант крадёт гондолу

Наконец-то мне выпал шанс проявить себя. Я страшно волновался, сознавая опасность дела, и даже слегка дрожал, как перед забегом или футбольным матчем. Я представлял себе ПэПэ привязанным к стулу и уже видел, как озарится его лицо, когда я перережу верёвку перочинным ножом, как он будет мне благодарен и как станет гордиться мною мама, когда узнает о моих подвигах.

Однако всё пошло не так, как я себе воображал.

Фойе отеля «Даниэли» похоже на вокзал. На стенах огромные часы, повсюду тележки с чемоданами, коридорные в красных костюмах и шапочках носят на руках пуделей усталых старушек. Честно говоря, если бы не Пэ-Пэ, ноги бы моей здесь не было! Всё в золоте, в завитушках, кругом колонны и резьба, как на часах с маятником в доме у тёти Марселины — мама о таких мечтает…

Не знаю, с чего месье Корусанту вздумалось притворяться англичанином. Его план представлял собой какую-то несусветную кашу — например, когда мы обнаружим номер похитителей, я должен был позвонить им и, зажав нос пальцами, гнусавым неузнаваемым голосом попросить спуститься.

Сам учитель уселся в кресло и осматривал фойе, скрывшись за газетой. Время от времени он восклицал: «Heaven!.. Wonderful!.. Yes, my boy!..»[20] — и произношение у него было просто ужасное.

Я между тем не сводил глаз с лестницы, а синьор Колибри безуспешно пытался заглянуть в книгу регистрации гостей, чтобы найти там какую-нибудь немецкую фамилию. В конце концов он поднял на меня глаза, полные отчаяния, и выразительно развёл руками. Так у нас никогда ничего не получится, но ведь это был план месье Корусанта, а я кто такой? Всего лишь семиклассник-второгодник.

— Нужно менять стратегию, — сказала мне Матильда.

Да, что ни говори, команда из нас четверых получилась не очень. Я даже почти пожалел, что мы с Матильдой действуем не сами по себе. Наверняка мы бы вдвоём…

— В дзадней части отеля есть есчё один вход, — вдруг сказал синьор Колибри. — Нуджно попробовать с той стороны. Я поднимусь и расспрошу горничных, si?

Наконец-то хоть одна здравая мысль!

Мы вышли из отеля, свернули за угол и скоро оказались на узком причале, который тянулся вдоль всей задней стены «Даниэли».

— Смотрите! — закричала Матильда. — Это он! Они его ведут!

Несколько силуэтов, озираясь и пригибаясь, появились из тени здания и шли, толкая перед собой другой силуэт, который брыкался и кричал:

— Отпустите меня, мерзкие твари! Вы не представляете, с кем имеете дело!

Конечно, это был он, невыносимый Пьер-Поль де Жанвье, и на долю секунды мне стало жаль его похитителей!

Но вот они подвели его к краю пристани, подхватили на руки, будто бессловесный мешок, и бросили на дно гондолы, которая, похоже, нарочно их там поджидала.

— Мы опоздали! Они сейчас уплывут вместе с Пэ-Пэ и картиной!

— Скорее! — закричала Матильда, вцепившись в рукав месье Корусанта и топая ногами от бессилия.

— Мамма миа! Мамма миа! — повторял многоуважаемый коллега нашего учителя. — Какая траджедия!

— Нет! — вдруг заявил месье Корусант, горделиво выпятив грудь.

В его спокойствии было что-то пугающее. Преступники уже плыли прочь, ловко орудуя шестом.

— Настало время перейти Рубикон! — воскликнул наш учитель. — Мы тоже украдём гондолу!

Мы уставились на него вытаращив глаза. Неужели это тот самый месье Корусант, который учит нас в школе? Без лишних размышлений он прыгнул в ближайшее судно и принялся отвязывать швартовы. Затем, сняв пиджак, аккуратно уложил его на скамью, засучил рукава рубашки, поплевал на ладони и взялся за шест.

— Без паники. В детстве я неплохо управлял лодкой в деревне у бабушки, а река у нас была такая же мелкая, как эти их каналы.

Если вы никогда не преследовали похитителей, которые уплывают от вас по каналу в гондоле с художественным шедевром на борту, то вряд ли сможете понять наши чувства. Месье Корусант принялся распевать, налегая на шест с силой, которой я, признаюсь, никак не ожидал от этого человека в очках и фланелевом жилете. Но главное — мы двигались! Сначала — зигзагом, но потом всё ровнее и ровнее… Правда, гондольер похитителей тем временем летел вперёд как сумасшедший. Несмотря на усилия месье Корусанта, было ясно, что с каждым толчком шеста мы отстаём от преступников всё больше. Не так-то просто соревноваться с профессионалом в соломенной шляпе! Справа и слева открывался лабиринт узких каналов — точь-в-точь в ширину наших лодок. С дьявольской ловкостью венецианец свернул в один из каналов в самую последнюю секунду, и наш учитель вынужден был долго вертеться и разворачиваться, чтобы попасть в нужное ответвление и снова взять след беглецов.

И всё же ничто не нарушало приподнятого состояния духа месье Корусанта, и он продолжал зычным голосом распевать:

— Вперёд, о Харо-о-он, ты — душ перевозчик! Мчи свою лодку по чёрной воде реки, именуемой Стии-икс![21]

Гондола незнакомца неумолимо отдалялась. Его сообщник хохотал и махал нам платком, краем глаза посматривая на ПэПэ, который выглядел неважно — то ли так сильно перепугался, то ли укачало.

— Скорее, ну скорее же! — кричала Матильда.

Но гондола наша была слишком перегружена, особенно со стороны синьора Колибри — там вода даже временами перехлёстывала через край. Канал становился шире, впереди показалось что-то просторное и ярко-голубое: мы выходили в лагуну. Сами того не заметив, мы описали внутри города полный круг и вернулись в точку, с которой начали, а добились лишь того, что месье Корусант совершенно выбился из сил и теперь тяжело дышал и опасно скрёб гондолой о фасады домов. Всё пропало.

Вдруг Матильда вскрикнула: в гондоле похитителей один из силуэтов встал в полный рост и занёс над головой некий предмет.

— Это де Джанье! — взвизгнул синьор Колибри. — Смотрите! Он гродзится выбросить в воду картину!

Это и в самом деле был Пьер-Поль. Он стоял в лодке и размахивал в воздухе единственным оружием против похитителей, которое смог отыскать: полотном де Лонги. Ну и Пэ-Пэ! Похитители остолбенели и смотрели на него, не решаясь пошевелиться. Неужели он правда сделает это? Бросит в мутные воды канала один из алмазов мирового культурного наследия? Я знал, что ПэПэ способен на что угодно — даже на такой безумный поступок.

В нашей лодке все тоже затаили дыхание.

— Осторожно! — вдруг закричала Матильда.

Но было поздно. Гондольер потихоньку вытянул из воды шест и занёс его над головой бедняги Пэ-Пэ, который и не подозревал, какая опасность над ним нависла.

В этот момент гондола проплывала под мостом, последним перед выходом в лагуну. Шест зацепился за перила моста, гондольер пошатнулся, но вроде бы удержался на ногах — и всё же через секунду, замахав руками в воздухе, с оглушительным всплеском рухнул в воду прямо посреди широкого канала.

— Ура! — закричал месье Корусант. — Они сейчас перевернутся!

Гондола преступников и в самом деле опасно накренилась, из неё по очереди выпали оба похитителя, и только Пэ-Пэ уцепился за борт. Несколько триумфальных толчков шестом — и мы его наконец нагнали, предоставив злодеям болтаться в ледяной воде, по поверхности которой распластались, подобно гигантским листьям кувшинок, полы их промокших плащей.

23. Рассказ Пьер-Поля

Вот так я, Пьер-Поль де Жанвье, мозг 7 «Б», чудом избежал страшной гибели.

Никогда ещё мне не были столь милы неприятная наружность моего товарища Фарамона и добрейшее обличье славной Матильды. Мы все рыдали и смеялись, обнимались и издавали крики радости. Месье Корусант, чудесным образом обнаруженный, попытался исполнить несколько куплетов весёлой тирольской песни, и голова его была окружена нимбом сияния лагуны, когда все мы торжественно качали его на руках.

Затем настало время объяснений: мне рассказали о рассеянности месье Корусанта, о том, откуда взялся синьор Колибри, и о потрясающих логических рассуждениях, которые привели моих друзей сюда. Что же до меня, то я в нескольких сжатых фразах описал свои ночные злоключения: про приступ ужаса, который выдал наше местонахождение, про моё заключение в номере отеля, про то, как геройски я держался… и про то, как, в сущности, жалок я был и напуган.

— Я в самом деле уж было решил, что настал мой последний час. И вдруг подумал о своей сестре, которой, если я не вернусь, придётся всю жизнь раскаиваться из-за того, что она стащила мои водонепроницаемые часы. Я хотел объявить голодовку, чтобы заставить их меня освободить, но это оказалось выше моих сил. Со мной хорошо обращались, даже заказали мне среди ночи спагетти, колу и карамельный пудинг, потому что вид у меня был очень бледный. Они вообще не знали, что теперь со мной делать, я явно не входил в их планы. Обсуждали это прямо при мне, думая, что я не понимаю по-немецки. Тогда-то я и узнал, что высокого господина в тирольской шляпе зовут профессор Хайнц и это он сел в поезд в открытом поле: остановил его с помощью световых сигналов, потому что не желал, чтобы его видели на вокзале. Это известный фальсификатор, за которым охотится полиция, и работает он на Мюллера. Что же до его сообщника, толстяка Франца, то он тоже был в поезде. Из осторожности они путешествовали врозь, и это их разговор ты, Матильда, слышала ночью за дверью нашего купе. «Герр профессор» — это был Хайнц, а не месье Корусант, как мы с вами решили.

— А картина? — спросила Матильда, намазывая мне бутерброд.

— Наши догадки оказались верны. Они собирались передать картину Мюллеру, чья яхта стоит на причале в Большом канале. Взяли меня с собой и направлялись туда, но в этот момент вы нас перехватили.

— А ты решил помахать картиной над водой, чтобы их напугать! — добавил Реми и одобрительно похлопал меня по плечу.

— Ох! — вздохнул я с искренностью, которая удивила меня самого. — По правде говоря, я сделал это не подумав. Мне было так страшно, что я бы запросто нырнул в воду вместе с ней.

Это правда. Я пережил столько потрясений, что мне было уже не до того, чтобы притворяться храбрецом. К тому же эти два дня, полные опасностей, научили меня смирению…

Я успел представить себе худшее и оценить степень безнадёжности своего положения, а заодно понять, насколько я одинок. Погрузившись в жестокий и враждебный мир, я осознал, как тщеславны и честолюбивы были мои прежние жизненные принципы. Моим похитителям не было никакого дела до причастных оборотов, теоремы Пифагора и латинского падежа аблативус абсолютус, а ведь прежде всё это представлялось мне ключами к цивилизованному существованию. В свои двенадцать лет я уже носил толстые очки, знал высоту горы Жербье-де-Жон[22], множественное число от слова templum[23] и монолог Гарпагона[24], но все эти познания не могли вытащить меня из западни, в которую я попал.

Что бы сделал на моём месте Фарамон? Я так до сих пор и не знаю, каким образом он выиграл конкурс, но он-то, по крайней мере, не заорал от ужаса там, в тёмной комнате. Что же до Матильды, то она, хоть и девчонка, запросто ездит зайцем на вапоретто, и ей ничего не стоит поболтать со смотрителями музея, чтобы отвлечь их внимание… Конечно, когда у тебя очки и ты младше своих одноклассников на два года, жизнь трудна и полна опасностей. Но, если бы не это похищение, из которого я вышел героем, я бы выглядел очень невзрачно рядом со своими друзьями.

— Впрочем, — сказал я в заключение, — во всех этих трагических событиях был и положительный момент…

— Какой? — спросили все хором.

— Мне удалось попрактиковаться в немецком, ведь у нас скоро контрольная.

— Узнаю старину Пэ-Пэ! — сказал Фарамон и засмеялся.

Я тоже засмеялся, хотя на самом-то деле Фарамон ошибается: меня теперь не узнать, я сильно изменился за эти дни. Во всяком случае, мне самому так кажется.

24. Матильда дописывает письмо

Люси, ты спросишь, что случилось с преступниками?

Полицейский катер выловил их из воды, как несчастный плавучий мусор. Они во всём признались: и в похищении Пэ-Пэ, и в краже картины. Благодаря нам карабинеры смогли обыскать катер Мюллера, пока тот купался в море.

Что же касается картины, то она вернётся во дворец Реццонико с новой табличкой, на которой напишут: «Возвращено в музей благодаря Реми Фарамону, Пьер-Полю де Жанвье и Матильде Блондан». Представляешь, настоящая слава! Но сейчас я мечтаю только об одном: принять ванну в гостиничном номере и наконец-то как следует выспаться!

Синьор Колибри приглашает нас сегодня в ресторан и вызвался быть нашим переводчиком до конца поездки. Ты не представляешь, как это здорово — снова быть вместе, наконец спокойно наслаждаться прогулками по Венеции и любоваться прекрасными вещами, которых мы не замечали, пока гонялись за похитителями! Мне не терпится увидеть здесь всё-всё: церкви, музеи, дворцы! Вот только в Ка-Реццонико что-то больше не хочется, он у меня уже из ушей лезет…

Ну ладно, потом всё тебе расскажу. Надо поскорее отправить письмо. Вот только поверишь ли ты мне, когда будешь его читать? Клянусь, я ничего не выдумала!

Ну а вообще мой классный руководитель был прав: Пьер-Поль и Реми — очень хорошие. Надо будет тебе с ними как-нибудь познакомиться. Правда, Пьер-Поль пользуется своим положением спасённого от неминуемой гибели, и все должны с ним носиться, но вообще-то его можно понять. Я не представляю, что бы со мной было, окажись я на его месте, а если бы не присутствие духа Реми в ту ночь, кто знает… Но я предпочитаю об этом не думать — и о том, какие лица будут у моих родителей, когда я им позвоню, тоже. Интересно, они рассердятся? Будут с ума сходить от беспокойства? Неважно! Всё равно я, честно говоря, рада показать им, что мне уже не три года, хотя быть маленькой — это иногда намного удобнее. Ты на это, конечно, скажешь, что я слишком много рассуждаю.

25. Последнее слово Реми

Ну вот и подошло к концу наше приключение — и красивый блокнот Матильды тоже.

Я тут его полистал и заметил, что не всегда был справедлив к Пьер-Полю. Ведь, в конце концов, именно благодаря ему мы смогли расшифровать секретное послание и взять след злоумышленников.

А только что, когда мы устраивались в гостиничном номере, он сказал:

— Я хочу пригласить вас с Матильдой в наш летний домик в Бретани! Я там в библиотеке видел старую книгу, в которой говорится о подземном лазе и спрятанном в нём сокровище.

Я сказал, что да, конечно, я приеду, было бы здорово снова собраться вместе — Матильда, Пьер-Поль и я.

— Я тоже за, — сказала Матильда. — По-моему, из нас получается классная команда! Вот только надо бы присматривать за месье Корусантом: без нас он запросто может опять потеряться.

Венеция в самом деле полна ловушек для рассеянного учителя, а у нас сейчас на руках целых два учителя: надо бы удвоить бдительность, если мы хотим, чтобы путешествие закончилось хорошо.

— По-моему, — добавила Матильда, глядя на меня, — мы все заслужили это замечательное путешествие!

Я понял, почему она это сказала, и испытал гордость. Ведь я тоже сыграл не последнюю роль в нашем приключении, а значит, в некотором смысле теперь уже честно заработал право на этот приз.

Что дальше?

Дальше нас ждут пять грандиозных дней, ужин с синьором Колибри и тысяча мест, в которых нужно побывать. Выходя из отеля, Матильда взяла нас с Пьер-Полем под руки, и я понял, каково это — быть совершенно счастливым.

Нельзя сказать, что теперь я себе нравлюсь. Просто если бы сегодня я встретил себя на улице, то не стал бы переходить на другую сторону дороги, вот и всё…

А это уже кое-что.

Сокровище школьного подвала

1. Контрольная

Бывают такие дни, когда лучше бы вообще не вставать с кровати.

Хоть и нельзя сказать, что я нежно люблю наши интернатские подушки.

Сегодня утром, когда прозвенел будильник, на секунду я почувствовал себя шпротиной в масле, запертой в консервной банке. К счастью, через секунду мне на глаза попались собственные босые ноги, торчащие из-под одеяла, и я с трудом, но всё-таки вспомнил, что я — Реми Фарамон, ученик 7 «Б» класса школыинтерната имени Шатобриана, и ничто, включая груду книг, посыпавшуюся мне на голову, когда я потянулся выключить будильник, не могло спасти меня от контрольной по естествознанию.

Понятное дело, в класс я заявился последним. Холод стоял собачий — знаете, как бывает мартовским утром, будто нарочно придуманным на радость школьным воспитателям[25]. Наш, по фамилии Подшофе, противненько дул на кофе, уютно устроившись за запотевшим стеклом столовки, пока завуч стоял на галерее над школьным двором с таким видом, будто руководит эвакуацией с «Титаника».

— Вы как всегда пунктуальны, Фарамон! — пролаял он сверху при виде меня. — Поспешите занять своё место в строю!

«Строем» он называет класс. Месье Абзац, наш завуч, в прошлой жизни, видимо, командовал кавалерией. Ноги колесом, подбородок задран вверх: можно подумать, он вечно тянет за невидимые поводья лошади. Во время занятий ходит по коридорам, прищёлкивая языком под усами, и шаги его жутко напоминают топот копыт, аж мурашки по телу.

Я ускорил шаг, пытаясь одновременно доесть бутерброд и повторить то немногое, что было мне известно о размножении позвоночных. Ничего не вышло ни с тем, ни с другим: хлеб из столовки похож на жвачку, только пузыри из него не надуешь. Варенье потекло по подбородку и шмякнулось на тетрадь по естествознанию, которую я с таким трудом вытаскивал из портфеля, чтобы ещё разок что-нибудь повторить. Впрочем, всё равно невозможно расшифровать иероглифы, которые там понаписаны… Разборчивым получился только рисунок на полях, где наш учитель естествознания, месье Трусье, изображён висящим на виселице.

Остальные уже выстроились перед классом и смотрели на меня посмеиваясь. Особенно девчонки выглядели довольными: румяные (ещё бы, ведь они завтракали дома!), и прямо по глазам видно, что выучили всё о беременности шиншилл.

Евлалия Бонтан, мой персональный враг, наматывала косичку на указательный палец и что-то бубнила себе под нос. Обычно мне на девчонок плевать, особенно на тех, которые учат латынь. Но Евлалия Бонтан — это не девчонка… Она носит зубную пластинку, садится всегда за первую парту и с восторженной улыбкой весь урок не сводит с учителя глаз, потому что некоторые из наших педагогов играют с её отцом в теннис. Особенно здорово у неё получается на естествознании с горелкой для опытов: зажигает её с таким видом, как будто это свеча, а парта — маленький алтарь во славу месье Трусье.

Евлалия и Пэ-Пэ — настоящий кошмар для учеников вроде меня, которые с трудом перебиваются с натянутой тройки на круглую двойку. Пэ-Пэ — это Пьер-Поль де Жанвье, он же Пэ-Пэ Дежавю, совокупность всех лучших в мире качеств и враг номер один Евлалии Бонтан. Эх, вот бы на контрольной сесть рядом с ним… Но Пэ-Пэ на проверочных работах всегда прикрывает свой листок рукой, и к тому же я вдруг вспомнил, что ведь он сегодня не придёт на урок и, пока я тут сражаюсь с тетрадными страницами, которые разносит по двору порывами ветра, он сладко спит в своей уютной постельке и горя не знает.

Нет, что ни говори, день начинался так себе.

— Тебе, кажется, сегодня исполняется тринадцать? — прошептал у меня за спиной ненавистный голос Евлалии. — Поздравляю тебя от всего сердца, Реми…

Хуже всего то, что она говорила это совершенно искренне. Если бы в эту самую секунду не появился учитель, побрякивая связкой ключей, думаю, я бы ей врезал.

2. Преступление

Всё, контрольная неотвратима. Месье Трусье чудом избежал автомобильных аварий, переломов ног и тропической лихорадки, которыми мы в своём воображении устилали его дорогу от дома до школы. Матильда посмотрела на меня, потихоньку развела руками, как бы говоря: «Ничего не поделаешь!», и оба мы скрепя сердце приготовились войти в класс.

Но что это? Месье Трусье всё возился и возился с замком, а дверь не открывалась.

— Упф! Хмф! — пыхтел учитель, укутанный в тёплое пальто. — Не понимаю… Замки они сменили, что ли…

При каждом повороте ключа стеклянное окошко в верхней части двери вздрагивало. Но всё было напрасно: дверь твёрдо стояла на своём, словно чувствовала молчаливую поддержку всего класса. Ну то есть нет, я оговорился: не всего класса. Евлалия выглядела обеспокоенной.

— Месье, хотите, я подержу ваш портфель? — предложила она. — Так вам будет удобнее.

Учитель, красный как помидор, с бородой, которая от усилий встала дыбом, как шерсть разъярённого кота, примерял по очереди разные ключи, шумно дыша через нос и задвинув на лоб очки. Зрелище было потрясающее! Я украдкой глянул на наручные часы: прошло уже десять минут урока, на контрольную времени теперь наверняка не хватит…

— Так! Что здесь происходит? — раздался голос месье Абзаца, который торопливым шагом двигался в нашу сторону в сопровождении воспитателя-коротышки. — А, это вы, месье Трусье! Дверь не открывается? Позвольте мне. Эти замки такие чувствительные — похоже, они плохо переносят холода.

Он взял в руки связку ключей, отодвинул самых любопытных учеников и с заправским видом повернул ключ.

Но дверь его сноровка ничуть не впечатлила: она по-прежнему не открывалась.

— Как странно, — проговорил завуч. — Похоже, что-то блокирует замок изнутри. Я войду через 21-й кабинет.

Два класса естествознания, кабинеты 20 и 21, сообщаются посредством внутренней двери. Месье Абзац в сопровождении всего нашего класса вошёл в 21-й, который, к счастью, в этот час оказался не занят, и с помощью универсального ключа, открывающего все внутренние замки, отпер дверь между классами.

Однако стоило завучу заглянуть внутрь, как он в ужасе отшатнулся.

— Назад! — скомандовал он и, раскинув руки в стороны, преградил нам путь. — Все назад! Подшофе, отведите учащихся в класс самостоятельных занятий и сбегайте за медсестрой.

При упоминании медсестры девочки зашептались. Все толкались и пытались разглядеть хоть что-нибудь через приоткрытую дверь. Я немного поработал локтями и ухитрился заглянуть через плечо месье Абзаца, и увиденное поразило меня сильнее, чем я мог предположить.

— Ого! — воскликнула Матильда, которой её легендарная изворотливость помогла протиснуться в первый ряд. — Что тут могло произойти?

В кабинете номер 20 — том самом, где проходят уроки естествознания, — царила картина полного разорения. Подобный хаос можно встретить разве что в шкафу у Пэ-Пэ Дежавю.

Колбы, реторты, пробирки и прочие лабораторные стекляшки были вдребезги разбиты, и осколки устилали пол. Витрины шкафов с коллекцией месье Трусье тоже будто снесло ураганом.

— Мои окаменелости! Мои скелеты грызунов! Мои мензурки! — приговаривал он, постепенно оценивая масштаб разрушения.

От разбитых склянок, в которых Трусье консервировал, как груши в ликёре, разных мёртвых существ, поднималась нестерпимая вонь. Банка чернил разлилась по анатомическим таблицам, кафедра была завалена книгами, в общем — абсолютнейший разгром!

Матильда толкнула меня локтем в бок.

— Смотри! — шёпотом крикнула она мне прямо в ухо.

В ту же секунду месье Абзац наконец управился с напором любопытных и закрыл за собой дверь.

Но я всё-таки успел заметить, что к косяку второй двери — той, что ведёт во двор, — привалилось бездыханное тело месье Штатива, нашего школьного лаборанта…

И тут нас всех повели в кабинет самостоятельных занятий.

3. Обман

Надо ли говорить, что никто из нас и не подумал доставать учебники. Все говорили только об одном — о «преступлении в 20-м»: делились подробностями увиденного, попутно додумывая и приукрашивая, пока не получилось нечто совершенно невероятное.

В школе Шатобриана никогда ничего не происходит. Это старое каменное здание, с виду мрачное и замшелое, несмотря на красивое название. Единственное, что тут вообще происходит, — это чемпионат по футболу, в котором мы довольно регулярно выигрываем. В этом году я не смог играть в последнем матче из-за дурацкой простуды, и нашу команду выкинули из второго тура. Короче говоря, на фоне унылого конца триместра сегодняшнее событие было настоящим громом среди ясного неба!

Мы с Матильдой отсели подальше, за стол в глубине класса, откуда можно было наблюдать за происходящим во дворе.

В кабинет естествознания по очереди явилось всё школьное начальство: запыхавшийся директор, его заместитель мадам Лелонг с воздетыми к небу руками, экономка и, наконец, месье Починю, школьный сторож, который по совместительству выполняет в нашем учебном заведении все мелкие работы и которого можно узнать по вечной кепке, надвинутой на самые брови.

Учителя, прибывавшие в школу ко второму уроку, тоже в порядке очереди подходили к приоткрытой двери поинтересоваться, что там такое. Весь класс самостоятельных занятий приклеился к окнам, и в конце концов мы увидели, как из-за приоткрытой двери показалась жертва нападения — месье Штатив, которого вели под руки завуч и директор.

— Уф, — выдохнула Матильда. — Он просто был без сознания, слава богу…

Матильда права, месье Штатив — классный парень. За глаза мы зовём его «профессор Реактив», потому что у него вечно ошалевший вид и рубашки в пятнах от химических веществ. Он живёт в маленькой комнатке на верхнем этаже интерната, подготавливает всё для опытов и никогда не отказывается помочь с домашкой по химии.

Ясное дело, я был страшно рад видеть его целым и невредимым. Но, честно говоря, почувствовал что-то вроде разочарования, когда он вышел из кабинета естествознания на своих двоих. Преступление без трупа — это примерно как школьный год без футбольного чемпионата. Я-то думал, наконец-то у нас произошло настоящее преступление! Ну хотя бы дурацкая контрольная отменилась… Уже кое-что.

— Слушай! — вдруг воскликнула Матильда, наморщив лоб. — Как же убийца смог выйти из кабинета?

— Какой ещё убийца? Ведь никто не убит.

— Ну ведь на месье Штатива было совершено покушение. Вряд ли он сам ради удовольствия так расколошматил кабинет!

Что в Матильде неприятно, так это то, что она никогда не теряется. Даже если ты ей чётко и ясно объяснишь, в чём её ошибка, она так всё перевернёт, что обязательно получится, как будто она права, а ты — нет.

И всё же в целом мы с ней хорошо ладим. Обычно в школе мы просто здороваемся и прощаемся, у неё свои подружки, у меня свои друзья. Но как только что-нибудь идёт не так, мы тут же объединяемся, уж не знаю почему, и держимся друг за друга, как магниты, которые притягиваются даже через толстый лист картона.

Сейчас меня раздражало её воодушевление. Возможно, из-за того, что ещё несколько минут назад я и сам испытывал нечто подобное. Но теперь-то чего дёргаться, когда никакого преступления нет?

— Как он вышел? — переспросил я. — Не знаю. Видимо, через дверь, как все люди.

Матильда вскинула брови.

— Через какую дверь? Та, которая выходит во двор, была заблокирована телом месье Штатива. Что же касается второй двери — той, что выходит в 21-й, то ты ведь помнишь: её при нас отпер месье Абзац!

— И что с того? — спросил я, рассерженный её надменным тоном.

— Что с того? — переспросила она. — А то, что теперь становится совершенно очевидно…

Не успела Матильда договорить, как дверь класса распахнулась и на пороге возник месье Абзац.

Наш завуч обожает вот так врываться — внезапно, чтобы все подскочили от неожиданности. При его появлении нужно тут же встать по стойке смирно и моментально очистить парту от всего, что не скроется от его орлиного глаза: шпаргалок, жвачек, бумажных гадалок и карикатур на учителей.

Впрочем, на этот раз порядок на партах волновал его меньше всего.

— Воспитанники интерната! — протрубил завуч. — В кабинет директора, сейчас же! А все остальные — собирайте вещи, у нас чрезвычайная ситуация, утренние занятия отменяются.

Он решительно развернулся на каблуках и вышел из класса, захлопнув за собой дверь. Ага, получается, развлечения ещё не закончились!

4. У директора

Вызов к директору назвать развлечением язык не поворачивается, особенно когда это касается нас, интернатников. К директору вызывают, когда ты что-то натворил и должен получить соответствующее наказание — директору решать, какое именно. Когда тебе велят явиться к нему в кабинет, это верный знак: как маленькая каменная сова во дворе у тёти Марселин меняет цвет в зависимости от предстоящих перемен в погоде, так вызов к директору безошибочно предсказывает, что сейчас кому-то хорошенько достанется.

Директор никогда не кричит и не злится. Всё гораздо хуже. Он у нас юморист. Меня зовёт «Фарамон Великолепный» — видимо, намекает на мои успехи в учёбе и считает, что это ужасно удачная шутка, — он уже почти три года над ней смеётся.

Короче говоря, вызов к директору не самая приятная вещь.

Обычно мы, интернатники, ходим тут хозяевами. Как бы это объяснить… Ну, знаете, как будто школа принадлежит нам, ведь мы тут и спим, и едим, и знаем все тайные закоулки. Остальные приезжают из дома по утрам и вечером уезжают обратно, они тут немного на птичьих правах, как будто просто пришли в гости. Поглядывают на нас с опаской и даже немножко с восхищением, потому что мы-то живём одни, без родителей, и из-за этого кажемся более взрослыми… Что же до нас, то мы «домашних» в открытую презираем, дразним маменькиными сынками, а между собой тихонько им завидуем из-за того, что они каждый вечер возвращаются домой, где их ждут родные братья и сёстры, а не школьные товарищи, которые вечно то зубную щётку у тебя стянут, то ночью, пока ты спишь, намажут пастой.

Хорошо, что у нас есть экономка, мадам Флёри. У неё губная помада пахнет вишней, и она ласково называет нас «малышами», когда нам достаётся в кабинете директора. Ещё есть месье Починю, сторож. Он выдаёт нам посылки и письма, а ещё — шоколад, который тайком таскает с кухни. Мы за это дарим ему марки с конвертов — он их коллекционирует. Пэ-Пэ Дежавю, чьи родители сейчас в Венесуэле, получает письма с огромными марками, красными и зелёными, с попугаями и экзотическими цветами: благодаря такой классной валюте его шкафчик похож на небольшой продуктовый магазинчик, где полки ломятся от сладостей, сухофруктов и рыбных консервов.

Везёт же некоторым! Как же кстати у Пэ-Пэ разболелся зуб! С утра ему не пришлось трястись перед контрольной, а теперь ещё и к директору не попал, а значит, избежит пятнадцати жутких минут, которые всем нам предстоит пережить.

— Как думаешь, чего ему надо? — прошептал Филибер.

Я понятия не имел. Нас было человек двадцать, с четвёртого по седьмой класс, все — из спальни номер два. Мы приготовились к урагану. Каждый раз, когда в школе что-нибудь случается, шишки падают на головы именно нам. Интересно, какая из наших проказ раскрылась на этот раз?

