Глубокий рейд

Глава 1–2

Глава 1

И снова хлопок, хоть и далеко, но даже тут, более чем в метре под землёй, за слоем бетона, за мешками с песком, чувствуется едва заметный импульс. Несколько песчинок падает с потолка перед ним на стол. Он машинально смахивает их ладонью.

Саблин отрывается от своего недельного рапорта, с которым мучается уже третий час. У него никак не сходится расход боеприпасов. Простых мин «МПП-44» не хватает два ящика. Куда делись шестнадцать мин, он ума не может приложить, а что ещё хуже, они никак не отражены на картах минных полей. Бог знает, где эти мины.

Скорее всего, он плохо посчитал ящики, когда принимал позицию у сменщиков. Хорошо, если так. И теперь об этом придётся как-то докладывать подсотенному. Подсотенный Черкас был старым знакомцем Саблина.

«Он казак добрый, поймёт».

Но всё равно неприятно. Первая неделя на позиции — и на тебе, мины пропали, и теперь с картами расстановки мин не всё ясно. Потеряли? Это ещё полбеды. А если поставили и забыли указать место? А вот это уже совсем другое дело. В общем, это было всё не очень приятно.

Да и патронов для пулемёта у него заметный перерасход, хотя за всю неделю значимых столкновений у его взвода не было. Пулемёт вообще работал раза два. Да и то по «крабам», с большой дистанции. В принципе, на его участке было тихо.

Тихо… Но от всех этих недостач у него аж голова начала болеть, он «сохраняется», отодвигает блокнот и выключает его. Урядник с удовольствием откладывает эту неприятную, но необходимую работу…

«К чёрту её».

…и берёт трубку телефона, нажимает кнопку и ждёт, пока ему ответят. Отвечают командиру почти сразу, секунды через четыре.

— Первый, — слышится знакомый голос казака Васенкова.

— По узлу бьют? — спрашивает Саблин.

— Так точно. Ищут… Не попали, но нащупывают. Метров двадцать недолёт.

— Дрон их видал?

— Да откуда же?

— Ну, мало ли…

— Нет, Петя его зафиксировал, час назад примерно, но он тут же свалил из зоны видимости, даже прицелиться не дался, ушёл… Нет, они близко его к нам уже не подводят. Наученные уже.

Петя — это Пётр Каховской, их оператор РЭБ-станции. А дронов за первую неделю на позициях казаки его взвода сбили уже две штуки. Это было неплохое начало смены. Дроны даже китайцам обходятся дорого: камеры, аккумуляторы, системы управления… Сотник в приказе официально поблагодарил Саблина за то, что его подчинённые «обезвредили китайские средства наблюдения».

— Ладно… Ты разрывы считай и фиксируй их, — напоминает Аким.

— Есть считать разрывы, господин урядник, — чуть нехотя отвечает Васенков.

Его можно понять: кому охота заниматься этой ерундой. Но подобную отчётность уже месяц как требуют отцы-атаманы. Всё это нужно для техников. Они высчитывают, как быстро артиллеристы НОАК находят зарытые в песок выносные блоки РЭБ-станций. Техникам нужна надёжная статистка. В общем, вопрос на самом-то деле серьёзный, важный. НОАКовцы всё-таки худо-бедно, но научились находить блоки и накрывать их артиллерией. А без прикрытия средствами РЭБ в такой тягучей, позиционной войне окопов выстоять без потерь будет очень сложно.

Вот только заниматься этим, конечно, никому в боевой обстановке не хочется. Вот и ворчат казаки. И Васенков добавляет потом: — Это второй снаряд за мой караул.

— Ладно, давай, — заканчивает Саблин. — Не забывай отмечать на карте места разрывов.

— Есть, — коротко обещает подчинённый и отключается.

И снова перед ним его электронный блокнот с рапортом, который нужно закончить. А уряднику так неохота, и он ищет причины отложить это обязательное занятие.

«Покурить? Выпить чаю?».

Но перед ним целая пепельница с окурками, и воздух от дыма в его командирской спёртый, сизый. И чай он пил только что. Саблин наконец находит выход и кричит в раскрытую не по уставу дверь:

— Саня!

И тут же в соседней комнатушке зашевелилось что-то механическое, стали повизгивать сервомоторы, зажужжали привода, потом послышалось несколько тяжёлых шагов и в командирскую ввалился Саша Каштенков в полной экипировке тяжёлого пехотинца, не было на нём лишь пыльника и ранца. Шлем откинут на спину, перчатки висят на шнурках.

А вместо оружия у него в руке был видеоплеер, он только что смотрел какую-то весёлую чушь из глубокого прошлого.

— Чего звал? — весьма фамильярно интересуется Каштенков у своего командира.

— Надо пересчитать мины, — отвечает урядник.

— Так считали уже… — напоминает ему Каштенков. И перечисляет: — Четыре ящика на центральном посту, два ящика на первом и по одному на пятом и на шестом.

— Чего ты мне это рассказываешь? — бурчит взводный. — Я с тобой их и считал, ты остальные мне найди.

— Да где искать-то? — недоумевает Каштенков.

— Не знаю; на кухню сходи, в моечную, под кроватями погляди, должны быть эти мины, — Саблин хоть и особо не хочет, но тянет из солдатского портсигара сигарету и ей тычет в планшет, — нет мин на карте. Нет, понимаешь? Придут наши сменщики через три недели, пойдут куда и подорвутся на наших же минах.

— Ну так не мы же их расставили, — упрямится Каштенков. Кому охота сейчас таскаться по траншеям между постами по такой жаре. Конечно, тут, в кондиционируемом командном пункте, сидеть-то с планшетом в руках поприятнее будет. — Мы поставили только четыре мины, за камнями у первого поста, остальные все ставили до нас. Мы свои поставленные на карте указали.

— Саня, — Аким уже начинает закипать. «Вот так иметь товарища в подчинённых». — Ты давай, это… не беси меня. Иди ищи мины. Пройдись по блиндажам. Опроси казаков, может у кого на ИОТах[1] ящики из-под мин под ногами стоят. Проверь их.

Это было обычное дело; на ИОТах часто, чтобы не делать лишнюю ступеньку в некрепком грунте, казаки ставили на огневой позиции ящик из-под патронов или гранат. Может, кто-то так же поставил ящик с минами, и так он там и остался.

— Ладно, — наконец соглашается младший урядник Каштенков, — пойду ещё раз всё посмотрю, вдруг и правда у какого-то раззявы под кроватью стоит.

Он уходит и собирается: надевает пыльник, берёт винтовку, ранец не берёт и, даже не накинув шлема, выходит из командирской.

Саблин бросает сигарету на стол перед собой и снова берёт в руки свой офицерский блокнот, вбивает пароль — и прежде чем блокнот успевает загрузиться, на пороге его помещения появляется молодой казак Милевич. С планшетом связи в руках. Он останавливается в проходе.

— Господин урядник, шифровка из «сотни».

— И что там? — спрашивает урядник и протягивает руку.

— Да ничего, — отвечает казак-первогодок, — как обычно, транспорт к ночи будет, — он отдаёт планшет командиру.

Так и есть, ему сообщает подсотенный, чтобы к десяти часам ночи он обеспечил безопасность и встречу транспорта в условленном месте. В нем будет провиант, вода, топливо для генераторов, сменные фильтры для помывочной, может, что из боеприпасов, ну и, конечно же, ящики с хладогеном. Всё как обычно. Саблин вводит свой персональный код офицера, нажимает кнопку «Сообщение принял» и отдаёт планшет молодому связисту.

Казак уходит, а урядник остаётся один на один со своим рапортом, у него ещё есть время. Рапорт нужно отправить в «сотню» до полуночи. Аким ещё надеется, что Каштенков найдёт мины. Но эта ещё та надежда.

Каштенков вернулся через полчаса или минут через сорок, встал в дверях и, откинув шлем на спину, сказал:

— Нет нигде этих мин, Аким, — и добавил потом, словно извиняясь: — Посчитали мы их неправильно. Не нужно было подписывать акт приёмки у третьего взвода.

«… мы их неправильно».

«Мы…». Сашка-то как раз боеприпасы не считал, он другим занимался. Всё считал сам Саблин вместе с урядником третьего взвода Самариным.

«Зараза этот Самарин… Объегорил… Повесил недостачу».

Теперь-то Акиму это было ясно. И он решил закончить рапорт, но указать в нём всё как было. Мол, так и так, принял, подписал, но по факту двух ящиков мин не хватает. Будь что будет. Пусть подсотенный сам разбирается. Ну, или забудет про эти мины. Саблин закончил рапорт, перечитал его в последний раз, позвал радиста и отправил сообщение в «сотню».

* * *

Поужинали, и сразу после вечернего заряда он надел броню и вышел пройтись по траншеям — посмотреть, не сильно ли завалило их песком. Заряд был недолгий, песка, конечно, нанесло, но немного. Казаки и сами учёные люди, всё знающие. Они понимают, если сегодня траншеи не почистить, завтра и послезавтра, то потом и прятаться от тяжёлых снарядов противника уже негде будет. Люди без его приказов сами вышли очищать ходы сообщения и ИОТы. Впрочем, это было делом недолгим, десять минут, иногда пятнадцать — и всё. В его втором взводе вместе с ним и его заместителем младшим урядником Каштенковым — двадцать два человека; ещё четверо казаков сейчас на постах, в наблюдателях, ещё двое — это один из двух связистов и один из двух операторов РЭБ-станции, эти двое, считай, на круглосуточном посту.

Все остальные, взяв лопаты, идут убирать песок, а всех траншей, окопов и ходов сообщений на вверенном ему узле обороны под номером «десять шестьдесят один» меньше трех километров, так что казаки справляются довольно быстро.

Проходя мимо работающих казаков, он замечает у одного из них на плече номер «тридцать три» и обращается к нему:

— Вася.

— Да, господин урядник, — приказной Величко останавливает работу и втыкает лопату в песок.

— Через полчаса придёт транспорт, как закончите тут, будь со своим отделением у Старого камня. Сегодня ваша очередь разгружать.

— Есть, — отвечает командир третьего отделения. И принимается чистить траншею дальше.

Старый камень — это растрескавшийся от весенних дождей кусок песчаника, торчащий из песка в трёх сотнях метров на север от начала траншей. Конечно, транспорт можно было подогнать к траншеям вплотную, меньше было бы людям хлопот, но китайцы…

Командование сообщало, что у НОАКовцев появились новые ночные камеры на дронах, с улучшенной светочувствительностью, видят они дальше; в общем, в позапрошлую смену один транспорт на разгрузке они накрыли артиллерией. Погиб один казак и сгорела машина. Теперь грузовики останавливались за камнями, не доезжая до узла обороны «десять шестьдесят один» трёх сотен метров. Грузовик пришёл вовремя, так что казакам из отделения приказного Величко ждать не пришлось, они быстро выкинули грузы из кузова и стали носить их к траншее, а там уже их поджидали казаки из других отделений, они забирали принесённое и разносили всё по местам.

После того как грузу было найдено место, наступал час помывки и день заканчивался. Конечно, воды на всех, чтобы по-настоящему помыться, тут, на боевых позициях, не было, потому и были в цене фильтры для помывочной. Когда отфильтрованной водой можно было мыться снова и снова. И так пока через фильтр не пройдёт триста литров. То есть одного фильтра хватало не больше чем на десять человек. В общем, не до роскошества, но эти вечерние помывки, как и сигареты, полстакана водки или место у кондиционера, были здесь, в раскалённой степи, единственными удовольствиями для казаков. И это ещё его четвертой роте повезло с участком. Участок «десять шестьдесят один» находился на одном месте давно и поэтому был хорошо оборудован. Далеко не на всех узлах обороны имелись помывочные, да ещё две комнаты с кондиционерами. И теперь те, кто таскал грузы, и те, кто собирались спать, шли мыться. Получить тридцать литров своей хоть и не холодной, но всё равно такой приятной воды.

Ужин уже был. И после помывки его заместитель Саня Каштенков, а также командиры отделений приказные Величко, Самохин и Клюев собрались у него в командирской комнате.

Клюев только что пришёл со своего самого дальнего шестого поста, даже пыльника не снял. Пыльник у него старый, выцветший, аж белый, на левом плече не без труда можно разглядеть скрещенные топоры и пламя над ними и буквы с цифрами 2ПКП.4СТ. 2ВЗ.

— Ну что, господа казаки, — начинает Саблин. — День прошёл, будем считать, тихо.

— И слава Богу, господин урядник, — отвечает ему Клюев, достаёт сигареты из кармана пыльника и закуривает.

У Кузьмы Клюева почти все волосы седые. И короткие, как и у всех, кто носит тяжёлый пехотный шлем. Кондиционер сдувает дым с его сигареты. На правах заместителя урядника заговорил Каштенков:

— Посчитали количество разрывов?

Приказные достают небольшие листочки и отдают их младшему уряднику, тот подсчитывает и говорит:

— Всего за сегодня семнадцать снарядов по нам выпустили.

— Семнадцать? — удивляется Саблин. Он берёт листки и смотрит, куда сегодня били китайцы. — Вчера было шесть.

— А позавчера вообще два! — вспоминает Каштенков.

— Это к чему они? — настороженно спрашивает приказной Величко. — Может, планируют что?

— Может, и планируют, — рассматривая разрывы снарядов на картах и сверяя их с зарытыми в песок вспомогательными блок-станциями радиоэлектронной борьбы, произносит Аким, — но, кажись, искали наши блоки РЭБ. Вон как кучно вокруг первого блока укладывали, и по шестому тоже… Близко били…

На самом деле всё это неприятно. Очень. Без станций его позиция становится беззащитной от наблюдательных дронов и, разумеется, от точного огня артиллерии противника; и, что самое неприятное, — от подвижных, четырехлапых самонаводящихся мин, которых у китайцев всегда хватало и которых казаки называли «крабами».

— Нащупывают… — говорит Самохин озабочено. — Завтра и разбить какую могут.

— Может, перепрятать их? — предлагает Каштенков. — А то попадут… Так у нас всего один блок в запасе имеется.

— Да, Сань, перезакопай эту, — говорит урядник и пальцем указывает на ту станцию, вокруг которой было больше всего разрывов.

— Передвину его метров на тридцать ближе вон к той траншее, — он указывает место рядом с блиндажом на шестом посту.

— Потом не забудь на карте отметить, куда поставил, — напоминает своему заместителю Аким. И тут же обращается к командирам отделений: — Ну что, господа казаки, вопросы есть?

— Да нет вроде, — за всех отвечает Клюев и тушит окурок.

— Ну, тогда, — продолжает взводный, — Вася, твои спать. Кузьма, твои в резерв и на смену, ты, Андрей…

— Я на посты первый, — закончил Самохин за начальника.