В кабинете директора стояла мёртвая тишина. Я не знаю, как мне это удаётся, но я здорово чувствую атмосферу. Уже по тому, как он сказал: «Входите, господа», — мне стало ясно, что дело наше плохо. Директор, как обычно, переплёл пальцы рук у себя перед носом и раскачивался взад-вперёд, отчего кресло под ним поскрипывало. В тишине это ритмичное поскрипывание казалось громким и ужасно раздражало, а ещё я заметил, что сидя в кресле он не дотягивается ногами до пола. Это очень смешно, если знать, что зовут его месье Шпингалетт, надо будет обязательно рассказать ребятам про эту деталь с коротенькими ногами!

— Господа, — начал он. — Все вы, конечно, знаете, что этой ночью на территории нашего учреждения было совершено жестокое покушение на месье Штатива, преданного и честного лаборанта, которому я хотел бы выразить искреннее сочувствие от лица всего нашего дружного коллектива.

Слово «коллектив» он всегда произносит так, как будто там целых три буквы «л», а мысли для своих речей ищет где-то на потолке у нас над головами. Это ещё одна отличительная черта месье Шпингалетта: разговаривая, он никогда не смотрит в глаза собеседнику, как будто никто из нас не достоин его великих слов и он обращает их к портрету Наполеона, висящему над дверью.

— Не стану скрывать от вас, — продолжал директор после нескольких секунд медитации, — что подобное происшествие может самым пагубным образом отразиться на репутации нашей школы, если информация о случившемся вдруг по недосмотру выйдет за ворота учреждения… Однако обещаю: как руководитель школы имени Шатобриана, я сделаю всё, что в моих силах, чтобы пролить свет на обстоятельства случившегося и навлечь самую тяжёлую кару на голову преступника.

Последние слова директор сопроводил ударом линейки по письменному столу красного дерева. От слов «кара» и «преступник» кровь стынет в жилах. Видимо, именно поэтому взрослые любят их больше, чем нормальные слова «наказание» и «виновный». Так или иначе, от удара линейкой на столе испуганно подпрыгнули скрепки, а ещё я увидел, как Филибер с трудом сглотнул: похоже, от неожиданности проглотил жвачку.

— Вот факты, сформулированные в сжатом виде потерпевшим, — продолжал директор, чрезвычайно довольный эффектом, который произвёл удар линейкой. — Сегодня утром, около семи утра, месье Штатив со свойственной ему пунктуальностью готовился приступить к своим служебным обязанностям, как вдруг заметил свет, горящий в двадцатом кабинете. Заинтригованный, он бесшумно приблизился к двери, намереваясь поймать злоумышленника… Однако, когда месье Штатив вошёл в класс, перед ним возникла незнакомая фигура. Последовала короткая схватка, в ходе которой наш отважный лаборант получил удар тупым предметом по голове, после чего потерял сознание…

Не знаю, что это был за тупой предмет, но шатало оглушённого месье Штатива здорово. Филибер присвистнул и скосил глаза к носу — думаю, этим он выразил мнение всех собравшихся. История была, конечно, та ещё. Но я всё равно не понимал, к чему клонит директор.

А он, призывая в свидетели месье Абзаца, тихо стоящего в углу, вдруг заговорил таким тоном, будто давно раскрыл это преступление:

— Господа, не нужно быть Шерлоком Хоулмсом (звук «оу» получился у него такой долгий, словно он нарочно хотел разозлить нас своим ужасным английским произношением): покушение на лаборанта произошло в столь ранний час — я бы даже назвал его предутренним, что подозреваемым не может быть никто из учащихся, приезжающих из дома к началу занятий.

Я начинал понимать, к чему он клонит. Крепко стиснув зубы, я ждал продолжения.

— Повторяю, — произнёс он. — Оказаться в кабинете номер двадцать прежде, чем месье Починю откроет ворота школы — а делает он это всегда в одно и то же время, в 7:30 утра, — мог лишь тот, кто провёл ночь на территории учебного заведения… Из списка подозреваемых естественным образом исключаются члены администрации и другие сотрудники, которые живут при школе. Таким образом, единственный вывод, который напрашивается в данной ситуации, прозрачен и очевиден…

Он сделал паузу и принялся внимательно изучать собственные ногти. Лишь после этого он наконец договорил:

— Да. Не нужно далеко ходить, чтобы найти виновного, потому что он — среди вас, господа.

Это было уж слишком! Раздался дружный ропот — никто не собирался соглашаться с такими серьёзными обвинениями. Лично я чуть не лопнул от возмущения!

— Тихо, тихо, — попытался нас угомонить директор. — Я бы никого не стал обвинять, если бы у меня не было на то веских причин. Во-первых, согласно описанию месье Штатива, рост нападавшего соответствовал росту восьмиклассника или даже высокого семиклассника…

Мне показалось, или директор при этих словах посмотрел прямо на меня?

— Во-вторых, если рассуждать логически, войти в кабинет естествознания мог только человек, располагающий школьным универсальным ключом. Все мы знаем — не правда ли, месье Абзац? — какой живой интерес вызывает этот ключ у воспитанников интерната. Месье Подшофе сигнализировал мне, что не больше недели назад его экземпляр исчез — его стянули прямо со стола в учительской.

Подобное заявление вызвало уже не просто ропот, а громкий вопль негодования.

— Это не мы! Да зачем нам? Что он нам сделал-то, бедный месье Штатив?

Поднялся настоящий фейерверк протестов и возмущения. Директор скрестил руки на груди и, с улыбкой глядя в потолок, ждал, пока мы немного успокоимся.

— Ну что ж, — продолжил он наконец. — Ваше возмущение, безусловно, чрезвычайно трогательно. Мне даже хотелось бы вам поверить. Но, видите ли, я могу доказать, что мои слова не беспочвенны. У меня есть свидетель. Да-да, вы не ослышались, свидетель, который собственными глазами видел, как один из вас пробрался в двадцатый кабинет за некоторое время до того, как было совершено нападение.

— Да он всё врёт, этот ваш свидетель! — выкрикнул Филибер, не в силах дольше держаться.

— Позвольте, господа, неужели вы будете обвинять во лжи одного из своих товарищей?

Величественным жестом директор попросил свидетеля войти.

Это был Пэ-Пэ Дежавю.

5. В дело вмешивается Пэ-Пэ

— Входите, месье де Жанвье, — изрёк директор, с удовольствием наблюдая за выражениями наших лиц при появлении Пэ-Пэ. — Месье де Жанвье, будьте так любезны, повторите перед своими товарищами то, что вы рассказывали мне.

Пэ-Пэ поклонился и слегка откашлялся — он делает так всегда, когда его вызывают отвечать урок. Из-за больного зуба голова у него была обмотана, и это делало его похожим на пасхальное яйцо в очках.

— С превеликим удовольствием, месье директор… Как я уже имел честь поведать вам, в минувшую ночь судьба забросила меня в маленькую комнатку под самой крышей. Мы на своём ученическом сленге называем её «морг», но вам она более известна под именем «лазарет». Милейшая мадам де Сталь подтвердит, что меня привело туда небольшое недомогание, довольно болезненное, на научном языке обозначаемое благозвучным термином одонталгия. Ну, иногда это ещё называют просто «острая зубная боль»… К слову, моя сестра, Роз-Лиз де Жанвье, нередко страдает от приступов данного недуга, и…

— Молодой человек, боюсь, ваша сестра имеет весьма отдалённое отношение к делу, — перебил его директор. — Давайте по существу, будьте так добры.

— Кхм-кхм! — откашлялся Пэ-Пэ несколько раздражённо. — Так вот, как я уже имел удовольствие отметить, в эту ночь, в ночь, если позволите так выразиться, драматических событий, я неоднократно пробуждался от сильных болевых ощущений в правой стороне десны, которые впоследствии распространились на всю челюсть… Обычно я с лёгкостью переношу любую боль, и всё же… Так вот, по причине одного из этих приступов приблизительно в начале седьмого утра я подошёл к окну, надеясь, что происходящее снаружи несколько отвлечёт меня от болевых ощущений… О, до чего восхитительны эти ранние часы зарождающегося дня…

— И что же вы там увидели? — поторопил его директор.

— Чью-то тень, месье. Точнее говоря, фигуру, силуэт человека, который, озираясь и пригибаясь к земле, точно призрак, скользил в мертвенно-бледном свете зари…

— И что же, вам удалось эту фигуру, этого, как вы выразились, призрака идентифицировать?

— Да, месье директор.

Все задержали дыхание.

— И вы утверждаете, что он находится здесь, среди нас?

— Да, месье директор.

— И вы можете нам на него указать?

— Да, месье директор.

Месье Шпингалетта, похоже, начинала выводить из себя чрезмерная вежливость Пэ-Пэ. Он громко выдохнул и произнёс:

— Де Жанвье, я вас прошу, в интересах следствия и во имя справедливости, назвать нам имя этого человека.

Пэ-Пэ ни секунды не сомневался. Вытянув перед собой руку — будто целясь из пистолета, — он уверенным голосом произнёс:

— Вот он!

Если бы в меня в эту секунду ударила молния, думаю, я и то был бы меньше поражён. Потрясая в воздухе пальцем, Пэ-Пэ с самым уверенным видом указывал на меня!

6. Отчисление

Дальнейшие события развивались невероятно быстро — как в страшном сне. Мне как будто сделали заморозку: голова закружилась, и ноги стали ватными, как в тот раз, когда мне удаляли гланды. Что это взбрело в голову Пэ-Пэ? Я вообще-то никогда не допускаю несправедливости, особенно когда дело касается лично меня. Но на этот раз, когда прошёл шок от удивления, я будто онемел и не мог сказать ни слова в свою защиту. Не знаю, что возмутило меня больше — ложное обвинение или предательство Пэ-Пэ. Оправдаться и доказать свою невиновность можно всегда, но как пережить предательство одного из лучших друзей?

Пэ-Пэ снова ушёл в лазарет, а остальные под присмотром месье Абзаца вернулись в класс самостоятельной работы.

— Ну-с, Фарамон, — протянул директор, когда мы остались одни. — Что вы на это скажете?

— Ничего, месье. Скажу только, что это был не я.

— Ц-ц-ц, — процыкал директор, качая головой. — Не усложняйте положение бессмысленным отрицанием фактов. Де Жанвье абсолютно уверен в своей правоте, а ваш послужной список в школе и прежде никогда не выглядел безупречно…

— Но это был не я, месье.

Потрясённый до глубины души, я всё время повторял одну и ту же фразу. Чего стоило моё слово против слова Дежавю? Если с учёбой у тебя не очень, то и в отбитой плитке на полу в столовой виноват непременно ты, и надписи на двери у завуча тоже, конечно, твоего авторства. Даже если Пэ-Пэ поймают со спичками в кармане, в курении в туалете обвинят не его, а меня! Мало того, что оценки вечно плохие, а тетрадки все исчёрканы красной ручкой и восклицательными знаками, так нужно на меня же повесить ещё и все преступления в мире. Ну вот как такому противостоять?

— Что ж, дело ваше, — вздохнул директор. — Я-то, по правде сказать, ожидал от вас большей готовности к сотрудничеству. Но раз вы продолжаете всё отрицать, придётся созывать педсовет.

Это был удар ниже пояса. Педсовет — худшее изобретение безжалостной взрослой фантазии. Конечно, здесь у нас все о нём слышали, как об африканской саранче или о голоде в Средние века. От одного только слова ощущение такое, будто проглотил кусок наждачной бумаги. И хотя я прекрасно знал, что такая штука существует, это было как если бы мне показали живьём лох-несское чудовище… Для учащегося педсовет почти автоматически означает отчисление. В общем, на день рождения себе такого подарочка точно не пожелаешь.

— В ближайшем будущем никакого наказания для вас не предусмотрено. Естественно, покидать территорию школы вам запрещается. Занятия вы будете посещать как обычно — до тех пор, пока совет не вынесет решение относительно вашей дальнейшей судьбы. Это всё, Фарамон.

Он указал на дверь, и я двинулся в указанном направлении, изо всех сил стараясь держать голову прямо. Чего мне сейчас меньше всего хотелось, так это чтобы директор увидел, что я плачу.

7. Дорогая Матильда!

Как только я вышел во двор, кто-то дёрнул меня за рукав и затащил под укрытие навеса для прогулок. Это была Матильда.

— Что ты тут делаешь? — пробормотал я.

— Не могла же я тебя бросить, — сказала она. — У меня было дурное предчувствие, а потом, пока я тебя ждала, Филибер рассказал, что дела твои плохи. Держи, а то у тебя насморк…

И она протянула мне бумажную салфетку. Увидела, что ли, как я плачу? Я изобразил, будто просто шумно сморкаюсь, благодарный ей за придуманную отговорку. Матильда всегда очень внимательна к таким вещам.

— Ну так что? — спросила она. — Всё плохо?

— Педсовет, — просопел я в ответ.

— Чёрт, чёрт, чёрт три раза! Вот это ты, конечно, вляпался…

Была большая перемена, и все ушли в столовую, во дворе находились только мы одни. Матильда несколько секунд как будто не решалась и наконец спросила:

— Но вообще-то… Ведь это был не ты, правда?

Я вытаращил глаза, не понимая, о чём она, и Матильда стала быстро объяснять:

— Ну, в смысле, это ведь не ты напал на месье Штатива? Нет, конечно, я несу какую-то чушь, прости. Но почему же ты не сказал директору, что это не ты? Ведь надо бороться, надо доказать, что ты невиновен!

— А зачем? — удручённо бросил я. — Так, наверное, даже лучше. Мне до смерти надоели этот интернат, и плохие оценки, и то, что меня вечно оставляют в классе после уроков. Я всегда во всём виноват, ну сколько можно… Одним преступлением больше, одним меньше… Теперь меня отчислят — и всё, тема закрыта.

Вообще-то я говорил не очень искренне. Голова после случившегося была набекрень, но тут я вспомнил про маму — про то, что она скажет, когда узнает эту новость. Она ведь считала, что в интернате я начну лучше учиться!

— Слушай, ну ты совсем! — возмутилась Матильда. — Прости, пожалуйста, но ты меня разочаровываешь!

— Да я всех разочаровываю, — мрачно ответил я. — Жаль, что нет такой работы — профессиональный разочаровыватель… Я бы стал богачом.

— Не говори ерунды! И имей в виду, что я не позволю тебя вот так взять и отчислить. Хочешь ты этого или нет, но ты станешь бороться за свою правоту!

Какая она всё-таки храбрая! Стоит передо мной в огромной куртке, из-за которой кажется тощей как спичка, и готова сразиться хоть со всем светом, в то время как я, мальчишка, только и умею, что оплакивать судьбу и трусливо шмыгать носом.

— Но как тут можно бороться? — спросил я.

— Во-первых, надо пойти и поговорить с Пэ-Пэ: узнать, что это на него нашло, и засунуть ему в глотку его обвинения!

С этими словами она так яростно скрутила помпон на своём шарфе, как будто представила, что откручивает голову Пэ-Пэ.

— Разве не мы вырвали его из лап преступника Мюллера?[26] — возмущённо напомнила она. — Если бы не мы с тобой, он бы до сих пор гнил в плену у похитителей! Хорошо он тебя отблагодарил, ничего не скажешь!

Матильда вздохнула, чтобы перевести дух, и немного более спокойным тоном продолжала:

— А потом надо отыскать месье Корусанта и всё ему рассказать… Он наверняка придумает, что делать.

Месье Корусант — наш учитель истории и географии. Он носит галстуки-бабочки, по поводу и без повода переходит на латынь, но зато всегда защищал меня на классных советах, особенно после наших совместных приключений в Венеции.

— Ну а в-третьих, — завершила Матильда, — нужно составить тебе алиби. Доказать, что ты в эту ночь не покидал своей постели.

— Невозможно, — проговорил я, тяжело сглотнув.

— Это ещё почему?

— Потому что я не был в своей постели.

— Как это?

— Ну то есть был, но не всю ночь, — поправился я, пряча взгляд от её пристальных глаз.

— И где же ты был этой ночью, если не в своей постели?

Я быстро огляделся по сторонам и тихо проговорил, глядя себе под ноги:

— В этом-то и проблема. Я был в кабинете естествознания.

— В двадцатом? В том самом, где…

— Да, — почти шёпотом ответил я. — В том самом, где было совершено нападение на месье Штатива.

8. Фонарик

Давать задний ход было поздно. Я сказал уже слишком много — хотя, судя по ошарашенному виду Матильды, и этого было недостаточно. Ну что ж, ничего не поделаешь, придётся нырять в прорубь с головой.

— Ладно, слушай, — начал я. — Мне не спалось. В девять пришёл Подшофе и погасил свет, я даже сочинение дописать не успел, которое было задано на сегодня. А тут ещё эта контрольная по естествознанию… Пришлось лезть под одеяло с фонариком, чтобы хоть что-нибудь подучить. Но Подшофе каждые пятнадцать минут возвращался с обходом, и приходилось то и дело гасить фонарик и притворяться спящим. Как тут что-нибудь запомнишь?! Обычно под рукой есть Пэ-Пэ со своими тетрадками — у него там всё понятно, нужные места подчёркнуты и обведены… А у меня половина записей куда-то подевалась, я целый час потратил только на то, чтобы их найти. Ну, там, правда, и искать-то было особенно нечего…

— Но у тебя же есть учебник! — перебила мой рассказ Матильда, которая всегда заботится о порядке.

— Я его ещё в начале года подложил под ножку шкафчика, чтобы тот не шатался. Если бы я полез его оттуда вынимать, перебудил бы всю спальню. У меня по естествознанию уже и так хватает плохих оценок — ну и вот, не знаю почему, я как-то распереживался и всё вертелся и вертелся и никак не мог уснуть. А около полуночи натянул поверх пижамы кофту, засунул подушку под одеяло — на случай, если Подшофе тоже замучит бессонница — и бесшумно выскользнул из спальни.

Из столовой потихоньку начинали возвращаться те, кто уже пообедал. Надо было поторопиться: мы рисковали опоздать на вторую обеденную смену.

— И тогда ты пошёл в двадцатый кабинет, — продолжила за меня Матильда, которой, похоже, было совсем не до еды, — чтобы посмотреть, не написано ли на доске задание для контрольной, да?

Я молча кивнул. Мне было стыдно — и не из-за того, что я попытался сжульничать, а потому, что Матильда так быстро об этом догадалась, как будто это для меня совершенно естественный поступок. Я действительно люблю по ночам бродить по пустым коридорам школы. Вокруг тихо, тревожно, и такое ощущение, как будто всё здание в твоём распоряжении.

— Можешь не верить, но это была не первая мысль, которая пришла мне в голову. Сначала я решил просто выйти прогуляться. И вдруг увидел свет лампы, она двигалась по галерее у библиотеки. Я решил, что это Подшофе, и нырнул в первую попавшуюся нишу перед дверью…

— И это оказалась дверь двадцатого кабинета, — усмехнулась Матильда.

— Если ты всё знаешь лучше меня, рассказывай сама!

— Ну ладно, извини, продолжай. Что было дальше?

— На чём я остановился? А, да. В общем, я забился в угол дверной ниши и попытался вжаться в стену, и тут вдруг случилось такое — я в жизни так сильно не пугался! Дверь за спиной внезапно со скрипом приоткрылась — медленно-медленно. Наверное, я её задел плечом, не знаю, но на секунду мне показалось, что там кто-то есть. У меня прямо коленки задрожали, и я — сам не понял как! — ввалился в комнату и спрятался под столом месье Трусье — решил там пересидеть опасность. Вот тут-то мне и пришла в голову идея, что можно посмотреть на доску — ну, чтобы как бы… проверить… нет ли там заданий, ну, понимаешь, для контрольной…

— И сразу после этого ты ушёл из кабинета?

— В час ночи я был уже у себя в постели. Я точно помню, потому что подсчитал, сколько часов мне осталось спать, и обнаружил, что не так уж и много.

— Ты уверен, что никто тебя не видел?

— Абсолютно! Все дрыхли как убитые, а Подшофе ещё и храпел, как лось.

— Значит, никто не сможет тебя выдать, можно не беспокоиться, — подытожила Матильда.

— Ну это как сказать, — проговорил я со вздохом. — Потому что ещё есть фонарик.

Матильда рассмеялась:

— Это не страшно! Если он вдруг вздумает заговорить, просто вынь из него батарейки!

— Дело не в этом, — сказал я. — На нём написано моё имя, и я забыл его в кабинете естествознания.

Матильда вытаращила глаза и разинула рот от изумления — казалось, такое выражение лица у неё теперь останется навсегда.

— Ну ты даёшь, — наконец произнесла она. — Никогда бы не подумала, что можно быть настолько тупым. У тебя ещё нет приза за самую большую тупость?

Продолжить поливать меня грязью она не успела: прозвенел звонок на вторую обеденную смену, и мы побежали занимать места в столовой.

9. Уравнение без ответа

Как всегда по вторникам, обед был отвратительный: свекольный салат, размазанная цветная капуста и мясо, похожее на варёную книжную обложку. Все смотрели на меня и толкали друг друга локтем в бок — я чувствовал себя осуждённым, который в последний раз обедает на свободе.

За десертом Филибер кинул мне записку — листок, сложенный вчетверо, который приземлился мне прямо в тарелку с творогом.

«Не волнуйся, Реми, мы за тебя отомстим!» — прочитал я.

Хоть я и делал вид, что мне всё нипочём, желудок отказывался принимать пищу. Интересно, маме уже сообщили? Она в это время ещё на работе. Значит, у меня есть несколько часов отсрочки…

Во время послеобеденных уроков Матильда жестами показывала мне что-то вроде «держись, всё наладится!». Однако с каждым часом храбрость, которую она мне внушила, всё больше улетучивалась — псу под хвост, как говорит мой дядя Фирмен.

Я прокручивал своё положение в голове, и с каждым разом оно казалось мне всё более безнадёжным. Сначала — обвинения Пэ-Пэ, а вдобавок ещё и забытый в кабинете естествознания фонарик, который, конечно же, объявят вещественным доказательством, как только кто-нибудь его обнаружит…

В какой-то момент месье Пиньо, учитель математики, вызвал меня к доске. А я ведь ни слова не слышал из его объяснений, так что он рассердился:

— Позвольте, Фарамон, ведь в этом уравнении не хватает всего одного неизвестного. Не нужно быть семи пядей во лбу, чтобы его отыскать!

Но в проблеме, которая тревожила меня в настоящий момент, неизвестных было гораздо больше, чем одно. Если перевести моё положение в математические термины месье Пиньо, получалось примерно так: если х — это не Фарамон, как полагает директор, то кто же? И что он делал ночью в кабинете естествознания?

После звонка во дворе ко мне снова подошла Матильда.

— Первым делом попытайся увидеться с Пэ-Пэ, — тихо проговорила она. — А я сегодня подумаю, и завтра обсудим.

Я смотрел, как она выходит за ворота школы, и сердце моё сжималось от тоски. Теперь я остался совершенно один на всём белом свете.

10. Предатель

Чтобы попасть в медпункт, нужно идти по центральной галерее. Оттуда небольшая лесенка ведёт под самую крышу, в кабинет мадам де Сталь. А ещё дальше, за её кабинетом, огороженные стеклянной стенкой, стоят кровати для заболевших. Таким образом, чтобы добраться до Пэ-Пэ, мне предстояло преодолеть препятствие в лице школьной медсестры.

Я дождался окончания вечерних занятий. После них до ужина у нас свободное время. Это лучшая часть дня, когда можно играть в футбол или в карты, читать комиксы, лёжа на кровати, и не прятаться каждый раз, когда слышишь приближающийся топот копыт месье Абзаца.

За окном стемнело. День в это время года длится ровно столько же, сколько уроки. Но сейчас мне это было только на руку. До галереи доберусь незамеченным, а оттуда проскользну под лестницу и буду там дожидаться медсестры.

Каждый день в шесть часов мадам де Сталь покидает свой пост, чтобы выпить чаю в столовой для персонала. Она прошла мимо, не заметив меня, хотя я стоял так близко, что рукав её блузки скользнул по моей щеке. Прошла и закрыла за собой дверь на лестницу.

Я одним махом взлетел наверх. В кабинете сильно пахло дезинфицирующим средством. Обычно мне достаточно бывает его разок вдохнуть — и всё, я уже почти в обмороке. «Бедняжка, какой бледный!» — кричит тогда медсестра, и я, заглянувший в медкабинет из-за ерундовой ссадины, оказываюсь на кушетке, во рту градусник, а рука обмотана манжетой для измерения давления.

Но на этот раз я не обратил внимания на запах. До возвращения мадам де Сталь оставалось не больше десяти минут, так что падать в обморок было некогда.

В медпункте стояла тишина. Нарушал безмолвие только один повторяющийся звук, странное металлическое побрякивание, которое раздавалось с регулярными интервалами и напоминало шум аппарата искусственного дыхания, я видел такой в больничной палате тёти Марселин, когда у неё произошёл сердечный приступ.

Мне стало страшно. А что, если Пэ-Пэ… Я бросился в палату лазарета и, приготовившись к худшему, толкнул стеклянную дверь. От удивления я буквально прирос к полу. В пижаме, с подвязанными зубами, Пэ-Пэ висел в воздухе над кроватью.

Моё появление удивило его не меньше, чем меня — его поза. Заметив меня, он испуганно вскрикнул, задрыгал ногами и шмякнулся на прикроватный коврик. Когда он с ошарашенным видом поднялся, очки висели у него поперёк лица, зацепившись за ухо только одной из дужек.

— Реми! — воскликнул он. — Брат! Как я рад тебя видеть!

— Ну-ну, — проговорил я, не отвечая пожатием на его протянутую руку. — Я смотрю, ты тут не скучаешь.

— Я размышлял.

— В двух с половиной метрах от пола?

— Я прочитал статью в одном научном журнале, который нашёл у сестры, о том, как тренируются космонавты. Невесомость — лучшая стимуляция интеллектуальных способностей…

— Сейчас я тебе простимулирую способности! — воскликнул я, хватая его за воротник пижамы.

— Эй, аккуратней! — возмутился он и попытался защитить лицо руками. — Ведь перед тобой тяжело больной человек. Осложнения могут стоить мне жизни!

— А о моих осложнениях ты не подумал? Молодец, нечего сказать! Устроил человеку неприятности, а сам тут прыгает на батуте!

От злости я придавил Пэ-Пэ к подушке. А он и не отбивался. По части отваги Пэ-Пэ можно сравнить с боксёрской грушей: такой же упитанный и так же неохотно даёт отпор.

— Реми, пожалуйста! — повторял он. — Ради нашей дружбы!

— А на меня ты донёс тоже ради нашей дружбы?

Я встряхнул его, как яблоню, и из карманов пижамы посыпались наполовину обсосанные карамельки.

— Я взываю к твоей гуманности! — кричал Пэ-Пэ, пытаясь поймать конфеты. — Позволь мне объяснить!

На секунду мне даже стало его жаль. Я отпустил его и сел рядом на кровать.

— Слушаю, — сказал я дрожащим от гнева голосом. — Только позаботься о том, чтобы твои объяснения прозвучали убедительно. Иначе обещаю: у тебя больше никогда не будут болеть зубы…

Он поправил на себе пижаму, стараясь сделать это как можно достойнее.

— Так набрасываться на больного… — простонал он. — Пользоваться тем, что силы его истощены…

— Прекрати, — рявкнул я. — А то сейчас у тебя ещё что-нибудь истощится. Я жду объяснений.

— Я бы хотел заметить, — сказал он, возвращая на место очки, — что говорю всё это по принуждению. По старым добрым законам нашего государства…

— Хватит тянуть резину, а то я тебе такие законы покажу, новые и злые! — сказал я и сунул ему под нос кулак.

По-моему, на свете не существует более занудного человека, чем Пэ-Пэ Дежавю. С видом умирающего он забрался под одеяло, потирая распухшую щёку и жмурясь так, будто страдает от нестерпимой боли.

— Послушай, — сказал он. — Я понимаю, что моё поведение могло показаться тебе странным. Однако заметь, что я ни в чём тебя не обвинял.

Я подскочил на месте, и он поспешил продолжить:

— Честное слово! — завопил он. — Я всего лишь сказал, что видел тебя этой ночью во дворе. Это вовсе не означает, что ты — тот, кто напал на месье Штатива!

— А директору показалось, что очень даже означает, — усмехнулся я. — Если ты ещё не в курсе, из-за твоих разглагольствований меня вызывают на педсовет!

— Но ты ведь был этой ночью во дворе? Да или нет?

— Да, но совсем не в то время, о котором ты сказал! И вообще, если даже я там был, это ещё не значит, что ты должен меня выдавать!

— Мне был нужен отвлекающий манёвр, — сказал он, гордо выпятив грудь.

— Чего?

Я не верил собственным ушам.

— Отвлекающий маневр, — повторил он.

Пэ-Пэ с таинственным видом нагнулся ко мне и прищурил глаза. Из-за того, что щека у него была в два раза больше, чем обычно, мне казалось, что передо мной лягушка, которая пытается изобразить бегемота.

— Ну так слушай, — сказал он. — Тут происходят очень странные вещи… Уже вторую ночь подряд по школе расхаживает незнакомец. Сначала я подумал, что это воспитатель или кто-то из учителей совершает ночной обход. Но после нападения на месье Штатива сомнений не остаётся. По ночам в школу приходит кто-то чужой. Кто он? Чего хочет? На сегодняшний момент мне этого выяснить не удалось. Но я твёрдо решил разгадать тайну!

При иных обстоятельствах слова Пэ-Пэ разожгли бы моё любопытство.

— Какой ты молодец, — сказал я с сарказмом. — Но я-то тут при чём?

— Да ты сам подумай! Если мы хотим поймать незваного гостя с поличным, нельзя показывать, что мы его подозреваем. Не найди директор виновного, в данном случае — тебя, как ты думаешь, что бы он сделал?

— Откуда я знаю! Наверное, полицию вызвал бы…

— И наш таинственный гость исчез бы навсегда! — триумфально воскликнул Пэ-Пэ. — А так властям на съедение был брошен подставной подозреваемый, и теперь нарушитель думает, что можно безбоязненно продолжать ночные похождения, так что я уверен: не пройдёт и двух дней, как он объявится снова.

— Подожди, — сказал я. — Ведь на съедение был брошен я. А я не давал согласия на то, чтобы ты использовал меня в своих играх в Шерлока Холмса!

Пэ-Пэ пренебрежительно махнул рукой, показывая, что мои слова совершенно ничего не значат.

— Найдём настоящего нарушителя, — сказал он. — И обвинения, предъявляемые тебе, отпадут сами собой.

Я вынужден был признать, что он прав. И всё-таки его метод поимки преступника был мне не по душе.

— Я понимаю, что поставил тебя не в самое удобное положение, — добавил Пэ-Пэ, как будто прочитал мои мысли. — Но действовать нужно было быстро, и я сымпровизировал. К тому же я знал, что могу рассчитывать на твоё понимание и бесценную самоотверженность.

Он дружески хлопнул меня по плечу — так хозяева похлопывают по спине верных собачек.

В эту самую секунду с лестницы донёсся шум. Я прислушался. Так и есть: кто-то идёт! Мадам де Сталь возвращается? Я лихорадочно стал искать глазами, где бы спрятаться, и тут дверь с грохотом распахнулась.

11. Так тебе и надо!

— Пэ-Пэ! Ах ты гад! Ты за это заплатишь! — раздался чей-то крик.

Кричал Филибер, который явился в сопровождении ещё троих наших, из интерната. Пэ-Пэ с не свойственной ему юркостью соскочил с кровати, схватил стул и, держа его за спинку, выставил перед собой, как будто отгонял дикого зверя.

— Враль! Предатель! Сейчас мы тебя научим, как доносить на друзей!

Ребята бросились догонять Пэ-Пэ. Он носился вокруг кроватей и вопил, как свинья, которую хотят зарезать, а Филибер и остальные пытались загнать его в угол. Бедняга Пэ-Пэ так перепугался, что в конце концов я не выдержал и вмешался:

— Ребята, ладно, хватит. Ему уже достаточно.

— Реми! Ты тут? Сейчас мы этого стукача как следует отделаем! — воскликнул Филибер, размахивая латинским словарём Пэ-Пэ, который собирался обрушить ему на голову.

Я остановил его, а Пэ-Пэ, дрожа, забился в угол, как щитом заслонившись подушкой.

— Как скажешь, Реми, — с лёгким сожалением произнёс Филибер. — Но вообще-то я бы хотел…

— Он уже принёс мне свои извинения, — сказал я. — Ведь принёс, Пэ-Пэ?

Пэ-Пэ отчаянно закивал.

— Но ты можешь это сделать ещё раз, — безжалостно предложил я. — Чтобы остальные тоже послушали.

В конце концов, он ведь вон в какую историю меня затащил, а я его спас от синяков! Так что он у меня в долгу.

— Я приношу тебе, эм-м… свои нижайшие, эмм… — пробормотал он.

Договорить Пэ-Пэ не успел: в комнату ворвалась мадам де Сталь. За шумом драки и беготни никто не услышал её приближения.

— Что здесь происходит? — прогремела медсестра, обводя суровым взглядом наши виноватые лица.

Мадам де Сталь весит не меньше восьмидесяти пяти килограммов, а руки у неё такие мощные, как будто в свободное время она занимается метанием молота. Мы все дрожали от страха.

— Ничего, мадам, — отозвался Пэ-Пэ. — Просто ко мне зашли товарищи узнать, как моё самочувствие. Ну и к тому же они всё равно уже собирались уходить…

— А, ну хорошо-хорошо, — проговорила она, смягчившись.

Филибер с самым ангелоподобным лицом поправил простынку — как будто очень волновался, удобно ли Пэ-Пэ тут лежать.

Ну прямо любящая семья у постели умирающего. Пэ-Пэ с лицом тяжело больного рухнул на кровать, и я похлопал его по плечу.

— Знали бы вы, мадам де Сталь, как это здорово, когда у тебя есть друзья, которые о тебе беспокоятся! — проговорил Пэ-Пэ слабым голосом.

Он натянул одеяло по самые очки и вяло помахал нам рукой. Мы на цыпочках покинули палату. Когда я проходил мимо кровати, Пэ-Пэ задержал меня.

— Никому ни слова! — прошептал он. — Всё сказанное должно остаться между нами!

Я бесшумно выскользнул из комнаты и погасил за собой свет.

12. Тёмная ночь

Спал я в ту ночь плохо, и снился мне сон: вхожу в огромное помещение, шаги звучат гулко, раскатываются эхом. Сначала почти ничего не было видно — один только бесконечный паркет, а потолки настолько высокие, что теряются где-то в темноте. Потом глаза немного привыкли, и я разглядел странные силуэты в чёрных одеждах и белых париках, они окружали меня со всех сторон и были похожи на судей из старинных времён. Прямо передо мной на чём-то вроде трона восседал некто важный — видимо, их главный. Он сидел и стучал по столу деревянным молотком, и я вдруг узнал его, несмотря на парик, скрывавший лицо: это был месье Шпингалетт, наш директор.

— Эй! Реми! Просыпайся!

Я с трудом разлепил один глаз и тут же закрыл его обратно. Надо мной склонялся один из тех самых ужасных силуэтов, которые я только что видел во сне.

— Это я, Пьер-Поль! Просыпайся!

Действительно, надо мной стоял Пэ-Пэ. В толстом халате с вышитым гербом на груди, шея обмотана шарфом, очки сверкают в темноте. С подвязанными щеками голова его напоминала тыкву вроде тех, какие показывают в американских фильмах про Хэллоуин: с двумя отверстиями вместо глаз, и в них — отблески горящей свечи.

Я машинально бросил взгляд на часы: начало третьего ночи.

Он что, с ума сошёл?

— Скорее, одевайся, — тихо проговорил он.

— Зачем? Куда?

— Искать улики! — сказал он, и стёкла очков сверкнули в свете фонарика.

Я нехотя поднялся. Искать улики среди ночи? Да у него, похоже, инфекция от зубов переместилась в мозг!

Но Пэ-Пэ уже тянул меня за руку через спящую спальню. Проходя мимо пункта дежурного, он выключил фонарик и снова включил его, когда мы вышли во двор, — тут я заметил, что он догадался натянуть на фонарик шерстяной носок, чтобы свет был не такой яркий.

— Если ты думаешь, что я намерен всю ночь бегать вокруг школы с этим твоим световым носком, ты сильно ошибаешься.

Но он уже мчался по галерее, быстро-быстро перебирая коротенькими ножками. Хочешь не хочешь, пришлось бежать за ним.

Снаружи оказалось жутко холодно. Хоть я и нацепил куртку с меховой подкладкой, всё равно скоро застучал зубами. Мы потихоньку спустились с галереи во двор, и тут Пэ-Пэ остановился перед кабинетом естествознания — тем самым, где прошлой ночью было совершено нападение на месье Штатива.

— Ключ! — потребовал он.

— Ключ? Какой ещё ключ?

— Ну что значит какой?! Тот, который ты стащил у Подшофе. Чтобы обнаружить улики, нам надо зайти внутрь — по-моему, это очевидно!

— Ничего я у него не стаскивал! — возмутился я. — Ты что, тоже считаешь меня вором?

— Вот незадача! Я был уверен, что это ты! Кто же тогда, если не ты?

Он задумчиво потёр лоб и наконец воскликнул:

— Не беда! Поищем в другом месте.

Когда Пэ-Пэ входит в раж, его не унять. Наверное, примерно так ведёт себя блоха, если нечаянно заскочит в бокал с шампанским. У меня глаза слипались, зуб на зуб не попадал, и вообще эмоций на сегодня был уже перебор.

— Ищи где хочешь, а я пошёл спать.

— Нет, подожди! Вчера ночью я видел, как кто-то выходит из маленькой двери наверху, рядом с библиотекой. Интересно, куда она ведёт.

— Ну ты даёшь, Пэ-Пэ, неужели ты до сих пор не знаешь? — удивился я.

У нас в школе был только один-единственный проход, через который можно тайком выбраться наружу. Все обитатели интерната об этом знали — ну конечно, кроме Пэ-Пэ, который так всего боится, что никогда не пытался сбежать с уроков.

Мы снова поднялись на галерею: там, рядом с библиотекой, была трухлявая дверь, ведущая на небольшой балкончик. А дальше всё просто: перебираешься через ограду балкончика и спускаешься вниз по водосточной трубе. На первый взгляд кажется, что дверью пользоваться нельзя, потому что ручки, отпирающей замок, нет и в помине. Но если просунуть в прорезь листок бумаги, сложенный вчетверо, и с его помощью приподнять щеколду, дверь бесшумно откроется — я показал это Пэ-Пэ.

Через несколько секунд мы были уже на балконе. Задняя стена школы выходит на узкую улочку, в этот поздний час совершенно пустынную, так что Пэ-Пэ мог без опаски посветить вокруг фонариком. Заметь его сейчас кто-нибудь в этом его махровом халате, с толстой филателистической лупой, через которую он внимательно изучал все углы, — точно приняли бы за сумасшедшего.

Я остался у двери — караулить. Мне уже начинало это надоедать, как вдруг Пэ-Пэ тихонько закричал:

— Смотри! Там что-то в кустах!

По всему периметру школы произрастала чахлая растительность. С высоты балкона сквозь листву действительно угадывалось тёмное пятно, напоминавшее мешок.

— Спустись и посмотри, что это! — скомандовал Пэ-Пэ.

— Почему я? Думаешь, мне вообще весело торчать тут и ждать, чего ты там высмотришь? В такой холод!

— Я — мозг операции, — объявил он. — К тому же мне надо беречь халат, он может испачкаться.

Я нехотя повиновался. С Пэ-Пэ вечно так: если нужно что-то сделать, он обязательно придумает, как от этого отвертеться. Я сполз по ледяной трубе, едва не отморозив себе руки, и наконец оказался внизу, в кустах. Я давно не пользовался этим лазом, а сейчас, в поздний и холодный час, спуск показался мне труднее, чем обычно.

В кустах в самом деле обнаружился продолговатый мешок, перевязанный верёвочкой.

— Посвети-ка мне, — прошептал я. — Ничего не видно.

Я с трудом развязал узел. Пальцы от холода не слушались, тем более что Пэ-Пэ сверху меня постоянно отвлекал:

— Ну? Чего там внутри?

— Я не знаю. Похоже на кирку со складной ручкой.

— А ещё что?

— Больше ничего. А, нет, подожди. На ручке инициалы.

Кажется, на рукоятке были вырезаны буквы Ж и Б, наполовину стёртые. Я сунул кирку обратно в мешок, завязал верёвку, положил мешок на место и с трудом забрался по водосточной трубе обратно на балкон.

— Ж. Б.? Это ещё кто такой? — проговорил Пэ-Пэ, потирая подбородок. — И зачем в школе может понадобиться кирка?

— Дождись завтрашнего дня — и тогда твой компьютер в голове, может, заработает, — буркнул я.

Акробатические трюки с трубой меня совершенно измучили, мозг был заморожен, как рыбное филе, и не было никакого желания торчать на этом балконе ещё часок-другой. На галерее мы расстались. Фонарик Пэ-Пэ, конечно, оставил себе, а мне пришлось добираться до постели в полной темноте.

Едва вернувшись, я тут же уснул мёртвым сном.

13. Матильда раскидывает мозгами

На следующий день была среда. Мне пришлось дождаться большой перемены, чтобы рассказать Матильде о нашей ночной вылазке. Она выслушала меня не перебивая, но по блеску в её глазах я догадался, как она жалеет, что её там с нами не было.

— Говоришь, Ж. Б.? — переспросила она. — Это уже неплохой след.

— Да у нас среди учеников наверняка человек десять с такими инициалами, — заметил я без особого энтузиазма.

— Это правда, — согласилась она. — Но я всё-таки думаю, что это кто-то не из интерната. А что, если тебе обо всём этом рассказать директору? О подозрениях Пьер-Поля и о кирке?

— Да он меня засмеёт! Утром, за завтраком, ко мне приходил Подшофе, сказал, что они нашли мой фонарик в кабинете естествознания. Так что теперь у меня никаких шансов…

— Подожди, — сказала Матильда, которую не так просто сбить с толку. — Есть ведь ещё эта история с универсальным ключом. Когда, говоришь, его украли?

— Неделю назад. В прошлый понедельник или вторник.

Глаза её загорелись. У Матильды талант ухватываться за мелкие детали, за такие вещи, на которые другие и внимания-то не обратят. Мой дядя Фирмен называет это «женской интуицией». Вообще-то я не думаю, что девчонки умнее ребят, но с Матильдой дело другое: она умеет подцепить конец какой-нибудь ниточки и терпеливо её разматывать. Она в нашей школе новенькая, пришла только в этом году и, говорят, долго не могла привыкнуть. А потом как ни в чём не бывало завела себе друзей и скоро стала старостой — как будто вообще всегда здесь училась. Теперь именно она ходит разговаривать с учителями, когда нам слишком много задают, и она же присутствует в качестве делегата класса на педсовете и ещё на собраниях, на которых утверждают меню столовой — например, решают, в какой день будет жареная картошка…

— Помнишь, что я пыталась тебе сказать вчера? — продолжала она. — Дверь между классами была заперта на ключ, а вторую, ту, что ведёт во двор, перекрыл месье Штатив. Может, конечно, ночной гость умеет пробираться сквозь стены, но если нет, то он должен был непременно воспользоваться универсальным ключом, чтобы открыть дверь между классами и, уходя, снова её закрыть.

— И что? — спросил я сердито: меня раздражало, что я не понимаю её намёков.

Матильда коснулась указательным пальцем виска.

— Ну пошевели мозгами, Реми! Тот, кто взял в кабинете воспитателей универсальный ключ, и есть ночной гость!

— Ладно, — сказал я, пожав плечами. — Но всё равно непонятно, как нам может помочь эта информация.

Она закатила глаза к небу и покачала головой.

— Очень даже может! Достаточно выяснить, кто посторонний мог прийти в школу днём в прошлый понедельник или вторник, и тогда мы узнаем, кто такой этот Ж. Б.

— А что, если ключ украли ночью? — возразил я, не желая так легко сдаваться.

— Невозможно. На ночь все административные помещения запирают. К тому же я подозреваю, что во время ночных обходов Подшофе держит ключ при себе.

Доводы Матильды звучали логично. Но как же узнать имена посетителей, побывавших в школе на прошлой неделе?

— Ты ничего не помнишь про прошлый понедельник или вторник? — спросила она.

Сколько я ни напрягал мозг, ничего необычного вспомнить не удавалось — если не считать того, что кормили нас в те два дня ещё хуже, чем обычно.

— На обед дали какую-то холодную гадость, потому что кухня была закрыта из-за торжественного мероприятия…

— Мероприятия?

— Ну, какого-то там банкета, что ли… Встреча Сообщества Друзей Чего-то Там…

— Реми, — взмолилась Матильда. — Попытайся вспомнить! Это может быть жутко важно!

— Ну чего я там могу вспомнить? Нас всех отправили в спальни и велели не высовываться. Мы с Филибером пуляли из окна хлебным мякишем в нарядных людей, которые приезжали в школу… А, подожди-ка, вспомнил! Это был съезд Ассоциации бывших учащихся — кажется, так это называется. Сначала перед ними выступал директор в актовом зале, а потом был праздничный фуршет. Я видел, что месье Починю весь вечер таскал ящики с напитками. Уходя, Подшофе даже пошатывался. «Вот это отпраздновал!» — сказал Филибер. После этого школьное начальство ушло обедать. Я ещё подумал тогда, что школьная столовка — не самое подходящее место для проведения торжественных банкетов…

Матильда ликовала.

— Слушай! Всё сходится! Кто-то воспользовался тем, что воспитатель потерял бдительность после фуршета, и стянул у него универсальный ключ, чтобы свободно разгуливать по школе по ночам!

Зазвенел звонок на урок.

— Надо обязательно всё рассказать месье Корусанту. Только он один сможет нам помочь, — быстро проговорила Матильда и побежала к спортзалу.

У девчонок была физкультура, нам предстояло увидеться только на следующем уроке.

И тут — новая неприятность. Пока мы стояли у класса и ждали учителя, притащился Подшофе и объявил, что урока не будет: месье Корусант поскользнулся на льду прямо у школьных ворот и не меньше недели просидит дома.

Вместе с месье Корусантом я потерял последнюю надежду на спасение.

14. В среду вечером

Вообще я очень люблю вторую половину дня в среду[27]. После обеда у меня футбол, а потом до вечера я совершенно свободен. Пьер-Поля забирает к себе на ужин старшая сестра, а за мной иногда приезжает дядя Фирмен, и тогда мы с ним идём в кино. Свободный вечер кажется таким прекрасно-долгим, как будто до следующего учебного дня целая вечность, но очень скоро наступает утро четверга, и начинается очередной длиннющий учебный день. Как всё-таки жаль, что среда бывает только раз в неделю…

Вот только на этот раз вторая половина дня в среду выдалась не очень. Тренировка по футболу отменилась из-за плохой погоды, я остался под домашним арестом в школе и смотрел в окно, как другие расходятся кто куда, и сердце сжималось, как в те выходные, когда мама в отъезде и я вынужден просиживать в школе до понедельника.

Я сыграл партию в шахматном клубе, но мыслями был так далеко, что Филибер почти сразу съел мою ладью. За окнами лил дождь, и в опустевшей школе стало совсем мрачно.

Я немного побродил по общежитию, разыскивая, с кем бы поиграть в пинг-понг, потом растянулся на кровати и почитал книжку. Я не особо люблю читать, мне бывает трудно следить за развитием сюжета. А тут к тому же у героев были английские имена, которые невозможно запомнить, и ужасно занудная героиня — она напомнила мне сестру Пэ-Пэ Роз-Лиз. С тех пор как их родители уехали в Венесуэлу, она присматривает за Пэ-Пэ и забирает его на выходные из школы. Их отец занимается бизнесом и без конца путешествует по всему миру. Моя мама тоже часто ездит в командировки, но по Франции: она торгует справочниками о питании, кулинарными книгами и буклетами под названием «Начните есть лучше».

Однажды я ходил вместе с Пэ-Пэ ужинать к его сестре. Это был кошмар: на ужин мы ели холодный суп из авокадо, разлитый по китайским мисочкам, а потом весь вечер играли в скраббл. Уж лучше ходить ужинать к дяде Фирмену. Мы с ним садимся перед телевизором и едим пиццу, он рассказывает всякие смешные истории, и, если опрокинешь на ковёр стакан, никто не станет падать в обморок…

Вот бы повидаться с Пэ-Пэ и обсудить с ним то, что сказала Матильда… Но его тщательно охраняют в лазарете, и он, наверное, страшно доволен, что избежал ужина у сестры.

Около пяти ко мне вдруг пришёл Подшофе. Меня звала к телефону мама. Я с ужасом ждал этого момента с самого начала. Она не кричала, но так даже хуже. Мрак и ад кромешный. Я, конечно, оправдывался, говорил, что ни в чём не виноват, но она только повторяла грустным голосом: мол, так и знала, что однажды это произойдёт, мои обещания ничего не значат, она совсем одна, и ей не на кого положиться, и вот если бы у меня был отец, уж он-то придумал бы, что со мной делать…

Отец бросил нас, когда мне было три года. Думаю, он просто терпеть не мог детей, кубики на ковре или когда кто-нибудь забирается на диван, на котором отец спокойно лежит и читает газету, вернувшись вечером домой после тяжёлого рабочего дня.

Когда я повесил трубку, за окном уже стемнело. Те, кто провёл вторую половину дня на свободе, начинали потихоньку возвращаться, они смеялись и весело толкались на лестнице.

— Эй, Реми, в карты пойдёшь играть?

В каждом боксе спальни одна за другой зажигались настенные лампы. В воздухе запахло мокрой псиной: с промокших пальто на пол капала вода, по коридору летали ботинки. Мне и сейчас почему-то было очень одиноко, как будто всеобщее веселье не имело ко мне никакого отношения. Я думал о маме. О её голосе, таком далёком, доносящемся откуда-то из глубины телефонной трубки. Я попытался сделать задание по английскому на завтра, но ничего в нём не понял. Да и что проку? Как уже сообщили моей маме, педсовет на тему моего поведения состоится двенадцатого или тринадцатого числа. До него остаётся не больше недели.

К счастью, за несколько минут до звонка на ужин на пороге спальни возник Пэ-Пэ — с чемоданом и вещами, которые брал с собой в лазарет. Щека его немного сдулась, и теперь он напоминал хомяка, который затолкал в рот немного запасов на зиму.

— Я свободен! — сообщил он, горячо пожимая мне руку. — Теперь, когда моё состояние более не представляет опасности, наша маленькая команда снова вместе. Ты рад?

Чтобы отпраздновать эту счастливую новость, он отпер шкафчик и вытащил оттуда горсть сушёного инжира, такого жёсткого, как будто фрукты собирали ещё при короле Людовике XIII. Пэ-Пэ щедрым жестом протянул мне одну штуку, а вторую засунул себе в рот — глаза у него при этом просияли.

— Ты видел Матильду? — спросил он. — Интересно было бы узнать, что она думает о нашей ночной экспедиции. Надеюсь, ты тут не слишком хвастался, воспользовавшись моим отсутствием?

Я пожал плечами и в нескольких словах пересказал ему наш утренний разговор.

— Так-так-так! — воскликнул он. — То есть наш ночной гость — это член Ассоциации бывших учащихся? Хм… Почему бы и нет!

— Если, конечно, это не кто-нибудь из нынешних учеников… — добавил я.

— Невозможно, — твёрдо сказал Пэ-Пэ.

— Почему?

— Объяснение элементарно: я не знаю в нашей школе ни одного ученика, который был бы лысым.

— Лысым?

— Ну да. Во второй вечер я его видел. Ну, он не полностью лысый — только часть волос выбрита на макушке, как у монахов в учебнике по истории.

— Но почему же ты раньше про это не рассказал? — воскликнул я.

— Потому что хотел придержать козырь в рукаве! В конце концов, ведь это я первым взял след. Если бы не я, вы бы про этого человека вообще ничего не знали.

— Вообще-то если бы не ты, мне бы сейчас не грозило отчисление и вéчера среды меня бы не лишили!

— Пф! — фыркнул он. — Какие пустяки, зато благодаря нам воссияет истина!

— Хорошо бы она поскорее воссияла, эта твоя истина, — сказал я. — Иначе мне конец.

Но тут объявили ужин, и мы поспешили вниз — занимать места в столовой.

15. Месье Корусант приходит на помощь

На следующее утро во время урока английского сосед передал мне записку, торопливо накарябанную на листке, вырванном из блокнота:

Встречаемся во дворе в два. Очень важные новости!

Внизу стояла подпись «М.», и Матильда со второго ряда подала мне знак рукой, чтобы показать, что это писала действительно она.

Урок показался мне бесконечным. В конце мадемуазель Пенсил, наша учительница английского, включила старый школьный магнитофон, и нам пришлось хором орать британскую песню о пожаре в Лондоне.

Для подобных обстоятельств у меня есть проверенная техника: я просто открываю и закрываю рот в ритм песне и не издаю ни звука под прикрытием Пэ-Пэ Дежавю, который вопит так, будто его режут.

На перемене мы смогли наконец встретиться с Матильдой во дворе под каштаном. Судя по тому, как яростно она грызла ногти, я понял, что новости действительно важные.

— Я видела месье Корусанта, — с гордостью объявила она.

— Как это? Ведь он сломал ногу или что-то вроде того?

— Я сходила к нему домой, — объяснила она. — С коробкой шоколадных конфет — дорогущей, все недельные сбережения на неё ухнула! Сказала, что пришла по поручению класса — проведать его и пожелать выздоровления…

Двуличность девчонок всегда меня поражала, но Матильде в этом просто нет равных. Она врёт так, что дух захватывает! Лично я врать совершенно не умею, у меня уши тут же становятся красные, ладони намокают и сердце колотится — вот-вот выскочит. А она смотрит прямо в глаза и выглядит такой невинной — любой её выдумке веришь не задумываясь.

— Он живёт в потрясающем старинном доме, с разными там антикварными штуками, и стена до самой крыши оплетена виноградом. Еле нашла. Адрес посмотрела в справочнике, но из-за дождя мопед по дороге заглох, пришлось его толкать и идти пешком, так что к месье Корусанту я пришла насквозь промокшая.

— Давай покороче, — поторопил её Пэ-Пэ, недовольный, что не он находится в центре внимания. — Что ты узнала?

— Я как раз к этому перехожу. Месье Корусант принял меня очень тепло, предложил выпить чаю, пока куртка немного просохнет… Стол у него завален книгами и бумагами, а сверху на бумагах спят кошки. Мы с ним долго болтали обо всём подряд и грызли подмокшее печенье, а потом я потихоньку перевела разговор на его бывших учеников. И вот удача: он — президент той самой ассоциации! На прошлой неделе он был на их фуршете. Вы же знаете месье Корусанта: ему только подбрось тему, и он будет говорить без передышки целый час…

Матильда в этом большой специалист. Когда выдаётся какой-нибудь особенно скучный урок, она задаёт вопрос, который не имеет никакого отношения к теме. Учитель вдохновляется, уходит в бесконечные отступления, а потом удивляется, когда вдруг звенит звонок и оказывается, что он не успел рассказать ничего из запланированного на сегодня…

А Матильда сидит с горящими глазами и слушает его с таким видом, как будто в её жизни нет ничего более интересного, чем традиции хеттов и среднегодовое производство пшеницы в дельте реки По.

— Я сказала: «Представляю, как это любопытно: узнать, что стало с вашими бывшими учениками!» Он ответил: «Вы совершенно правы! Иногда с ними происходят совершенно неожиданные вещи. Как раз на этом фуршете я встретил очаровательного мальчика, который учился в моём классе лет десять назад. Блестящий ученик, разве что немного взбалмошный. В те времена я вёл в школе занятия археологического клуба, и этот мальчик был одним из самых его увлечённых членов. Я и представить себе не мог, что когда-нибудь наши пути снова пересекутся!» — «А как его зовут?» — спросила я с самым невинным видом. Месье Корусант растерянно почесал затылок и сказал: «Вы знаете, должен признаться, я с большим трудом запоминаю имена учеников. Спросите у меня, как зовут фараона VI династии, и я назову его имя тотчас же, как будто мы с ним вчера вместе ужинали! Но что касается учеников… Подождите! Этот мальчик несколько лет назад издал любопытную брошюру об истории нашей школы. Она должна у меня где-то быть…» Из-за гипса передвигаться ему было трудно, поэтому я сама поднялась на небольшую раздвижную лесенку — чтобы дотягиваться до верхних полок книжного шкафа. Честно, я никогда в жизни не видела такого количества книг и столько пыли! Я расчихалась и всё никак не могла остановиться, но наконец увидела эту книжечку…

— Тс-с! — вырвалось у меня, и я схватил Матильду за плечо.

Неподалёку от нас прогуливалась Евлалия Бонтан: сосала лакричный леденец и с любопытством посматривала в нашу сторону.

Увидев, что её заметили, она тут же умотала.

— Всё нормально, — сказал я. — Продолжай.

Матильда, не говоря ни слова, порылась у себя в портфеле, достала оттуда книжку и гордо помахала ею у нас перед носом.

— Месье Корусант дал почитать, — сказала она. — Смотрите!

Книжка с виду была так себе, совсем тоненькая, а на обложке — гравюра, изображавшая нашу школу в допотопные времена. Но самое интересное было не это, а то, что под названием толстыми буквами красовалось имя автора, бывшего ученика месье Корусанта, — и я не выдержал и громко выкрикнул его вслух:

— Жак Белетт!

— Ж. Б.! — громким эхом отозвался Пэ-Пэ Дежавю. — Ж. Б. — это и есть Жак Белетт!

— Да! — подтвердила Матильда. — Всё сходится: инициалы, вечер встречи бывших учеников. К тому же, раз он археолог, понятно, откуда кирка в мешке! А ещё я вот о чём подумала: ночной гость должен хорошо знать школу, чтобы найти наш секретный выход на волю. Только бывший ученик мог знать о заброшенной двери рядом с библиотекой.

— Снимаю шляпу, — пробормотал Пэ-Пэ. — Я вынужден признать: ты меня обошла.

Матильда порозовела от гордости. Я тоже был потрясён её рассуждениями.

— Ключ к разгадке наверняка в этой книге, — сказал я. — Надо поскорее её прочитать.

— Это я беру на себя, — сказал Пэ-Пэ, пряча книжку под пальто. — В конце концов, по истории у меня лучшие оценки во всей школе…

— И тебе не терпится перетянуть одеяло на себя! — договорил я за него.

— Я притворюсь, что у меня снова разболелся зуб, и не пойду на латинский, — объяснил он. — Всё равно я ушёл вперёд на пять уроков. Смогу в абсолютной тишине и покое внимательно почитать этого Ж. Б.

— Это, конечно, классно, — сказала Матильда. — Только вот я из-за вчерашней экспедиции не перевела текст по латыни. Можно я спишу у тебя?

— Честно говоря, мне эта идея не очень, — замялся Пэ-Пэ. — Я перевожу настолько лучше тебя, что мадам Сципион наверняка заподозрит подвох…

— Пэ-Пэ, — пригрозил я. — Если не хочешь, чтобы тебе и вторую щёку перекосило, немедленно дай Матильде тетрадку. Она, между прочим, ради нас вчера моталась к Корусанту!

— Да ладно, ладно! — замямлил он, доставая тетрадь. — Сдаюсь под угрозой физической расправы.

Пэ-Пэ терпеть не может делиться. Свои вещи он одалживает другим с таким видом, как будто расстаётся с зубом мудрости в кабинете у зубного. Хуже всего дело обстоит с математикой: тут свои услуги он предоставляет только в обмен за плату — ещё одно объяснение баснословных запасов провианта, которыми набит его шкафчик. Один несложный пример стоит одной упаковки жвачки, примеры потруднее идут по три упаковки, домашнее задание целиком оценивается минимум в одну плитку шоколада с начинкой и две пачки печенья. Поскольку, несмотря на своё легендарное обжорство, съесть всё это в одиночку он не в состоянии, оставшиеся продукты он перепродаёт тем же самым интернатникам, из которых всё это выкачал. В те вечера, когда на дом задана математика, его шкаф напоминает супермаркет в час пик, только цены тут, естественно, выше и тележку для продуктов покупателям не выдают…

Перемена заканчивалась, и Матильда с Пэ-Пэ убежали на латинский. Через десять минут он вернулся в класс самостоятельных занятий, и лицо его искажала такая боль, будто он — святая Бландина на арене со львами[28]. Отгородившись ранцами, мы спокойно приступили к чтению Жака Белетта.

16. План

«Брошюрка» Жака Белетта, как назвал её месье Корусант, толщиной была страниц в сто, не меньше, и проиллюстрирована изображениями нашей школы в разные века. На первых картинках демонстрировались ранние варианты здания, и там его было почти не узнать. Но по мере того, как мы продвигались всё дальше во времени, постепенно возникала галерея первого этажа, два крыла общежития и островерхая крыша колокольни с круглыми часами, похожими на огромный вытаращенный глаз.

Я как будто листал старый бабушкин фотоальбом. Она частенько вытаскивала его из шкафа, когда я приезжал к ней в деревню на лето. На первых страницах она была маленькой девочкой, и я совсем её не узнавал. Потом понемногу проявлялись её улыбка, прямая осанка, пучок на голове, который тогда ещё не был седым, и я с удивлением обнаруживал знакомые черты в лице молоденькой девушки в длинной — по щиколотку — теннисной юбке…

Ну, правда, школа гораздо старее, чем моя бабушка. Если верить книге Жака Белетта, её построили в конце XVII века. На одной из картинок перед крыльцом позировал кто-то, похожий на мушкетёра в высоких чулках и с ружьём в руках. Подпись к иллюстрации гласила, что уже в те времена в здании располагалась школа: тогда это был религиозный коллеж, в котором иезуиты в рясах заставляли богатых детей из города говорить на латыни.

Дальше история усложнилась. Я с трудом следил за нитью событий, слишком много было подробностей и дат. Кроме битвы при Мариньяно[29], я больше ни одной даты не помню, даже день рождения собственной мамы всё время забываю. А вот Пэ-Пэ Дежавю — тот знает, когда у Генриха IV прорезался первый зуб, поэтому он читал брошюру на бешеной скорости и только успевал послюнявить палец, чтобы с отвратительным причмокиванием перевернуть очередную страницу.

В какой-то момент он вдруг тихонько взвизгнул и указал слюнявым пальцем на примечание внизу страницы. Протянул книгу мне. По всем важным местам тянулся блестящий и довольно отвратительный след, как будто там проползла улитка.

Насколько я понял, после революции школа стала открытой для всех. Бедняки и ремесленники повыгнали оттуда священников и перестроили здания на свой лад: например, часовню превратили в столовую, которая в наше время выполняет функции актового зала.

Что же касается примечания, которое так изумило Пэ-Пэ, оно гласило следующее:

Согласно документам, которые на сегодняшний день обнаружить не удалось, под старым зданием часовни находится крипта. Вход в неё был замурован, но именно здесь должно храниться сокровище религиозного братства. См. план в конце книги.