— Андрей, до смены не курить… — начал было урядник. — Ну, как обычно… Чай на постах не пить…

— Да знаю, господин урядник, знаю, не первый год на службе, — обещал ему командир третьего отделения.

Этого делать было не нужно, мало ли шальной снаряд или ещё что, но Саблин, закончив совещание, вышел на воздух без брони. В одной кольчуге и остановился, взглянул на небо. А там часть неба была затянута облаками.

«Облака, — в это время года они были редкостью. — От моря сюда их притащило. Хорошо было бы, если бы сегодня ночью прошёл дождь. Пусть даже несильный».

Но он прекрасно понимал, что это было бы чудом. Весенние, шумные и обильные дожди, от которых зацветает чёрным вся степь, были уже давно. А до осенних ещё почти два месяца. Так что надеяться на дождь сегодня или завтра…

Они на этой позиции отстояли только семь дней… Это хорошо, что всю неделю было тихо. Люди освоились, осмотрелись. Осталось отбыть тут ещё двадцать три дня. И всё… Нет, не смена и не отход в тыл на отдых. А по-настоящему всё… Домой. В родную станицу со смешным названием Болотная. Вернее сказать, смешным для других, сам он, как и все его станичники, в этом имени ничего смешного не видели. Ну а что тут смешного, если станица стоит на краю Великого болота, оттого так и зовётся. С чего тут смеяться? В общем, домой к жене и детям. И ещё полгода службы за спиной. Хорошо бы и все оставшиеся двадцать три дня тут было бы так же тихо, как и предыдущую неделю.

Он снова смотрит на небо, на облака, и решает, что дождя точно не будет ни ночью, ни к утру.

Глава 2

А в полдень, ещё до обеда, из «сотни» пришёл приказ подготовить капонир для танка.

— Офигеть! — произнёс Каштенков, когда Саблин поделился с ним этой новостью. Произнёс с большущей долей негатива. Словно ждал чего-то очень нехорошего после этой новости. — Наши тут атаку планируют провести?

«Атаку?».

Всё дело было в том, что узел «десять шестьдесят один» был самым краем Ярцево-Майской оборонительной дуги. Отсюда до развалин Майского, где располагался штаб их Второго полка, было восемнадцать километров. По сути, сейчас взвод Саблина находился на самом западном конце обороны. Самый-самый правый её фланг. Западнее него располагались лишь несколько подвижных соединений степных казаков. Которые по задумке командования должны были с ним взаимодействовать. Но этих степняков урядник видел лишь единожды, на второй день после того, как принял позицию. Вот тогда и приехал к нему с тремя казаками охраны подсотенный Шестнадцатого казачьего полка по фамилии Ефрем. Такая была у него фамилия. Ну, во всяком случае, подсотенный так представлялся, да и подчинённые его так звали.

В общем, это была их единственная встреча за неделю. После неё степные казаки даже на радиосвязь с пластунами не выходили. Нет, оно понятно, скрытность для степных — дело естественное, там, в бесконечных барханах, радиомолчание — суть выживания, тем не менее Аким надеялся хоть какой-то контакт со своим правым флангом установить. На всякий-то случай. Слева, на юго-восток от его участка, в шести сотнях метров — «девятка», узел обороны «ноль девять шестьсот один». Там свои же браты из Второго полка, из его станицы казаки, с ними всё в порядке. Контакт налажен. И вот спрашивается, на кой чёрт ему сюда отцы атаманы перебрасывают броню?

— Может, линию выровнять хотят? Поближе к южным камням нас пересадить хотят? — продолжает гадать Саня. — Ты, командир, что на этот счёт думаешь?

Аким ему ничего не говорит, сидит, снова перечитывает в планшете радиста сообщение.

— Ну, Аким… — теребит его Каштенков. — Есть мысли?

Вот он всегда такой. Неймётся ему вечно, обязательно всё ему должно быть ясно и понятно, а если не так, то он себе места не найдёт, и так как командир молчит, Саня продолжает:

— Слушай, может, я пойду до Кузьмы дойду?

— То к чему?

— Ну… Спрошу, что он думает насчёт танка, — продолжает младший урядник. — Он человек-то бывалый, всякое видал, может, у него мысль какая есть.

— Угомонись ты. Ты, что, всерьёз думаешь, нам танк прислали и с этим танком наш взвод в атаку отправят? — Саблин не разделяет опасений своего зама, хотя…

— А вдруг начальство решило…

— Саня! — Саблин наконец отрывается от планшета и отдаёт его радисту. — Успокойся. Тут сказано: принять танк, обеспечить скрытность. Под команду мне его не передают. Понял?

— Да понял, понял… А вдруг разведку боем затеять хотят? — не унимается Каштенков.

Он так и будет придумывать гипотезы, пока не узнает, зачем начальство присылает танк.

— Какая разведка боем, при такой их артиллерии⁈ И даже если соберутся командиры, так они не нас в атаку отправят, мы-то по-любому на позиции останемся, возможно, поддерживать атаку придётся; в случае неудачи поможем атакующим выйти из боя, забрать раненых. Так что не мельтеши раньше времени; для атаки, если она будет, сюда ещё взвод пришлют, а то и два. А пока никого, кроме танка, нет, и говорить про то нечего, — Аким, кажется, убеждает своего заместителя. И чтобы занять его, продолжает: — В общем…Иди давай, посмотри место для капонира и отправь людей копать его.

— Может, за камнем? — нехотя соглашается Каштенков.

— Нет, мы там грузовики встречаем, я не хочу, чтобы китайцы вычислили грузовик и случайно заодно накрыли танк. Поищи место где-нибудь у малой гряды.

— Метров восемьсот отсюда… А не далеко? — сомневается Саня.

— Нормально, подальше поставишь, поближе возьмёшь. Там, за грядой, его точно дронам видно не будет.

— А кого взять-то капонир копать? — Каштенков всё ещё желает поговорить, вместо того чтобы заняться делом.

Тут уже Саблин начинает злиться, он смотрит на своего заместителя тяжёлым взглядом и говорит многозначительно:

— Саня, ты это… займись уже делом, а?

— Да всё, всё, пошёл…

Сашка собирается и уходит, а Аким, чуть посидев, решает, что Каштенков мыслит-то правильно и поговорить с Кузьмой Клюевым нужно. Да и по отделениям пройтись, на казаков своих поглядеть.

Как они? И чтобы они командира не забывали.

Он встаёт, выливает на свою кольчугу, на плечи, на грудь и спину полкружки воды, и начинает надевать броню.

Взял свой дробовик, вышел с КП, накидывая шлем на голову, закрыл забрало, чтобы запустить и заодно проверить систему: всё ли в порядке? По мониторам привычно поползли буквы первичного анализа работы.

«Батарея — сто процентов». «Системы управления движением — нормально». «Сервера и приводы, — и поплыл по экрану весь список агрегатов один за другим, — нормально, нормально, нормально… Все работают нормально». «Камеры, все четыре, — нормально». «Микрофоны и связь…».

И тут мониторы на секунду погасли, а компьютер на мгновение заблокировал микрофоны, и он ощутил удар, вернее сильный толчок, ему даже пришлось опереться рукой на стенку траншеи. И на него посыпались комья грунта. И только после этого заработали камеры и микрофоны, и перед его газами в густой серой пелене ещё летели куски грунта вперемешку с песком и пылью.

«Снаряд! Двести десять миллиметров! (Именуемый у казаков „чемоданом“). Жахнул так жахнул! — совсем рядом. Метров десять-пятнадцать от него. Он понял это и присел на дно траншеи. — Прицельно бьют… Неужели наши дрон прозевали⁈».

После такой встряски он снова перезапустил проверку систем, хотя по темному самому правому монитору уже знал, что заднюю правую камеру нужно менять. Он нащупал её на шлеме и вытащил из паза… Нет, камера оказалась целой, просто на неё налип грунт. Саблин вставляет камеру на место и полусогнувшись идёт по траншее на НП.

Это место оборудовано для операторов РЭБ-станции Петра Каховского и молодого казака Андрея Володина. Володин лежал в соседнем помещении, была не его смена, но даже он сразу вскочил и пришёл на пост, когда там появился командир.

— Господин урядник, — докладывал Пётр почти официально, — расчёт РЭБ-станции производит контроль пространства. Старший расчёта казак Каховской.

— У них есть дрон в воздухе? — сразу, не ответив на приветствие, спрашивает Аким.

— Так точно, — Каховской указывает на белую точку на дисплее. — Вот он. Висит в этом квадрате с самого утра, — оператор обводит область на экране карандашом.

Урядник сомневается, что этот дрон единственный.

— И сколько до него?

— Одиннадцать километров, — сообщает Каховской.

«Одиннадцать километров…». На такой дистанции, конечно, ни одной ракетой, имеющейся в распоряжении его казаков, этот дрон не убрать.

— А как он меня в траншее разглядел?

Каховской и Володин переглядываются, и тут заговорил младший:

— Господин урядник, с такого угла он никак вас не мог увидеть в траншее. Траншеи-то у нас глубокие.

Это было так, траншеи тут и вправду отрыты хорошие. Но снаряд-то лёг очень близко, не будь у него закрыто забрало, так и контузию он мог получить.

Саблин молча смотрит на белую точку на экране.

— По мне сейчас был прилёт. Очень точно навели. Едва в траншею снаряд не залетел.

— Да нет… — операторы снова переглядываются, в их взглядах отчётливо читается сомнение, а старший Каховской качает головой: — Быть того не может. С этого дрона вас не могли заметить в траншее.

— Случайный, наверное, — предполагает Володин.

— Случайный, — повторяет Саблин, а потом добавляет: — На улицу выхо́дите — забрала закрывайте даже в траншее.

— Есть закрывать забрала, — за обоих обещает Каховской.

Он идёт на самый дальний пост, на шестой. По ходу заглядывая на каждую огневую точку вне зависимости, есть там казак или нет. Смотрит, всё ли в порядке, не осыпались ли стены, проверяет обзор из неё; если есть кто из казаков, то перебрасывается с ним парой слов. Спросит о воде, потом о количестве прилётов, потом когда у казака конец караула. И обязательно добавляет, чтобы забрала держали закрытыми и на посту не курили.

Теперь ему кажется это важным. Да, на посту нельзя курить, нельзя открывать забрало. Но он знает, что никто его эти приказы выполнять не будет. Он и сам, будучи рядовым бойцом, на посту покуривал.

Так урядник добирается до шестого блиндажа. И сразу замечает непорядок. Мятые пластиковые ящики из-под патронов, консервные банки, тряпки какие-то — и свалены прямо у входа в блиндаж. А там пылища! Сначала Аким подумал, что в накаты убежища ударил сверху снаряд. Но потом разобрался… Успокоился.

Кузьму Саблин знает с молодых лет, поэтому подчинённый приказной Клюев говорит со своим начальником по-простому:

— Вот, господин урядник, мы тут решили прибраться.

Теперь всё понятно, в блиндаже большая уборка. И, несмотря на пыль, урядник садится за стол, казаки прекращают пылить, а Клюев устраивается напротив, и тогда Аким ему говорит:

— Нам танк сюда пригонят.

— Да, мне уже Величко сказал.

— А он откуда знает? — удивляется Саблин.

— Так твой Сашка его с казаками погнал капонир копать. Он ко мне заскочил перед этим.

— Ну и что думаешь? — интересуется урядник.

Старый казак только усмехается:

— Тебе боеприпасов лишних много за последние дни передали?

Аким и сам об этом подумал в первую очередь. Он уже дважды писал подсотенному, что у него мало гранат для гранатомёта. Шесть выстрелов всего. Но с тех пор, как он принял участок, так ему ни разу ничего не привозили.

— Нет, боеприпасов не везут, — отвечает урядник.

— Ну а тогда чего волноваться? — говорит Клюев. — Даже если кто другой пойдёт в атаку, нам всё равно его придётся поддерживать, а у нас боекомплекта на один плотный бой. Какие тут, на хрен, атаки?

И конечно же, он прав. Какая может быть атака без боеприпасов?

[1] ИОТ — индивидуальная огневая точка.

Глава 3–4

Глава 3

Уже когда стемнело, приехал танк, а с ним ещё и машина обеспечения, тоже почти танк, здоровенная такая махина, с баком для топлива, ящиком для запасного боекомплекта, а ещё с агрегатом для эвакуации танка в случае поломки. А об этой МО его никто не предупредил, соответственно, для неё укрытия подготовлено не было.

— А что? Не могли они сразу сказать? — бурчал Сашка.

Тут Аким был с ним солидарен. Но толку от этой солидарности?

— Надо подготовить укрытие, — сказал урядник. — Сам понимаешь, сожгут эту хреновину китайцы, так я по шлему получу.

— Ну, до утра-то выкопаем, — невесело обещал Каштенков и пошёл собирать казаков.

— Выкопай, — сказал ему урядник, а сам пошёл посмотреть прибывшую технику, а вернее, познакомиться с командиром танка.

Танк спрятан… ну… нормально. Сверху он был накрыт брезентом, присыпан песком. Танкисты уже осваиваются, копаются у себя там.

Сержант Васильев говорил с ним немного свысока. У танкистов это отличительная черта. Для них все, кто ходит пешком, как будто… на звание ниже, чем они сами. Ну понятно, танкисты песок не топчут. Технари. Белая кость.

Познакомились. Поначалу завели разговор о деле, о частотах для связи, о позывных, а потом танкист просил карты минных полей…

«На кой они ему?».

— Ты никак вперёд идти надумал? — на всякий случай поинтересовался Саблин.

— Ну, вдруг маневрировать придётся, — поясняет танкист.

Всё это не нравится Акиму:

— Так зачем вас сюда прислали?

Но этот Васильев ему толком ничего не говорит, не хочет, а может, и сам не знает и, посмеиваясь, просто нагоняет секретности:

— Твоё дело, казак, обеспечить мне капониры и прикрытие, а если до дела дойдёт, то и целеуказание.

— И всё? — невольно спрашивает Саблин.

— Ну, ещё обеспечить экипажу нашего геройского танка, а также экипажу машины обеспечения помывку, — смеётся в темноте танкист.

— Это… — тут Аким припоминает сержанту его снисходительный тон. — Не получится.

— Как не получится? — удивляется Васильев. — А мне сказали, что у вас тут помывочная есть.

— Помывочная, может и есть, а лишней воды и лишних фильтров — нет. Так что вы как-нибудь так… Без помывки.

— А-а… — танкист смеётся. — Вот ты как, значит… А я думал, ты мне помыться дашь, а завтра покажешь позиции, покажешь, где мины у вас, где китайцы сидят, ориентиры дашь…

Не нравится Акиму этот танкист.

— Завтра приходи, всё покажу, — обещает Саблин и собирается прощаться.