— Улавливаешь мысль? — прошептал Пэ-Пэ.

Я растерянно помотал головой, и он принялся объяснять:

— Несчастный Фарамон! Ну ведь это очевидно! Жак Белетт — археолог, правильно? И вот он среди ночи пробирается в школу с киркой в мешке… Как думаешь, для чего?

Он не дал мне ответить. Иногда Дежавю в самом деле принимает меня за какого-то недоумка.

— Конечно же, для того, чтобы найти крипту! Ну пошевели же ты мозгами, если у тебя их имеется хоть немного. Жак Белетт хочет откопать сокровища крипты и потихоньку их прикарманить…

— Хорошо… — проговорил я немного ошалело. — Но что же делать?

— Элементарно, Фарамонсон! Найти сокровища раньше, чем он!

Подшофе зыркнул на нас сердитым глазом, и Пэ-Пэ вынужден был слегка понизить голос:

— Смотри. Вот план местности. Здесь — классы. Под ними — заброшенные подвалы. На месте стены раньше была лесенка, по которой можно было через люк спуститься в подвал. И эта лесенка, если я правильно понимаю, выходит непосредственно…

На этот раз настала моя очередь воскликнуть во весь голос:

— В двадцатый кабинет! Тот самый, где было совершено покушение на месье Штатива!

— Точно! — кивнул Пэ-Пэ. — Я же говорил, что, если немного потереть кремень, который служит тебе головой, из него ещё можно высечь искру разума! Жак Белетт, по всей видимости, как раз возвращался со своих ночных подземных работ и в кабинете естествознания был застигнут лаборантом. Завязалась драка, и, если бы не блестящий ум Пьер-Поля де Жанвье, виновный по-прежнему был бы на свободе.

— Виновный вообще-то по-прежнему на свободе, — заметил я. — Может, всё это лишь порождения твоего двинутого мозга. К тому же есть одна загвоздка. Что-то я не видел, чтобы в двадцатый кабинет вела какая-нибудь лестница.

— Вот поэтому-то, — ответил он не задумываясь, — нам просто необходимо сегодня ночью туда пробраться.

— Сегодня ночью? Да ты с ума сошёл! Ты представляешь себе, чем я рискую в своём-то положении?

— А если ты ничего не станешь делать, то рискуешь гораздо больше. Педсовет — и фьють! — прощай, Фарамончик! Нет, ну конечно, я могу отречься от своих показаний, но ведь директор не олух. Он решит, что я попал под твоё дурное влияние и пытаюсь выгородить друга… Нет, это очевидно, выход у нас только один: найти сокровище, разоблачить Белетта и доказать всему миру, что ты невиновен.

Я с трудом сглотнул. Конечно, он прав. Но что, если мы провалим предприятие? Что, если нас поймают? В эту секунду мне захотелось очутиться в нескольких световых годах отсюда, на девственной планете, где ещё даже теоретически никто не мог помыслить о том, чтобы однажды на белый свет появился ПэПэ Дежавю.

17. Матильда злится

— Нет, нет и ещё три раза нет! — сказала Матильда, когда спустя некоторое время Пэ-Пэ посвятил её в наши планы. — Идти туда сегодня вечером — это безумие!

— Но почему? Ведь время поджимает!

— Потому что сегодня вечером у меня танцевальное выступление. И я не смогу пойти с вами.

— В любом случае не может быть и речи о том, чтобы ты тоже туда полезла, — сказал Пэ-Пэ. — Это и так опасно, а уж тащить с собой девчонку…

— Что значит «тащить с собой девчонку»? Скажи ещё, что я вам помешаю!

Она была оскорблена до глубины души. В такие моменты кончик носа у неё белеет, глаза мечут молнии, а пальцы шевелятся, как у кошки, выпускающей когти.

— Он не это хотел сказать, — храбро вмешался я в разговор. — Если вечером в школе застукают девочку, будет страшный скандал. И потом, как ты попадёшь вечером в здание?

— По водосточной трубе, как и наш ночной гость. Да я, между прочим, ловчее вас двоих, вместе взятых. Если ты вдруг забыл, по физкультуре я первая в классе.

— Нет-нет, — стоял я на своём. — Это слишком опасно.

— К тому же директор помешан на дисциплине, — добавил Пэ-Пэ. — Тебя немедленно отчислят.

— А вас, значит, не отчислят?

— Ну, со мной уже и так всё ясно, я почти ничем не рискую. К тому же, если поймают нас с Пэ-Пэ, мы сможем наплести что-нибудь о том, что Пэ-Пэ опять стало плохо и я провожаю его в лазарет…

— Ага, и по дороге вы решили заглянуть в кабинет естествознания — видимо, для того чтобы вставить ему окаменелый зуб мамонта?

Наконец, видя, что нас не переубедить, она вздохнула:

— Ну что ж… Если это сговор, ладно, я не настаиваю. И не надейтесь, что я буду вас упрашивать. Что с того, что я весь вечер моталась под дождём, волокла за собой сломанный мопед и придумывала, как вас выручить! Когда дело доходит до поисков сокровищ — «Пока, Матильда! Возвращайся к своим куколкам!». Все вы, мужики, такие!

Она сердито шмыгнула носом и резким движением накинула на плечи лямки ранца.

— И больше не рассчитывайте на мою помощь! Я уже наигралась в добрую подружку, которая всегда готова пожертвовать собой!

Она бросила на меня мрачный взгляд и, развернувшись, решительно зашагала прочь.

— Ох уж эти девчонки! — пробормотал Пэ-Пэ, утомлённо закатывая глаза к небу.

Я ему не ответил. Я смотрел, как Матильда уходит и школьный ранец болтается у неё на спине. Конечно, мы прогоняли её ради её же блага. Но я терял лучшего друга, и на сердце у меня было тяжело.

18. Призрак

В ту ночь будто нарочно лило как из ведра. Наскоро проглотив ужин, мы легли спать одетыми, чтобы, когда Подшофе уснёт, не тратить время на одевание.

Выглянув из-за занавески бокса, я увидел под дверью в конце коридора полоску света. Я чуть не задохнулся под одеялом в толстой кофте и тяжёлых горных ботинках, но воспитатель всё никак не гасил свет, и до самой полуночи до нас доносилось его покашливание и шарканье.

Наконец всё стихло. Ну, почти всё… Филибер раскатисто храпел, и один маленький пятиклассник по другую сторону от центрального прохода бормотал во сне — видно, что-то снилось ему в бледно-голубом свете ночника, висящего над дверью.

Я бесшумно пробрался в бокс к Пэ-Пэ, растолкал его, и мы выскользнули наружу.

— Что это у тебя такое? — прошептал я, нащупав у него на спине огромный рюкзак, в котором гремели какие-то кастрюли.

Он приложил палец к губам:

— Тс-с! Сверхсекретная сыскная аппаратура…

Мы стояли наверху, на галерее, и двор, залитый дождём, казался отсюда огромным чёрным колодцем. Виднелся свет в дворницкой, а окно директора наверху вдруг погасло.

— Все спят, — сказал я. — Можно идти.

Мы на цыпочках спустились по лестнице, прошли мимо столовой. Собирались уже пересечь внутренний двор, как вдруг Пэ-Пэ схватил меня за плечо.

— Реми! — пробормотал он. — Привидение!

Мы едва успели нырнуть в тень. Наверху по галерее двигалось одинокое алое пятно.

— Что это? — дрожащим голосом спросил Пэ-Пэ.

Если бы я его не удержал, он бы ускакал, как дикий кролик. Красный свет продолжал двигаться дальше. Похоже было на блуждающий огонь (во всяком случае, я его себе представлял примерно так) — о таком обычно только в книгах читаешь, а если вдруг встретишь в жизни, можно просто умереть от ужаса. Огонёк медленно двигался в нашу сторону, раскалённый уголёк, одинокий мерцающий в темноте глаз зверя: в полной тишине он пронёсся у нас над головами и теперь спускался по лестнице…

Где укрыться на просторном пустом дворе? Пэ-Пэ дрожал как осиновый лист, растерянно озираясь по сторонам. Я потянул его за рукав и затащил в единственное укрытие, которое пришло на ум: большое металлическое ограждение, обрезанное снизу и наполовину прикрывающее мальчишеский туалет… Правда, ноги торчали, но в такую тёмную ночь всё-таки был шанс, что нас не заметят. По-моему, сердце у меня ещё никогда не колотилось так сильно, — и стук становился всё громче по мере того, как светящаяся точка с ужасающим пыхтением приближалась к нам. Внезапно металлическую перегородку, за которой мы спрятались, сотрясли короткие тихие удары… и я узнал знакомый и леденящий душу «тыгыдым».

Это было никакое не привидение. Реальность оказалась куда хуже наших фантазий: за перегородкой стоял завуч месье Абзац и преспокойно вытряхивал пепел из курительной трубки всего в нескольких сантиметрах от наших ног…

Мы смотрели, как он, окутанный облаком дыма, уходит прочь. Блуждающий огонёк оказался всего-навсего светящимся кончиком трубки!

Пэ-Пэ Дежавю рядом со мной сдулся, как пробитый мяч. Опасность миновала…

Дрожащим голосом он пробормотал:

— Я, пожалуй, вернусь в спальню и лягу спать. В моём состоянии будет не очень разумно рисковать.

— Ну нет! — воскликнул я, в последний момент хватая его за воротник. — Раз уж мы сюда выбрались, надо довести дело до конца.

— Но медсестра мне строго-настрого запретила…

— Идём! — скомандовал я.

Мы подождали несколько секунд и побежали в кабинет естествознания. Несколько секунд ожидания — это была всего лишь мера предосторожности. Ну и к тому же я хотел дождаться, чтобы коленки перестали дрожать. Только Пьер-Полю про свои коленки я, конечно, говорить не собирался.

19. Секретный лаз

— Пэ-Пэ, — начал я, когда мы подошли к двери. — Мы с тобой, похоже, совсем без мозгов… Как мы туда войдём-то?

— Подожди, — сказал он, роясь в рюкзаке. — Я в одном фильме видел, как это делается.

Он достал пилку для ногтей и принялся с видом опытного взломщика ковыряться ею в замке.

— Не выходит, — вздохнул он. — Наверное, пилка неправильная.

Он уже собирался со вздохом махнуть рукой на нашу затею, и тут я машинально дёрнул за ручку — и дверь открылась.

— У меня что, получилось? — проговорил он, изумлённо уставившись на свою пилку.

— Ну конечно! — усмехнулся я. — Просто дверь была не заперта!

Наконец-то мы находились на месте событий. Только вот где искать? В свете фонарика Пэ-Пэ кабинет представлял собой довольно мрачное зрелище. Скелеты грызунов, стоящие на подставках в стеклянных шкафчиках, отбрасывали на стены гигантские тени. Вдоль доски была натянута анатомическая карта, изображающая человека, с которого полностью содрали кожу. Бычий глаз в склянке с формалином, казалось, не мигая смотрел на нас, и даже проростки бобов в мокрой вате выглядели устрашающе.

Я невольно вздрогнул. Вот не зря я никогда не любил естествознание! В жизни и без того хватает гадостей. Пэ-Пэ принялся рыскать по углам, внимательно изучая пол в поисках люка или лаза, ведущего в подвал.

— Однако, согласно плану, проход должен быть где-то здесь…

Для очистки совести я отодвинул кафедру, но и под ней ничего не обнаружилось… Даже мышиной норки — и той нет. Где же пролезает по ночам наш школьный гость?

Внезапно меня осенило. Я взял у Пэ-Пэ фонарик и открыл шкаф, в котором месье Трусье хранит пробирки и реактивы.

Нижних полок в шкафу не было. Вместо них там оказалась приоткрытая дверь, похожая на те, через которые в старинных домах попадают в угольный погреб. Нашли!

Я не удержался и, подхватив Пэ-Пэ, закружился в безумном танце индейского племени сиу. Я учусь в школе уже три года и все эти три года каждую неделю сидел в нескольких шагах от тайного лаза! Интересно, сколько ещё человек кроме меня, Пэ-Пэ и ночного гостя знают про его существование?

— Он вчера даже дверь за собой не успел закрыть, — заметил Пэ-Пэ. — Ты уверен, что нам следует туда лезть?

По правде говоря, мне хотелось туда лезть ничуть не больше, чем ему. Неприятность секретных лазов — в том, что в них всегда темно, полно паутины и летучих мышей. Все мечтают найти какой-нибудь тайный проход, но, когда находят его, это как приехать к бабушке в деревню и поднять с земли большой камень: никогда не знаешь, что там под ним окажется.

Однако надо мной по-прежнему нависала угроза педсовета… Отступать поздно. Крепко сжав в руке фонарик, я набрал в лёгкие побольше воздуха и осторожно полез внутрь.

Вниз вели несколько деревянных ступенек. Пахло затхлостью и грибами, как в подвале у тёти Марселин, когда она просила меня притащить снизу банку огурцов.

Пэ-Пэ крепко держался за моё плечо, и мы медленно спускались всё ниже, пока не оказались в просторном помещении с бетонным полом.

В углу угадывались ящики, и, когда мы подошли поближе, обнаружили на них толстый слой пыли — по-видимому, они стояли тут, всеми забытые, уже очень давно. В дальней стене была дверь — толстая, деревянная, укреплённая железными гвоздями и закруглённая сверху: такие бывают в старинных тюрьмах.

Она тоже была открыта, и через неё мы вышли в длинный узкий коридор, где пахло сыростью и по стенам стекали капли испарений.

— Подожди, — сказал Пэ-Пэ.

Он захватил с собой книгу Жака Белетта и теперь пытался сориентироваться по карте.

— Если я не ошибаюсь, этот коридор ведёт в самую древнюю часть подвалов.

Его голос эхом отражался от каменных стен и звучал очень необычно: казалось, вокруг меня находится сразу несколько ПэПэ, и все они разговаривают одновременно.

— Надо идти дальше, — сказал он, немного понизив голос. — Там коридор делает поворот и разветвляется. Давай ты вперёд, а я за тобой.

Пэ-Пэ — из тех, кто замыкает ряды, а не из тех, кто идёт первым. Я отважно шагал по коридору, а Дежавю семенил за мной, и в рюкзаке у него что-то шумно бренчало.

Как он и предсказал, вскоре коридор свернул, и мы оказались на перекрёстке, откуда три более узких прохода вели в три разных направления. Который выбрать?

— Пэ-Пэ, перестань греметь рюкзаком! Это бесит.

— Да я вообще не шевелюсь! — обиженно огрызнулся он.

Мы оба склонились над картой и спокойно её разглядывали, но побрякивание продолжалось. Я затаил дыхание и наконец осознал: это гремит не рюкзак Пэ-Пэ…

— В подвале есть ещё кто-то!

Пэ-Пэ испуганно охнул:

— Кто?

— Конечно же, он! Ночной гость! А ты думал, кто? Видимо, сегодня он тоже пришёл.

Пэ-Пэ тихо затараторил:

— Надо убираться отсюда! Я не хочу умереть в полной темноте! Я ещё совсем ребёнок, и меня ждёт блестящее будущее! Подвергая себя бессмысленному риску, мы совершим преступление перед грядущими поколениями, если не убережём мой гений…

— Назад мы точно не пойдём. Если хочешь, оставайся здесь, а я иду дальше.

— Нет, Реми, не бросай меня!

— Тогда заглохни и идём вместе!

Перепуганный Пэ-Пэ был просто невыносим. Но, если бы его не было рядом, если бы не приходилось его поминутно встряхивать, думаю, я и сам удрал бы оттуда — только меня и видели.

Мы пошли по правому коридору, освещая себе путь слабым светом, который выбивался из-под моей ладони: я из предосторожности прикрыл фонарик рукой. Шум тем временем приближался. Что же мы будем делать? Застигнутый на месте преступления, ночной гость почти наверняка станет защищаться. Я сжал в кармане нож, который предусмотрительно захватил с собой: это был перочинный ножик с восемью лезвиями, штопором и отвёрткой — мне подарил его дядя Фирмен. Но мне ещё никогда в жизни не доводилось защищаться складным штопором, и, если что-нибудь пойдёт не так, придётся просто бежать сломя голову…

— Смотри, там свет!

Пока что это был не свет, а только слабое свечение в глубине подземного коридора. Я потушил фонарик, и дальше мы двигались в полной темноте, на ощупь.

Интересно, сколько времени мы вот так шли? Не представляю. Только знаю, что внезапно у меня возникло ощущение, будто почва под ногами разверзлась.

Я покачнулся, попытался ухватиться за Пэ-Пэ, но это не помогло, и я полетел вниз, увлекая за собой товарища вместе с его рюкзаком и чудовищно громыхавшими кастрюлями, которыми тот был набит.

Через мгновение нас ослепил яркий свет фонаря. Мы прилетели прямиком в хищные лапы преступника.

20. Неожиданная встреча

— Реми! Пьер-Поль! Как вы меня напугали!

Это была Матильда, укутанная в куртку с капюшоном, из-под которой выглядывали розовые колготки и балетки.

— Откуда ты тут взялась? А как же выступление?

— Оно уже закончилось, — сказала Матильда, помогая ПэПэ подняться. — Я приехала на мопеде. Ты же не думал, что я позволю вам одним найти сокровище подземелья?

Я чуть её не расцеловал.

— Очень умно! — ворчал Пэ-Пэ, потирая задницу. — Нельзя так пугать людей. Я мог разбиться насмерть!

— Как же ты нашла дорогу? — спросил я.

— Изучила карту, как и вы! В библиотеке тоже есть экземпляр книги Жака Белетта. Я забралась по водосточной трубе (в балетках это очень удобно!), проникла в кабинет естествознания и сразу же нашла там шкаф и секретный лаз. Хорошо, что вы его оставили открытым!

— Мы? — воскликнул Пэ-Пэ. — Да он уже был открыт, когда мы его нашли!

— Но тогда… — проговорила Матильда дрожащим голосом. — Кто же его открыл?

И в ту же секунду стены сотрясли глухие удары. Где-то далеко, в подземелье, кто-то стучал.

— Ночной гость! — проговорил я. — Он здесь!

Удары раздавались с регулярными промежутками, эхом прокатывались по коридорам и утихали. В такой ситуации трудно было разобрать, откуда именно доносится звук.

— Этот коридор — тупик, — сказала Матильда. — Из комнаты нет выхода, перед вашим появлением я исследовала тут каждую стену и ничего не нашла.

Признаться, я восхищался её храбростью: в одиночку я бы ни за что не решился лезть в подземелье. А вот она — полезла! Видимо, слишком сильно оскорбилась, что мы не взяли её с собой.

Она двигалась вперёд вопреки опасностям, ведомая одной лишь гордыней. Девчонки способны на всё, когда задеваешь их за живое. А если бы мы не пришли? Если бы она оказалась здесь, под землёй, одна лицом к лицу с преступником?

Мне даже представить такое было страшно. Втроём мы, по крайней мере, сможем за себя постоять, если потребуется.

— По-моему, выход у нас один, — сказал Пэ-Пэ, уже некоторое время изучавший карту и подпрыгивающий при каждом ударе кирки.

— Какой же?

— Немного подкрепиться. От этих переживаний у меня разыгрался аппетит.

Он недолго думая достал из рюкзака огромный бутерброд с колбасой и с жадностью впился в него зубами.

— Пьер-Поль! — воскликнула Матильда, не веря своим глазам. — Сейчас почти два часа ночи, мы находимся в подземелье, где-то рядом — грабитель, и ты способен думать о еде?!

— Угу! — ответил Пэ-Пэ, жуя с пущим усердием.

— Как ты так можешь??

— Я фыффу нафоф.

— Что-что? Ты слышишь насос? — переспросил я.

— Феф! — помотал головой Пэ-Пэ и проглотил наконец кусок бутерброда. — Я крипту нашёл!

— Головой двинулся, — диагностировала Матильда. — Наверное, бредит из-за глубокого погружения под землю.

Надо сказать, что в луче Матильдиного фонаря вид у Пэ-Пэ был почти просветлённый, он напоминал безумного учёного, а очки на носу двигались вверх-вниз в ритме жевательных движений и таинственно поблёскивали.

— Смотрите, — сказал он и сунул бутерброд мне в руки. — Согласно плану, мы, вероятнее всего, находимся под кабинетом английского. Если вы помните, актовый зал — это бывшая часовня. А где обычно устраиваются крипты? Под храмом. Значит, логично предположить, что и наша находится на одной линии с бывшей часовней, то есть вот здесь.

Он ткнул пальцем в какую-то точку на карте, а потом направил луч фонарика на дальнюю стену.

— Да, — продолжал он, — на этом самом месте. Попасть в крипту невозможно, потому что раньше вот тут и тут были двери, но теперь они замурованы… Что же касается грабителя, то мы можем не торопиться. Раз он до сих пор стучит, значит, ещё не пробрался в крипту. Дождёмся, пока он закончит, а потом воспользуемся отверстием, которое он нам любезно предоставит.

— Но как мы его найдём в этом лабиринте?

— Вернёмся той же дорогой и попытаемся пройти по центральной галерее, — постановил Пэ-Пэ, снова принимаясь за бутерброд.

Я никогда не умел пользоваться картами, и мысль о том, что в данный момент мы находимся под кабинетом английского, уж не знаю почему, делала наше приключение ещё более увлекательным.

— Послушайте! — вдруг сказала Матильда. — Больше не стучит.

Мы все трое навострили уши. После грохота кирки тишина казалась тяжёлой и даже немного гнетущей. Ни слова не говоря, мы переглянулись.

— Всё, — наконец сказала Матильда. — Он нашёл крипту.

— Как жаль! — воскликнул Пэ-Пэ. — Такой вкусный бутерброд!

Он заботливо завернул остатки еды обратно в бумагу, убрал в рюкзак, и мы вернулись в коридор.

21. В Крипте

Мы шли друг за другом. Первым — я, с фонариком, которым освещал пол под ногами, за мной — Матильда, а замыкал шествие Пэ-Пэ. Мы продвигались той же дорогой, что и в первый раз, и вскоре снова достигли того места, где коридор расходился на три узкие галереи. Я секунду помедлил и нырнул в центральный проход, чувствуя, как сердце с каждым шагом колотится всё громче.

Пэ-Пэ, конечно, был прав: по нескольким свежим царапинам на стенах можно было догадаться, что кто-то прошёл здесь совсем недавно. Наверняка это Жак Белетт оставил свой автограф.

Внезапно потолок стал ниже, и вниз пошли ступеньки. Я начал осторожно спускаться, не решаясь светить дальше, чем себе под ноги: опасался привлечь внимание преступника.

У подножия лестницы галерея упиралась в очередную стену. Но на этот раз в нижней части виднелось прорытое кем-то отверстие.

— Я в такую узенькую дыру ни за что не пролезу! — заныл Пэ-Пэ.

Матильда легонько хлопнула его по плечу, чтобы он замолчал. Прямо за стеной находился Жак Белетт. Не хватало ещё, чтобы он прямо сейчас нас обнаружил. По спине у меня побежали мурашки, и я осторожно полез в отверстие. А что, если он поджидает нас перед самым проломом, чтобы вырубить одного за другим ударом кирки по голове?

Дыра оказалась совсем узкой, я еле протиснулся. Матильда, ловкая, как кошка, легко проскользнула вслед за мной.

Оставался Пэ-Пэ — с его комплекцией в отверстие пролезла только голова, а плечи застряли.

— Вот дубина! — пробормотала Матильда. — Рюкзак не снял.

Пришлось нам его толкать, чтобы выпихнуть обратно. Без рюкзака дело пошло быстрее: немного поизвивавшись, Пэ-Пэ наконец преодолел лаз — задыхаясь, появился на той стороне с таким красным лицом, будто из него пытались сделать пюре.

— Крипта! — пробормотал он с восторгом.

Комната, в которой мы оказались, была похожа на собор в миниатюре. Фонарь, стоящий в углу, заливал колонны голубым светом, похожим на цвет воды в аквариуме, и отбрасывал на сводчатые потолки дрожащие тени.

Мы спрятались за одной из колонн и заглянули в карту. Насколько я смог разобраться, мы находились в одном из боковых проходов.

— Мамочки! — внезапно заорал Пэ-Пэ. — Смотрите!

Позади нас на полу лежала человеческая фигура, завёрнутая в длинную мантию, белую от пыли.

— Гробницы! Гробницы первых монахов! — воскликнул ПэПэ, дрожа от ужаса.

Вдоль стен тянулся ряд статуй, которые, казалось, спали, лёжа на тяжёлых каменных гробах. Такая общежитская спальня для надгробий, которые лежат тут уже не первый век. И мы были первыми, кто обнаружил их в пыли и тьме, там, где никому бы не пришло в голову их побеспокоить.

Мы стояли на месте, разинув рты, потрясённые мрачной картиной. Я видел гробницы вроде этих в нашем учебнике по истории. Но столкнуться с погребёнными монахами нос к носу — от этого у меня просто волосы встали дыбом. А Пэ-Пэ вытаращил глаза и разинул рот — ну прямо рыба, выброшенная на сушу.

— Хранители сокровища! — пискнул он цыплячьим голоском.

Я уже и забыл про сокровище. Надо было нам поспешить, пока его не присвоил себе Жак Белетт!

— Свет идёт вон оттуда, — сказала Матильда, указывая на дальнюю часть крипты. — Давайте подойдём тихонько.

Легко сказать — тихонько! То-то этот самый Белетт нам обрадуется, когда мы вдруг выскочим из темноты — перепуганные школьники с вытаращенными глазами.

Но Матильда уже двинулась по проходу, короткими перебежками перемещаясь от одной колонны к другой. Внезапно она остановилась.

— Тут никого нет! Как же так?

Фонарь стоял прямо на земле, в небольшой нише в стене. Вокруг виднелись следы ударов кирки, подтверждающие, что кто-то долбил здесь стену. Но никакого Жака Белетта в крипте в помине не было — прямо как хороших оценок у меня в дневнике.

— Куда он подевался?

— Кажется, я сейчас чихну, — сказала Матильда.

Она не успела прикрыть нос. Это был не просто чих: казалось, посреди крипты взорвалась атомная бомба.

— На помощь! — заорал Пэ-Пэ от неожиданности.

Поднялась паника. Я вскочил и ударился о свод ниши, попутно опрокинув фонарь — тот упал на пол и разбился. В ту же секунду в темноте послышался громкий топот.

— Это он! — закричала Матильда. — Он убегает!

Я валялся на земле рядом с фонарём и был не в состоянии пошевелить ни рукой, ни ногой. Казалось, мы попали на салют в честь взятия Бастилии, только заключительный залп почему-то пришёлся мне прямо в голову.

— Он здесь! — закричала Матильда. — Я его держу!

— Пощадите, не убивайте! — завопил кто-то.

Раздался шум драки, послышался стон. О боже, где-то в темноте душили Пэ-Пэ!

Ценой неимоверных усилий я ухитрился подняться, нашёл фонарик, который валялся в пыли на полу, и с воплем бросился к выходу.

— Держись, Пэ-Пэ! Я иду!

В свете фонаря я увидел две фигуры, сцепившиеся в беспощадной схватке. Я чуть не умер от смеха: в темноте Матильда обозналась и бросилась на спину Пэ-Пэ — это ему она сейчас изо всех сил пыталась расцарапать лицо.

Хорошо ещё, что у неё есть дурная привычка грызть ногти! Иначе от бедняги Пэ-Пэ мало что осталось бы.

— Вот чокнутая! — скулил он, ползая на четвереньках в поисках очков.

— Да ты сам виноват! — отвечала Матильда. — С чего ты вдруг побежал как сумасшедший?!

— Я… Я хотел поскорее… Эм-м… Позвать на помощь…

— Ты хотел сбежать, вот чего ты хотел! — возмутилась она. — Очень храбро с твоей стороны: не задумываясь бросить нас здесь одних, чтобы сами выкручивались…

— А вообще тут и бояться-то было нечего, — сказал я.

— Тебе легко говорить! — всхлипнул Пэ-Пэ, поправляя дужки очков. — Эта зверюга мне чуть глаза не выцарапала. Я ведь только недавно из лазарета…

— Слушайте, сейчас не время ссориться. Раз Белетта здесь нет, надо этим воспользоваться и поискать сокровище!

— Вы как хотите, — проворчал Пэ-Пэ, — а я дальше никуда не пойду.

— Очень хорошо, — сказала Матильда. — Дело твоё. Только не жалуйся, когда придут крысы и начнут грызть тебе пальцы на ногах! Я видела тут трёх, очень жирных.

— КРЫСЫ? — завопил Пэ-Пэ и вскочил на ноги. — Не бросайте меня!

Мы начали методично обыскивать крипту. В конце центральной аллеи стоял алтарь из трухлявого дерева. В нишах, устроенных в стенах, раньше стояли статуи. Кое-где до сих пор угадывались следы росписи золотом, которая, конечно, со временем поблёкла и стёрлась. В общем, с сокровищами тут дело обстояло не слишком богато.

— В книжке Жака Белетта точно говорилось про сокровище? — засомневался Пэ-Пэ.

Я-то представлял себе кресты, инкрустированные драгоценными камнями, и антикварные шкатулки для хранения святых даров — я видел такие в кино.

Однако единственным, что тут сверкало, были красные глаза крыс: они метались в свете фонарика, и Матильда при каждом их появлении с отвращением вскрикивала.

— Пора признаться себе в том, что мы ничего тут не найдём, — наконец сказала она.

В общем, не приключение у нас получилось, а бред сивой кобылы. Возвращались не просто с пустыми руками, а с пустыми руками два раза: пропало не только сокровище, но ещё и коварный Жак Белетт.

В довершение всех неприятностей фонарик у меня начал подмигивать и тускнеть. Я постучал по нему, он мигнул, погас, потом робко загорелся снова и наконец снова потух — на этот раз окончательно.

— Чёрт! Батарейки сели. Матильда, давай свой фонарик, скорее!

Она сунула руку в бездонный карман огромной куртки и тут же выдернула обратно.

— Разбился! Наверное, когда мы дрались.

Дело принимало серьёзный оборот. Как мы отсюда выберемся в полной темноте?

— Без паники, — вдруг подал голос Пэ-Пэ. — Вам повезло, что с вами старик Пьер-Поль и его голова, полная гениальных мыслей… Я подстраховался и пометил наш путь флуоресцентным маркером.

— Здорово, Пэ-Пэ! — воскликнул я.

— Показывай скорее! — поторопила его Матильда. — Мне совсем не хочется провести ночь здесь.

Мы почти что на ощупь двинулась обратно, я освещал дорогу спичками, которые жестоко обжигали пальцы. Когда добрались до галереи, идти стало легче. Отметки Пэ-Пэ мерцали в темноте, как светящиеся стрелки часов. Мы шли осторожно, боясь, что вот-вот наткнёмся рукой на что-нибудь мерзкое: паутину, летучую мышь или что похуже.

Наконец добрались до первой комнаты. Ещё несколько ступенек, коридор — и мы снова окажемся в кабинете естествознания! Никогда бы не подумал, что я способен так сильно обрадоваться двери, ведущей в класс. Вот только, к несчастью, сколько бы я её ни толкал и как бы ни наваливался на неё всем телом, дверь даже на миллиметр не сдвинулась с места.

— Катастрофа! — проговорил я и произнёс такое грубое ругательство, которого здесь даже написать не могу. — Дверь заперта!

Мы попались в ловушку, как крысы! Преступник запер нас в подземелье.

Мы дружно принялись колотить по двери руками и ногами — всё зря.

— Ничего не поделаешь, — сказал я. — Придётся сидеть здесь до утра и ждать, пока кто-нибудь придёт и нас выпустит.

— И спросит меня, что я делаю в школе в такую рань? — воскликнула Матильда. — Вот уж спасибо!

— Ну, если у тебя есть другое предложение…

Матильда в ответ промолчала, и я уныло сполз на пол.

Жак Белетт провёл нас, как наивных первоклашек.

22. Пэ-Пэ лезет по канату

— Давайте подумаем, — сказал Пэ-Пэ. — Должен быть другой выход.

Но как искать выход в темноте? Пэ-Пэ вытряхнул содержимое рюкзака на ступеньки, надеясь найти там вдохновение.

— Что там у тебя? — раздражённо спросил я. — Электрическая пила, чтобы распилить дверь?

— Небольшой набор для выживания в экстремальных условиях, — спокойно отвечал он. — Консервы на случай внезапного голода, канат с узлами, перекись водорода, сигнальные ракеты (стащил с моторки у мужа сестры), таблетки для очистки воды…

— Минутку, — перебил я его. — Ты сказал, сигнальные ракеты?

— Сумасшедший, — буркнула себе под нос Матильда, тихо стуча зубами от холода в своём танцевальном костюме.

— У меня идея, — сказал я.

Взяв одну из ракет Пэ-Пэ, я вскрыл её с помощью перочинного ножика и высыпал порох аккуратной кучкой на пол.

Потом достал из коробка предпоследнюю спичку и аккуратно её зажёг.

— Ты уверен, что мы не взорвёмся? — спросил Пэ-Пэ, съёжившись на самой верхней ступеньке.

— Понятия не имею, — сказал я и бросил спичку в порох.

Порох довольно безобидно грохнул, и на некоторое время стены осветились ярким огнём.

— Смотрите! — крикнула Матильда. — Люк!

Действительно, благодаря вспыхнувшему пороху в углу потолка показался квадратный люк — правда, расположен он был так высоко, что не добраться.

Пришлось использовать вторую (последнюю) ракету, чтобы в свете нового зарева перетащить под люк те самые заброшенные ящики, которые мы обнаружили, когда сюда только залезли. Мы едва успели закончить, как порох с лёгким потрескиванием потух…

Я вскарабкался на верхний ящик: высоты всё равно не хватало.

— У меня идея. Пэ-Пэ, давай подсадим Матильду.

Пэ-Пэ, ворча и пыхтя, полез по шатким ящикам и пристроился рядом со мной. В темноте я нащупал руки Матильды и втянул её наверх. Она вскарабкалась к нам на плечи, попутно врезав бедняге Пэ-Пэ в нос жёстким балетным пуантом.

— Вроде сдвигается! — крикнула она. — Ещё чуть-чуть, и…

— Скорее, — застонал Пэ-Пэ. — Я сейчас тебя уроню!

Но наши плечи больше не чувствовали на себе веса Матильды. Ей удалось приподнять тяжёлую крышку люка и нырнуть в открывшееся отверстие.

— Ну что там?

— Ничего! Просто какая-то каморка, плесенью пахнет.

— Хорошо, — сказал я. — Сейчас я к тебе присоединюсь. ПэПэ, ещё одно усилие.

— Да один ведь я тебя не подсажу!

Я не стал ему отвечать, а просто показал, как надо соединить руки, чтобы получилось подобие стремени, поставил туда ногу и рывком запрыгнул на него.

Та-дах! Пэ-Пэ пошатнулся, оступился, и ящики под ним с мрачным грохотом рухнули. Впрочем, я успел в последний момент ухватиться за край люка и с помощью Матильды залез наверх.

— Пэ-Пэ, ты жив? Ничего не сломал?

— Нет! — взвизгнул он. — Хотя вы, похоже, только того и добиваетесь, чтобы у меня ни одной целой косточки не осталось!

— Подожди, — сказал я. — Брось-ка мне канат.

Вообще-то Пэ-Пэ на канате — зрелище не для слабонервных! Карабкаться вверх он не умеет, поэтому просто цепляется за верёвку с такой силой, как будто от этого зависит его жизнь, и висит — ни туда ни сюда. Учителю физкультуры приходится пускать в ход все свои способности убеждения (обычно хватает пары оплеух), чтобы уговорить его отцепиться от каната.

К счастью, темнота уберегла Матильду от этого плачевного зрелища. Мы затащили Пэ-Пэ наверх, как мешок с картошкой, пока он, ни живой ни мёртвый, визжал, как свинья на скотобойне.

— Я не такой уж и тяжёлый, — приговаривал он. — Просто карманы набитые…

У меня вдруг резко закончились силы. Для одной ночи многовато переживаний. Матильда вернула на место крышку люка и стала на ощупь обследовать помещение.

Комнатка действительно была совсем маленькая, что-то вроде стенного чулана, где хранят вёдра и мётлы. В одной из стен обнаружилась дверь, и она легко открылась: снаружи был антресольный этаж, освещённый одним из хорошо знакомых нам интернатских ночников.

— Где это мы? — спросила Матильда.

Я понятия не имел. Слева была ещё одна дверь, а напротив — лестница, ведущая на второй этаж. Я никогда не заходил в эту часть школы и совсем здесь не ориентировался.

— Давайте попробуем для разнообразия выйти через дверь, — предложил Пэ-Пэ. — Надоело всё время подниматься и спускаться.

Он заглянул в замочную скважину и, схватив меня за рукав, объявил:

— Путь открыт. Мы с Реми идём в разведку.

Решительным жестом мы распахнули дверь.

— Вот тебе и раз! — произнёс чей-то голос. — Входите, господа, входите! Как раз вы-то нам и нужны!

23. В волчьей пасти

— Г-г-господин директор! — заикаясь, проговорил Пэ-Пэ. — Позвольте вам объяснить… Это чудовищное недоразумение!

Представляю, какой видок был у нас двоих: стоим в залитом светом кабинете и моргаем, как два слепых крота, все в пыли с ног до головы. Впрочем, картина, представшая перед нами, была ничуть не лучше. Директор в домашнем халате, волосы на голове торчат во все стороны, как будто он с кровати свалился. Рядом — месье Абзац с трубкой в зубах, а к нему сбоку привалился Подшофе, зевающий так широко, что, казалось, вот-вот сломает себе челюсть.

— Недоразумение? — поперхнулся директор. — За двадцать лет службы в школе я такого ещё ни разу не видел! И конечно же, дело не обошлось без Фарамона!

Я весь съёжился и постарался как-нибудь совсем исчезнуть, а Пэ-Пэ тем временем отважно пытался всё объяснить.

— Я признаю, что видимая сторона вопроса составляет не лучшее впечатление… — начал он.

— Видимая сторона вопроса? — раскрасневшись, закричал директор и яростно одёрнул на себе пижаму. — Вы меня за дурачка держите?

— Да, месье. Ну то есть я хотел сказать, нет, месье.

— «Видимая сторона вопроса» — это подушки, которые вы затолкали под одеяла, чтобы мы подумали, что вы спите? Весь педагогический состав школы на ногах, все воспитанники три часа слоняются по интернату, и вы, де Жанвье, называете это «видимой стороной вопроса»?

Он стал красный как рак и поднялся на цыпочки: ещё чуть-чуть — и взорвётся!

— Ущипните меня кто-нибудь! Скажите, что всё это — страшный сон! Вы, де Жанвье, гордость школы, ведёте себя как последний хулиган!

От злости он с трудом выговаривал слова и ходил взад-вперёд по кабинету, громко шлёпая тапками и размахивая руками.

— На сотрудников школы совершают нападения, незнакомцы валом валят в наши стены, как будто им тут проходной двор, ученики по ночам разгуливают по подвалам, а месье де Жанвье самоуверенно заявляет, что может мне всё объяснить!

Я заметил, что имени Матильды директор так и не упомянул.

Интересно, удалось ли ей скрыться незамеченной?

— Мы не разгуливали, месье директор, — внёс уточнение Пэ-Пэ. — Если коротко, мы искали сокровище.

— Только поглядите на них, а! Сокровище — в школьном подвале! Нет, я сегодня точно сойду с ума! Сначала этот господин выдаёт себя за нашего бывшего ученика, потом являются двое фантазёров и начинают городить полнейшую чушь — к тому же грязные как трубочисты!

Только теперь я заметил, что в одном из кресел сидел, вжавшись в спинку, лысоватый человечек с напряжённым лицом и молча наблюдал за происходящим.

— Ах да, — спохватился директор. — Ведь мы поймали вашего сообщника! Присутствующий здесь месье Белетт, от которого я жду объяснений и который был бы сейчас уже очень далеко, если бы не бдительность месье Абзаца…

— Жак Белетт? — воскликнули мы с Пэ-Пэ в один голос.

Так, значит, вот он какой — наш ночной гость? Робкий человечек, который смотрит на нас исподлобья и ни слова не говорит?

— Ага! — прогремел директор. — Узнали сообщника?!

— Так ведь это он напал на месье Штатива! — закричал я, подскакивая на месте. — И похитил сокровище!

Я бросился к человеку, выхватил сумку, которую он держал у себя на коленях, и с победоносным видом протянул её директору.

— Вот, смотрите!

Однако вместо сокровища в сумке обнаружилась одна лишь кирка — та самая, которую мы нашли в кустах.

— Ни слова больше, Фарамон! — рявкнул директор неожиданно пронзительным голосом. — С каждой фразой вы зарываете себя всё глубже в землю!

Затем он повернулся к воспитателю и постарался говорить спокойнее и тише.

— Подшофе, — приказал он. — Отведите двух этих остолопов в спальню и проследите за тем, чтобы они пробыли там до утра и больше не выкинули никаких фокусов. Я жду жандармов, которые проводят месье Белетта туда, где ему придётся объяснить, что произошло. Что же до вас двоих, — при этом он указал пальцем на нас, — то с вами вопрос решён! Мне вот только интересно, как могли такие бывалые сыщики не догадаться, куда ведёт эта дверь? Подумай вы об этом заранее — не попали бы прямо волку в пасть.

Мы вышли из кабинета понурив головы. Гроза миновала. Но в сравнении с той, которую нам предстоит пережить завтра, эта — просто лёгкий ветерок. А Матильда? Ей удалось убежать? Я-то теперь точно пропал. Окончательно и бесповоротно.

24. Педсовет

В спальне нас встретили как победителей. Все хотели поскорее узнать подробности о наших приключениях, о сокровищах и о том, как мы сражались с преступником. Пэ-Пэ, как всегда, хвастался и хорохорился, но только вполсилы. Часы показывали четыре утра, вернулись мы без сокровища, и директор не поверил ни слову из нашего рассказа. Забираясь под одеяло, я подумал о том, что, конечно же, сплю на этом месте последний раз в жизни. Ночь выдалась беспокойная, но завтрашний день страшил меня куда больше!

К счастью, долго размышлять над этим мне не пришлось. Едва я опустил голову на подушку, как тут же уснул.

К директору на следующий день меня вызвали только к десяти утра. Пэ-Пэ после завтрака попросился обратно в лазарет. Щека у него раздулась и стала больше в два раза, но, уж не знаю почему, я воспринял его отсутствие почти как дезертирство. А Матильда? С ней-то что? Я сидел и перебирал в голове эти мрачные мысли, и тут из кабинета высунулся Подшофе — театральным жестом велел мне войти и аккуратно закрыл за мной дверь.

Час Отчисления пробил.

Помимо месье Шпингалетта в кабинете находились завуч месье Абзац и наш классный руководитель месье Корусант. Лица у всех троих были одинаково мрачные.

— Входите, Фарамон, — кивнул мне директор.

Голос его прозвучал сухо и холодно — ничего хорошего это не предвещало.

Месье Корусант хмурил лоб и угрюмо опирался на трость: его нога была в гипсе. В другой ситуации его присутствие меня бы приободрило. Но сейчас застывшее лицо учителя не выражало никаких чувств — похоже, рассчитывать на его помощь было бесполезно.

— Несколько дней назад я обещал вам, Фарамон, что созову педсовет для обсуждения вашего положения, — начал директор. — Полагаю, откладывать это далее невозможно.

Кажется, я сильно побледнел и по цвету примерно сравнялся с гипсом месье Корусанта. Директор откашлялся и продолжал:

— Однако, принимая во внимание все обстоятельства, было бы несправедливо, если бы наше собрание носило исключительно формальный характер… Для начала, да будет вам известно, молодой человек, что месье Белетт этой ночью во всём признался, таким образом сняв обвинения с вас. Нападение на месье Штатива оказалось делом рук Белетта: он не ожидал наткнуться на лаборанта, когда выбрался из подвала, и от неожиданности оглушил несчастного.

Директор постучал по столешнице карандашом, закатил глаза к потолку и продолжил:

— Как вы, безусловно, знаете, Жак Белетт уже много лет интересуется историей нашего учреждения. Будучи членом Ассоциации бывших учащихся, он присутствовал на последнем банкете, на котором я делился нашими планами и рассказал, среди прочего, о предстоящем переустройстве школьного спортзала. Разбирая фундамент, мы бы неизбежно наткнулись на пресловутую крипту, а ведь она была главным козырем Белетта, его излюбленным коньком, и таким образом мы лишили бы его возможности сделать открытие, которое, как он полагал, должно было принести ему славу в области археологии. Тогда он принял решение работать по ночам, втайне от всех. Здание ему прекрасно знакомо, поэтому он легко проник в школу, нашёл вход в подвал и развернул там раскопки, за чем вы его и застукали. С помощью универсального ключа, украденного у одного из наших воспитателей, Белетт мог беспрепятственно перемещаться по школе. Я боюсь себе даже представить, как далеко он мог бы зайти, если бы не ваше… эм-м… вмешательство прошлой ночью…

Мне показалось, или в эту секунду месье Корусант мне подмигнул?

— Дело могло обернуться очень неважно. Когда Жак Белетт понял, что попался, он дождался, пока вы на что-то отвлеклись, потихоньку улизнул из крипты и запер вас там, полагая, что вы останетесь в подвалах навечно и никогда не сможете свидетельствовать против него. Если бы не ваша смекалка, мертвецов в крипте стало бы на два больше!

Я вздрогнул. Он сказал: «два мертвеца». То есть Матильде всё-таки удалось скрыться?

— А сокровище? — пробормотал я, не зная, что и думать.

— Сокровище существовало только в его больном сознании. Однако крипта, которую вы помогли обнаружить, сама по себе является бесценным археологическим сокровищем. Наша школа в неоплатном долгу перед вами обоими — перед вами, Фарамон, и перед учащимся де Жанвье.

На этот раз я увидел совершенно отчётливо: месье Корусант потихоньку показывал мне большой палец — знак победы! Я покраснел до мочек ушей.

— По этой причине, — продолжал директор, — присутствующий здесь педагогический совет принял решение закрыть глаза на довольно спорные методы, к коим вы прибегали в ходе расследования. Я позволю себе выразить надежду на то, что в будущем вы станете с бóльшим уважением относиться к правилам поведения, принятым у нас в школе.

Я робко кивнул. Честно говоря, события приняли неожиданный поворот. А что касается нарушения правил, то после ужасов минувшей ночи меня всё равно не скоро вытащишь из постели!

— Ну что ж, — подытожил месье Шпингалетт. — Теперь, когда всё сказано, мне остаётся лишь одно — вернуть вам свободу. Приближаются контрольные третьего триместра: полагаю, вам не терпится поскорее начать к ним готовиться.

В ознаменование завершения разговора он торжественно пожал мне руку и проводил до двери.

Всё кончено! Я представил себе, как радостно закричит в трубку мама, когда я сообщу ей эту новость, и это было в сто раз лучше всех крипт и всех сокровищ в мире.

А в школьном дворе меня ждал ещё один сюрприз.

Улюлюкая, как индейцы, на меня наскочили Матильда и ПьерПоль.

— А ты что здесь делаешь? — воскликнул я. — Я так за тебя волновался!

— Когда вас поймали, я еле успела нырнуть в тень, — рассказала Матильда. — Чуть дальше в стене обнаружилась ещё одна дверь, она вела прямо на улицу. Я нашла свой мопед и спокойно вернулась домой.

— А я, — подхватил Пэ-Пэ, — чувствую себя намного лучше, спасибо. Мы с Матильдой приготовили тебе сюрприз.

— Да, — сказала Матильда и достала из кармана куртки небольшой свёрток. — Кажется, на прошлой неделе у тебя был день рождения. Так что вот, держи. Пакетик я сама сделала. Надеюсь, тебе понравится. Это вместо того, старого.

В пакете, который она мне протянула, лежал потрясающий водонепроницаемый фонарик, в тысячу раз лучше потерянного в кабинете естествознания.

— Большое спасибо, — пробормотал я. — Даже не знаю, что сказать.

— А меня можешь даже не начинать благодарить — всё равно слов не хватит! — сказал Пэ-Пэ. — Если бы не я, не быть тебе героем!

Уж это точно, и он даже не представлял себе, насколько прав.

Евлалия Бонтан, мой личный враг, какое-то время кружила вокруг нас и вдруг, уловив наше праздничное настроение, решилась подойти.

— Молодец, Реми, — неожиданно сказала она и покраснела. — Я хотела бы первой тебя поздравить с твоими подвигами.

Она потянулась ко мне губами и внезапно поцеловала в щёку.

Я чуть не рухнул!

— Ой, ты покраснел! — рассмеялась Матильда. — Пьер-Поль, правда, он покраснел?

— Да, — ответил Пэ-Пэ. — Прекрасная дама поцеловала своего храброго рыцаря!

Они вдвоём побежали во двор, хохоча во всё горло, и я, как сумасшедший, бросился их догонять.

Кошмар индийского коттеджа

1. Пэ-Пэ пересекает Ла-Манш

Любой истории нужен герой, поэтому позвольте сразу представиться.

Я — Пьер-Поль Луи де Жанвье, прославленный ученик 7 класса «Б» школы имени Шатобриана. В тот день, о котором пойдёт рассказ, я стоял на палубе парома Кале — Дувр[30], привалившись к перилам, — да, поза не самая героическая.

Тут чья-то ободряющая рука опустилась мне на плечо.

— Всё нормально? Может, тебе пойти посидеть внутри? Ты какой-то бледный.

В ту же секунду новый приступ морской болезни вынудил меня перегнуться через перила.

— Нет, — сипло прошептал я. — Дайте мне умереть спокойно.

— Как хочешь, — вздохнула Матильда.

Поддавшись свойственной женщинам легкомысленности, она бросила меня на произвол судьбы и присоединилась к Реми. Он спускал в автоматах на нижней палубе свои карманные деньги, которые и деньгами-то называть неловко.

Одно лишь желание уберечь Матильду от страшной картины моей агонии заставило меня отказаться от предложенных ею мятных пастилок. Оставленный наедине с ненастьем и изнурённый морской болезнью, я наконец дал волю буйству желудка.

Какая безумная причина толкнула героя моего масштаба и величия в лапы разбушевавшейся стихии — в множестве километров от уютной постели и всепоглощающей любви сестры моей, Роз-Лиз де Жанвье?

Ведь я всегда терпеть не мог путешествия, особенно — путешествия, которые организовывает школа. Мне бы никогда не пришло в голову доверить свой божественный талант предательским волнам, если бы мы весь год не переписывались с представителями соседнего государства, живущими по ту сторону Ла-Манша.

Вопреки усилиям мадемуазель Пенсил, нашей учительницы английского, эта прекрасная инициатива для многих (например, для нашего друга Фарамона) вскоре свелась к безмолвному обмену фотографиями футболистов и эстрадных исполнителей.

Впрочем, Британия проявила к нам снисходительность. Слабые лингвистические способности бедняги Реми не помешали нашему классу получить приглашение провести пасхальные каникулы в Линбери, тихом городке, расположенном к югу от Лондона.

Хотя мои познания в английском и без того уже близки к совершенству, я не раздумывая согласился принять участие в поездке, предвкушая, как между мной и сестрой ляжет широкий Английский канал.

«Жертва моя не напрасна», — думал я, вспоминая разочарование на лице сестры, на целых две недели лишавшейся любимого объекта для пыток.

Приободрённый этой мыслью, я направился в гостиную парома, стараясь, насколько это возможно, сохранять достоинство: морской болезни меня так просто не сломить!

Одноклассники разбрелись по коридорам, желудок мой слегка угомонился, пора было заняться умственной деятельностью.

Я открыл путеводитель и попытался освежить в памяти знания об Англии.

«Англия, она же — Туманный Альбион, — начал я, — занимает территорию 244 000 квадратных километров, её население — 59 миллионов жителей. Национальные богатства: уголь, рождественский пудинг, дождевики, фарфоровые чайники…»

Обычно мой гениальный мозг функционирует со скоростью компьютера. В сравнении с ним мозг Реми — это скорее допотопные деревянные счёты. Однако на этот раз дальше основных незначительных сведений я не продвинулся. Знания прыгали и кружились в моей разболтавшейся голове, как пустые ящики в трюме корабля.

Нарисовав в воображении ящики, болтающиеся в трюме корабля, я больше не смог сдерживать себя и едва успел выскочить на верхнюю палубу, где отдал морю остатки бутерброда с колбасой, неосмотрительно поглощённого мною в момент отправления судна…

2. Добро пожаловать в Линбери!

Остаток нашего морского путешествия я описывать не стану.

В какой-то момент Реми повис на трапе и проорал: «Земля!» — указывая на прибрежные скалы Дувра, плавно раскачивающиеся на горизонте. В ходе нашей высадки на берег и в течение всей поездки на автобусе от порта до городка не произошло ничего такого, что прибавило бы славы моему доброму имени…

На твёрдой земле меня поджидала морская болезнь совсем иного рода. Выехав из порта, водитель решительно погнал автобус прямо по встречной полосе, из-за чего у меня возникло пренеприятное ощущение, будто я вижу мир вывернутым наизнанку, как в зеркале.

— Дайте мне выйти! — бормотал я. — Он нас убьёт!

— Чокнутый! — расхохотался Реми. — Ты же знаешь, что в Англии левостороннее движение.

Раздавленный судьбой, я закрыл глаза и забился в кресло, вцепившись в спасательный пакетик, выданный мне мадемуазель Пенсил. На лице своём я изобразил выражение полнейшего безразличия к обстоятельствам, которые ополчились против меня.

Когда я снова открыл глаза, день клонился к вечеру.

— Wake up[31], Пэ-Пэ! Просыпайся, соня, подъезжаем!

— Я вовсе и не спал, — с достоинством пробормотал я. — Я размышлял!

Тут автобус резко затормозил, и на голову мне хлынул дождь из носков, севших батареек, зубной щётки, шоколадных батончиков и других предметов первой необходимости. Это от сильной встряски лопнула сумка, которую набила до предела моя чрезмерно заботливая сестра.

Ещё один опасный манёвр — и автобус наконец остановился на площади, с виду напоминавшей рыночную.

Мы прибыли в Линбери.

— Не забывайте, — сказала мадемуазель Пенсил, пока все торопливо собирали разбросанные по автобусу вещи. — Вы представляете здесь не только свою школу. Вы представляете саму Францию! Так что я очень надеюсь на ваше безупречное поведение.

— Смотри, — сказал Реми и толкнул меня локтем в бок. — Нас встречают.

У меня сжалось сердце, когда за стеклом я разглядел группу ожидающих нас людей: все они стояли под зонтиками и старательно улыбались.

Когда мы начали выбираться из автобуса, к нам поспешил упитанный невысокий человечек.

— Добро пожаловать! — воскликнул он, размахивая промокшей насквозь шляпой. — Вам повезло: вас встречает типичная английская погода! Я — мистер Бёрд, учитель французского языка в Линберской школе. «Бёрд» на английском означает «птица» — фью-фью, — добавил он и смешно похлопал согнутыми локтями, как будто пытался взлететь, после чего обратился к мадемуазель Пенсил: — Уважаемая коллега, вы остановитесь у меня.

Затем он достал из кармана списки и начал распределять нас по семьям.

Каждый раз, когда вперёд выходил очередной английский школьник со своими родителями, мы с друзьями тревожно переглядывались.

— У моей обменной семьи фамилия Смит, — шептала Матильда. — Надеюсь, этих зовут как-нибудь по-другому…

Звучало имя следующей жертвы, и мы смотрели, как очередной наш одноклассник с сокрушённым видом удаляется за своими английскими хозяевами.

— Никаких shake-hands[32], — твердил я себе. — Англичане терпеть не могут, когда с ними здороваются за руку. Постарайся не упасть лицом в грязь, от тебя зависит честь 7 «Б»!

По мере того как ряды наши редели, я начинал притаптывать ногами от нетерпения. Где-то здесь, среди немногих оставшихся англичан, была семья, которая и не подозревала, как ей повезло: изо всей этой шумной и разношёрстной толпы школьников им достанется единственный и неповторимый Пьер-Поль де Жанвье…

В этот сумрачный дождливый вечер в их дом подобно лучу света явится безупречный продукт французского воспитания. Надеюсь, мне удастся соответствовать торжественности сего исторического момента.

— Матильда Блондан! — выкрикнул мистер Бёрд. — Семья мистера и миссис Смитов.

— Ну, я пошла, — шепнула нам Матильда. — Пожелайте мне удачи!

Но было ясно, что удача ей уже и так улыбнулась.

Вперёд шагнул элегантный мужчина. Он учтиво поклонился и поцеловал робко протянутую Матильдой руку. Не успела наша подруга прийти в себя от удивления, как он уже галантно забрал у неё сумку и повёл к великолепному «ягуару», чьи хромированные детали поблёскивали под каплями дождя.

— Обалде-е-еть! — протянул Реми. — Везёт же некоторым! Прокатиться в такой машине!

Не знаю почему, но сердце моё тоскливо сжалось, когда Матильда исчезла за дверцей «ягуара» мистера Смита. Вообще-то это не в моём духе — привязываться к девчонкам, но её тоненький силуэт в чересчур просторной куртке напомнил мне о приключениях, которые нам довелось пережить вместе. На площади оставались теперь только мы с Реми, и отчего-то у меня было такое чувство, будто мы с ним бросили Матильду одну в чужой стране, отдав её в руки незнакомца…

— Погодите-ка, — растерянно промолвил мистер Бёрд, сверяясь со списком. — Как это вышло, что у нас не хватает двух семей? А, ну of course![33] Я вспомнил! Семья учащегося по фамилии де Жанвье не сможет его принять: у них эпидемия свинки… И обменная семья учащегося Фарамона тоже отпадает: что-то случилось с крышей, дом затопило… Ну а что же тут удивительного, правда? Ливень-то какой! Но вы не беспокойтесь, я принял необходимые меры.

Ничего себе! Как же так? Я, Пьер-Поль де Жанвье, лучший ученик 7 «Б», пересёк Ла-Манш, подвергая свою драгоценную жизнь опасности, лишь для того, чтобы в последний момент меня променяли на эпидемию свинки?

— Да, — продолжал мистер Бёрд. — Я нашёл этим ребятам пристанище у одной добрейшей женщины. Вот увидите: миссис Пудинг — очаровательная дама, хоть и немного своеобразная. Её муж прошлой зимой скончался — кстати, при весьма загадочных обстоятельствах… Но ведь это не испугает рыцарей вроде вас двоих, правда?

— Дорогой месье Бёрд, — воскликнула мадемуазель Пенсил, закатывая глаза. — Я уверена, что вы приняли самое правильное решение.

— Миссис Пудинг? — повторил Реми. — Пэ-Пэ, старик, повезло нам, нечего сказать.

Я был с ним совершенно согласен. Как будто мало бед выпало на мои бедные плечи с тех пор, как мы покинули родные берега, — так теперь ещё и две недели в компании Реми!

Ох, знай я тогда, какие приключения нас ожидают, немедленно залез бы обратно в автобус и поскорее вернулся домой во Францию…

3. Миссис Пудинг

Долго размышлять о своей тяжёлой судьбе мне не пришлось.

С противоположного края площади вдруг вылетела, подобно пушечному ядру, крошечная машинка с выключенными фарами.

Один миг — и машина очутилась рядом с нами. Сначала вывернула резко вправо, потом её отбросило влево. Это был автомобиль английской марки «Мини», он метался туда-сюда, подобно мылу, упавшему на дно ванны, и в итоге резко затормозил в огромной луже, окатив водой сумку Реми. Никакие наклейки и этикетки на удачу, которыми он её старательно обклеил, не помогли.

— Hello, boys![34] — крикнула пожилая дама, выбираясь из тесной машинки. — Надеюсь, я не опоздала? Пришлось добираться от самого особняка! Бёрди, где же мои boys?

Не веря своим глазам, я наблюдал, как она подскочила к Реми и принялась бешено трясти его руку — как будто яблоню в саду.

— Де Дженуар, я угадала? Pleased to meet you, my dear…[35]

Я едва не лишился чувств. Должно быть, старуха слепа как крот, раз могла принять за меня несчастного Фарамона!

— Это я — Пьер-Поль де Жанвье, — с достоинством произнёс я, делая шаг вперёд.

— А, так вы — Феромон? — снова обратилась она к Реми, как будто меня там и вовсе не было.

Она затрясла Фарамона с пущим рвением, не обращая никакого внимания на его жалкие выкрики «How do you do?»[36].

Это была женщина лет шестидесяти с выдающимися верхними клыками — они напоминали специальную защиту, которую надевают на зубы боксёры перед боем. На носу у миссис Пудинг сидели толстые очки в роговой оправе, за которыми сверкали круглые выпученные глаза. В остальном вся она была какой-то продолговатой и костлявой — так и хотелось сравнить её со знаменитой копчёной селёдкой, которой так гордятся англичане, — правда, думаю, даже в Англии никому не доводилось видеть копчёную селёдку в бледно-лиловой шляпке, украшенной ягодами земляники и бумажными розочками…

— Препоручаю их вашим заботам, миссис Пудинг, — сказала мадемуазель Пенсил. — Надеюсь, ребята будут вести себя примерно.

— Можете не сомневаться, они у меня станут как шёлковые, — ответила миссис Пудинг и громко расхохоталась. — У миссис Пудинг и не такие становились шёлковыми!

С этими не слишком утешительными словами она властно указала на свою машину.

— В путь, boys! Домой!

Понурив головы, мы потащились к автомобильчику и с трудом втиснулись на заднее сиденье, а сверху нас привалило багажом.

— Хороших выходных! — крикнула нам мадемуазель Пенсил.

— Хороших выходных, хороших выходных… Ей легко говорить! — проворчал Реми — и шарахнулся головой о заднее стекло, потому что в эту секунду машина резко рванула с места.

За всю дорогу мы больше не смогли сказать друг другу ни слова.

Выпучив свои и без того выпученные глаза и выпятив нижнюю челюсть, миссис Пудинг вела машину на сумасшедшей скорости: нос её почти уткнулся в лобовое стекло, а колени торчали где-то на уровне руля.

Иногда она отрывала взгляд от дороги и с восторженной улыбкой оглядывалась на нас — при этом мы чудом избегали столкновения с почтовыми ящиками и пожарными гидрантами, то и дело возникавшими на пути.

Это было похоже на сумасшедшую американскую горку с мёртвыми петлями: мы как-то раз катались на такой с сестрой и её женихом… Просто кошмар.

К счастью, улицы Линбери были почти пусты, и, если не считать велосипедиста, которому пришлось спасаться, скатившись с небольшого мостика прямо в речку, до пункта назначения мы добрались, в общем-то, без проблем.

— Вот мы и дома, boys, — объявила миссис Пудинг и дёрнула за рычаг ручного тормоза с такой яростью, как будто хотела выдрать кому-то коренной зуб. — Добро пожаловать в Индийский коттедж.

Я взглянул на Реми. Он сидел, испуганно вдавившись в сиденье, как будто только что увидел самого чёрта.