— Погоди, — вдруг говорит Васильев и лезет вниз, к танку, скрывается под брезентом. И почти сразу появляется обратно. — Казак, у тебя дети есть?

— Есть, — отвечает нехотя Саблин: «К чему это он про детей затеял?».

— Держи, — говорит танкист и протягивает уряднику что-то… Увесистое. Холодное.

Аким включает фонарь на шлеме — тут, за камнями, можно, китайцы не увидят — включает, чтобы рассмотреть, что ему дал Васильев.

Это упаковка с джемами. Четыре банки по сто граммов. Аким читает через тонкий пластик: «Апельсиновый», «Лимонный», «Гранатовый», «Персиковый». Упаковка красивая, все джемы разноцветные. Саблин сразу вспомнил про своих детей.

«Ну, может, старшего этим не сильно удивишь… Но даже он попробовать не откажется».

— И где же вы такие деликатесы берёте? Или вам, танкистам, выдают такое? — интересуется казак.

— Если бы… — отвечает танкист. — Это мы на той неделе одного полковника выручили крепко, вот он и расщедрился на ящик.

— Ладно, — говорит Аким, привычным жестом закидывая в ранец упаковку с джемами. — У меня заместитель… Он вам капонир делал…

— Это который Александр, — догадывается танкист.

— Вот у него спросишь, он скажет, куда мыться приходить.

Саблин пошёл к себе и встретил Каштенкова, он во главе шести казаков, что несли с собой большие лопаты, шёл ему навстречу.

— Саня, там танкисты помыться хотят, покажи им, что у нас где.

— Я? — удивляется Сашка.

— А кто? — отвечает ему Аким. И больше не говоря ни слова, идёт дальше. Идёт и смеётся тихонько.

Этим своим «Я?», удивлённым и даже немного возмущённым, Саня его, конечно, повеселил. А всё потому, что перед новой полугодовой командировкой Каштенков ходил к нему, приносил выпивку и отличное, копчённое на солнце сало, нашпигованное чесноком, и всё упрашивал Акима взять его к себе на должность замкомвзвода.

«Ну вот и получил то, что хотел», — думал Саблин, укладываясь спать. А ещё он думал о том, что до конца его нынешнего призыва осталось всего двадцать два дня.

* * *

После завтрака пришёл к нему Васильев.

— Ну что, карты покажешь? — опять он говорил так, как будто на два звания старше урядника.

И пока Аким думал, что ему ответить, танкист пояснил:

— Урядник, ты сам пойми, справа от тебя сплошной песок, мне с моим весом в барханы заезжать нет никакого резона, я там буду вязнуть в каждой песчаной куче, а если нет скорости, то всё — я мишень. Так что если придётся двигаться, то я пойду вперёд по твёрдому, через тебя, и, ясное дело, заеду на твои мины.

Простые противопехотные мины для танка — ни о чём, но, кроме противопехотных, предшественник Акима заложил ещё и восемь хороших фугасов на критических направлениях. Даже танку на таком фугасе придёт конец. А ещё танк, если вдруг начнёт выезжать, подорвёт и противопехотные мины. А они — весомая часть его обороны, вещи почти дефицитные, которых всегда не хватает.

— Понял я, понял… — наконец соглашается Саблин и достаёт из пластиковой коробки тонкие миллиметровки.

Танкист садится к нему поближе, и они вдвоём смотрят нарисованные от руки карты.

— Фугас? — тычет пальцем в карту Васильев.

— Да, — отвечает Саблин.

— Это, это… всё они… — сержант внимательно изучает карты. — А это что за крест?

Он, конечно, не очень нравится казаку, но сразу видно по его отношению к делу, что человек он серьёзный.

— Это бот-разведчик, — отвечает Саблин, — его в прошлую смену наши засекли и разбили, теперь его песком присыпало, а мы всё думаем, как до него добраться.

— Ясно… Ты мне тогда хотя бы карту с фугасами сделай, — говорит сержант. И сказано это так, что и понять нельзя, просьба это или приказ. И Аким отвечает ему после паузы:

— Хорошо.

Потом они пошли по траншеям, Саблин выводил Васильева на ИОТы и оттуда показывал позиции противника:

— Вон за теми кактусами у них первая траншея. Вон, видишь?

— Ага.

— А вон у тех… у того холмика с колючкой, у них пулемётная позиция удобная.

— Возвышенность… — замечает танкист.

— Да… — подтверждает Саблин и тянет танкиста за локоть. — Ты долго так над бруствером не торчи, у них снайперов хватает.

После они идут дальше. На шестой узел. Танкист хочет посмотреть место, где начинается песок.

— А тут у тебя мин куча… — вспоминает карту Васильев, глядя в сторону песчаных холмов.

— Да, тут всё в минах, это же мой фланг, дальше никого нет, — отвечает урядник, — шесть сотен мин, на километр тянутся, но тут уже песок, тут много мин засыпано. Так что…

Они обошли все его траншеи, и сержант внимательно оглядел позиции противника и спросил:

— А позиции гранатомёта у них где?

— Везде, — отвечал Саблин, — они тут накопали кучу ИОТов, и эти точки у них большие, в любую могут притащить пусковой стол.

* * *

Нагулявшись по позициям, они вернулись в командирскую к Саблину и сели обедать.

И снова уряднику не нравился сержант Васильев. Тот рассказывал о своих героических делах, и весь его рассказ был таков: «казачки погибают, помощи просят, мы приезжали — всё решили». Или: «пару взводов китайцы отрезали, нам ночью вводные дали, мы приехали, понятное дело, всё порешали». Нет, ну кто же спорит, танк с опытным экипажем — сила большая, но всё равно, этот трёп сержанта был похож на детское бахвальство.

А после того как сержант ушёл, пришёл злой Каштенков.

— Эти танкисты достали.

— Чего?

— Да приехали, блин, сюда, ничего своего: воду им дай, жратву им дай, помыться дай, капониры выкопай. Мы, блин, не пластуны, а обслуга танка какая-то… Опять один приходит, радиограмму ему нужно в батальон дать. А я бегаю у них на посылках… Батареи сажаю. Как ординарец какой!

— Ещё и карту им нарисуй, — добавляет Саблин.

— Какую ещё карту? — настораживается Сашка.

— Сержант их просил карту минных полей, ну, я ему пообещал, что карту с фугасами дам.

— Так они всё-таки атаку затевают? — Саблин ждал, что Каштенков сейчас добавит: «я так и знал». Или: «ну что я тебе говорил?».

Но ничего подобного он не говорит, а лишь смотрит на своего командира, ожидая от того рассказа, но вот Акиму рассказывать-то особо нечего.

— Да не знаю я.

— Так ты с ним всё утро по позициям гулял, — не отстаёт Каштенков.

— И ничего он мне про атаку не сказал, — говорит урядник и заканчивает разговор: — Сань, ты нарисуй ему карту, а то он угробит свой танк и на нас свалит, что мы ему не дали карту минных полей.

Сашка, конечно, недоволен, но он всегда недоволен, когда нужно что-то делать.

А в общем этот день был на удивление спокойным, после обеда на его позицию не прилетело ни одного снаряда. Он так в рапорте для подсотенного и написал: «После часа дня противник прекратил артиллерийский огонь».

Когда начало темнеть, пулемётчик китайцев дал пару очередей в сторону четвёртого узла, и всё. Даже Каховской на вечернем рапорте сообщил ему, что после пяти часов вечера в небе не было ни одного дрона противника.

«Вот и дальше бы так».

Саблин после ужина пошёл мыться, а потом вернулся к себе, закинул в рот пару витаминов, запил их водой и лёг. Прежде чем заснуть, он успел подумать, что до конца командировки остался всего двадцать один день. Три недели. А ещё через двадцать дней можно будет потихонечку начинать таскать оставшийся провиант и снаряжение за камни. К месту погрузки. И начинать считать боеприпасы для передачи их сменщикам.

* * *

После завтрака он получил из «сотни» шифровку, в которой подсотенный ему, мягко говоря, просто советовал найти два ящика этих проклятых мин.

От этого у него испортилось настроение, он снова достал карты укладки мин и минут пятнадцать разглядывал их. Решить этот вопрос… Ничего не было проще. Просто на карте самых западных его позиций, там, где начинались пески, дорисовать дюжину точек и в рапорте указать, что мины установлены, всё, вопрос решён. Но он всё думал о том, что эти проклятые мины могут быть установлены где-то в другом месте и не указаны на картах. Нет, он не стал так делать, спрятал карты и закурил. А минут через десять прибежал Сашка, плюхнулся на лавку всем немалым весом человека, запакованного в тяжёлый доспех, и сообщил почти радостно:

— Танк уехал!

— Уехал? — искренне удивился Саблин. Он сразу позабыл про свои мины. — Куда?

— На север, — сообщил Каштенков. — И машина обеспечения с ним.

— Офигеть, — только и смог произнести урядник. Но потом добавил немного удивлённо: — А этот сержант даже не попрощался.

На войне это обычное дело: стараешься, стараешься, готовишься к чему-то, копаешь капониры, оператор РЭБ готовит для машины защиту, радист выделяет дополнительные частоты для связи, да ещё и дублирующие каналы, карты фугасов для экипажа подготовишь, а на следующее утро танк раз — и уехал! И этот сержант Васильев на прощание даже рукой не помахал. Только и остались от него две больших ямы у гряды, которые через неделю будет уже и не найти, да ещё упаковка офицерского джема. Четыре банки.

Саблин сделал запрос в «сотню»: чего это «объект» отбыл? А дежурный офицер ему ответил по-военному лаконично: «Передислоцирован».

И, как говорится, ни убавить, не прибавить.

«Хорошо, что у меня есть заместитель, что не самому приходилось гонять казаков на рытьё капониров».

Теперь они ему этот неожиданный отъезд танка и машины обеспечения припомнят. Копали, две ночи копали — и что? К чему?

Саблин, разглядывая упаковку с джемом, опять тихонечко посмеивается: теперь эти вопросы станичники будут задавать Сашке. Ну, а как он хотел начальством быть?

В этот день всего два снаряда упало на его позицию, а дрон был замечен только один раз за день, да и то болтался где-то возле песков, висел один час и ушёл. НОАКовцы что-то совсем попритихли.

После совещания и рапорта руководству, когда ложился спать, урядник снова посчитал дни:

«Осталось двадцать дней… И домой!».

Глава 4

Это ни с чем не перепутать. Его узкая кровать ушла вниз, а потом чуть поддала снизу, встряхнула его. Удар серьёзный, и на лицо посыпалась с потолка мелкая бетонная крошка с песком. Урядник сразу сел. Это было очень чёткое попадание. Прямо в крышу его КП.

— Милевич! Каштенков! — орёт Аким и замирает, чтобы услышать ответ, но никто не отвечает, ни зама, ни дежурного в соседнем помещении нет.

И снова удар, и снова точный, тяжеленный двухсотмиллиметровый снаряд бьёт прямо в накаты блиндажа. На сей раз на посту дежурного что-то громко треснуло и загремело, опять посыпалось с потолка, к нему в командирскую врываются новые клубы пыли, а ещё ударом разбило бак, слышен звук булькающей и льющейся на пол воды.

У нормального казака-пластуна в такой ситуации первым делом появится мысль: быстрее в костюм, под шлем и панцирь, в свою персональную броню. Но у командира, у ответственного офицера, немного другие мысли: документы. Где документы — карты позиций с выверенными углами огня, карты минных полей, список позывных и паролей для офицерского планшета, шифровальные коды, коды команд и прочие, и прочие драгоценные для офицера вещи?

Один взгляд… Всё на месте.

С этим у него порядок, небольшая коробка-сейф из крепкого пластика закрыта и стоит прямо на столе рядом с его кроватью. Шифр от кодового замка он помнит наизусть. Вот только теперь он думает о своей броне, что висит на стене на специальной вешалке и частично сложена в ящик рядом с кроватью.

Саблин уже у вешалки, корпус-панцирь, хоть и тяжёлый, взлетает и оказывается на нём за одну секунду… И сразу захлопывается, щёлкают замки на боках. Тут же он надевает шлем… Один кивок головы назад, и шлем сразу подключается к основной батарее… После мягко, плавно включаются мониторы, вспыхивают индикаторы. Щёлкнула рация: работает на приём, но помещение КП экранировано, так что приёмник не находит ничего, кроме едва уловимых шумов.

Урядник уже вставлял левое «плечо» в паз панциря, когда прилетает очередной снаряд…

И снова точно в крышу КП. На сей раз из комнаты дежурного в командирскую влетает целая туча песка и… Гаснет весь свет.

К тихому урчанию генератора человек со временем привыкает так, что почти не замечает его, а вот когда он перестаёт работать, отсутствие обыденного, как естественный фон урчания, становится сразу заметным. Тишина, и лишь сыпется бетонная крошка с потолка. А через пару секунд начинаю снова вспыхивать лампы, заработали аварийные аккумуляторы.

А Саблин торопится:

«Как бы не завалило тут, иметь его маму…».

Он запускает сканирование систем и привычными быстрыми, почти рефлекторными движениями крепит поножи. И подключает их к корпусу, и тут же компьютер находит и опознает:

«…основной блок сервомоторов „правое бедро“ — отсутствует»,- компьютер быстро тестирует присоединённую систему и тут же находит нужный узел.

«…основной блок сервомоторов „правое бедро“ ¬нормально».

«…основной блок сервомоторов „левое бедро“ — нормально».

«…блок приводов правого и левого бедра… — пара секунд…– нормально».

Саблин уже надевает голени. И очень торопится.

«…блок серверы левой голени… — нормально».

«…приводы левой голени… — нормально».

Правая голень…Урядник старается делать всё как можно быстрее: лишь бы не прилетел снаряд до того, как он будет готов.

Теперь боты: на них он тратит по секунде, в них лишь ногу сунуть, и замки срабатывают сами.

«… правый бот, левый бот… в норме, в норме». Компьютер всё зафиксировал, и теперь на левом мониторе всплывает надпись, на которую он редко обращает внимание:

«При необходимости возможна герметичность. Кислородный баллон — сто процентов».

Но пока в этом нет необходимости, теперь вентиляторы и компрессор работают на полную, и в шлем поступает чистый и даже не горячий воздух.

Снаряды больше не прилетают, но это ровным счётом ничего не значит. Он хватает с вешалки пояс-патронташ с офицерским пистолетом, накидывает пыльник, берёт свой потёртый от времени дробовик, на ходу захватывает сейф с документами со стола и у двери — свой ранец.

Урядник выходит из своего КП ровно тогда, когда в командный пункт прилетает очередной снаряд, и, хоть и ослабшая, взрывная волна вместе с песком и ломаным бетоном выталкивает его в траншею.

Он чуть заваливается на стенку, его присыпает грунтом, но тут же в наушниках урядник слышит голоса: крики, вопросы, приказы. Говорит сразу несколько людей, и во всей этой многоголосице он разбирает главную фразу: где командир?

И даже не поднявшись ещё со дна траншеи, он сразу, выкрутив микрофон, произносит ясно и чётко:

— Командир здесь! — и, конечно, половина голосов в эфире утихла. И он продолжает всё с той же так необходимой сейчас твёрдостью в голосе: — Всем соблюдать молчание, я иду от КП в сторону третьего узла, приказные — ко мне, радист — ко мне, заместитель — ко мне, дежурные на узлах — рапорты по ситуации, начинаем со второго номера… Второй узел, слышите меня?

— Так точно, дежурный казак Емелин. По узлу вёлся огонь, артиллерия, пять-шесть снарядов, били точно, но потерь нет…

— Принял, — говорит урядник, и продолжает: — Третий узел…

— Третий узел, дежурный казак Фоменко, у нас всё в порядке, сбили дрон противника.

И тут над траншеей, как раз на пути его следования, рвётся очередной снаряд. Он снова валится на дно окопа, и на него сыплются большие и маленькие комья сухого грунта. Но это не отрывает его от приёма рапортов.

— Четвёртый — принял; пятый, что у вас?

Пока он дошёл до третьего узла, который по сути находился в центре вверенного ему участка, все узлы отчитались… Кроме шестого узла и узла РЭБ.

— Шестой узел? Есть кто? Отвечайте, — требовал командир, но никто ему не ответил. У блиндажа третьего узла его уже ждали и радист Милевич со своей станцией за плечами, и приказные Величко и Самохин.

— Ну, что у вас? — спрашивает урядник, переходя на «близкую» связь, на СПВ,[1] — это чтобы подчинённые не слышали, о чём говорят командиры и противник не фиксировал место излучения электромагнитных волн. И первым ему отвечает приказной Самохин:

— Кладут плотно так, навскидку… Они нам за пятнадцать минут штук семьдесят уже накидали.

— Да, — подтверждает его слова приказной Величко, — прилетает с юга, по вспышкам засекал, километров, может, десять отсюда… И они точно семьдесят штук уже кинули.

— Семьдесят? — переспрашивает Аким. — Значит, работают три орудия минимум, — а потом интересуется. — А потери?

— У меня один, — отвечает Самохин. — Контузия. Ничего… Отдышится.

— У меня тоже один, — говорит Величко.

— Тяжёлый?

— Да нет… Помяло, когда блиндаж обвалился. А он был без брони. Сейчас её откапывает… Жить будет…

Снова прилетают снаряды. Два разрыва, один за другим, где-то в районе второго узла. Саблин не успел задать следующий вопрос, а Величко ему и говорит:

— Узел РЭБ завалило. Я отправил казаков раскапывать.

— РЭБ? — Аким напрягся. Эта новость пока что была самой неприятной.

— Ну да, они по нему сразу накидали штук десять, или больше.

— Вычислили, значит, наш РЭБ, — говорит Самохин.

— Они тут всё вычислили, — холодно говорит Саблин, вспомнив, как точно артиллеристы противника укладывали снаряды в его КП.

И теперь главным для них для всех был вопрос: работают ли узлы РЭБ на позициях или нет?

— Величко, — Саблин принимает решение, — давай разберись с РЭБом, работает он, нет? Откопай их блиндаж… Короче, выясни всё.

— Есть.

— Самохин, — продолжает Аким, — возьми казаков и добеги до шестого узла. Узнай, отчего Клюев на связь не выходит.

— Понял.

«Есть»… «Понял»… Если поначалу, когда он вывалился из своего блиндажа в центре позиции, Саблин немного волновался от непонимания того, что происходит, то теперь эти обычные слова от проверенных и закалённых бойцов вернули Акима в его обычное боевое состояние, состояние холодного напряжения. И сейчас к нему начало приходить понимание того, что происходит вокруг.

И на разорвавшийся совсем недалеко снаряд он уже не обратил внимания.

— Радист!

— Я! — отвечал ему второй связист Милевич.

— Ты в «сотню» что-нибудь писал?

— Писал, что по нашей позиции ведут огонь.

— Что ответили?

— Спросили, где урядник.

— Пиши, — приказывает Саблин. — «По позиции 'десять шестьдесят один» противник ведёт интенсивный огонь, выпущено около ста снарядов, плотность огня высокая, огонь ведут три орудия, их дислокация, ориентировочно: десять километров, юг — ровно. Мною уничтожен дрон противника. Потери: двое легко раненых, потери оборудования — выясняю, — и теперь он решил написать главное: — Ожидаю атаки. И подпись: Начальник оборонительного узла «десять шестьдесят один». Позывной «Тридцать первый».

Он только закончил диктовать, а связист уже протягивает ему планшет: подписывай. Саблин, стянув перчатку, быстро набирает свой персональный командирский код. И сообщение тут же уходит, а он уже снова просит связиста:

— «Девятку» вызывай.

— Есть, — отвечает казак Милевич. И пока он копается в настройках, у всех казаков в наушниках слышится сиплый и злой голос:

— Казак Сапожников, четвёртый узел… Атака! «Крабы»! Повторяю, четвёртый — «крабы».

Молодой казак Милевич, по сути ещё не бывавший в серьёзных делах, до этого выполнял все команды Саблина быстро и с толком, а тут вдруг завис, замер. Урядник, конечно, его лица не видит, но знает, что на экране связиста, там, под забралом, — грубые формы шлема командира, ночь, насыщенный после разрывов пылью воздух, от которого быстро загрязняются камеры, а в голове у этого парня звенят произнесённые в эфир его однополчанином последние слова: «четвёртый узел атакован». Саблин несильно толкает его в локоть:

— Ну, заснул, что ли?

— А, нет, — сразу встрепенулся радист. — Просто «атака», я думал…

— Не думай, это не для тебя, для тебя — выйти на связь с «девяткой». Понял? Давай!

— Есть связь с «девяткой», — через несколько секунд сообщает радист. — Что писать?

— Пиши. «Я веду бой под плотным огнём, есть раненые, кажется, разбили РЭБ, пошли 'крабы». Поддержи огнём. Подпись: «Тридцать первый».

Радист протягивает ему планшет, и сообщение уходит. И чтобы не ждать, он приказывает дальше:

— Выходи на волну степняков, — позывной подсотенного Ефрема, подразделения которого должны были прикрывать Акиму правый фланг, был номер «семь». — Давай седьмого.

— Сообщение от соседей, с «девятки», — произносит радист.

Теперь здесь, у третьего узла, становятся слышны выстрелы. Пока винтовочный стрёкот, значит, «крабы» ещё не подошли на выстрел дробовика. Но урядник на это внимания не обращает.

— Что там с «девятки» пришло? Читай.

— «Вижу, слышу, — зачитывает радист, — поддержу огнём, готовлю группу для помощи. Сообщи, если понадобится. В случае необходимости переходи на открытый канал. Жду. Шестнадцатый».

«Ну вот, от такого сообщения стало полегче».

А радист снова говорит:

— Сообщение от «седьмого».

— Давай.

— «Про вас знаю, веду бой с превосходящими силами, обходитесь пока без меня. 'Седьмой». Китайцы степняков промять пытаются? — догадывается радист.

Хорошо, что он не говорит о том, что, промяв степных, НОАКовцы по барханам могут выйти во фланг и тыл их десятому узлу. Там, справа, самые плотные минные поля, но часть мин засыпана песком. А ещё самый крайний узел его обороны, шестой, не отвечает, не выходит на связь. Аким очень хочет знать, что там у Клюева, что со старым казаком, но торопить Самохина не желает. В общем, на данный момент степняки связаны боем, Клюев не отвечает, что с правым флангом — непонятно, и нужно ждать рапорта от Самохина.

— Держись в десяти шагах позади меня, — приказывает Аким молодому радисту, — подготовь открытый канал.

И тут до него доносится неприятный, почти звенящий хлопок.

Таннн…

И свист, а или жужжание осколков. Некоторые большие осколки летят с неприятным, басовитым, рвущим воздух звуком:

Выжжж…

А сам хлопок резкий, очень звонкий. Наушники берегут его уши, автоматически уменьшают звук, но всё равно выходит звонко. Мина сто двадцать миллиметров. Конечно, это не 210-миллиметровый «чемодан», блиндаж, к примеру, минами не разобрать, но их будут сыпать без перерыва. И они тоже опасны. Эти штуки сделаны из самого плохого железа, хрупкого и ломкого, и шрапнель в них увесистая. Если мина бьёт рядом, осколки ломают броню, а человек даже в доспехе запросто получает контузию. И вот ими будут теперь засыпать его позиции как песком. Без конца. Мины дешёвые. И сразу прилетает вторая мина, с небольшим перелётом.

— Радист, уходим, — командует урядник, — быстрее…

Он задирает камеры вверх, шарит в ночной темноте, но не находит дрон. Пыль стоит над позицией. А ещё темно. А эта хрень почти не оставляет теплового следа, тем более она может висеть в паре километров прямо над самой головой. Там её и без пыли ночью не увидать.

А это значит… А значит, РЭБ станция её не глушит.

— Радист, — командует Саблин, не останавливаясь. — Вызывай «сотню». Сотнику пиши.

— Готово!

— Пиши от себя, — уряднику некогда подтверждать сообщение своей подписью, — пиши, что китайцы подтащили миномёты. Бьют по позиции. Мин не жалеют.

— Есть!

— Отправляй и догоняй, — Саблин идёт на четвёртый узел.

[1] Связь прямой видимости.

Глава 5–6

А винтовочный огонь усилился. Теперь треск шёл по всей линии вокруг четвёртого узла. Четверо казаков энергично расстреливали патроны в темноту и пыль, умудряясь находить там небольшие и подвижные цели. Урядник взобрался на ступеньку, выглянул за бруствер в пыльную муть. Посмотрел, как написано было в его картах, в «организованное боевое предполье»… Стал вглядываться, искать камерами в пыли передвижные механизмы, несущие в его сторону запас взрывчатки… Стал прикидывать, далеко ли они прошли и скоро ли забегут в первые полосы минных полей. И…

Пум…

Донеслось до микрофонов на шлеме Саблина. Вдалеке полыхнул и тут же угас в ночи кроткий и быстрый всполох, осветив на мгновение облако пыли. «МПП-44». Самая простая из всех мин, работающая на контакт и вибрацию. Значит, первый робот, несмотря на плотный винтовочный огонь, добежал до первой линии мин. Саблин стал настраивать камеры и наконец начал различать за пылью быстрые механизмы, что ползли к его позициям. Метрах в двухсот от него, ловко перебирая своими «лапами», перескакивал через камни «краб». И чуть левее ещё один, а за ним ещё… Беглого взгляда ему хватило, чтобы насчитать десяток подвижных мин. Все они бежали и бежали в сторону траншей. Ничего другого он увидеть не мог, механизм работал согласно заданной программе, двигался в заданном направлении, находил цель и срабатывал. Конечно, запуская их, НОАКовцы понимали, что добегут далеко не все, а может, и ни один механизм не добежит, но одну из своих задач «крабы» всё равно выполнят.

Пумм…

Ещё один короткий всполох в ночи. Очередной «краб» добегает до очередной мины. А китайский офицер с той стороны уточняет на своём планшете контур минных полей перед позицией противника.

Но и это ещё не самое страшное. Урядник, не оборачиваясь, отдаёт приказ Милевичу, который теперь следует за ним повсюду:

— Радист, двадцать шагов назад.

Он специально говорит это в общий канал связи, чтобы все казаки, уже ведущие бой, знали, что командир рядом.

— Есть двадцать шагов назад, — сразу откликается радист и уходит по ходу сообщения подальше от передовой траншеи.

И почти сразу прилетает первая мина, рвётся с этим своим неприятным звуком, не долетев до позиций казаков, что расстреливали «крабов», метров десять. Те перестают стрелять.

«Первый недолёт… А сейчас прилетит десяток».

Казаки в его взводе опытные, он не видит их, но и так знает, что они сейчас присаживаются на дно траншеи и, скорее всего, снаряжают оружие.

И тут на этот участок одна за другой, с интервалом в десять секунд, начинают падать мины.

Танн… Танн… Танн…

Хоть время по ним засекай. Десять секунд — прилёт, десять секунд… и ещё одна рвётся совсем рядом, почти над головой. А следующая влетает уже к нему и бьёт в стену траншеи в десяти метрах от него, засыпая урядника комьями грунта и песка. А кроме комьев и песка, он получает ещё два осколка. Небольшой прилетел чуть выше «локтя», а вот второй, увесистый такой, сильно ударил его в поножи.

«Только бы не в привод бедра».

Он внимательно следит за сообщениями на мониторе: нет, про выход из строя узлов движения ничего нет. Впрочем, это ещё ничего не значит. Он потом проверит, когда переждёт налёт. А мины всё прилетают и прилетают:

Танн… Танн…

Крупный осколок пролетел вдоль траншеи, кажется, в сантиметрах от микрофонов шлема: фрррррр… И снова…

Танн… Таанн…

Пыль не успевала оседать. Сплошная серая пелена. Аким дважды протирал камеры и считал разрывы… Он думал, что на этот участок обороны упадёт десяток мин… Нет, на это раз всё было всерьёз. Саблин насчитал двадцать два разрыва, прежде чем мины перестали прилетать на передовую траншею четвертого узла.

— Все живы? — спрашивает Аким, вставая и проверяя привод на правой «ноге».

— Казак Уманович, — с видимым трудом отвечает его боец, — ранен.

— Что с тобой?

— Бок, кирасу преломило, осколком… кажется… — глубоко дыша, отвечает Уманович.

— Кровотечение?

— Есть мальца…

— Ельнин, — сразу вызывает Саблин казака, который служит в том же отделении, что и Уманович. — Ты цел?

— Так точно, — отвечает казак; он уже всё понял и добавляет: — Уже иду к Умановичу. Отведу его к санитару.

И тут, после почти стихших шумов, один казак хрипло говорит, вернее, почти кричит, словно напоминает братам, словно упрекает их в их спокойствии:

— «Крабы!» Близко уже… — не сразу Аким узнаёт по голосу обычно уравновешенного казака Сапожникова.

Нужно успокоить всех, и урядник отвечает казаку через общий канал:

— Вижу я, работай спокойно…

Он взбирается повыше, выглядывает из окопа и почти сразу через матрицу ПНВ видит серую картину, в которой два механизма, переваливаясь на комьях вырванного гранта, буксуя в оседающей пыли, сваливаясь в ямки, тем не менее ползут в его сторону. А один прямо на него. Барахтаются на неровной после мин и снарядов поверхности, но движутся, с непреклонной волей, присущей машине. Старые «крабы» были намного больше этих. Раза в полтора точно. В тех было больше взрывчатки. Но они были, что ли, «потупее» нынешних, да и попасть в старых труда не составляло. А эти были заметно мельче, но зато они стали проворнее. Они даже научились прятаться в ямках или за камнями, замирать там, выглядывая наружу, оценивая ситуацию, научились менять направление движения.