4. В логове ведьмы

С чем бы сравнить Индийский коттедж миссис Пудинг? Пожалуй, больше всего он был похож на поезд-призрак.

В бледном свете луны мрачное здание щетинилось флюгерами и башенками. В доме горело лишь одно окно, из-за чего фасад казался одноглазым, и этот одинокий глаз освещал стену, украшенную ракушками, по которым ручьями стекал дождь.

Я не из пугливых. Разве что впечатлительный. Но должен признаться, что у меня по спине побежали мурашки, когда миссис Пудинг втолкнула нас в дверь своего мрачного жилища.

Мы оказались в сумрачном помещении с витражными окнами из красных и зелёных ромбиков, они отбрасывали на плиточный пол пятна, похожие на пятна крови.

— Нассир! Нассир! — внезапно завопила миссис Пудинг.

Её голос зловеще прокатился по дому, да так и остался без ответа, затерявшись где-то на верхних этажах.

— Ох уж мне этот Нассир! — рассердилась она. — Никогда не дозовёшься, когда он нужен! Как насчёт чашки горячего чаю, boys?

Она открыла скрипучую дверь и провела нас в просторную гостиную, где в камине слабо теплился огонь. В комнате было холодно, ковёр на полу лежал потёртый, и стулья выглядели неудобными.

Но мне хотелось есть. Предвкушение знаменитого английского чая, к которому подают огромное количество тостов с маслом, апельсиновый джем и сдобные булочки, сразу же смягчило мрачное впечатление, произведённое этим унылым домом.

Я уселся в перекошенное кресло и, несмотря на впившуюся в зад пружину из продавленного сиденья, стал с нетерпением ожидать чая, чтобы немедленно приступить к светской многоязычной беседе с хозяйкой.

— Я буквально умираю от голода, — пожаловалась миссис Пудинг и окинула нас обоих хищным взглядом.

Я немного успокоился, когда увидел, что она звонит в колокольчик: я уж было успел представить себе, что вот-вот окажусь у неё на тарелке в виде пончика с начинкой.

У меня за спиной открылась дверь. В комнату безмолвно вошёл мужчина в полосатом пиджаке дворецкого и с нагруженным подносом в руках.

Когда он склонился надо мной, я не удержался и вскрикнул. В свете лампы его лицо напоминало кружочек лимона, утыканный звёздочками гвоздики, — моя сестра так заготавливает цитрусы на зиму.

— Познакомьтесь: это Нассир, — сказала миссис Пудинг. — Он из Индии. Мой муж, покойный полковник Пудинг, привёз Нассира из Дели за несколько лет до своей досадной кончины.

Возможно, мне это померещилось, но, по-моему, при упоминании смерти полковника лицо дворецкого на мгновение озарила улыбка.

— Примите мои соболезнования, миссис Пудинг, — сказал я. — Мистер Бёрд рассказал нам об этой утрате, которая, безусловно, оставила неизгладимый след в вашей душе…

— Ах, — отозвалась хозяйка и как будто хихикнула. — В Линбери чего только не рассказывают… Людям нравятся загадочные истории. Только вот правда часто бывает гораздо проще, чем кажется, — добавила она и как-то странно закудахтала.

Она указала на портрет, висящий над камином. На портрете был изображён военный с крупным румяным лицом, усами и властными чертами.

— Полковник Пудинг, — пояснила она. — Это он привёз все сувениры, которые вы здесь видите. Удивительные вещи, не правда ли?

Под сувенирами она имела в виду разные виды оружия: сабли, копья, ножи, индийские кинжалы с изогнутыми, точно змеи, лезвиями и прочие штуки, от одного вида которых у меня при других обстоятельствах пропал бы аппетит, отбрасывали на стены замысловатые тени.

— Очень, эм-м… оригинальные вещи, миссис Пудинг, — прокомментировал Реми, которому, вероятно, как и мне, не терпелось поскорее перейти к более насущным темам.

Впрочем, ждать больше было нечего: чай уже подали.

Рядом с каждой чашкой, наполненной горячей бледной жидкостью, лежала всего лишь горстка крекеров, несколько кубиков сыра пугающего зелёного оттенка и пара крошечных бутербродов с салатом, насытивших бы разве что лилипута.

— Ешьте скорее, и я покажу вам сушёную человеческую голову, которую мой муж привёз из Индонезии, — сказала миссис Пудинг, с наслаждением вгрызаясь в крекер. — Они их сначала варят, пока головы не уменьшатся до размера кулака…

Я поперхнулся чаем.

— Неужели варят, миссис Пудинг? — с трудом выдавил я.

Думаю, я был сейчас примерно того же зелёного оттенка, что и поданный нам сыр.

— Нассир может подробно описать вам рецепт приготовления, если захотите… Ему известны потрясающие секреты. Но на сегодня достаточно: теперь, когда вы подкрепились, boys, пора в постель!

Подкрепились? Да в одном орешке калорий больше, чем во всём, что мы сейчас съели!

Впрочем, тон миссис Пудинг не предполагал возражений. Склонив головы и урча голодными животами, мы пожелали ей доброй ночи и вслед за Нассиром пошли на второй этаж.

В спальнях было ничуть не теплее, чем в гостиной, и пахло затхлостью. К счастью, наши с Реми комнаты оказались соседними.

Я принялся яростно чистить зубы, дожидаясь, пока в доме наступит тишина, после чего надел любимый халат с вышитым гербом, свои старые добрые тапочки и, набив карманы шоколадом и изюмом, тихонько поскрёбся в дверь Реми.

«Что бы мы делали без старины Пьер-Поля, который никогда не путешествует налегке!» — поздравил я сам себя.

В конце такого долгого и полного тяжёлых испытаний дня сладости были просто необходимы.

5. Ночные разговоры

Не дожидаясь ответа, я проскользнул в комнату Реми и увидел его: в куртке, застёгнутой по самые уши, и с сумкой через плечо мой друг сидел на подоконнике, свесив одну ногу наружу.

— Ты с ума сошёл! Что ты делаешь?

— Сбегаю, Пэ-Пэ. Я здесь больше ни на минуту не останусь!

— Но куда же ты пойдёшь?

— Неважно куда, главное, чтобы там мне подали гамбургер и картошку фри… Бутерброды с салатом?! Мы им что, кролики?

— Но ведь там дождь! — воскликнул я. — К тому же сейчас ночь, все рестораны закрыты.

Он пожал плечами.

— Ну и пусть. Тогда я возвращаюсь во Францию. Ещё один час в этой варварской стране, и я кого-нибудь придушу!

Похоже, он был исполнен решимости. Внезапно на меня снизошло озарение.

— А Матильда? О ней ты подумал?

Сработало! Реми наморщил лоб и наконец со вздохом слез со своего насеста.

— Ты прав, Пэ-Пэ, — сказал он, закрывая окно. — Нельзя оставлять её одну в этом голодном крае.

Реми всегда изумлял меня своими рыцарскими замашками. Меня он не раздумывая бросил бы на произвол судьбы в логове миссис Пудинг, но, как только речь зашла о девочке, в нём тут же проснулся доблестный Ланцелот, готовый ради прекрасной дамы сражаться с отрядами крекеров и бутербродов с огурцом! Нет, честное слово, мне никогда не понять его примитивной натуры.

— Держи, — неохотно проговорил я, протягивая ему шоколадку, совсем чуть-чуть надкусанную. — Пока бедняга Матильда вынуждена давиться яблочным пирогом, ты можешь ни о чём не волноваться, ведь с тобой рядом — старый добрый друг Пэ-Пэ!

— Мне от этого не легче, — проворчал он. — И ведь мама моя так радовалась этой поездке — думала, у меня после неё оценки станут получше…

Он откусил кусок шоколадки и в унынии рухнул на кровать.

Но в ту же секунду с диким воплем вскочил, будто его укусили:

— На помощь, Пэ-Пэ! Скорее!

Под покрывалом на кровати спал огромный ангорский кот. Он спрыгнул на пол, всклокоченный, как морской ёж, и несколько раз озлобленно плюнул, возмущённый тем, что кто-то посмел потревожить его сон.

— Кот! — заорал Реми. — Кот в моей комнате! Только этого не хватало! Терпеть не могу котов в своей комнате, и особенно — английских!

— Ну ладно тебе, — сказал я, проявляя чудеса самообладания. — Давай не будем драматизировать. Миссис Пудинг — немного своеобразная, её слуга — персонаж довольно жуткий, но тебе повезло, ведь у тебя есть я. Пьер-Поль де Жанвье никогда не отступает перед приключениями!

Я хвастался и рассуждал как бывалый смельчак, а сам чувствовал, как горло у меня предательски сжимается. Очень может быть, что из нас двоих именно я нуждался в словах ободрения, а вовсе не Реми.

— Перед приключениями? — переспросил он. — Извини, конечно, но, по-моему, существуют вещи гораздо более увлекательные и захватывающие, чем необходимость спать в постели, которую, возможно, описал кот! Дождусь понедельника и потребую у мистера Фью-Фью, чтобы мне сменили семью.

— Ты, наверное, хотел сказать «у мистера Бёрда»…

— Что хотел сказать, то и сказал. Подумаешь, толстяккоротышка!

Я воспринял это как личную обиду.

— Никакой он не толстяк! Просто немного упитанный, как я, вот и всё!

— Ещё дня три на воде и крекерах, старина Дежавю, и можешь попрощаться со своей упитанностью!

Живот — это для меня больная тема. Я отличаюсь не только чудесным мозгом — предметом всеобщей зависти, — но ещё и довольно вместительным желудком, который требует моего внимания не меньше пяти раз в день.

— Ты прав, — сказал я, проглатывая горсть липкого изюма. — Дождёмся понедельника, и там будет видно.

— Если, конечно, доживём, — слабым голосом отозвался Реми.

Я крадучись вернулся к себе в комнату. При мысли о том, что воскресенье придётся провести впроголодь, сердце моё сжималось. Натянув одеяло по самый подбородок, я лежал и никак не мог уснуть. Чтобы обмануть голод, решил проверить свои познания в здешнем языке.

Например, как сказать по-английски «яблочные оладьи»? «Свиная колбаса»? А «сливочный крем»?

Как бы я ни старался отвлечься, мозг подбрасывал одну и ту же тему. Убаюканный сладкими образами засахаренных фруктов и заварного крема, вскоре я наконец провалился в сон.

6. Английское воскресенье

Я крепко спал и вдруг проснулся со странным чувством: в комнате кто-то есть.

Я открыл глаза и тут же снова их закрыл. Прямо надо мной нависало похожее на маску лицо Нассира. Он смотрел на меня и как-то странно улыбался.

— Чай, — произнёс он таким хриплым голосом, что у меня кровь застыла в жилах.

Индийский слуга поставил в ногах кровати чашку, над которой поднимался пар, распахнул занавески и вышел точно так же, как и вошёл, — как будто не ступал, а скользил на своих фетровых тапках.

Не успел я опомниться, как в дверь просунул голову Реми.

— Проснулся, Пэ-Пэ? Я смотрю, тебе тоже полагается утренний чай? Симпатичная традиция, если, конечно, у тебя нет проблем с сердцем…

— Не знаю, что со мной, какая-то слабость во всём теле, — пробормотал я, кутаясь в одеяло.

— Это ты от голода умираешь, ничего удивительного. Давай, слабак, вставай, а то пропустим брекфаст!

Повторять два раза фразу про завтрак ему не пришлось. Реми всегда умеет найти правильные слова!

Я выпрыгнул из кровати, и мы кубарем покатились вниз по лестнице.

— Предупреждаю, ещё одно разочарование может стоить мне жизни, — сказал я, с опаской приоткрывая дверь столовой.

Я чуть не умер от счастья! Завтрак выглядел просто потрясающе: тосты, джемы, колбаски, яичница, жареные помидоры, апельсиновый сок! Не знаю даже, чего там только не было — ну просто пещера Али-бабы!

— У этих англичан всё не как у людей, — пробормотал Реми, цепляя вилкой кусочек жира и с недоверием его разглядывая.

— Тафай мне, ефли не хофиф! — проговорил я с набитым ртом. — Эфо пфиквафнийфий фень ф моей фыфни!

Для полноты картины ещё и погода выдалась замечательная. Хорошенько набив животы, мы вышли в сад. Я ел так быстро, что желудок весил теперь не меньше тонны — как будто я проглотил не жуя латинский словарь. Ну, зато теперь уж точно продержусь до обеда.

— Слушай, — сказал я. — А может, тут не так уж и плохо…

Всё было бы просто замечательно, если бы в эту самую секунду в заднем конце сада не замаячила миссис Пудинг с криком:

— Феромон, де Дженуар! Hello, boys!

Она появилась из сарайчика в глубине сада, и наряд у неё был такой странный, что мы буквально онемели… С всклокоченными волосами, в хирургической маске и халате, перепачканном жёлтыми пятнами, на руках — перчатки, а на ногах — пакеты вроде тех, что носят врачи в операционной.

— Не могу же я откармливать вас на убой и оставлять без дела?! — крикнула она. — За работу, boys! В вашем возрасте лучшие физические упражнения — это труд в саду! Феромон, вы берите газонокосилку, де Дженуар — грабли. Привести в исполнение!

Мы не успели возразить, как она по-военному развернулась на каблуках и снова исчезла в сарайчике.

— Ну ничего себе раскомандовалась! — возмутился Реми. — Мы тут вообще кто — гости или рабы? Тебе-то с твоим избыточным весом полезно будет поупражняться. Но мне зачем?

Впрочем, наше мнение никого не интересовало, и пришлось нам приступать к работе. Должен сказать, мне доставило огромное удовольствие наблюдать за стариной Фарамоном, который, навалившись на газонокосилку, выравнивал бугры на лужайке! Красный как рак, он пыхтел, ругался, проклинал садовых гномов и сад камней с прудом, которые ему приходилось объезжать. Пруд был наполнен мутновато-зелёной водой, и в ней кружили две блёклые золотые рыбки.

В это самое мгновенье, словно для того, чтобы нас подразнить, над домом пролетел спортивный самолёт. Он на бреющем полёте промчался прямо над нашей лужайкой — достаточно низко, чтобы я успел разглядеть рядом с пилотом сияющее от радости лицо Матильды…

Реми бросил косилку.

— Пэ-Пэ, ты это видел? Сначала «ягуар», теперь личный самолёт… Наша Матильда, я смотрю, не скучает! Эх! Пусть только кто-нибудь ещё попробует мне рассказать об очаровании английских воскресений!

— Интересно, что миссис Пудинг делает в этом своём бункере, — задумчиво проговорил я. — Ты обратил внимание, как странно она одета?

— Пэ-Пэ, вот что меня сейчас заботит меньше всего, так это внешний вид миссис Пудинг! И вообще, если ты не ускоришься, мы до ночи не управимся…

Старательно загребая граблями, я двинулся в направлении сарая и потихоньку заглянул в пыльное окошко.

— Реми! Иди скорей сюда, смотри!

Оконное стекло было такое грязное, что о происходящем внутри можно было только догадываться.

Миссис Пудинг, в хирургической маске и с торчащими во все стороны взлохмаченными волосами, стояла посреди сотни колб и флаконов и переливала в одну из склянок содержимое пробирки. На газовой горелке грелась реторта и плевалась облачками чёрного дыма…

— Чего это она такое делает?

— Обед готовит, — пошутил Реми.

— Очень смешно. Лично мне что-то совсем не до шуток…

— Здесь не стоять, — произнёс голос у нас за спиной. — Запрещено. Опасно.

Мы подпрыгнули от неожиданности и оглянулись. За нами возвышался Нассир — он подошёл так тихо, что мы не заметили.

— Здесь не стоять, — повторил он.

Мы попятились от сарайчика, как двое воров, застигнутых на месте преступления. Всё оставшееся время садовых работ Нассир простоял поблизости, сложив руки на груди и не сводя глаз с двери сарая.

— Слушай, Пэ-Пэ… — прошептал Реми. — Мне от этого Нассира как-то не по себе.

— Мне тоже, — признался я.

Меня мучил один вопрос: я вертел его в голове и так и эдак, но бедные мозговые клетки крутились вхолостую.

Что делает английская старушка прекрасным апрельским деньком в лаборатории под охраной индийского слуги?

Клянусь родовым гербом де Жанвье, я понятия не имел, что бы это могло быть.

7. Что читает миссис пудинг?

Сюрпризы ещё не закончились.

Миссис Пудинг явилась к обеду (если это слово можно применить к кучке несчастных бутербродов, которые нам подали), а потом снова исчезла, и до вечера мы её не видели — и вынуждены были как неприкаянные слоняться по дому.

В дневное время Индийский коттедж выглядел не так мрачно, как вечером накануне. Мы заглядывали поочерёдно во все комнаты, обнаруживая повсюду сломанную мебель, старые продавленные кресла, скатанные в рулон ковры и пустые картинные рамы. В чулане размером с игровой зал хранились неисправные телевизоры, на которых спали коты, стулья без ножек и спинок и автомат для игры в пинбол, на который Реми тут же набросился.

Я же продолжил исследовать дом и набрёл на небольшую библиотеку с выходом в сад. Стены помещения от пола до потолка покрывали полки, заставленные книгами, пыльными и заросшими паутиной.

«Похоже, Нассир редко заглядывает сюда с тряпкой», — подумал я.

Ухватившись за один из корешков, я потянул книгу на себя, и вдруг весь книжный шкаф потянулся за ней следом — и открылся, будто дверь. За пыльными полками обнаружились другие, врезанные прямо в стену. Здесь книги были чистые и буквально сверкали — ими определённо постоянно пользовались.

— Библиотека с двойным дном! — ахнул я. — Чем дальше, тем страннее…

Я прочитал названия на нескольких корешках и только после этого позвал Реми.

— Эх ты! Мне как раз выпал призовой шарик! — ворчал он, пока мы вместе шли в библиотеку. — Надеюсь, у тебя там что-нибудь стоящее и ты не зря меня отвлёк!

— Смотри, — сказал я, пихая ему в нос несколько томов. — Я обнаружил их в секретном шкафу!

Реми, глупо моргая, уставился на книжки, и я вспомнил, что в английском он примерно так же силён, как моя сестра РозЛиз — в варке спагетти.

— Несчастный Фарамон, ну как же можно быть таким необразованным!

Я перевёл ему несколько названий: «Искусство приготовления ядов», «Индийские ритуальные убийства», «Великие преступники»… Продолжать можно было бесконечно: все книги в тайном шкафу повествовали о преступлениях, ядах и знаменитых убийствах.

— Там нет книжки под названием «Бутерброд, который убивает»? — весело спросил Реми. — Нет, ну правда, Пэ-Пэ, чего ты привязался к этим замшелым книжонкам? Лично я не вижу в них ничего особенного.

Вот о чём можно точно не беспокоиться, так это о том, что у Фарамона в один прекрасный день случится сотрясение мозга: у него голова до того пустая, что сотрясать там совершенно нечего!

— То есть ты считаешь, что в книжках про убийства и отравителей, спрятанных в тайный шкаф, нет ничего особенного?

— Пф! — фыркнул Реми. — Мы же в Англии! А от англичан всего можно ждать.

Я решил проигнорировать безграничную глупость данного наблюдения и продолжить поиски.

Из первой же книги, которую я вытащил из шкафа, вылетел целый ворох газетных вырезок: они хранились под обложкой, и на каждой сиреневыми чернилами были сделаны пометки и приписки.

Я быстро запрятал вырезки обратно под обложку, убрал книгу и вернул на место секретную дверь-шкаф.

— Подозрительно, — произнёс я задумчиво. — Очень подозрительно.

— Не будет ли любезен блестящий сыщик Пэ-Пэ Дежавю объяснить мне, что такого подозрительного он видит в книжках безумной старушки?

— Не знаю… Во-первых, подозрительна сама библиотека с двойным дном, ну и потом, все эти книжки о ядах… Они естественным образом вызывают у меня в голове ряд вопросов.

— Ну и отвечай сам на свои вопросы. А я пошёл в сад. У меня из-за твоих выдумок и из-за кошачьей шерсти сейчас начнётся приступ аллергии.

— По уровню интеллекта, мой бедный Фарамон, ты — садовый гном, — вздохнул я. — Представитель группы простейших!

— А ты — представитель группы страннейших!

Похоже, от безделья мой друг окончательно поглупел.

Я приготовился было ответить ему какой-нибудь грубостью, но тут мы оба увидели нечто такое, что не выдержали и закричали: над живой изгородью, как шарик на верёвочке, двигалась голова Матильды, украшенная жокейской шапочкой.

— Реми! Пьер-Поль! У-ху! — закричала голова.

— Пэ-Пэ, ущипни меня! Скажи, что мне это снится!

— Никак не могу остановить эту проклятую клячу, — крикнула Матильда. — Увидимся позже!

И в ту же секунду её невидимая лошадь погнала, будто ужаленная.

— Я живу тут напротив! — успела добавить Матильда, вцепившись в гриву лошади, и исчезла вдали за деревьями.

С крыльца миссис Пудинг и в самом деле можно было разглядеть вдали, за просторным лугом, симпатичный современный дом, рядом с которым тянулось длинное здание конюшни. В поле резвились лошади, а на песчаной аллее с двумя рядами липовых деревьев стоял, сверкая на солнце, «ягуар» мистера Смита.

После безумной вчерашней гонки под проливным дождём я совершенно не представлял себе, где именно мы находимся. Коттедж миссис Пудинг, если так можно назвать безобразную хибару, в которой нас разместили, стоял последним на тихой улочке Линбери в ряду похожих друг на друга домов. Сразу за коттеджем, безо всякой ограничительной линии, начинались бескрайние поля — естественное продолжение ухоженных линберских газонов.

Вот там-то, в полях, и жила Матильда. Оказывается, мы были почти соседи.

Дом мечты, катание верхом, полёт за штурвалом самолёта — и я ещё собирался спасать её от голода и лишений!

8. Ночной гость

В доме определённо творилось нечто очень странное… Я пока не понимал, что именно, но в голове моей тревожно позвякивал колокольчик, прекрасно знакомый всем любителям приключений: обычно люди называют это интуицией, но в моём случае речь идёт лишь об исключительно ярком проявлении детективных способностей.

Миссис Пудинг весь вечер сидела у себя в кабинете — занималась своими тёмными делишками. Сначала надолго повисала тишина, а потом вдруг раздавался треск, как будто включалась адская машина, — ну вот что всё это могло означать?

— Миссис Пудинг работать, — объяснял молчаливый Нассир и прижимал указательный палец к губам. — Не мешать.

Чтобы убить время, я разгромил беднягу Фарамона в шахматы (интеллектуальные игры — одна из многочисленных сфер, в которых я чрезвычайно силён), и это, конечно, напрочь испортило ему настроение.

Я поднялся к себе в комнату, достал блокнот на пружинке (именно такими пользуются детективы) и аккуратно записал:

а) Какова настоящая причина смерти полковника Пудинга?

б) Какими такими странными опытами занимается миссис Пудинг в лаборатории?

в) Почему она коллекционирует книги, посвящённые убийствам?

Немного поразмыслив, добавил:

г) Не забыть купить мармелада и лакричных леденцов на случай внезапного голода.

Удовлетворённый проделанной работой, я убрал блокнот и лёг в постель.

Я почти сразу крепко уснул, но среди ночи проснулся от негромкого шума.

Соскочил с постели, подошёл к окну. Ничего. Сад был погружён в темноту, лишь гладь пруда отражала слабый свет луны.

«Наверное, кот, — подумал я. — Или приснилось…»

Но это был никакой не кот. Луна вдруг полностью вышла из-за туч и осветила силуэт человека, который крадучись шёл по аллее.

Лица его было не разобрать. Но что он вообще делает в этот час в саду у миссис Пудинг?

Подойдя ко входной двери, незнакомец три раза тихонько постучал, вытер ноги о дверной коврик и вошёл.

Дверь за ним закрылась, и всё снова стихло.

Интуиция меня не обманула: в коттедже миссис Пудинг действительно творилось что-то чрезвычайно странное.

9. Матильда витает в облаках

— Пэ-Пэ, это у тебя галлюцинации, — объяснил Реми. — Бутерброды с огурцом ударили в мозг.

Было утро понедельника, и мы катили по улицам Линбери на двух старых ржавых велосипедах, которые нам выдала миссис Пудинг.

В будни нам предстояло каждое утро встречаться с мадемуазель Пенсил в Линберской школе, чтобы заниматься английским. Я ещё никогда в жизни не видел, чтобы Реми так спешил на урок!

Местная школа оказалась старым обшарпанным зданием из красного кирпича, окружённым просторным лугом для игры в крикет. Велосипеды ужасно скрипели, но мы старались крутить педали с невозмутимым выражением лица, особенно когда проезжали мимо кучки местных учеников, которые стояли и посмеивались, одетые в форму своей школы: фланелевые брюки и пиджак, полосатый галстук и красную кепку с гербом, вроде того, что вышит у меня на халате.

— Если бы мне пришлось так наряжаться в школу, — пробормотал Реми, — я бы ходил туда только через день, не чаще…

Похоже, британские друзья подумали примерно то же самое о его джинсах и рубашке: они провожали нас взглядом до тех пор, пока мы не присоединились наконец к нашей группе.

Соотечественники встретили нас радостными криками. Уик-энд, похоже, многим дался непросто. Тяжелее всех пришлось Филиберу: его англичанин играет на органе и заставил французского гостя, вопреки всем международным конвенциям о правах ребёнка, три часа подряд слушать, как он репетирует…

— Если он ещё раз подойдёт к этой своей бандуре, — плевался Филибер, — дело закончится кровавой баней!

Мне не терпелось увидеться с Матильдой, чтобы рассказать ей про наше странное воскресенье. Она немного опоздала, её привёз на своём «ягуаре» мистер Смит, и, увидев нас с Реми, она так глупо улыбнулась, как будто не помнила, кто мы такие.

— Реми, Пьер-Поль! — воскликнула она, рассеянно оглядываясь. — Как прошёл уик-энд?

— Приятно, что ты ещё не забыла, как нас зовут, — проворчал Реми. — А как твой мистер Смит?

Она закатила глаза к небу и заломила руки, как будто не могла поверить собственному счастью.

— У него такие изысканные манеры!

— А жена у него какая? — противным голосом поинтересовался Реми.

— Ах! Да так, хорошенькая блондинка, ничего особенного… Что же касается Джеймса, мальчика, с которым я переписывалась, то это просто прыщавый тупица, который всё воскресенье проторчал перед телевизором — смотрел футбол.

Меня так раздражало блаженное выражение лица Матильды, что я не выдержал и тоже вмешался:

— Что, если нам сегодня провести свободное время втроём? У меня есть важные новости.

— Я не смогу! Дело в том, что Малькольм… Ну, то есть мистер Смит собирается отвезти меня в Лондон на шопинг.

— На шопинг! — передразнил её Реми, пока мы шли в класс. — Пэ-Пэ, ты понял? Если я что-то в чём-то понимаю, мы для неё недостаточно хороши! Ты как хочешь, а я после уроков иду с Филибером гулять по городу. Что угодно, только не садовые работы у бабули Пудинг!

У бедняги Фарамона нет сестры, поэтому он, в отличие от меня, впервые сталкивается с женским коварством…

Сразу после уроков он укатил, и велосипед его прогнулся под весом усевшегося на багажник Филибера. Я бы с радостью составил им компанию, но ни тот, ни другой мне этого не предложили…

Ну да ладно. Я утешил себя мыслью о том, что одиночество — удел всех гениев, и поехал обратно в Индийский коттедж.

10. Тайна сгущается

Я крутил педали, погружённый в печальные раздумья, и вдруг моё внимание привлёк жирный заголовок на обложке газеты, выставленной в витрине киоска.

На бешеной скорости развернувшись, я резко затормозил прямо перед киоском.

Газета называлась «Линберский сплетник», и заголовок, набранный огромными буквами, гласил: «ВОЗМУТИТЕЛЬНАЯ КРАЖА В ДОМЕ ГРАФИНИ ХОУМ — СВИТХОУМ».

Я вытаращил глаза. Швырнул несколько монет удивлённому торговцу прессой, схватил газету, вскочил на велосипед и рванул дальше, прямо за рулём жадно читая статью.

Конечно, кому-то может показаться невероятным безупречное качество перевода, который я представлю ниже. Но нельзя забывать, что я — невероятный Пьер-Поль де Жанвье, блестящий продукт французского образования, для которого даже самые коварные ловушки иностранного языка — не более чем детская игрушка.

Похоже, спокойный городок Линбери у нас на глазах превращается в центр торговли крадеными драгоценностями. Читатели, безусловно, помнят обо всех громких преступлениях, которые за последние три года освещала местная пресса.

На этот раз похитители добрались до знаменитой коллекции графини Хоум-Свитхоум.

В субботу вечером, вскоре после того как парк её усадьбы был закрыт для публики, злоумышленники пробрались в особняк и вынесли оттуда драгоценное жемчужное колье из восьми нитей, подаренное графине самой королевой. Похитители усыпили графиню и её слуг и смогли беспрепятственно орудовать в доме.

Напомним, что это позорное преступление печально совпало по времени с визитом в наш уважаемый город группы французских школьников…

Дрожа от волнения, я наконец вернулся в Индийский коттедж.

Миссис Пудинг работала в кабинете. Нассир в саду обрезал розовые кусты. Я воспользовался ситуацией — проскользнул в библиотеку, отодвинул фальшивые полки и начал рыться в книгах.

Да где же она…

Есть, наконец-то! Вчера, торопясь убрать на место выпавшие из-под обложки газетные вырезки, я не обратил внимания на название книги. А называлась она «Знаменитые драгоценности», и целая глава была посвящена жемчужному колье из восьми нитей, принадлежавшему графине Хоум-Свитхоум.

Среди прочего в главе говорилось о том, что колье было изготовлено в XIX веке для одного богатейшего индийского принца, после чего украшение перешло во владение английской короны, а затем было подарено семейству Хоум-Свитхоум, чей особняк располагался в нескольких километрах от Линбери.

«Особняк… Особняк… Где-то я недавно слышал про особняк…» — думал я, роясь в бесчисленных гигабайтах своей памяти — предмета зависти миллионов жителей Земли.

Но интереснее всего оказались газетные вырезки, которые хранились в книге: в них говорилось о многочисленных кражах украшений, совершаемых в данном регионе, — тех самых, на которые ссылался «Линберский сплетник».

Даты, адреса и имена в вырезках были подчёркнуты лиловыми чернилами. Кто-то из обитателей Индийского коттеджа проявлял к этим кражам большой интерес!

Интересно, кто? Я мог, конечно, ошибаться, но, по-моему, почерк был женский.

Я поспешно запихнул находки под жилет, вернул маскировочные полки на место и вышел из библиотеки.

В моей растревоженной душе роились вопросы. К тем, что я уже сформулировал в своём детективном блокноте, прибавились новые, и все вместе они образовывали огромный запутанный клубок, разгадки к которому у меня пока не было.

Требовалось как можно скорее увидеться с Реми.

11. Подозрения

— Пэ-Пэ, ну ты совсем того! Двинулся!

Мы сидели в комнате у Реми и в свете фонарика жевали мармелад.

— Но ведь тут явно какая-то тайна, она так в глаза и лезет!

— Это твои безумные идеи в глаза лезут! И в уши тоже!

Меня всегда поражала феноменальная способность Фарамона никогда ничего не понимать. Я полдня ждал его возвращения, чтобы поделиться своими открытиями. Он пришёл около шести, бежал как сумасшедший рядом с велосипедом. Им с Филибером пришлось удирать через весь город от английских школьников после неприятной истории с бильярдом — что-то там у них пошло не так.