«Раз, два… Вон ещё один… Три… И ещё два…».

Пять штук. Бегут, перебирая своими паучьими лапами, вперёд, стараются. Прошли, значит, минные поля. Проскользнули между мин. И теперь торопятся найти свою цель. Времени у них немного. Аккумуляторы-то махонькие. Поэтому и спешат к траншеям…

А туда их никак нельзя допускать. Там механизм притаится и замрёт, почти невидимый среди комьев грунта, и будет ждать приближения человека. А если тот не будет приближаться, так он снова начнёт двигаться, потихонечку, короткими перебежками, чтобы не быть обнаруженным, и так будет таскаться по дну окопа, пока не найдёт кого-нибудь, кому можно будет вцепиться своими «лапками» в голень, или просто не взорвётся под ногой. В них всего двести граммов взрывчатки, но этого вполне хватит, чтобы искорёжить приводы на «ноге» даже самой тяжёлой брони. А также изувечить и саму ногу. Ногу человека.

Нет, их нельзя допускать до траншей. Саблин поднимает дробовик, одновременно переводя предохранитель в положение «огонь». Упирает в плечо и сразу стреляет. И промахивается… Картечины поднимают пыль рядом с опасным механизмом.

«Давно не стрелял».

Это он так себя оправдывает. На дистанции тридцать метров он не должен был промахнуться в «краба», который подзавяз в пыли. Вторым выстрелом он разбивает подвижную мину, только паучьи ноги разлетаются в разные стороны. Он снова целится, и ещё один «краб», не сдетонировав, разлетается на куски. Он поводит стволом в сторону в поиске следующей цели… И видит, что за теми пятью, что он насчитал, на него ползёт ещё десяток передвижных мин… Если не больше. А у него в дробовике всего два патрона, и придётся перезаряжать…

— Милевич! — сразу говорит Саблин, разбивая выстрелом ещё один механизм.

— Тут, господин урядник, — мгновенно отзывается связист.

— Иди постреляй чуть-чуть.

— Есть.

И пока радист подбегает, Саблин снова стреляет, на этот раз уже прицеливаясь… И опять промахивается. Картечь разносит грунт прямо под механизмом и даже откидывает его чуть назад, но он тут же устремляется вперёд, ведомый программой и сенсорами.

«Да твою же мать! Хорошо, что молодой казак ещё далеко, не видел!».

Следующим выстрелом он всё-таки достаёт ближайшего «краба», и тот детонирует. На мониторах в шлеме Акима приглушённый компьютером взрыв превращается в белую вспышку, разливающуюся медленным пятном, а пока мониторы восстанавливают изображение, он присаживается и начинает привычными движениями быстро снаряжать своё оружие. Берёт только патроны с картечью и ловко, почти мгновенно, загоняет их в дробовик. Один в ствол, четыре в магазин. Передёрнуть затвор, и всё — оружие готово для стрельбы. Он уже снова выцеливал, когда рядом затарахтела «тэшка» радиста…

Та-та… Та-та… Та-та…

Один из крабов подорвался на мине, а остальных они довольно бодро разнесли на запчасти. Оказалось, что молодой радист стреляет вполне себе… И, словно обидевшись на то, что ни один из их механизмов не достиг цели, НОАКовцы снова накрывают их позиции минами.

Милевич присел недалеко от командира, метрах в десяти, и меняет в винтовке магазины, делает это демонстративно, словно хочет показать Саблину, что вовсе не боится близких разрывов.

— Милевич, — окликает его Саблин. — Так близко сидеть не нужно, накроет одной миной сразу двоих. Уходи отсюда…

— Есть, — сказал радист.

Едва Саблин отдал этот приказ, как ему в шлем прилетает здоровенный ком сухого грунта. И Саблин жалеет, что сейчас он не пользуется тем, что столько раз спасало его раньше. Он давно уже не брал в руки свой щит. А он сейчас был бы кстати. Аким уже собирается и сам уйти из передовой траншеи в узкий ход сообщения — вероятность, что мина залетит туда, всё-таки пониже — и в это мгновение почти на то место, где сидел радист… прилетает мина.

Его взрывной волной опрокидывает на бок… И сразу в ушах повисает противная, как будто звенящая тишина. А по его броне барабанят комья грунта. Система перезагрузилась, и программа тут же погнала на монитор список узлов и агрегатов костюма. Саблин мог бы остановить текст, но он хотел знать, есть ли повреждения в броне. Заодно приходил в себя, вспоминая старую казацкую байку о том, что снаряды и мины дважды в одно место не прилетают.

Глава 6

Снова его забросало грунтом.

«Зараза, ну не может быть, чтобы так точно клали без коптера!».

Мины прилетают и прилетают, и ему кажется, что все они летят именно сюда, на четвёртый узел, и рвутся рядом с ним, хотя, конечно, это не так. Аким уже думает, что ему тоже нужно уйти подальше от переднего края, затаиться там, в узком ходе сообщения.

Тут, тем более без щита, даже в своём доспехе он чувствует себя почти беззащитным. Но он ещё не знает, что это всё — только начало тяжёлого утра. И вот оно начинается по-настоящему.

— Это казак Антонов, я ранен.

Антонов говорит в общий эфир. На это должен в первую очередь откликнуться взводный медик Тищенко. Но о нём ничего не слышно, он числился в отделении Клюева, а что с ним, Саблин всё ещё не знал. Поэтому спросил у казака сам:

— Ты на четвёртом?

— Да… Тут… Рядом с вами, — отвечает раненый, кряхтя и переводя дух.

— Ельнин, ты если Умановича отвел, приходи за Антоновым.

— Иду, — отвечает Ельнин.

А Аким думает, что на четвёртом узле остался только он, и продолжает:

— Связист, подготовь запрос в «сотню», пусть «медичку» высылают, и напиши, чтобы медиков прислали. Мы без медика.

— Готовлю, подписать надо.

— Иду.

Он не успевает сделать и пяти шагов, когда рядом с ним снова разрывается мина. В окоп не залетела, но ударила так близко над головой, что от взрывной волны снова стал перезагружаться компьютер. Саблин присел, тихо матерясь и надеясь, что ударом не снесло камеры или микрофоны со шлема. И как только загорелся индикатор: «системы связи — нормально», он произнёс с раздражением:

— Всем говорю, над нами где-то дрон висит, — и добавил: — Прямо над нами — уж больно бьют прицельно. Посмотрите и, если найдёте, сбейте его на хрен.

В том, что дрон был совсем рядом, Аким не сомневался. Будь он в трёх-четырёх километрах, через висящую над позициями пыль он ничего бы не разглядел.

В узком окопе, что вёл от блиндажа к передовой траншее, он нашёл радиста и подтвердил командирским кодом запрос машины эвакуации раненых. Нужно было выяснить, что там с РЭБом. И он спрашивает:

— Величко, ну что там у тебя?

— Откапываем, — почти сразу отвечает командир отделения, — казаки вроде живы, твой зам там… Помогает с той стороны.

«Каштенков жив».

До этой минуты он старался не думать о потере своего старого товарища, занимая мысли текущим боем. Мало того, он чувствовал, что ему сейчас не хватает Сашки.

«А на связь не выходил, потому что блиндаж операторов РЭБ так же экранирован, как и блиндаж командира».

Это была хорошая новость, но бой ещё продолжался, а на четвёртом узле, кроме него, казака Сапожникова да радиста, никого не было. А именно тут «крабы» изрядно проредили минное поле. Саблин боялся, что именно здесь китайцы и ударят. Не зря же они сюда запускали «крабов».

— Вызови мне «девятку», — говорит он Милевичу. И тот сразу начинает выполнять приказ…

И тут мина бьёт рядом с ними. Ход узкий, в него мина не влетела, взорвалась над их головами, но и этого было немало. То ли осколками, то ли грунтом ему сбило правую переднюю камеру. И пока искал в кармане и вставлял новую, Саблин орал в эфир:

— Ещё раз говорю, всем искать дрон, он где-то над позицией или рядом! Ищите, это приказ!

Радист ещё до конца не пришёл в себя после взрыва, но Аким хватает его за рукав пыльника и тащит от этого места подальше. Уж больно велика вероятность, что дрон их «видит» и оператор снова наведёт на них миномёт.

— Ну, ты в порядке? — спрашивает урядник у связиста, когда они снова присели на дно узкого хода.

— Да.

— «Девятку» вызывай.

— Уже вызвал, — Милевич снова колдует с планшетом и вдруг говорит: — От них сообщение… Уже: вот.

Он разворачивает планшет к командиру, и Аким, откинув забрало шлема, сам читает. А сообщение короткое, чёрные буковки на зелёном фоне:

«Веду бой, подкрепление выслать не могу. Шестнадцатый».

Саблин всего на секунду задумывается. Соседей и справа, и слева связали боем, его засыпают минами, «крабы» пробили проходы в минных полях… Сомнений у опытного воина не осталось никаких:

«Будет атака… Настоящая атака… „Крабами“ и миномётами дело не закончится».

И он говорит радисту:

— Давай «сотню».

— Есть. Готов…

Саблин диктует:

— Высока вероятность атаки на моём участке, прошу выслать подкрепление. Тридцать первый.

Радист через пару секунд протягивает ему планшет, и он подтверждает сообщение. Оно уходит в штаб его «сотни». А обстрел его позиций не прекращается.

И снова хочется вдавиться в стену траншеи после близкого разрыва. Снова он слышит, как в наушниках фырчат крупные осколки над головой. И он прекрасно понимает: новые раненые — это дело времени. Тем более после того, как Сапожников, в который уже раз, сообщает на весь эфир:

— «Крабы» на четвёртом участке.

«Вот… Ещё одна волна… Это понятно, они теперь так и будут наваливаться здесь, на четвёртом узле. Поняли, что пробили проходы в минных полях, сюда бросят и пехоту; понимают, сволочи, что на этом участке соседи с „девятки“ нам ничем помочь не смогут. От них наш четвёртый узел далековато».

Но думать об этом некогда. Оставив радиста на месте, сам, не разгибаясь, движется к передовой траншее.

А пока шёл туда, услыхал рапорт:

— Казак Шульга. Коптер противника уничтожен.

— Молодец, Шульга, — радуется урядник, задрав камеры в небо и ничего там в пыли не разглядев. — Напомни мне потом.

Конечно, медаль за такую мелочь не положена, но официальную благодарность от командира казак заслужил безусловно. И, как будто подтверждая слова Шульги, вскоре мины на позицию падать перестают. Радоваться рано, этот дрон-наблюдатель, конечно, у китайцев не последний. У них этого навалом, впрочем, у них всего навалом.

На передке он снова занимается тем, чем командир взвода заниматься не должен. По идее, его и быть там не должно. Саблин нехотя снова зовёт к себе радиста. Отбиваться на передовой — не дело радиста, но пока мины не летят…

— Та-та… Та-та… Та-та…

Стреляет, как учили, попадает… Этот Милевич — толковый парень…

Снова все слышат, как орёт Сапожников, орёт в общий эфир:

— Снайпер! Снайпер бьёт!

«Ну вот, если снайперы противника уже не прячутся и обозначились, значит, дело вот-вот начнётся».

— Не торчи над бруствером, — говорит Саблин радисту по «близкой» связи, и едва он договорил, как один за другим, с глухим, тупым звуком, взметнулись перед ними два больших фонтана грунта и песка.

— Пулемёт! — орёт Сапожников так, как будто в первый раз оказался под огнём.

— Милевич, долго над бруствером не торчи… Выстрелил — присел, перешёл на другое место, — говорит урядник и идёт по траншее к Сапожникову.

Подходит и говорит немного раздражённо по «близкой» связи:

— Матвей, ты чего так орёшь?

А тот, словно не понимая раздражения командира, продолжает стрелять и орать, и при этом ещё указывать рукой вперед:

— Вон… Где кактусы были, там мин почти не осталось, — он делает выстрел, разбивает очередного «краба» и снова показывает: — и вон там, правее, тоже. Всё… Нет мин на этом участке. Тут пойдут… Попрут ещё до рассвета!

И не закончил он фразу, как прямо перед ними в грунт бьёт пуля и, расшвыривая комья, ударяет казака прямо в горжет. [1] Под шлем.

Удар откидывает Сапожникова от бруствера. Саблин присаживается рядом, хватает товарища и слышит, как тот кашляет.

— Матюха, — они знакомы с детства, Аким даже думать не хочет, что с его старым знакомцем может случиться что-то нехорошее, — Матвей, ты как?

— Вдарило сильно, — сипит Сапожников. Он кашляет.

Это ему очень повезло, что пуля сначала зацепила грунт, а потом ещё влетела в горжет.

— Пробитие есть? — волнуется Саблин.

— Да нет… — кряхтит Сапожников и пытается подняться. — Пристрелялся, сволочь… Надо же!.. Попал-таки с третьего выстрела… Тля песчаная…

Каким-то чудом самый край камеры зацепил это…Аким видит, как в траншею валится что-то, вовсе не похожее на ком грунта… Не бывает у грунта сегментированных подвижных лап…

«Краб!».

«Краб» в его траншее. Он сразу, придавив Матвея к земле, вскидывает дробовик и с перового выстрела разносит подвижную мину. Она взрывается.

— Вот, — пыхтит под ним Сапожников и очищает камеры от пыли, — доползли, значит.

А урядник поднимается к брустверу и тут же делает три выстрела, тремя патронами разбивая двух «крабов». И сразу прячется вниз, а из бруствера начинают разлетаться куски грунта.

Это пулемёт. Теперь так и будет. «Крабы» будут наползать волнами, а за ними пойдёт пехота противника; а чтобы по пехоте не били, пулемёты, снайперы, миномёты будут беспрестанно накрывать огнём бруствер и передовую траншею.

— Самохин! — вызывает урядник, перезаряжая дробовик.

— Тут, — сразу отзывается командир первого отделения. — Я почти всех откопал. Все живы.

— Понял. Пришли трёх человек на четвёртый участок, — приказывает Аким.

Саблин снова поднимается к брустверу и уничтожает первым же выстрелом торопящуюся к нему передвижную мину. Окидывает быстрым взглядом пространство…

Сапожников прав… Тут, перед ним, всё перепахано взрывами, «крабы» и мины взорвались, оставляя небольшие ямки повсюду. Ещё вчера вечером тут были надёжные полосы из мин в двадцать метров шириной, от них остались только небольшие нетронутые взрывами куски, пехота спокойно может тут двигаться.

Он присаживается за бруствер. Слушает, как стреляет Сапожников, и вспоминает расположение… Если противник всё-таки спустится в окопы… где лучше его останавливать?

Бой в окопах.

«Ладно… Не впервой…».

Тут у казаков будет преимущество. Китайцы не смогут использовать в полную силу своё оружие, ни пулемёты им тут не помогут, ни снайперы, а броня у пластунов намного лучше, чем у китайских пехотинцев. Так что здесь, в траншеях, всё будут решать щиты и гранаты. Ну и опыт, конечно.

«Придётся отсекать противника с двух сторон, с третьего и пятого участков, и главное — не дать ему пройти дальше блиндажа четвёртого узла. Надо будет подготовить мины».

Это была обычная практика обороняющихся казаков. Народа в сотнях мало, а участки обороны всегда большие, вот в самый жаркий час пластуны и ставили в свои траншеи мины, чтобы не дать пехоте противника свободно перемещаться по обороняемому рубежу. Но это дело последнее.

Последнее…

Сейчас урядник даже не знал, сколько у него человек в строю. Саблин уже потерял двух бойцов ранеными. Смогут ли участвовать в бою операторы РЭБ и его помощник Каштенков? А что с Клюевым и тремя казаками из его отделения, он вообще понятия не имел.

Аким быстро выглядывает за бруствер — нет ли «крабов» — и тут же, чтобы не получить пулю от снайпера или от пулемётчика противника, прячется обратно. Он ничего не увидел, хотя Сапожников ещё постреливал справа. Аким направляется к радисту и находит того сидящим на дне траншеи. Командиру сразу не понравилась поза Милевича.

— Милевич, ты чего? — Аким присаживается на колено рядом.

— Задело меня, — отвечает радист. Правую руку он прижимает к груди, а левой поднимает винтовку, вернее обломки на ремне, которые недавно были оружием.

— Почему не сообщил о ранении? –спрашивает урядник, а сам берёт правую руку радиста и рассматривает её, видит разбитый привод «плеча», свисающую из локтевого шарнира проводку.

— Устава не знаешь, что ли?

— Да я не ранен, — отвечает Милевич. — Рука болит, но крови нет. Снайпер подловил меня, малость не рассчитал.

— И как я буду теперь без радиста? Второй радист с Клюевым был, — Аким знает, что сам в этом виноват… Нельзя, нельзя последнего радиста тащить на «передок» во время боя.

Надеялся, что ерунда… «Крабы», всё обойдётся… Но Милевич говорит ему, словно пытается успокоить или оправдаться:

— Так вы не беспокойтесь, господин урядник, я проверил, рация цела. А я уж как-нибудь…

— Как-нибудь, — повторяет Аким и слышит, как за ними, где-то уже возле блиндажа, разрывается мина.

Саблин опять задирает камеры в небо. В принципе, он не сомневался, что китайцы снова запустят коптер, а сам говорит:

— Снайпера́, на четвёртом участке снайпер житья не даёт, нужно его подуспокоить.

Снайпер и его второй номер ответили, что идут. А урядник, всё ещё разглядывая небо, сказал уже радисту:

— Милевич… Ты от меня теперь ни на шаг.

[1] Горжет — подвижная часть брони, опирающаяся на кирасу и частично на шлем.

Глава 7–8

Нужно было всё-таки выяснить, что там с Клюевым, и он вызывает Самохина.

— Андрей, что с шестым узлом?

Он специально не говорит: «что там с Клюевым?», как будто если спрашивать просто про блиндаж, то вероятность того, что Клюев и его казаки целы, будет выше. Всё это обычные боевые предрассудки, давно въевшиеся в воюющих людей. Нельзя произносить слово «последний», если речь идёт о человеке… Нельзя спрашивать о человеке, который на задании, жив ли он; если не спрашивать, то он обязательно будет жив. А если спросить… Нет… Нет, про такое спрашивать нельзя. Есть ещё куча всяких маленьких словесных табу. Хотя всё это ерунда…

Знает Аким: сколько не придумай ритуалов в надежде обмануть смерть, её не обманешь, но всё равно он соблюдает эти старые правила.

— Блиндаж уничтожен. Завален. Клюев, гранатомётчики, оба, и медик Ромейко в блиндаже, остальные со мной, — докладывает Самохин. И не дожидаясь от командира следующего вопроса, продолжает: — Песок мы сгребли уже, а тут… Бетон в крошево. Перекрытия разломило… Работаем.

— Долго вы… — выражает неудовольствие урядник.

— Так по нам мины летели и летели, только сейчас полегче стало. Выворачиваем куски потихоньку, — оправдывается приказной.

Он не говорит, слышно ли ему что-то с той стороны из-под обломков, но Саблин, да и все казаки взвода, по одному лишь его тону всё понимают. Тон у Самохина нерадостный.

— Иду к тебе, — говорит Аким, он хочет сам всё видеть. Нехорошее чувство, не покидавшее всю сегодняшнюю ночь, стало вдруг острее. Ощутимее.

Пока что всё обходилось для него не так уж и плохо. В его взводе до сегодняшнего дня даже раненых не было. А сегодня… Да, били его крепко, по науке, но людей он ещё не терял, и вот эти слова Самохина: «бетон в крошево»… В общем, он должен был видеть всё своими глазами. И уже двинулся по траншее к пятому узлу, как снова на весь эфир заголосил Сапожников:

— Кажись, пехота пошла!

Саблин остановился, и Милевич, идущий за ним, едва на него не налетел.

— Кажись? — спрашивает Аким. — Матвей, так пошли они или нет?

— Пошли, пошли, — почти радостно сообщает казак. — А ещё новую волну «крабов» пустили.

Не успел он закончить, как прямо туда, где должен был быть Саблин, за угол траншеи, прилетает мина. Влетает и рвётся. Всё вокруг чернеет. Аким протирает камеры.

«Слава Богу, да и Сапожникову», — думает урядник и сразу говорит в общий эфир:

— Казаки, дрон… Снова все поднимаем камеры, опять висит над нами эта зараза, не собьём — китайцы минами нас изведут. Ищем дрон, — и продолжает: — Самохин… Андрей… Ты давай там побыстрее.

— Есть побыстрее, — обещает приказной невесело.

Теперь нет смысла идти к Самохину, теперь самая горячая точка вверенного ему участка — это четвёртый узел. Саблин разворачивается, протискивается через Милевича в траншее и спешит к четвёртому блиндажу. Он сам хочет видеть пехоту противника. И уже прикидывает новое сообщение в «сотню». Тем не менее не забывает про остальное:

— Величко, ты моего зама откопал? Где он есть?

— Откопал, — отвечает Величко, — у него шлем там в блиндаже остался засыпан, он пошёл за запасным.

«Где он возьмёт запасной? Наш блиндаж тоже завален». У них на КП были и шлем запасной, и кое-какие узлы для быстрого ремонта, и нужное оборудование, и оружие новое. Сашка, наверное, пойдёт туда и найдёт только завал из бетона и песка.

Но Саблин недооценивал своего зама.

— Я уже всё нашёл, у раненых забрал шлем, — сообщает Каштенков в общий эфир. — Уже иду к тебе на четвёртый.

— Давай, — Аким рад слышать голос своего товарища. Он жив, здоров — это главное. Может, Саня и не самый умный из его знакомых казаков, но уж точно один из самых стойких. У них много за плечами всякого нелёгкого, того, что они прошли вместе.

Пока добрался до передовой траншеи, не упало ни одной мины, видно, НОАКовцы берегут этот дрон, близко к позиции его не подводят, а издали, через пыль, им мало что видно. Впрочем, они просто могут ждать, когда их пехота подойдёт поближе, и тогда высыпать на позицию казаков целую кучу этой гадости.

В одном из проходов он замечает двух казаков, по длинной винтовке узнает их. Это снайпер Рогожкин и его второй номер Рыжков. Они сидят на дне траншеи, их забрала открыты, казаки курят. Он ни слова им не говорит. Ни про перекуры во время боя, ни про открытые забрала, которые в бою, по уставу, открывать нельзя.

Когда начнётся настоящий бой, они станут главной силой, что будет удерживать наступающих на расстоянии от траншеи. И, естественно, в них полетит всё, и миномётные мины, и гранаты, и пулемёт противника их будет накрывать, и снайперы китайцев. Им придётся всё время менять позиции… После каждого выстрела… Рассвет для них лёгким не будет.

Он проходит дальше и, даже не разобрав, что за казак сидит под бруствером, встаёт рядом и смотрит перед собой, фокусируя камеры.

Тысяча сто… Тысяча шестьдесят… Тысяча двадцать метров… Он насчитывает девять фигур… Конечно, их больше, только дальше торчать над бруствером нельзя, и он спускается вниз.

— Милевич!

— Я тут, господин урядник…

— «Сотню» набирай…

— Набрана, как раз сообщение из «сотни» пришло, — отвечает радист, заглядывая в планшет.

— Что там?

— Пишут, что высылают эвакуационный транспорт для раненых.

— А про подкрепление?

— Пишут, что резерв пока формируется. Приказывают держаться.

— Держаться? Пиши: участок атакован пехотой… — он злится и на секунду задумывается: «нет, не будут китайцы атаковать одним взводом так хорошо укреплённые позиции»; и продолжает диктовать: — … в количестве двух взводов при поддержке миномётов, у меня значительные потери, в строю осталось менее пятнадцати казаков. Тридцать первый.

Он подтверждает сообщение и отправляет его. И снова поднимается к брустверу, снова вглядывается в приближающегося врага. Девятьсот шестьдесят… Девятьсот пятьдесят… Девятьсот десять… Теперь он насчитал только в первой волне семнадцать человек.

«Точно, два взвода! Не меньше».

И тут же в бруствер бьют две пули. Пулемёт. Не то чтобы близко, но всё равно неприятно. Пулемётная пуля даже с тысячи метров не оставит шанса на выживание, если правильно попадёт в шлем.

Он присаживается и слышит:

— Аким, ты тут?

Это Каштенков. Он показывается в ходе сообщения.

— Тут… — отвечает Саблин. Он рад, что его заместитель наконец нашёл его. И конечно же, рад, что Сашка, который его последнее время изрядно раздражал, вообще жив.

Каштенков присаживается рядом с ним и Милевичем, на что казак Сапожников, стоящий у бруствера в десяти шагах от них, замечает им с ехидством через СПВ, чтобы другие не слышали:

— Молодцы вы, отцы-атаманы, кучно сели, ещё и радиста рядом посадили… Ага, чтобы одной миной всех троих накрыло.

— Не гунди, не гунди, Матюха, — беззлобно отвечает ему Каштенков, — за «крабами» следи. Не пропусти, — и продолжает, обращаясь уже к Саблину: — Слушай, пулемёт наш на шестом узле был, у Клюева, пусть Самохин его сюда тащит, если откопал, а я пока точку под него оборудую.

Сашка пулемётчик, и пулемётчик неплохой, но Акиму эта идея не по душе. Пулемётная точка — одно из самых опасных мест в бою, он не торопится соглашаться. А Саня говорит дальше:

— Давай, а вторым номером я… да вон хоть того же Матвея возьму, он знает, как от мин прятаться.

Сапожников слышит их, смеётся:

— Хе-хе… Нет, нешто я дурной к пулемёту становиться? Нет, спасибочки, я как-нибудь с винтовочкой повоюю…

И тут же рядом бьёт мина, осколки шуршат в воздухе. Опытный Сапожников сползает вниз и ругается:

— Слышь, отцы-атаманы, разбредитесь вы… По вам же целят миномётчики. Дрон вас видит.

Конечно, он прав, и Саблин, Каштенков и Милевич скрываются в узком ходу сообщения. И там Сашка не успокаивается:

— Ну что, несём пулемёт сюда?

Да, пулемёт сюда нести было нужно. Если позиция будет отдана, обязательно вызовут его к руководству и спросят: а отчего же ты, урядник Саблин, не стянул все огневые средства к участку прорыва?

Да, спросят, и поэтому он отвечает Сашке:

— Саня, мысль правильная, но сначала ты давай пробегись по блиндажам и собери все оставшиеся мины. А потом уже и пулемётом займёмся.

— Мины? — переспрашивает Каштенков. — Минировать проходы будем? Думаешь, не удержим первую траншею?

— Саня, иди ищи мины, — говорит Саблин назидательно. — Китайцы идут, а мы тут беседуем. Вперёд.

— Есть искать мины, — соглашается Каштенков и встаёт. — Самохин, у тебя на узле мины оставались? — тут же останавливается, так как Милевич произнёс удивлённо:

— Танк!

— Что танк? — спрашивает Каштенков вперёд командира.

— Танк сообщение прислал! — продолжает радист.

— Какой танк? — не понимает Сашка. А Саблин тянет у радиста планшет. — Дай-ка сюда.

Он открывает забрало и читает сообщение, а потом ещё раз и, уже закрыв шлем, говорит по СПВ Сашке и Милевичу:

— Танкист пишет, что будет на позиции ведения огня через двенадцать минут, просит сразу обозначить цели.

— Так что, за минами не идти? — не понимает Саня.

— Иди танк встречай, — говорит ему Саблин. — А я займусь целями.

Надо бы, конечно, покурить, но времени у него нет. Танк торчать долго с ним не будет. Уж больно лакомая цель для артиллерии противника. Поэтому Аким снова пошёл к передовой траншее. Пошёл определяться с целями и приоритетами.

* * *

Утром, когда уже всё стихло, когда раненых и погибших уже увезли, приехал на его позицию сотник Моисеев. И не один. С ним был хорунжий Вехов, а из полка приехал есаул Маленков.

Прошлись они с урядником по траншеям, засыпанными осколками от мин, посмотрели на разбитые блиндажи, на огромные воронки от тяжёлых снарядов. Есаул минут десять расспрашивал Акима о том, как шёл бой. «А как случилось это? А как произошло то? — он оказался человеком довольно въедливым. — А вы что предприняли? А почему так не сделали?». Саблин как мог ему отвечал, и вроде всё у него выходило складно. Всё понятно. А в конце, когда они стояли у того, что осталось от шестого блиндажа, есаул, разглядывая куски битого бетона, произнёс:

— Урядник, я жду от вас подробного рапорта. Мне важно знать всё, все мелочи. Разбейте все события по времени.

— Есть разбить по времени, — отвечал ему Саблин, а сам думал: «Хрен я там это время вспомню. Придётся по планшету радиста смотреть».

— С рапортом не тяните, я буду ждать, — сказал есаул.

И сказал он это так, что и не понять, доволен ли услышанным или нет. А когда начальство уезжало, Вехов остановился и напомнил уряднику:

— Слышь, Аким, ты это… всё оружие, что сломано, собери. Ничего не выкидывай. Списки утраченного снаряжения составь, у тебя образец должно быть, ты это… отнесись к этому внимательно. Это важно, понял?