— Молодец! — сказал я. — Делаешь всё, что в твоих силах, ради дружбы наших народов!

— Слушай, Пэ-Пэ, я запросто обойдусь без твоих комментариев. Во-первых, они сами начали. Мы просто встретили нескольких нормальных англичанок, чтобы потренировать с ними свой инглиш, и тут явились эти два озверевших типа… Ты же знаешь Филибера, его нельзя перебивать, когда он практикуется в иностранных языках.

От одной мысли о том, как Филибер пользуется хлёсткими идиомами Шекспира, мне стало не по себе.

— Ладно, опишу тебе ситуацию в двух словах, — перебил я его. — В субботу, за час или два до нашего приезда, в особняке графини Хоум-Свитхоум произошла кража. Пропало знаменитое сокровище — жемчужное колье в восемь нитей. А в доме у миссис Пудинг (удивительное совпадение!) в секретной библиотеке хранится книга, в которой говорится именно об этом украшении… Более того, наша хозяйка собирает все газетные статьи, посвящённые кражам в городе, и в каждой вырезке есть приписки, сделанные её рукой… И ещё одно удивительное совпадение: колье было произведено в Индии, где миссис Пудинг провела часть жизни и откуда привезла своего верного и страшного слугу Нассира…

— Ты же не хочешь сказать, что колье похитила миссис Пудинг? Ты вообще в своём уме, Пэ-Пэ? Или у тебя жар и бред?

— Пока ещё слишком рано что-либо утверждать. Я только говорю, что тут очень много совпадений — и это ещё не учитывая странного ночного гостя. Кто он такой? Что ему было нужно в такой поздний час в Индийском коттедже? Я готов поклясться: его здесь ждали! Нассир открыл ему дверь, и гость вытер ноги — ковры боялся испачкать!

Реми беззаботно пожал плечами.

— Ну ладно, Пэ-Пэ, допустим, во всей этой истории есть что-то странное. И что ты думаешь делать? Оповестить мадемуазель Пенсил и посвятить её в свои выдумки?

— Её оповещать пока рано. Она только посмеётся. Нет, старик, с этой минуты великий Пэ-Пэ де Жанвье начинает расследование! Я буду продвигаться постепенно, от одной улики к другой, и можешь не сомневаться: преступнице от меня не уйти!

— Повезло мне, ничего не скажешь, — проворчал Реми. — Мало того, что я весь год вожусь с тобой в интернате, так ещё и в каникулы приходится наблюдать за твоим безумием. Хорошей охоты тебе! — добавил он, презрительно фыркнув. — Лично я ложусь спать.

Заурядная личность, что с него взять…

Я вернулся к себе в комнату, оставив Реми наедине с его печальной судьбой.

«Мне бы только вспомнить… — думал я, с наслаждением забираясь под тёплое одеяло. — Кто же это недавно говорил про особняк…»

12. Пэ-Пэ ведёт расследование

На следующий день Матильду мы не видели: она уехала со своими англичанами на хиппи-фестиваль.

Я воспользовался обеденным перерывом, чтобы совершить кое-какие покупки. План был готов, я всю ночь над ним размышлял. И вот теперь, набив животы fish and chips (это английское национальное блюдо из жаренной во фритюре рыбы и картошки), мы отправились на велосипедах через поля.

Расстояние до особняка графини Хоум-Свитхоум было не меньше десяти километров. Погода стояла прекрасная, коровы провожали нас долгими взглядами вытаращенных глаз. Реми ехал первым и, когда дорога шла в гору, отрывался от меня, но благодаря элементарному закону физики я запросто нагонял его на спусках, и это, как мне показалось, невероятно его бесило.

— План у тебя идиотский, — сказал он, когда мы спешились перед воротами особняка. — Графиня нас вышвырнет.

— Положись на меня, — ответил я и продемонстрировал ему небольшой свёрток, который держал под мышкой. — У меня тут есть кое-что, чтобы произвести на неё хорошее впечатление. К тому же род Хоум-Свитхоумов состоит в отдалённом родстве с де Жанвье. Если потребуется, это послужит мне неплохой визитной карточкой.

На краю фамильного парка находился небольшой зоопарк, открытый для посетителей. Оставив Реми перед клеткой с макаками, где он принялся дико скакать и чесать себе подмышки, я заперся в туалете, чтобы завершить приготовления к встрече с графиней.

— Прости, что отрываю тебя от соплеменников, — сказал я, вернувшись. — Нам пора!

Реми несколько секунд смотрел на меня вытаращенными глазами, а потом повалился на траву и забился в конвульсиях.

— Ну? — спросил я немного сердито. — Что думаешь о моей маскировке? По-моему, превосходно!

Наконец насмеявшись вдоволь, Реми встал и, утирая слёзы, проговорил:

— Пэ-Пэ, это жутко смешно! Где ты достал эти усы и нелепую шляпу-котелок?

Я пренебрежительно пожал плечами. Фарамону никогда не понять тонкого искусства маскировки.

— Пэ-Пэ, ну подожди, ладно тебе! Просто я боюсь, что охранник примет тебя за сбежавшего из клетки морского льва и оставит здесь на ночь.

Я подождал, пока он ещё немного покатается от смеха по газону, а потом подошёл к калитке и спросил, сможет ли графиня Хоум-Свитхоум нас принять.

— Дело сугубо личное, — добавил я.

Твёрдость моего тона, по всей видимости, произвела на охранника впечатление, потому что он немедленно проводил нас в просторную гостиную, где ожидала, сидя в резном кресле, пожилая дама с длинными тонкими пальцами.

Я представился:

— Пьер-Поль Луи де Жанвье, известный французский детектив. А это — Фарамон, мой юный помощник. Он постоит, если вы не возражаете.

— Чем я могу быть полезна? — спросила графиня, широко раскрыв глаза от удивления.

— В настоящий момент я расследую кражу, жертвой которой стали вы, многоуважаемая мадам… Разумеется, я действую инкогнито.

— Разумеется, — повторила она с самым серьёзным видом.

— Не могли бы вы изложить нам точные обстоятельства кражи? Записывайте, Фарамон, записывайте, — сказал я, протягивая Реми блокнот.

Графиня любезно принялась рассказывать. В субботу, около шести, её неудержимо стало клонить в сон, и она уснула, а проснувшись, обнаружила, что витрина шкафа, где хранились драгоценности, разбита и жемчужное колье из восьми нитей бесследно исчезло.

Короче говоря, её рассказ почти слово в слово повторял содержание газетной статьи.

— Странно, — сказал я. — Очень странно… А вы пили что-нибудь в тот день? Чай, кофе, травяной отвар, бульон?

— Мы, как всегда по субботам, пили чай вместе с моей давней подругой Этель Мерриспун.

Я дождался, чтобы Реми записал новое имя в блокнот, и лишь после этого продолжил:

— И, естественно, никаких улик… Сигаретных бычков, ресторанных счетов, стоптанных туфель?

— Ничего, — ответила она. — Похитители действовали чрезвычайно осторожно.

— Ну что ж, — вздохнул я, вставая. — Нам остаётся лишь поблагодарить вас за содействие следствию, госпожа графиня. Фарамон, попрощайся с миссис Хоум-Свитхоум.

Мы откланялись, и, когда уже были в дверях, графиня вдруг меня окликнула:

— И ещё кое-что, молодой человек: вы напоминаете мне одного дальнего французского родственника… Правда, он не носит ни усов, ни котелка…

— П-правда? — запнувшись, спросил я.

— Если вы вдруг случайно его встретите, передайте ему, чтобы на днях зашёл ко мне на чай…

— Непременно передам! — сказал я и поспешно ретировался.

Усы начинали отклеиваться, и мне совсем не хотелось ставить под угрозу безупречность моей маскировки.

— Вот спасибо, — сказал Реми. — Никогда тебе этого не забуду. Выставил меня полным придурком!

— Ну не бывает детективов без помощника! — запротестовал я. — Вспомни Шерлока Холмса с доктором Ватсоном, Эркюля Пуаро с Гастингсом…

— Ага, вот только блестящие детективы Пэ-Пэ Дежавю и Фарамон возвращаются домой с пустыми руками!

Я вынужден был признать, что он прав. Ничего нового мы тут не узнали.

— Нужно найти Этель Мерриспун, — постановил я.

— Это ещё кто?

— Подруга графини, та, которая пила с ней чай в день кражи… Ей ничего не стоило плеснуть снотворного в заварочный чайник!

— Ладно, надо скорее ехать! — сказал Реми, глядя на небо. — Если не поспешим, попадём под ливень!

13. Добрейший мистер Смит

Пока мы допрашивали графиню, небо заволокло мрачными тучами.

Не успели мы проехать и ста метров, как грянул гром. За несколько секунд мы вымокли до нитки. Сгибаясь под порывами дождя и ветра, мы что было сил жали на педали, но всё равно почти не двигались с места.

Тут небо расколола особенно яркая молния, и до меня донеслось страшное ругательство.

— Порази меня Зевс, Пэ-Пэ! Я думал, меня убило!

Велосипед Реми лежал поперёк дороги, задняя шина лопнула и стала похожа на шкурку от сосиски.

— Это всё из-за твоих дурацких расследований! — закричал Фарамон. — Чтобы я ещё хоть раз тебя послушался!

— Ну ладно тебе, — сказал я. — Не паникуй! Заклеишь…

— Заклею? — взорвался он. — Чем? Жвачкой?

Он со злостью пнул старый велосипед миссис Пудинг, и тот с грохотом отлетел в сторону.

— Тоже мне, знаменитый частный детектив! — не унимался он. — Прогуливается по полям на девчачьем велосипеде, посещает на досуге графинь, а бедный Фарамон таскается за ним, как верный щенок, и мокнет под дождём, рискуя получить разряд молнии в макушку! Знаешь, что я тебе скажу? Я ненавижу Англию, чай и англичан!

Реми всё ругался и ругался, а дождь хлестал с пущей силой, и тут нас нагнала машина и остановилась рядом.

Это был «ягуар» мистера Смита.

— Реми, Пьер-Поль! — крикнула Матильда, опустив стекло. — Что вы здесь делаете? Занимаетесь синхронным плаванием?

Мистер Смит, широко улыбаясь, атлетической походкой направился к нам.

— Need a little help, boys?[37] — предложил он нам помощь.

Он ловко забросил велосипеды в багажник, и через несколько секунд мы ехали в сторону коттеджа на «ягуаре».

— Это Джеймс, — сказала Матильда, указывая на мальчика, сидящего на заднем сиденье.

— Hello[38], — буркнул Джеймс, не отрывая глаз от видеоигры.

— Не самая подходящая погодка для прогулки, — заметил мистер Смит, приглаживая усы.

— Мы возвращались из особняка Хоум-Свитхоумов, — объяснил я, пока Реми, забившись в угол, выразительно выпячивал глаза, пытаясь что-то сказать Матильде.

— Очаровательное место, насколько можно судить издали, — сказал мистер Смит. — Я там никогда не был.

Бз-з-з! Пэнг! Бз-з-з! — жужжало игровое устройство Джеймса.

— А вы видели там в зоопарке… — продолжал мистер Смит. — Как это по-французски… Не-ясыть, кажется, так? Она так смешно порхает в клетке!

— Малькольм, у вас потрясающий словарный запас! — восхитилась Матильда и быстро-быстро заморгала ресницами.

Но я не собирался делиться с посторонними людьми подробностями нашей вылазки.

Впрочем, «ягуар» уже начал сбавлять скорость, впереди показались освещённые окна Индийского коттеджа. Мы приехали.

— До завтра, — сказала Матильда. — Хорошего вечера. А у нас сегодня приём, да, Малькольм?

Реми бросил на неё мрачный взгляд и вылез из машины.

— Bye[39], — буркнул Джеймс, по-прежнему не отрывая загипнотизированных глаз от игры.

— Во даёт, — бросил Реми, глядя на удаляющуюся машину. — Даже лестницу в башню не успел найти, как его уже убило!

— Но ведь согласись, что, если бы не мистер Смит, нам бы не поздоровилось…

— Ты, Пэ-Пэ, думай что хочешь, но я не могу отделаться от мысли, что в этом прекрасном мистере Смите есть что-то неприятное.

Это он, конечно, от зависти. С кислыми физиономиями мы поставили на место велосипеды. Свёрток с маскировочным костюмом насквозь промок, а сам я еле держался на ногах от усталости. Мой детективный дебют закончился плачевно…

14. Индийская отрава

— К столу, boys! — объявила миссис Пудинг, когда мы спустились к ужину. — Сегодня Нассир решил нас побаловать. Вам понравится!

На ней было домашнее платье из чёрного шёлка с рукавом «летучая мышь». В свете огня камина её бесцветные волосы отливали красным, отчего миссис Пудинг выглядела одновременно жутко и величественно.

Мы с Реми сидели за столом с таким видом, будто нас обоих приговорили к смерти. Нассир поставил перед нами нечто напоминающее старую заплесневелую книжку.

— М-м! — проговорила миссис Пудинг, облизываясь от предвкушения. — Обожаю meat pie[40].

Это был вроде бы пирог с мясом, но пахло от него так, что окрестные мухи облетали дом стороной: боялись передохнуть на лету. Из осторожности я подождал, пока миссис Пудинг отправит в рот вилку с пирогом. В этом неожиданном пиршестве было что-то подозрительное, и я бы ничуть не удивился, если бы липкая штуковина, лежащая у меня на тарелке, оказалась нашпигована крысиным ядом. Миссис Пудинг с аппетитом проглотила кусок, но это не слишком меня успокоило: желудок, натренированный бутербродами с огурцом, наверняка в состоянии противостоять самой мощной отраве.

— Положить вам добавки, Феромон? — спросила миссис Пудинг.

Реми слегка позеленел и, стиснув зубы, медленно жевал под пристальным взглядом бесстрастного Нассира.

На десерт нам подали ещё одно фирменное блюдо: синтетическое желе розового, почти флуоресцентного цвета, которое Нассир щедро полил английским заварным кремом… Даже первым христианам в Древнем Риме, которых бросали на съедение львам, не доводилось испытать подобной пытки.

— Вы знаете, что в Индии есть тайные общества, члены которых убивают своих врагов, подмешав им в еду мелко нарезанные волосы? — внезапно спросила миссис Пудинг, с аппетитом заглатывая ложку крема.

— Правда? — с трудом выговорил я, глядя, как передёрнуло Реми, сидящего с полным ртом десерта.

— Тот же эффект достигается с помощью молотого мозга жабы, — заметила миссис Пудинг.

В эту секунду Реми вздумалось поспешно покинуть стол.

— Полагаю, мой друг неважно себя чувствует, — сказал я, поднимаясь. — Благодарю за этот… эм-м… за этот пир, миссис Пудинг.

— Ах, это что! Вы даже не представляете, что Нассир готовит для вас на завтра!

В её словах явно таилась угроза, которую мой проницательный ум сразу же уловил. Я стал подниматься к себе в комнату под пристальным взглядом Нассира: в полумраке его глаза мерцали подобно двум раскалённым уголькам. Я запер за собой дверь на два оборота ключа.

Опасный Нассир следил за нами, так что пройти в комнату к Реми незамеченным я не мог. Я попробовал старый интернатский фокус — стал настукивать сообщение азбукой Морзе по трубе. Точка, тире, две точки… Ответа не последовало. Я попробовал заново. Но Реми, по-видимому, спал, добитый кошмарным ужином.

Я сел у окна, завернувшись в старый добрый халат, и долго пытался бороться со сном. Но в ту ночь таинственный гость так и не пришёл, и я наконец уснул, убаюканный мрачным стуком дождя по крыше.

15. Разоблачение

Я крадучись пробирался по индуистскому храму, преследуемый бандой кровожадных индийских головорезов.

Последняя спичка погасла, питьевой воды оставалось не больше чем на полчаса, и я чувствовал, как по ногам ползёт что-то холодное и скользкое…

Внезапно передо мной возникла страшная фигура, размахивающая огромной заточенной саблей.

— Де Дженуар! Попался наконец, бесчестный проходимец! — прокричало привидение — и разразилось сатанинским хохотом.

На шее у него висело жемчужное колье из восьми нитей, и в дрожащем свете фонарей я узнал миссис Пудинг.

Я вскрикнул и проснулся.

Я лежал на прикроватном коврике, завёрнутый в одеяло, и чувствовал себя сосиской в тесте…

Вид миссис Пудинг, которую я обнаружил сидящей за столом в залитой солнцем кухне, лишь усилил ощущение тревоги, оставленное в моей душе ночным кошмаром.

— Ваш друг Феромон неважно себя чувствует, — сказала она, широко улыбнувшись. — Он снова лёг, но просил передать вам эту записку.

Сообщение было написано задом наперёд — единственным секретным кодом, на который был способен ограниченный интеллект Реми. «Совсем разболелся, — говорилось в записке. — Иди в школу без меня и предупреди Матильду».

Я не решался оставить Реми одного. А что, если он при смерти? Вдруг он отравлен какой-нибудь ужасной микстурой, приготовленной в лаборатории миссис Пудинг? Чем больше я размышлял, тем более подозрительными казались мне странные дела, которыми она занималась в своём сарайчике. Мелко нарезанные волосы — она сама сказала, и ещё мозг жабы… Плюс эта книга об искусстве приготовления ядов… Нет, Реми определённо нельзя было оставлять одного.

— Идите, идите, — настаивала она. — Ни о чём не беспокойтесь, де Дженуар, я позабочусь о вашем друге…

От такого её обещания спокойнее у меня на душе не стало, но я всё-таки поспешил в Линберскую школу.

К счастью, Матильда уже была там.

— Что?! — подскочила она, когда я посвятил её в курс дела. — Вы расследуете похищение драгоценностей и ничего мне об этом не говорите?

— Я пытался тебе рассказать, — забормотал я, уворачиваясь от её острых ногтей.

— Скрытные эгоисты! Вечно так: как только происходит что-нибудь интересное — опа! — и Матильды как будто не существует!

Я терпеливо ждал, пока буря стихнет. Обсуждать что-нибудь с Матильдой — затея безнадёжная, совсем как с моей сестрой… По-моему, просто нужно, когда девчонки ещё совсем маленькие, не учить их разговаривать, вот и всё. Но сейчас был, конечно, не самый удачный момент для изложения моих теорий на этот счёт.

— Вы от меня так просто не отделаетесь, — заявила она. — Сегодня после ужина я улизну из дома и прибегу к вам.

— А если миссис Пудинг тебя застукает?

Я уже жалел о том, что всё ей рассказал. От девчонок вечно только дополнительные трудности, как будто мало нам забот!

— Пэ-Пэ, ещё одно слово, и я достану щипчики для бровей и начну выдёргивать волосы у тебя из головы, один за другим! — предупредила меня Матильда. — Даже не пытайтесь обойтись без меня!

Я капитулировал. Я не трус, но у меня было подозрение, что она способна исполнить свою ужасную угрозу.

Вернувшись к полудню в Индийский коттедж, я наткнулся на Реми. Он дожидался меня, в пижаме, немного бледный, но с сияющими от волнения глазами.

— Тебе лучше? — спросил я, довольный, что мой друг снова на ногах.

— Да просто несварение желудка… Но зато у меня есть новости! Представляешь, врач, которого миссис Пудинг вызвала ко мне, лечил полковника Пудинга! Пока он меня обследовал, я его хорошенько порасспросил. Он подтвердил то, что на днях сказал нам Фью-Фью: полковник в самом деле умер при очень странных обстоятельствах. Причина гибели неизвестна, доктор Беннетт так и сказал!

Я беспокойно огляделся по сторонам.

— Пэ-Пэ, спокуха, нас никто не услышит. Нассир и миссис Пудинг уехали за покупками… Подожди, это ещё не всё. Я спросил доктора Беннетта об одном препарате, который нашёл на днях в лаборатории старухи.

— И что же это за препарат? — спросил я, чувствуя, что его хвастливый тон начинает действовать мне на нервы.

— Это барбитал, Пэ-Пэ! Мощное снотворное, как утверждает доктор Беннетт. У неё в лаборатории целый флакон этой штуки. Я точно знаю, видел этикетку.

— И что с того?

— Пэ-Пэ, но ведь это очевидно! Несколько капель барбитала в чашке графини, и она засыпает как младенец, так что миссис Пудинг может спокойненько идти разбивать витрину и забирать колье себе.

— Ты забываешь одну вещь: графиня пила чай не с миссис Пудинг, а со своей подругой Этель Мерриспун!

Реми растерянно заморгал.

— Да, точно, — проговорил он. — Ну, значит, нужно поискать ещё… Что, если нам воспользоваться их отсутствием и немного осмотреться у миссис Пудинг в кабинете? Кто знает, вдруг там найдутся важные улики?

— Слишком рискованно, — ответил я.

— Да ладно, Пэ-Пэ, неужели ты так легко сдашься?! Подумай о своей репутации великого сыщика!

— А ключ? Ведь миссис Пудинг всегда запирает за собой дверь.

— Вот он! — победоносно воскликнул Реми. — Снял сегодня тайком с её связки…

С этими словами он побежал вверх по лестнице. Я попытался было его остановить, но любопытство взяло верх. В конце концов, ведь в доме, кроме нас, никого не было. Не мог же я позволить Фарамону совершить грандиозное открытие одному!

16. Тревожные находки

— Ты уверен, что в твоём состоянии разумно идти на такой риск? — попробовал я ещё раз отговорить Реми, когда он начал ковыряться ключом в замке.

— Тише ты, трус несчастный.

— Я не трус, — возразил я. — Просто забочусь о безопасности!

По правде говоря, сердце у меня колотилось так, что, казалось, вот-вот вырвется наружу. Что ни говори, мы совершали ужасную глупость.

Наконец дверь со скрипом поддалась, и я заорал как резаный: что-то проскользнуло у меня между ног!

— Ну ты даёшь! — фыркнул Реми. — Это всего лишь кот.

Несколько секунд мы стояли на пороге и не решались войти. В кабинете царил полумрак, сквозь плотные шторы алого бархата едва проникал свет, отбрасывая на стены красноватые отблески.

— Вот это бардак! — восхищённо произнёс Реми. — И мама ещё жалуется на беспорядок в моей комнате…

В кабинете миссис Пудинг в самом деле царил ужасный кавардак. Казалось, тут вообще никогда в жизни не убирались.

Большие кресла, накрытые пледами, были облеплены кошачьей шерстью, во всех углах громоздились грязные чашки. Хаос — иначе обстановку логова миссис Пудинг назвать было нельзя.

Мы вошли, понятия не имея, что именно собираемся искать. Для начала я исследовал пыльные витрины на дальней стене. В них, по соседству с несколькими уродливыми расписными чайниками, хранилась мрачная коллекция нашей хозяйки.

Статуэтки и маски, одна страшнее другой, кастеты, расписная духовая трубка, к которой прилагались крошечные стрелы, острые, как шприцы. А тут у меня и вовсе волосы на голове зашевелились: я увидел за стеклом пику, на которую была насажена улыбающаяся человеческая голова, высохшая и скукожившаяся до размера печёной картофелины!

— Индонезийские трофеи, — прошептал Реми. — Она нам про них рассказывала…

Наконец оторвав взгляд от жуткой находки, я вдруг заметил портрет в чёрной рамке. Над портретом значилось имя: Этель Мерриспун!

Но тут не могло быть никаких сомнений: на фотографии была изображена миссис Пудинг.

— Что за ерунда? — озадаченно спросил Реми, почёсывая затылок.

— Всё сходится! — воскликнул я. — Миссис Пудинг и Этель Мерриспун — это один и тот же человек!

Реми вытаращил глаза от изумления, и я похлопал его по плечу:

— Потом объясню. Долгая история. Но цель, похоже, близка!

Мы подошли к рабочему месту миссис Пудинг — внушительному громоздкому столу с витыми ножками, заваленному такой горой книг и бумаг, какую и вообразить себе трудно. В центре этого бумажного безумия стояла старая пишущая машинка. Пока Реми суетливо рылся в ящиках, я приступил к тщательному обследованию того, что было на виду.

Одна толстая книга лежала на столе в раскрытом виде. Судя по длинному списку формул и уравнений, это был учебник химии. Мои познания в этой области ограничиваются набором «Весёлый химик», который сестра подарила мне на Рождество. По правде говоря, она больше не считает химию весёлой наукой — с тех пор как я едва не взорвал дом в ходе одного из опытов, предложенных в наборе…

Тут среди формул я заметил два знакомых слова: «цианистый калий»…

— Это мощнейший яд, старик, — сказал я. — Так вот что производится в лаборатории миссис Пудинг!

— Смотри, — в свою очередь воскликнул Реми и сунул мне под нос револьвер. — Лежал в ящике.

Я инстинктивно отшатнулся.

— Осторожнее! Вдруг он заряжен? Наверное, это оружие полковника, которое миссис Пудинг хранит как сувенир…

— Главное, чтобы мы сами не попали в список её сувениров, — нервно хихикнул Реми, кивнув в сторону сушёной человеческой головы.

— Эврика! — закричал я. — Кажется, я нашёл!

— Что нашёл?

— Доказательство, которое мы ищем!

Документ, который я держал в руке, был написан лиловыми чернилами.

Дорогая Элизабет, дело сделано, я убила его. Хватило нескольких капель. Яд редкий, очень мощный и не оставляет никаких следов. Признаюсь, я улыбалась, когда подливала жидкость ему в чашку. Помнишь, он всегда говорил, что горячий шоколад, который я готовлю, немного горчит. На этот раз он не успел выразить своё недовольство. Теперь я могу быть спокойна: больше он уже никому и ни на что не пожалуется…

На этом письмо обрывалось.

— Ничего не понимаю, — сказал Реми.

— Да что же тут непонятного! — закричал я, вне себя от волнения. — Таинственная смерть полковника! Цианистый калий! А теперь ещё и это письмо! Всё ясно!

Больше я ничего не успел сказать.

Дверь у нас за спиной с грохотом распахнулась. Подперев кулаками бока, на пороге стояла миссис Пудинг с перекошенным от злобы лицом, а рядом — её верный слуга Нассир.

17. Узники

Мы угодили в мышеловку!

— Попались! — взвизгнула миссис Пудинг срывающимся от ярости голосом. — Что вы тут делаете?

— Дело в том, что мы… эм-м…

— Значит, стоило мне отвернуться, и вы тут же пробрались ко мне в кабинет, как двое воришек? Ничего не скажешь, хорошо отблагодарили меня за гостеприимство!

Она повернулась к Реми, который стоял в пижаме, белый как мел.

— Я рада, что вам уже лучше, Феромон! А раз так, марш оба в свои комнаты! Пробудете там, пока я не придумаю, что с вами делать.

Спорить было бесполезно. Нас поймали с поличным. Глядя под ноги, мы прошли мимо миссис Пудинг, с каждым шагом всё больше сутулясь под её яростным взглядом.

— И не пытайтесь улизнуть! — выкрикнула она нам вслед. — Иначе он вас заживо зажарит!

Отныне мы были пленниками.

Каким же долгим выдался тот день — самым долгим в жизни!

Укрывшись у себя в комнате, я так и эдак обдумывал наше положение, но, похоже, оно было абсолютно безнадёжно. Интересно, миссис Пудинг обнаружила исчезновение письма? Мне хватило присутствия духа, чтобы незаметно сунуть его под рубашку. Что будет, когда она поймёт, что у меня в руках такая неоспоримая улика? Мы станем слишком неудобными свидетелями… В общем, ясно: нам уже никогда не вырваться из её логова.

Я подумал о своих бедных родителях и о сестре. Как им пережить эту потерю, как смириться с тем, что с ними больше не будет уникального человека, который подавал надежды на блестящее будущее и которым они так гордились?

Я видел в окно, как Нассир работает в саду. Вооружившись лопатой, он рыл большую яму, шириной примерно как для могилы… «Для двухместной могилы», — мысленно добавил я и вздрогнул от ужаса…

А Реми? Сколько бы я ни стучал по трубе, все мои сообщения, похоже, уходили в другую часть дома, потому что ни на одно из них он не ответил. Наверху потрескивала с привычными перерывами адская машина миссис Пудинг. И хотя теперь я знал, что это тарахтит та самая пишущая машинка, которую я видел на письменном столе в кабинете, всё равно её рокот холодил мне кровь.

Когда настало время ужина, Нассир принёс поднос с несколькими бутербродами и мисочкой супа. К супу я так и не решился притронуться, хоть и был страшно голоден.

В какой-то момент мне в пришло в голову, что можно связать вместе простыни, я видел это в каком-то фильме. А потом просто перебраться через подоконник и соскользнуть по связанным простыням на землю. Вот только с физкультурой у меня дела обстоят не очень, и я впервые в жизни устыдился того, что так часто презирал Реми за ловкость и сходство с обезьяной: уж он-то наверняка смог бы отсюда сбежать.

За окном стало совсем черно. И в конце концов я, видимо, уснул, сломленный усталостью.

18. На сцене появляется Матильда

Я завопил от ужаса. Из ночного мрака высунулась чья-то рука, ухватилась за оконную раму, и в лунном свете возник тёмный силуэт!

Схватив диванную подушку, я приготовился отбиваться насколько хватит сил, как вдруг услышал раздражённый голос:

— Пьер-Поль, открывай! Это же я, ты что, ослеп?

Матильда! Совсем про неё забыл!

Я торопливо повернул ручку оконной рамы и втащил Матильду на подоконник. На секунду подавил в себе естественное отвращение, которое внушают мне девчонки, и сжал её в объятьях.

— Вот спасибо! Хотел оставить меня там болтаться на водосточной трубе? Я, конечно, занимаюсь балетом, но всё равно было не очень-то удобно!

— Я ещё никогда не был так рад тебя видеть! — совершенно искренне воскликнул я.

— Да? А я думала, ты собирался врезать мне этим своим валиком!

— Тебя точно никто не видел?

— За кого ты меня принимаешь?! У мистера Смита гости. Я притворилась, что хочу спать, и вот я здесь.

Матильда хотела рассказать что-то ещё, но вдруг схватила меня за плечо:

— Тихо! Идут!

— Это Нассир! — прошептал я. — Он собирается меня убить!

Дверная ручка беззвучно повернулась. Матильда бросилась под кровать, а я схватил миску с супом (единственное оружие, которое оказалось под рукой), намеренный бороться за свою бесценную жизнь до конца.

Когда дверь приоткрылась, я зажмурился и, собрав все силы, обрушил миску на голову вошедшему.

Раздались хруст и звон разбитого фарфора.

Раскрыв глаза, я увидел Реми, который лежал, растянувшись во весь рост, в луже супа.

19. Теория Пэ-Пэ

— Фарамон! — простонал я. — Я его убил!

— Да нет же, тупица! — проговорила Матильда, выбираясь из укрытия. — Смотри, он ещё дышит.

Схватив Реми под мышки, мы усадили его в кресло, и он сидел там, слегка окосевший от удара, и со страдальческим видом потирал ушибленную голову.

— НЛО, — проговорил он. — Я столкнулся с летающей тарелкой!

— Ты столкнулся с тарелкой лука-порея и картошки, если точнее, — прокомментировала Матильда, стирая суп, стекающий по его лбу.

— Но что ты тут делаешь? — спросил я, сгорая от стыда. — Я думал, тебя тоже заперли!

— По-твоему, я должен был смирно сидеть у себя в комнате и ждать, пока меня прикончат? Ясное дело, я сбежал!

— Но как?

— Через дверь, как все люди! Она была не заперта.

— Не заперта? — воскликнул я. — А я-то весь вечер сидел и маялся!