— Понял, — отвечал Саблин.

— Собирайтесь потихоньку, менять вас будут сегодня, — продолжил хорунжий, и на прощанье он пожал Саблину руку.

А уже примерно через час на позиции приехали «инженеры». Стали смотреть, что можно восстановить на глазах у противника. Они же помогли казакам Саблина вытащить из-под обломков блиндажей остатки снаряжения и амуниции. Искорёженные станции РЭБ, генераторы, помятые ящики с боеприпасами, в общем, всё, что можно было ещё использовать или списать.

И в тот же день его взвод сняли с участка «десять шестьдесят один». Вот так и решился вопрос с пропавшими минами, решился сам собой. Теперь про них и не вспоминал никто.

Всё поломанное, утраченное погрузили на транспорт и отвезли в полк. Ко всему собранному добавлялись доспех и оружие, получившие повреждение непосредственно на самих казаках. Винтовка и кираса с «плечом» Милевича были тут же.

Глава 8

Саблин думал, что это всё, как обычно, сделает писарь в штабе «сотни», а он только подаст документы, списки погибших и раненых. Он и подал. Двое погибших: приказной Клюев и гранатомётчик Варежко. Пять раненых и четверо условно раненых. То есть четыре казака были не в строю, но поражения их были не тяжелы, и везти их в госпиталь не было нужды. В общем, список Аким подал, а писарь Савицкий, человек, в общем-то, неплохой, а от службы отстранённый из-за неизлечимой болезни ног, и говорит ему:

— Подсотенный приказал, чтобы похоронки писали взводные. Если не знаешь, что писать, — вот, — писарь протягивает уряднику небольшой листочек бумаги. — Это образец.

— Что? — не понял Саблин, но бумажку взял в руки, уставился на неё. — Мне самому похоронки писать?

— Приказ подсотенного, — Савицкий развёл руками: ну я-то тут при чём, моё дело маленькое.

Саблин вышел из штабной палатки, а Сашка, который стоял и курил со знакомыми казаками, по лицу, что ли, всё понял и спрашивает:

— А что случилось-то?

— Да Савицкий говорит, что похоронки теперь мне писать. Говорит, подсотенный распорядился это дело взводным передать, — отвечает урядник своему заместителю.

А тот бросает окурок и смотрит на своего товарища и качает головой: нет, нет.

— Чего ты? — спрашивает Саблин.

— Даже ничего мне не говори про это!

— Что? — спросил Аким, поначалу не поняв, о чём говорит товарищ, но когда понял — уточнил: — Это почему?

— Я ничего писать не буду, я с Варежко на одной улице живу, я его Надежду знаю, детей его… Я ничего такого написать им не смогу… Нет, Аким, нет.

«Но кто-то должен это сделать, кто-то из казаков должен сказать или хотя бы написать близким погибших хоть какие-то слова».

И, признаться, Саблин думал, что Саша ему поможет в этом. Ну а кто ещё должен в таком деле помогать?.. Но, как выяснилось…

«Сашка ещё та рыба стеклянная!».

— А я тебя и не просил, — чуть раздражённо говорит урядник. Его раздражение можно понять… Впрочем… Каштенков всегда был таким: как какая-то неприятная работа, так он сразу отползает. Ну или пытается это сделать…

— Ну вот и хорошо, — заканчивает этот неприятный разговор Каштенков. — Подсотенный приказал похоронки писать взводным, вот как стану взводным, так и буду писать.

* * *

— Ты по утраченному снаряжению всё переписал? — спросил Аким у своего зама.

— Вот, — Сашка показал целую кипу небольших листков, достав её из сумки, — всё записал, Куницкий сказал, что ничего нового не получим, пока всё ломаное не сдадим и не принесём квитанции. Квитанции! — повторил Каштенков важно. — Это серьёзно, это тебе не в китайцев стрелять. А вот с квитанциями мы уже с полкового склада всё получать будем, у него нет столько запчастей от бронекостюмов.

Вахмистр Куницкий знал, что говорил. И Саблин тогда произнёс:

— Ну раз всё, то надо в полк ехать.

— Может, поедим сначала?

— Может, в полку поедим?

— Слушай, не люблю я там есть, — морщится Каштенков, — там сутолока вечная, народу прорва, у кондиционеров не сесть, и порции маленькие дают.

— Ну, это уж неправда твоя, — не соглашается насчёт порций Саблин. Сутолока — да, у кондиционеров вечно все места заняты — тоже верно. Казаки там могут под кондиционером чаи часами гонять, но порции в полковой кухне ничем не хуже, чем на кухне их четвёртой «сотни».

— Да я тебе говорю! — оживился Каштенков. — Не только я замечал, что у них там порции меньше. Гарасимов тоже. Это, кстати, он мне сказал, а я уже с его слов стал приглядываться. Пригляделся — и вправду меньше.

С ним лучше не спорить, Аким давно это понял, Саня всегда найдёт несколько доводов и ещё пару свидетелей вспомнит. Так что спорить с ним он не собирался. Но ему и не пришлось, у штабной палатки их встретил подсотенный Черкас.

— О, Саблин, Каштенков! Здорово, казаки!

— Здравия желаю, господин подсотенный, — нескладно отвечали урядник и зам.

— Так, — он разглядывает их с явной претензией, — вы вчера машину забрали и угнали её в полк.

— Ну да, там утраченное снаряжение. — отвечал ему Аким.

— И что, почему не списали утраченное? Долго вы мне ещё транспорт будете мариновать? Думаете, у него нет другого применения?

— Так вот уже едем! — заверил командира Каштенков. И показал ему все подготовленные бумаги. — Вот только закончил оформлять. Сами же понимаете, сколько тут писанины…

— Кстати, насчёт писанины… Аким, рапорт написал? — интересуется подсотенный.

— Так точно.

— Ну вези, не тяни. Там ждут его.

— Есть, — отвечает урядник, а сам думает: «А откуда он знает, что рапорт ждут. Неужели из полка справлялись уже?».

* * *

Штаб Второго полка расположен у подземных источников. Палатки стоят рядом с насосами, качающими воду. Тут воды хоть залейся. Помывочные работают круглосуточно, и вода отличная. У большой штабной палатки их вахмистр Волошин и высадил, а сам поехал грузиться водой и провиантом. Саблин и Каштенков разделились, урядник пошёл искать есаула Маленкова, а Каштенков –грузовик с разбитым снаряжением. И договорились встретиться в полковой столовой, пообедать там, а потом и помыться как следует.

Вот только Маленкова Акиму искать не пришлось, тот встретил его у канцелярии, почти у входа в большую палатку.

— Урядник!

— Здравия желаю, господин есаул.

— Рапорт привезли?

— Так точно, — Саблин полез под пыльник и вытащил бумаги. — Вот.

— Следуйте за мной, — приказал есаул, взяв бумаги, и сам пошёл в совещательную часть палатки, где на длинном столе были разложены карты.

— Садитесь, — приказал Маленков, указав на самый конец длинной лавки у стола; сам, сдвинув часть карт, сел с другой стороны, напротив. Развернул бумаги и, разбирая не очень-то хороший почерк урядника, начал читать, а потом поднял голову и спросил:

— А почему печатать не стали?

— Я… Много слов… Долго печатаю, — ответил ему Саблин. — Мне на бумаге сподручнее…

— Сподручнее? — понимает есаул. — Угу… Ну а заместитель ваш чего не помог?

Тут Аким совсем не по уставу махнул рукой: это бесполезно. И есаул снова начал читать. А к ним подошли ещё два офицера; одного из них, сотника Тихонова, Саблин знал плохо, этот офицер был не из его станицы, и по службе с ним урядник никак не пересекался, а вот второй был ему знаком хорошо. То был сотник Короткович, бывший командир сотни, в которой он служил. И есаул стал с ними вместе читать его рапорт, а через некоторое время Короткович и спрашивает:

— Так вы на КП оказались один?

— Так точно, спал у себя.

— Не по уставу, — продолжает сотник. — Где был дежурный во время начала боя? Кто это был?

— Это был младший урядник Каштенков, — говорит Аким. — Когда начался обстрел, ему сообщили, что накрыли шестой пост, он попытался связаться с постом РЭБ, выяснить, работают ли станции, но ему не ответили, и он меня будить не стал… Сам пошёл проверить, что с РЭБ. А там уже тоже были попадания, произошло пробитие перекрытий, разрушение генератора и возгорание, он с операторами РЭБ стал тушить огонь, и после очередного попадания в пост их там завалило.

— А радист на КП дежурил? — не отставали от Акима начальники. На этот раз спрашивал Тихонов.

— Как и положено по боевому расписанию. Но он тут как раз вышел, отлучился, — ответил урядник и добавил: — И слава Богу.

— Что значит «слава Богу»? — неприятно интересуется Короткович.

— Ну, прямо над его местом… прямо над местом, где сидят радисты, снаряд проломил бетон… И там такие… большие куски… обломки… упали на их место… На место радистов, — объяснил Саблин, — радиста бы помяло сильно, даже в броне.

— У вас про это ничего не сказано в рапорте, — заметил есаул, отрываясь от чтения.

— А должно быть, — продолжал Короткович.

— Исправлюсь, — обещал урядник. — Первый раз о таком бое пишу рапорт.

А Маленков продолжил чтение и уже читал на третьей странице. Он поднял глаза на Акима:

— У вас не указано, во сколько танк вышел из боя.

— Я… потерял время, — отвечал Аким, — тем более, я был на передке, а он работал у меня из тыла.

— А что вы делали в передовых траншеях? — интересуется сотник Тихонов.

— Давал целеуказания танку.

— Сами? Почему сами?

— К тому времени у меня было шесть человек раненых, да ещё шестой пост откапывали казаки, — вспоминает Саблин. — Мой зам был при танке… В общем, больше некому было.

— Это тоже нужно было указать в рапорте? — не отрывая глаз от бумаг, произнёс есаул. — Танк во сколько ушёл от вас?

— Не могу знать, — ответил урядник. — Не помню.

Хотя очень хотел сказать, что танк укатил с позиций уже через десять минут после того, как там появился. И все эти десять минут, стоя глубоко в тылу, танкист орал ему в открытый эфир, что его сейчас накроют, психовал и матерился, требовал от Саблина немедленно дать ему цели для огня.

— Командир танка пишет, что пробыл у вас на позициях тридцать две минуты, — заметил Тихонов.

— Не могу подтвердить, — почти не врал Аким. И тут же врал: — Не помню. Может, и тридцать.

— Эффективность его работы можете оценить?

— Пулемёт он накрыл точно, — произнёс Саблин. — Вторым снарядом. Больше нас пулемёт не донимал.

— Он пишет, что уничтожил снайпера противника.

— Нет, не уничтожил. Снайпер после отработки танка сменил позицию и продолжал работать по нашей передовой траншее, вёл огонь до конца боя.

— А как танк отработал по наступающей пехоте противника?

— Ну… первые два снаряда легли с недолётом, — вспоминал Аким. — Я скорректировал его, но потом такая пыль поднялась… Трудно сказать про остальные шесть снарядов… Вроде ложились туда, куда нужно… По первой цепи наступающих…

Ему не нравилось поведение танкиста, его ругань и глупые претензии. Сержант Васильев все эти десять минут ныл и всё время упрекал Саблина в некомпетентности и медлительности, но сказать, что танк приезжал зря и был бесполезен, Аким всё-таки не мог. Как ни крути, а пулемёт он угомонил, пехоту противника уложил на грунт и, что немаловажно, отвлёк на себя сначала все миномёты НОАКовцев, а потом ещё и их артиллерию. Дал пятнадцать минут передышки Саблину и его казакам.

— Пехота противника начала отступать после работы танка? — уточнил есаул, перестав читать.

— Нет, они стали отходить, когда ко мне подошли наши миномётчики, — вспомнил урядник.

— Всё это нужно дописать в рапорт, — заметил сотник Тихонов, протягивая Саблину карандаш. — Дописывайте, там у вас ещё есть место.

Аким взял карандаш и стал дописывать всё, что ему рекомендовали. Начальники сидели и терпеливо ждали, пока он запишет всё нужное, но и после этого его не отпустили, а стали дальше изводить вопросами. Но и у него были к ним вопросы, и когда есаул снова брал его рапорт в руки, он спросил:

— А вы ведь знали, что китайцы затевают атаку, господин есаул?

— Догадывались, — отвечает тот, заглядывая в бумаги. — Но не знали где. Сначала думали, что у вас на участке, потом считали, что на «двадцатке» попробуют. По расходу снарядов считали.

— Для этого мы разрывы считали? — уточняет Аким.

— И для этого тоже, — теперь отвечал сотник Короткович. — Но и статистку нам тоже важно знать. А как быстро, по-вашему, они обезвредили ваш РЭБ?

— По-моему… — Аким наверняка не знал этого, — … первыми же снарядами они РЭБ и накрыли.

— То есть они сразу знали, где ваша станция?

— Ну, мне так кажется. Мой зам Каштенков уже был в блиндаже рэбовцев, когда снаряды стали прилетать по КП.

У офицеров было к нему ещё немало вопросов, и, к своему сожалению, далеко не на все их вопросы Аким мог ответить. Это его немного огорчало.

«Как бы в бестолковые не записали».

Глава 9–10

Только через два часа он наконец смог покинуть штабную палатку и пойти в столовую. А перед нею пылища и куча машин. Да и внутри пыльно и не протолкнуться — ужин. В столовой к тому времени собралась куча народа, тут были разные нашивки: медики, техники, связисты, интенданты, водители, банно-прачечная служба и всякие другие люди, что обеспечивают боевую работу Второго полка. Саблин, кажется, был тут один с топорами и пламенем на плече, он стал поначалу оглядываться, чтобы найти в этой толпе Сашку, а потом бросил это дело, взял поднос и встал в очередь на раздачу, так как уже давно хотел есть. И только тогда услыхал знакомый голос, что перекрикивал шум в палатке:

— Аким! Аки-им!

Урядник обернулся и увидал своего зама. Тот занял хорошие места за длинным столом недалеко от кондиционера, он стоял и махал ему рукой: сюда иди! Каштенков успел взять уряднику еду. И когда тот уселся рядом с ним, Саня, подталкивая к Саблину пластиковую тарелку с кашей из кукурузы и тыквы с парой кусочков сала и обводя рукой помещение палатки, говорил:

— Сутолока. Хуже, чем у нас в чайной в день после собрания…

Ну, это и так было ясно, тут всегда было многолюдно: тыл, мастерские, штаб полка.

— Разве ж тут поешь нормально… — продолжал Каштенков, разглядывая очередь, что стояла к раздаче. — Тут этих тыловых… Что они тут все делают? Их тут на две комплектные сотни хватит.