— Ладно, — вмешалась Матильда. — Теперь, когда мы все вместе, может, наконец объясните мне, что тут у вас вообще происходит?

Я коротко изложил ей всё, что нам удалось на сегодняшний день обнаружить.

— Не понимаю… — сказала она, внимательно меня выслушав. — Что означает это письмо и какое оно имеет отношение к краже украшений?

— Я тоже слабо представляю, о чём речь, — признался Реми.

Пришлось мне, как обычно, закатить глаза к потолку.

— Ну ведь это элементарно! Если вы хоть немного пошевелите картофельными очистками, которыми набиты ваши головы, то сами придёте к тем же выводам, к которым пришёл я.

Я принялся с сосредоточенным видом шагать по комнате, излагая свою теорию.

— Соберём все факты с самого начала. За последние несколько месяцев в городе произошло несколько громких краж драгоценностей. Первое подозрение возникло, когда я обнаружил, что миссис Пудинг хранит статьи об этих похищениях под обложкой книги, посвящённой знаменитым драгоценностям. С чего бы уважаемой пожилой даме вдруг начать интересоваться преступлениями, которые никак не связаны между собой, да ещё делать на газетных вырезках приписки собственной рукой? Вывод очевиден: она сама — автор этих похищений или, по крайней мере, их зачинщик… Как и все великие преступники, она крайне тщеславна, поэтому хранит эти статьи, как актёр хранит рецензии на спектакли, в которых играл.

В этом месте рассказа я сделал паузу, чтобы тонкости моих рассуждений успели проникнуть в непробиваемые мозги слушателей.

— Теперь мы наконец приближаемся к краже у графини ХоумСвитхоум. Здесь появляется новый персонаж — Этель Мерриспун, подруга графини и подозреваемый номер один, потому что лишь у неё одной была физическая возможность подлить яд в чай… Признаюсь, этот факт немного нарушал стройность моей теории. Выходило, что своим существованием подруга графини снимает всякое подозрение с нашей хозяйки. Если, конечно, не предположить, что Этель Мерриспун была сообщницей миссис Пудинг. И вот тут-то мы обнаруживаем, благодаря портрету, стоящему на письменном столе, что Этель Мерриспун и миссис Пудинг — это одно и то же лицо! По весьма понятным причинам миссис Пудинг живёт в Линбери под чужим именем. А значит, ей ничего не стоило подлить несколько капель снотворного в чайник графини, прихватить колье и спокойно уйти…

— Пэ-Пэ, ты забываешь один важный факт, — перебил меня Реми. — Кража произошла в субботу — в тот день, когда мы приехали. У миссис Пудинг безупречное алиби, потому что в момент совершения преступления она была с нами!

Но я и тут победоносно ему возразил:

— Может, ты забыл? Она приехала с опозданием, а значит, у неё было сколько угодно времени на то, чтобы провернуть кражу! Меня беспокоило только одно: я никак не мог вспомнить, кто говорил нам что-то про особняк. Так вот, это была как раз сама миссис Пудинг — в тот вечер, когда мы приехали! Она извинилась за опоздание перед мистером Бёрдом и объяснила, что ей пришлось долго добираться из особняка…

— Точно, теперь и я припоминаю, — подтвердил Реми. — ПэПэ, да ты просто гений!

— Я знаю, — скромно кивнул я.

— А письмо? — спросила Матильда. — При чём здесь оно?

— Сейчас доберусь и до письма… Кем был полковник Пудинг? Простым офицером английской армии? Сообщником, который слишком много знал? Этого мы никогда не узнаем. Он умер прошлой зимой от таинственной болезни, так утверждает доктор Беннетт. Зная страсть миссис Пудинг к редким ядам, я сразу же почуял что-то подозрительное в его исчезновении. И вот письмо, обнаруженное мною в кабинете миссис Пудинг, подтвердило мою догадку: в нём она признаётся, что убила собственного мужа, чтобы он никому ничего не смог рассказать!

— Какой ужас! — пробормотала Матильда.

— Я всегда говорил, что не надо доверять английской кухне, — сказал Реми и вздрогнул, вспомнив здешнюю еду.

— Так или иначе, — сказал я, помахивая в воздухе письмом, — благодаря этой улике мы можем запрятать миссис Пудинг в тюрьму до конца её дней!

Матильда встала со стула.

— А пока — бежим! — сказала она. — Нельзя задерживаться здесь ни на минуту…

— И куда же мы пойдём? Ведь сейчас почти полночь и…

— Матильда права. Как-то не хочется, чтобы нас нашли начинёнными крысиным ядом, — согласился Реми. — Пойдёмте отыщем Фью-Фью — он наверняка придумает, что нам делать.

Другого выхода у нас не было. Впопыхах похватав кое-какие вещи, я выбежал за своими друзьями на лестничную площадку.

20. Кого-то убили

— Секунду, — сказал Реми, осторожно высовываясь на лестницу.

Он поднялся на третий этаж и через несколько мгновений вернулся с блестящим предметом в руках.

— Револьвер полковника, — прошептал он. — Вдруг пригодится.

Мы осторожно стали спускаться, на каждой ступеньке замирая и прислоняясь к перилам. Стояла ночь, и, если не считать ветра, мрачно воющего за окнами, в доме царила мёртвая тишина.

— Думаешь, они спят? — тихонько спросила Матильда.

И в ту же секунду, будто в ответ на её вопрос, под одной из дверей зажглась полоска света.

Мы едва успели нырнуть в библиотеку, и тут появился Нассир: в индийской чалме со сверкающим камнем на лбу он молча направлялся ко входной двери.

Открыв дверь, слуга впустил в дом посетителя.

— Ночной гость! — воскликнул я.

Это в самом деле был он. На этот раз, пока Нассир запирал замки, я разглядел его лицо: грубоватые черты, румяные щёки, пышные усы и глаза навыкате.

— Странно, — сказал мне Реми. — Я этого типа где-то уже видел.

Как только посетитель в сопровождении Нассира вошёл в гостиную, оттуда послышались громкие голоса, а за ними — непонятный шум, как будто в комнате развязалась драка.

— Что они там делают? — проговорила Матильда, впиваясь ногтями в плечо Реми.

Вдруг раздался ужасный крик — можно подумать, в гостиной режут свинью.

— Убивают сообщника! — пересохшими губами проговорил я. — Сначала полковник Пудинг, а теперь — ночной посетитель…

— Пускай убивают друг друга, если им так хочется! — сказал Реми. — Лично я убегаю.

Что было делать? Вмешаться? На такое я бы вряд ли решился. Но ведь если мы убежим, то станем соучастниками преступления — возможно, ужасного…

— Оставайтесь здесь и попытайтесь их задержать, — тихонько сказала Матильда, решив взять дело в свои руки. — А я побегу к мистеру Смиту за помощью. До его дома всего несколько минут.

— Матильда права, Пэ-Пэ, — отозвался Реми, взвешивая на ладони револьвер полковника. — Пустим в ход свой джокер.

Матильда уже перебиралась через подоконник. Махнув на прощанье рукой, она исчезла в ночной мгле.

— Ты уверен, что он заряжен?

— Понятия не имею, — пожал плечами Реми. — Всё равно я стрелять не умею.

С этими воодушевляющими словами он твёрдым шагом двинулся в сторону гостиной.

21. Пальцем в небо

— Пэ-Пэ, — тихо проговорил Реми. — Что бы ни случилось, я хочу, чтобы ты знал: я рад, что был с тобой знаком.

С грохотом распахнув дверь, он ворвался в гостиную.

Мы оба застыли на месте от изумления: ночной гость и миссис Пудинг, приобняв друг друга за талию, исполняли странный танец. У их ног сидел, скрестив ноги, как заклинатель змей, Нассир и играл на индийской флейте. Так это её душераздирающие звуки мы приняли за истошные вопли…

— Феромон! Де Дженуар! Присоединяйтесь к нам!

Поражённый увиденным, Реми не мог пошевельнуться, он мёртвой хваткой уцепился за рукоять револьвера, как за поручень в автобусе. Я смело шагнул вперёд.

— Праздник окончен, миссис Пудинг… Или правильнее называть вас Этель Мерриспун?

Воспользовавшись всеобщей растерянностью, я продолжал:

— Мы всё знаем, миссис Пудинг: как вы отравили мужа и как готовились отравить присутствующего здесь сообщника…

— Сообщника? — переспросила миссис Пудинг. — Да вы с ума сошли, де Дженуар!

— Бессмысленно отпираться, миссис Пудинг. Полиция будет здесь с минуты на минуту.

До этого момента ночной гость сохранял молчание. Но тут он достал из кармана визитную карточку и протянул её мне.

— Нет необходимости дожидаться полиции, молодой человек, — спокойно произнёс он. — Я — инспектор Пудинг из Скотленд-Ярда[41].

— Ин-инспектор Пудинг? — заикаясь, спросил я.

— Мой сын, — уточнила миссис Пудинг.

Теперь-то я понял, почему мне казалось, что я его уже где-то видел. Румяное лицо, усы: ведь это была молодая версия полковника Пудинга, портрет которого мы обнаружили в рамке над камином…

— Но если так…

— Пэ-Пэ-э-э, — простонал Фарамон. — Кажется, мы с тобой попали пальцем в небо!

— Может быть, расскажете всё по порядку? — предложил инспектор.

Сгорая от стыда, я начал рассказывать.

Про то, как мы обнаружили странные книги в библиотеке в глубине сада, про статьи, касающиеся кражи украшений… Про наш визит к графине Хоум-Свитхоум, про то, что миссис Пудинг пользуется вымышленным именем Этель Мерриспун, и наконец — про письмо, в котором она сама признаётся в убийстве мужа.

Инспектор Пудинг внимательно меня выслушал — иногда казалось, будто он едва сдерживает улыбку.

— Ваши доводы блистательны, мой друг, — сказал он, когда я договорил. — Вот только, боюсь, воображение у вас чересчур богатое. Действительность гораздо проще и тоже вполне логична, вот увидите. Вы позволите коротко вам её представить?

Я молча кивнул. Дров я уже и так наломал сегодня больше, чем надо.

22. Объяснения инспектора Пудинга

— Так вот, — начал он, закуривая трубку. — Моя мать — никакая не преступница. Перед вами — знаменитая Этель Мерриспун, известная писательница, автор детективных романов.

Миссис Пудинг скромно потупила глаза.

Миссис Пудинг — писательница?!

— Этель Мерриспун — это её творческий псевдоним, — продолжал сын нашей хозяйки. — Звучит гораздо благозвучнее, чем миссис Пудинг, не правда ли?

«„Мерриспун“ по-английски означает „весёлая ложка“ — так себе имечко для автора детективных романов», — подумал я, но благоразумно сохранил это наблюдение при себе.

— Книги, которые вы нашли в библиотеке моей матери, — продолжал инспектор, — это всего лишь материалы, которые она использует в работе над романами. Известные преступления, громкие судебные разбирательства, неразгаданные тайны — всё это неисчерпаемый источник вдохновения, понимаете?

— А как же лаборатория? — воскликнул я. — Барбитал и всякие яды?

— Просто, когда я вынашиваю интриги для своих детективных романов, мне нравится ставить химические опыты, они меня вдохновляют, — объяснила миссис Пудинг. — Что же касается ядов, то я ведь не могу писать про них всё, что взбредёт в голову: нужно неплохо разбираться в теме, чтобы мне поверили читатели — все, включая профессоров химии. Кстати, доктор Беннетт оказал мне в этом отношении неоценимую помощь!

Мысли так и роились у меня в голове. Выходит, я с самого начала пошёл неверным путём!

— А моего отца, — продолжил инспектор Пудинг, — слава богу, никто не убивал! Он умер от редкой болезни, которую подхватил в Индии и против которой средства западной медицины оказались бессильны. Но люди, к несчастью, начали болтать всякую ерунду…

Я стоял и сгорал от стыда, разглядывая пол у себя под ногами. Как же я мог поверить в нелепые слухи, которые разные глупцы распускают вокруг имени бедной миссис Пудинг? Теперь, когда я больше не чувствовал исходящей от неё угрозы, она казалась мне всего лишь немного своеобразной старушкой, которая и мухи не обидит.

Но ещё оставалось письмо! Ведь в нём миссис Пудинг лично признаётся в содеянном!

— Письмо — это всего лишь страница из романа, над которым я сейчас работаю… Моя героиня — отравительница. Это её признания вы нашли, а не мои. Теперь вы понимаете, почему я так рассердилась? Ну, возможно, я слегка перегнула палку, но дело в том, что я терпеть не могу, когда кто-нибудь суёт нос в мои бумаги в процессе работы над книгой.

— Вот видите, молодой человек, — сказал инспектор, глядя на мою потерянную физиономию. — Всё дело — исключительно в вашем богатом воображении. Но писательница на такое обижаться, конечно, не станет.

Как же мне хотелось провалиться под землю! Я, гениальный Пэ-Пэ Дежавю, самая одарённая фигура своего поколения, — всё перепутал и сбился с пути!

Неужели это бутерброды с огурцом так губительно сказались на моих интеллектуальных способностях?

23. Невероятная разгадка

— И всё же это ничего не объясняет, — вдруг воскликнул Реми. — Ведь мы так до сих пор и не знаем, куда подевались драгоценности графини Хоум-Свитхоум!

А ведь и в самом деле, куда? Оглушённые лавиной откровений, мы совсем забыли про похитителей ожерелья.

— Возможно, вы, сами того не зная, ухватили нить разгадки, — сказал инспектор Пудинг. — Скотленд-Ярд в срочном порядке и глубокой секретности отправил меня сюда специально для того, чтобы я попытался раскрыть это дело. Вот почему мне приходится навещать мать по ночам: в Линбери я остановился инкогнито.

Я вкратце изложил инспектору подробности нашего визита к графине. Он внимательно меня выслушал, просматривая собственные записи и качая головой.

— Раз цель моего визита вам известна, расскажу вам и всё остальное: мы уже давно подозреваем одного человека, но никак не можем его поймать, потому что нам не хватает доказательств. Это ещё одна причина, по которой я каждую ночь прихожу сюда: Индийский коттедж — идеальный наблюдательный пункт.

— Наблюдательный пункт? — переспросил Реми. — Уж не хотите ли вы сказать, что ваш подозреваемый — это…

— Мистер Смит? Да, мой юный друг, я говорю именно о нём, — подтвердил догадку Реми инспектор. — Или о том, кто называет себя этим именем. Кражи в городе начались примерно в то же время, когда он здесь поселился. Полиции он хорошо знаком, это известный преступник, но на сегодняшний день у нас нет доказательств того, что кражу у графини Хоум-Свитхоум совершил именно он.

Инспектор говорил такие невероятные вещи, что я застыл с раскрытым ртом и вытаращенными глазами. Мистер Смит, этот элегантный мужчина, — известный преступник?

— Помнишь, как он подвозил нас на своём «ягуаре»? — вдруг спросил Реми. — Я тебе ещё пожаловался, что он мне не нравится. Он тогда еще что-то такое сказал, что никак не шло у меня из головы, но я всё не мог вспомнить, что же это было… Теперь-то я вспомнил: неясыть! Он спросил у нас, видели ли мы в зоопарке неясыть, а перед этим ввернул, что сам там ни разу не был.

Я кивнул. Честно говоря, в тот момент я не обратил внимания на эту несостыковку, но Реми всё очень точно подметил.

— К тому же, — продолжал он, воодушевлённый интересом инспектора, — неясыть — ночная птица. Поэтому-то мы её и не видели, Пэ-Пэ… И мистеру Смиту она тоже могла показаться на глаза только в тёмное время суток, то есть уже после закрытия парка!

— Вы рассуждаете очень логично, молодой человек, — похвалил Реми инспектор. — Прямо хоть немедленно помещай в детективный роман. Но, к сожалению, в жизни одних только предположений бывает недостаточно.

— Слушайте! — крикнул я. — Но ведь если это дело рук мистера Смита, то Матильда в опасности!

— Чёрт, точно!

Какой кошмар! Мы так увлеклись открытиями и рассуждениями, что напрочь забыли про Матильду! Ведь она отправилась за помощью и, сама того не зная, бросилась прямиком в лапы чудовища!

24. Матильда в опасности

Ну и видок был у нашей команды спасателей!

— Велосипеды, — крикнул инспектор. — Так будет быстрее!

Я запрыгнул к нему на багажник, а миссис Пудинг, пожелавшая во что бы то ни стало ехать с нами, вскочила на велосипед позади Реми с такой ловкостью, которой никак не ожидаешь от дамы её возраста.

Темно было — хоть глаз выколи. Мы с инспектором ехали впереди, а за нами катился Реми со своей необычной пассажиркой.

— Если он Матильду хоть пальцем тронет, я ему покажу званый обед с бараниной! — приговаривал он себе под нос.

Когда мы приехали к дому мистера Смита, свет во всём здании был выключен. Спрыгнув с велосипеда, инспектор заколотил кулаком в дверь.

— Откройте! — крикнул он. — Полиция!

Никто ему не ответил.

— Ну что ж, дело ваше, — сказал он и отошёл на несколько шагов от двери, чтобы взять разгон. — Я выламываю дверь!

— Подождите, — крикнул я, осенённый внезапным осознанием. — «Ягуар»… Во дворе его нет.

На месте машины угадывались следы ботинок и автомобильных шин — видимо, на машине уезжали в большой спешке.

— Её похитили! — крикнул Реми. — Теперь мы её ни за что не найдём!

— Найдём! — возразил я. — Аэродром! Помнишь, у мистера Смита есть частный самолёт, и он умеет его водить. Мы же видели в воскресенье, как они с Матильдой выделывали в воздухе петли.

— Ну конечно, самолёт… — задумчиво проговорил инспектор. — А мы-то всё думаем, каким образом он вывозит драгоценности из Англии!

Мы снова оседлали велосипеды и на полном ходу покатили через тёмные поля.

— Подбросьте угольку, boys! — крикнула миссис Пудинг, чтобы нас приободрить.

Но нам было не до шуток. Как бы старательно ни крутили педали инспектор и Реми, продвигались мы со скоростью улиток.

— Не успеем! — задыхаясь, произнёс Реми и ещё сильнее надавил на педали.

И тут на горизонте показались огоньки.

— Сигнальные огни, — сказал инспектор. — Мы на месте!

Впереди уже виднелись тёмные силуэты ангаров и башня управления полётами, высотой не больше водонапорной. На её верхушке мигали лампочки. Рядом с главным зданием стояло несколько самолётов: они напоминали группу хищных птиц, собравшихся среди ночи на пустынном сельском аэродроме.

Неподалёку стоял «ягуар» мистера Смита с выключенными фарами.

— Похоже, у него проблемы, — прошептал инспектор. — В такой темноте самолёт не поднять!

В эту же секунду на краю поля, которое служило здесь взлётной полосой, раздался рёв мотора: в нашу сторону мчался, подпрыгивая на бугорках, маленький самолёт.

— Уйдёт! — закричал Реми.

Забыв про всё на свете, он вскочил на велосипед и на всех парах рванул вперёд.

Я с ужасом наблюдал за надвигающейся трагедией и был не в состоянии её предотвратить: велосипед и самолёт летели друг на друга, подобно рыцарям на турнире, Реми крутил педали, пригнувшись к самому рулю, а навстречу ему мчалась, набирая скорость, крылатая машина.

— Вернитесь, Феромон! — завопила миссис Пудинг. — Вы погибнете!

В то мгновение, когда столкновение казалось уже неизбежным, самолёт вдруг оторвался от земли и взмыл в воздух, пролетев в каком-то миллиметре от головы Реми.

Велосипед под ним вдруг начал опасно вихлять, и через секунду после того, как воздушная махина скрылась в ночной тьме, Реми перелетел через руль и впечатался носом во взлётную полосу.

К счастью, выглядело это страшнее, чем было на самом деле. Вскоре мы увидели, как Реми возвращается, толкая велосипед рядом с собой и потирая бока, волосы у него торчали во все стороны и щетинились обрывками сухой травы.

Эх, видела бы Матильда, с каким героизмом он пытался вырвать её из лап похитителей!

Но она исчезла где-то за облаками, а вместе с ней исчезла и надежда спасти драгоценности графини Хоум-Свитхоум…

— Феромон, вы были восхитительны! — заявила миссис Пудинг и звонко поцеловала его в лоб.

— Но Матильду мне спасти не удалось, — мрачно произнёс он.

— Подождите, — сказал инспектор. — Вы ничего не слышите?

Мы напрягли слух. Вдали раздавались глухие удары, как будто кто-то бьёт по металлическому листу.

— Матильда! — закричал Реми. — Ангар!

Мы бросились к главному ангару. К счастью, замка на тяжёлой раздвижной двери не было.

Навалившись на дверь всем телом, инспектор Пудинг отодвинул её, и мы ворвались внутрь.

Матильда сидела на канистре с маслом, руки её были связаны.

— Реми, Пьер-Поль! — воскликнула она, как только у неё изо рта вынули кляп. — Долго же вы копались! Я думала, вы меня здесь на всю ночь оставите.

Матильда — она и в Англии Матильда… Мы, рискуя жизнью, примчались ей на помощь, но в ответ получили лишь упрёки…

Лично я, хоть и был ужасно рад видеть её живой и невредимой, с радостью вернул бы кляп на место…

25. Продолжение следует

— Де Дженуар, как там говорят французы… Ах да: «Tout est bien qui finit bien»[42], правильно?

Мы все собрались в гостиной у графини Хоум-Свитхоум. Мы — это миссис Пудинг, она же Этель Мерриспун, её сын — инспектор Скотленд-Ярда, Реми, Матильда и ваш покорный слуга, несравненный Пьер-Поль де Жанвье.

На столе, сервированном к чаю и уставленном бутербродами и пирожками, лежало, сверкая в богатом футляре, жемчужное колье из восьми нитей.

— А мистер Смит? — робко спросила Матильда.

— Улетел, — ответил ей инспектор Пудинг, затягиваясь трубкой. — Мы согласились на предложенную им сделку: он возвращает украшение, а мы взамен гарантируем ему свободу… Должен сказать, его предложение оказалось вполне достойным, принимая во внимание цену ожерелья.

— Слава богу, — вздохнула Матильда с облегчением. — Я знала, что он настоящий джентльмен.

— Вот только я всё равно не понимаю, почему он не забрал тебя с собой! — вмешался Реми. — Мог бы использовать тебя в качестве разменной монеты.

Матильда презрительно фыркнула:

— Ну ты даёшь! Он бы никогда не воспользовался слабостью хрупкой девушки!

— Мы восстановили всю цепочку, — продолжал инспектор. — Мистер Смит был центром преступной группировки. Самолёт позволял ему вывозить награбленное за пределы Англии. Что же до его сообщников, то теперь все они под замком.

— Если бы не мои boys, — гордо заметила миссис Пудинг, — бог знает, что он украл бы в следующий раз! Возможно, сокровища английской короны… Мы обязаны вам по гроб жизни!

— Это мы обязаны вам и хотим попросить прощения, миссис Пудинг, — произнёс я, чувствуя, что краснею. — Мы не самым благородным образом ответили на ваше гостеприимство…

— Ну-ну-ну, де Дженуар! Всё это в прошлом. Благодаря вам моего сына теперь повысят в звании. К тому же, — добавила она, коварно улыбаясь, — вы подбросили мне идею для следующей книги: очень может быть, что в новом романе следствие будет вести упитанный мальчик в больших очках…

— Не забудьте про усы и шляпу-котелок, — со смехом подсказала графиня.

Хотя они немного переборщили, составляя мой словесный портрет, я всё равно раскраснелся от удовольствия.

— Обещаю, что прочту все ваши книги, чтобы заслужить ваше прощение, — пробормотал я. — Кажется, я видел их в нашей школьной библиотеке.

— Когда вы вернётесь домой, жизнь в Линбери покажется вам скучной, — заметила графиня.

— Ничего подобного! — возразила миссис Пудинг. — Вы забываете про Нассира: он готовит им очередное незабываемое угощение! Не хочу портить вам сюрприз, но сегодня вечером у нас будет фаршированный ягнёнок…

— Ягнёнок? — проговорил Реми, с трудом сглотнув. — Вы слишком добры к нам, миссис Пудинг…

Я не удержался и расхохотался.

— Кстати, — таинственным голосом произнесла Матильда, — есть ещё одна тайна, которая скоро будет раскрыта!

— Ещё одна?

Она приложила палец к губам:

— Мадемуазель Пенсил и Фью-Фью… Ну, в смысле, мистер Бёрд… Если женская интуиция меня не подводит, то… будет свадьба!

— Какой кошмар! — воскликнул Реми. — Похоже, эта поездка всё-таки не поможет мне повысить успеваемость!

Итак, все тайны были раскрыты, дело близилось к счастливому финалу, впереди маячила свадьба, и выходило, что реальность не так уж сильно отличается от той, которую придумывает в своих романах миссис Пудинг.

— Ничего! — сказал я. — У тебя есть ещё целая неделя на то, чтобы подтянуть свой английский.

— А ты, Пэ-Пэ, — добавила Матильда, — впредь советуйся с нами, прежде чем предпринимать какие-то действия! И чур не расспрашивать никого о том, в какую семью меня теперь поместят!

Я пообещал всё, о чём она просила.

В ожидании книги о своих будущих приключениях гениальный Пэ-Пэ Дежавю планировал несколько дней отдохнуть — он это заслужил!

— Только учтите, — добавила Матильда, — отныне я с вас глаз не спущу, пока не вернёмся во Францию.

В подтверждение своих слов она проскользнула между Реми и мной, и так, в обнимку, мы вышли в залитый солнцем парк.

Сноски

1

Вообще-то это выражение на латыни означает «Жребий брошен», его произнёс Юлий Цезарь перед тем, как перевести своё войско через реку Рубикон и начать долгую гражданскую войну против римского сената. (Здесь и далее — примеч. пер.)

2

Во французских школах можно не только оставаться на второй год, но и перепрыгивать через класс вперёд — или даже через два, как ПьерПоль.

3

В большинстве европейских поездов купе в спальных вагонах оборудованы шестью полками: второй и третий ярус на дневное время складываются, и купе превращается в сидячее.

4

Действие происходит до образования Евросоюза: тогда страны Европы ещё были разделены границами.

5

Полиция… Господин профессор… (нем.)

6

«С Земли на Луну прямым путём за 97 часов 20 минут» — роман французского писателя-фантаста Жюля Верна (1865).

7

Calle — узкая улочка (ит.).

8

Персонажи-маски итальянской комедии дель арте.

9

Сирано де Бержерак — французский драматург, философ, поэт и писатель. А также один из самых знаменитых персонажей французской литературы, герой одноимённой комедии драматурга Эдмона Ростана. Славился не только поэтическим талантом и безрассудной смелостью, но ещё и огромным носом, которого он стыдился и из-за которого не решался признаться в любви.

10

В Италии карабинерами называют военную полицию.

11

Где есть какой-то с тирольской шляпой? (искаж. лат.)

12

Простите, я не понимаю. Не понимаю (итал.).

13

Скажите, пожалуйста, вы не видели господина в тирольской шляпе? (итал.)

14

Нет, синьорина, не видел. Сегодня так много посетителей (итал.).

15

Название гитлеровской (нацистской) Германии в 1933–1945 годы.

16

Реми, конечно, имеет в виду Купидона — древнеримского бога любви, которого часто изображают в виде маленького хорошенького ребёнка с крылышками.

17

Чудесно! (нем.)

18

Ja-ja — да-да (нем.).

19

Да, да! (итал.)

20

Бог ты мой! Восхитительно! О да, как верно! (англ.)

21

Харон — персонаж греческой мифологии, перевозчик душ через реку Стикс к богу Аиду в подземное царство мёртвых.

22

Гора вулканического происхождения, находится во Франции, в Центральном горном массиве, её высота 1511 метров.

23

Храм (лат.), множественное число — templa.

24

Главное действующее лицо комедии Мольера «Скупой».

25

Во французских школах к классам бывают приставлены специальные воспитатели, которые следят за порядком на переменах или за тем, чтобы в интернате после отбоя никто не шумел и не бегал по школе.

26

См. первую историю «Таинственное исчезновение учителя».

27

В большинстве французских школ среда — короткий день, школьники учатся только до обеда.

28

Бландина Лионская была раннехристианской великомученицей, которую за её веру подвергали целому ряду жестоких испытаний, в том числе травле дикими животными. Впрочем, согласно легенде, когда Бландину бросили на съедение львам, те её не тронули.

29

Битва при Мариньяно стала решающим сражением в войне между армией французского короля Франциска I и швейцарским войском миланского герцога за обладание герцогством Миланским. Битва произошла 13–14 сентября 1515 года, французы в ней победили.

30

Кале и Дувр — это портовые города во Франции и Англии, между которыми ходит паром по Ла-Маншу (он же — Английский канал).

31

Просыпайся (англ.).

32

Обмен рукопожатиями (англ.).

33

Конечно (англ.).

34

Привет, ребята! (англ.)

35

Рада познакомиться, мой дорогой… (англ.)

36

Здравствуйте! (англ.)

37

Нужна помощь, ребята? (англ.)

38

Привет (англ.).

39

Пока (англ.).

40

Мясной пирог (англ.).

41

Штаб-квартира полиции Англии, расположенная в центре Лондона и всемирно известная благодаря английским детективным книгам, в частности — произведениям Артура Конан Дойла о Шерлоке Холмсе и докторе Ватсоне.

42

Всё хорошо, что хорошо кончается (фр.).

Content

Жан-Филипп Арру-Виньо
Расследования в школе

Таинственное исчезновение учителя

1. Матильда

2. Реми

3. Пьер-Поль

4. Сон Матильды

5. Загадочное исчезновение

6. Секретное послание

7. Слежка

8. Финансирование операции

9. Пэ-Пэ Блещет Умом

10. Ка-Реццонико

11. Неудача

12. Уныние

13. Человек с доберманами

14. П. Лонги

15. План Пэ-Пэ

16. Призраки Ка-Реццонико

17. Цена лжи

18. Погоня

19. Рассказ месье Корусанта

20. Загадка картины

21. Догадка синьора Колибри

22. Месье Корусант крадёт гондолу

23. Рассказ Пьер-Поля

24. Матильда дописывает письмо

25. Последнее слово Реми

Сокровище школьного подвала

1. Контрольная

2. Преступление

3. Обман

4. У директора

5. В дело вмешивается Пэ-Пэ

6. Отчисление

7. Дорогая Матильда!

8. Фонарик

9. Уравнение без ответа

10. Предатель

11. Так тебе и надо!

12. Тёмная ночь

13. Матильда раскидывает мозгами

14. В среду вечером

15. Месье Корусант приходит на помощь

16. План

17. Матильда злится

18. Призрак

19. Секретный лаз

20. Неожиданная встреча

21. В Крипте

22. Пэ-Пэ лезет по канату

23. В волчьей пасти

24. Педсовет

Кошмар индийского коттеджа

1. Пэ-Пэ пересекает Ла-Манш

2. Добро пожаловать в Линбери!

3. Миссис Пудинг

4. В логове ведьмы

5. Ночные разговоры

6. Английское воскресенье

7. Что читает миссис пудинг?

8. Ночной гость

9. Матильда витает в облаках

10. Тайна сгущается

11. Подозрения

12. Пэ-Пэ ведёт расследование

13. Добрейший мистер Смит

14. Индийская отрава

15. Разоблачение

16. Тревожные находки

17. Узники

18. На сцене появляется Матильда

19. Теория Пэ-Пэ

20. Кого-то убили

21. Пальцем в небо

22. Объяснения инспектора Пудинга

23. Невероятная разгадка

24. Матильда в опасности

25. Продолжение следует

Сноски