Два медика, что ужинали рядом с ними, посмотрели на него, но Каштенков словно не заметил их взглядов. Он, кажется, ждал, что Саблин согласится, но тот не согласился, а, взяв ложку, огляделся и ответил коротко:

— Не хватит.

А Саня продолжал, словно не услышав возражения:

— Я вот так думаю, что на одного строевого казака приходится четыре каких-нибудь тыловых… — Сашка уже поужинал и теперь только попивал чай, а ещё держал в пальцах сигаретку, но не закуривал. — Точно, на одного казака четыре тыловых приходится.

— Нет, — коротко ответил Саблин. — Не приходится.

— Вот любишь ты поспорить, — произнёс Сашка спокойно и тут же интересуется: — А сколько приходится?

— Не знаю, — Акиму немного неудобно за своего зама, ведь их разговор слышат посторонние, несмотря на шум в столовой. И чтобы перевести разговор на другую тему, он спрашивает: — Ты списал ломаную снарягу?

— Списал, — отвечает Каштенков и показывает командиру списки со штампом «принято». — Вот.

— А когда нам новое выдадут?

— О-о, — заместитель машет рукой, — там очередь. Сказали завтра приезжать во второй половине дня. И то только оружие получим, а что касается доспеха, то и вовсе через пару дней выдадут. Но новую РЭБ-станцию уже завтра утром можно получить. Так что в этой столовке нам поесть ещё придётся.

— Придётся, — подтвердил Аким. А сам думает: «И хорошо. Не буду спешить получать новое снаряжение. До конца срока осталось девятнадцать дней. Хотелось бы просидеть это время в тылу».

— Придётся? — теперь Сашка уже удивляется. А потом и догадывается: — Нас, что, в сводную сотню собирают?

— Собирают.

— Я так и знал, — Каштенков расстроился. Это заметно. Как правило, все потрёпанные части собираются в отдельную сводную сотню, которая формируется в тылу как резерв. — Не люблю я тут сидеть. Все полковое начальство тут. Они вечно ищут, чем бы казаков занять. Уж лучше на передке. Там спокойнее.

— Завтра переедем сюда, я займусь расквартировкой, а ты получай снаряжение вместо утраченного.

— Есть заняться завтра снаряжением. — отвечает Саня невесело.

* * *

И уже к ночи урядник и его заместитель вернулись в распоряжение сотни, зашли в штаб, а там дежурный вахмистр Куницкий, пивший слабенький на вид чай с засахаренным кактусом, и спрашивает их:

— Ну что? Можно поздравлять?

И смотрит на них улыбаясь.

— А с чем поздравлять-то? — не понял Каштенков. — С подписанными квитанциями, что ли?

— Да с какими ещё квитанциями? — отмахивается от него вахмистр и глядит на Саблина. — С внеочередным…

— С каким ещё «внеочередным»? — теперь и Саня удивлён и смотрит на своего товарища. — Со званием, что ли? Тебе, что, командир, звание присваивают?

Но Аким ничего про внеочередное звание не слышал, он с подозрением смотрит на Куницкого.

— Не знаю я ничего ни про какие звания.

— Нет? — удивляется дежурный. — А я думал, вы в полк за представлением поехали.

— Я ездил рапорт сдавать есаулу, а Саня снарягу ломаную сдавал. Завтра хочу грузовик взять, нас в сводную роту переводят. В полк.

— А… грузовик. Сейчас в журнал тебя, Аким, запишу тогда, — отвечает вахмистр.

Они пошли в расположение своего взвода, и, естественно, Каштенков стал его расспрашивать:

— А чего это он про звания речь завёл?

— Да откуда я знаю, — отвечал Саблин; он и вправду не понимал, почему вахмистр стал говорить про представление. Хотя сегодняшний разбор его рапорта тремя офицерами и показался ему необычным, но это вовсе не говорило о повышении. Хотя рапорт получился неплохой.

— Интересно, а если тебе звание присвоят, то какое? Вахмистр?

— Сань, ну в самом деле… — Аким даже злиться немного на него начал, во-первых, потому, что ни о каком повышении сегодня не было и речи, а во-вторых… — Ну какой вахмистр… В самом деле… Ты как первые полгода служишь! Вахмистр — звание штабное, я хоть один день в штабе отслужил?

— Это что же значит? — не унимался Каштенков. — Тебе звёздочку дадут, что ли?

«Звёздочку… — Сашка имеет в виду звание прапорщика. — Неплохо было бы. Звёздочка… Всё-таки не лычки на погонах, — но это всё пока только мечты. — Вот этот Куницкий… Дал повод помечать!».

— Ничего мне пока не дают, — закончил Саблин этот разговор, от которого только пустые мечты в голову лезут.

— Эх, а хорошо бы внеочередное получить, — говорит Каштенков с такой сладкой мечтою в голосе, как будто это ему звёздочка на погоны светит.

— Ты лучше вспоминай, где наши палатки, — говорит ему Аким.

— Да никуда они не денутся, — чуть разочарованно отвечает Саня. — да вон они, вторая и третья справа.

Так они добрались до своих казаков, которые к тому времени все уже спали, и, ложась на свою резко пахнущую инсектицидом раскладушку, Аким думал не только об оставшихся днях, что нужно провести на фронте, но и о том, что неплохо было бы вернуться в станицу с новыми погонами.

А утром, когда казаки его взвода уже грузили своё оружие и амуницию на машину, его вызвали в штаб сотни. Урядник, честно говоря, хотел найти вахмистра Куницкого и всё-таки узнать у того, почему он думал, что Саблину присвоят звание. Но вестовой его сразу потащил в отделение командира. А там его ждали сотник Васин и подсотенный Черкас.

И подсотенный после приветствия спросил у него:

— Саблин, а ты похоронные документы на павших казаков оформил?

— Никак нет, рапорт писал для есаула, а вчера в «полк» ездил, — объяснялся Аким.

— С этим тянуть не нужно, — сказал ему сотник.

— Есть не тянуть, — обещал урядник.

А потом Васин подошёл и протянул руку:

— Ну, наверное, уже не увидимся до осени, в общем, поздравляю вас, урядник, с присвоением внеочередного звания.

И Черкас тоже сказал:

— Ну, что сказать… Заслужил, Аким. «Присвоение» тебе в канцелярии полка выдадут уже. Ты зайди туда сегодня.

И тоже пожал руку Саблину.

Он вышел из штаба, когда казаки уже залезли в грузовик и ждали только его. Аким влез в кузов, хотя мог бы поехать в прохладной кабине, уселся на тюки с чем-то мягким, и Саня сразу спрашивает его:

— И чего тебя вызывали? Прощались?

— Прощались и просили не тянуть с похоронными письмами, — ответил Саблин.

— И всё? — как-то странно спрашивает Каштенков.

— А что ещё? — Акиму почему-то не хочется говорить ему о звании сейчас, может, потом как-нибудь.

— Ну, может, ещё что тебе сказали? — спросил у него заместитель. И в голосе его было что-то хитрое.

— Ты, может, отстанешь от меня? — говорит Аким и стучит по крыше кабины грузовика: поехали.

А сам поглядывает на своих казаков и вдруг видит, что те все смотрят на него и улыбаются. И тогда Аким вдруг понимает, что они все знают о его повышении. Он поворачивается к Сашке:

— А когда ты узнал-то?

— Да мне всё тот ночной разговор покоя не давал, ну, я поутру пошёл к вахмистру, а он и говорит: вечером, как раз перед вашим приездом, пришел из полка приказ о присвоении. Вот он нас и поздравлял. Ну что, значит, звезда на погон?

— Да вроде… — отвечает Аким.

А приказной Величко, закуривая сигарету, и говорит:

— Вот она, жизнь казачья: кто-то в землю лёг, а кто-то звезду получил.

Каштенков смотрит на него зло: ты к чему это? Но вслух произнёс лишь то, что запомнили все они с первых дней службы:

— Не плачут казаки по павшим.

— И то верно, — соглашается Величко. И его, в принципе, можно понять, он с Кузьмой Клюевым в четвёртом взводе много лет служил.

Но и Саблин не виноват, что снаряд китайский так неудачно пробил перекрытия блиндажа на шестом посту. Например, блиндаж самого командира тоже завалило. В общем, всю оставшуюся дорогу о повышении командира казаки больше не разговаривали.

А когда были в канцелярии полка, Аким получил звание официально, как положено, с приказом, и заодно зашёл к сотнику Муравьёву — он занимался комплектацией подразделений — узнать, когда в его взвод прибудет пополнение, а тот ему и говорит:

— В ваш взвод пополнения не будет, вам до конца призыва сколько там… две недели осталось, что ли? Всё равно потом домой поедете, так что сидите в сводной сотне как есть, вдевятером или сколько вас там осталось.

И это была хорошая новость. Гранатомёта у него во взводе не было, пулемёта не было, у части казаков и броня была некомплектная. Это не взвод, а название одно, такой взвод и пристроить некуда.

Так что можно было спокойно досиживать последние деньки призыва в тылу. И пусть Сашка злится на местную столовую, он был согласен обедать и ужинать в толчее, торчать на глазах у полкового начальства, лишь бы под конец срока снова не угодить под тяжёлые «чемоданы» китайцев.

Правда, его взвод подняли ночью за четыре дня до конца призыва, всех его казаков стали собирать и спешно раздавать боеприпасы. С ними получали боекомплект ещё взводы из сводной сотни.

— Первый твой бой в звании прапорщика, — бубнил Каштенков.

— Сань, заткнись, а? — злился на товарища Аким. Ему очень не хотелось никаких боев, ни в каком звании. — Иди лучше узнай, нам медкомплекты новые давать будут? Первому взводу вон дали.

Сашка ушёл, а когда вернулся, сказал:

— Нам тоже дадут.

С одной стороны, МИК[1] — вещь ценная, дорогая. Можно радоваться. А с другой стороны, их просто так не раздают. Скорее всего, дело будет нешуточное.

— Прорыв, что ли? — спрашивали у него казаки.

— Не знаю, сотник мне ничего ещё не говорил, — отвечал он. — Если поедем, всё скажут.

А вскоре всех посадили на БТРы и ночью по страшной пыли погнали на семнадцатый участок. К пяти утра колонну остановили. Казаки выкручивали микрофоны до максимума, пытаясь услышать в рассвете канонаду или стрельбу, но ничего, кроме обычных ночных звуков, не слышали.

Так три БТРа простояли до девяти часов утра, а после сотник Удовиченко вылез из командной машины и сообщил:

— Всё, казаки, отбой. Едем обратно.

«Слава Богу».

А у казаков сразу возникал законный вопрос: медкомплекты теперь сдавать придётся или нет?

Глава 10

Женщины в станице заранее знают, когда придут машины с казаками, они, как и сами казаки, высчитывают дни до окончания призыва, отмечают всё в календариках. Так что, когда транспорт подходил к зданию штаба Второго полка, там было уже многолюдно. Женщины и дети собирались встречать мужей, сыновей, отцов. И едва машины останавливались, женщины и дети спешили к ним и кричали:

— Третий взвод где? Второй в какой машине?

Им отвечали, и казаки откидывали брезент, вылезали из машин, обнимали своих родных. Настя приехала с его старшим сыном Юрием. Он уже едва ли не выше отца ростом, но долговязый какой-то, нескладный, сутулый немного, жена писала, что курить стал, ещё и говорить басом.

— Батя! — он машет Акиму рукой и, оттянув респиратор, орёт: — Батя!

Саблин выпрыгнул из кузова машины и тоже помахал ему рукой, а через других женщин к нему уже протискивается его Настя.

Настя. Нарядилась мужа встречать, в юбке пришла, в сапогах красивых. Он обнимает её, и тут же на него виснет сын, виснет и вдруг отстраняется. Аким знает почему. Он нанёс на свой выцветший от солнца пыльник новый рисунок. Раньше под буквами и цифрами 2ПКП.4СТ. 2ВЗ красовались три полоски урядника, теперь же тёмным на светлом фоне выделялась звезда.

— Батя! Обалдеть! Тебе звание присвоили? — воскликнул Юрка.

Он ничего не говорил близким, думал, что будет им сюрприз, и теперь по восторгу сына Саблин понял, что сюрприз удался.

— О Господи, — теперь и Настя увидала. — Прапорщик, — и ещё крепче обхватила его. — Теперь ты офицер!

— Ну… почти, — отвечал ей Саблин, прижимая её к себе. Он тоже по ней соскучился.

— А чего не сказал? Э-эх… И молчал, молчун… — говорит жена и удивляется: — Как так можно? Вот ты молчун, Аким, я бы так сразу тебе написала, чтобы похвастать, не утерпела бы.

— Так мне только перед окончанием призыва звание присвоили, — отвечает Саблин. — А потом дорога — некогда было, — он оборачивается к сыну. — Юра, забери мою броню и снаряжение.

А сам идёт с женой, которая виснет на его локте и не сводит с него глаз, к их квадроциклу.

* * *

Дома прохладно… Видно, Настя электричества к его приезду не пожалела. Охладила хату. А ещё из кухни доносится запах печеной тыквы, а на обеденном столе он видит хорошо обжаренные на кукурузном масле и как следует просоленные лепёшки. Там же блюдо с печёным белым кактусом, жаренная большими кусками со степным чесноком свинина. Водка, сок со льдом…

Сразу видно, жена готовилась… А ещё дома его ждут с нетерпением младшие дети. Олег — второй его сын — и дочка Наташа. Дети у двери встречают отца. Олег — парень серьезный, сдержанный. Он хочет быть как отец, думает идти на службу, хочет надел возле болота от общества получить, завести дом, участок.

И он сразу замечает звезду на пыльнике отца. Он военным делом интересуется, во всём разбирается, и пока старший сын втаскивает в дом большой ящик со снаряжением, Олег берёт у отца пыльник, разглядывает недавно нарисованную звезду и говорит с восхищением:

— Батя, ну ты… Вообще!

Саблин усмехается. А сам садится на свой табурет у двери и снимает сапоги. Это восхищение сыновей дорогого стоит. Жена… Ну, что жена. Ей, конечно, приятно, что муж, хоть и не большой, но начальник, а вот парни его… Они по-настоящему оценили заслуги отца — и это немного другое. Батя, мол, не учился нигде, а до прапорщика дослужился. Значит, храбрый и толковый у них отец.

— Ну а ты у меня как?

Она топчется на месте, то ли стесняясь отца, то ли робея. Он берёт Наталью на руки. Самое его сокровище, самая его большая боль. Саблин её прижимает к себе, целует в висок, хотя целовать заражённых людей врачи не рекомендуют, тем более детей.

— Хорошо, пап, кровью почти не кашляю, — девочка сообщает ему это как о своём главном достижении.

— Умница, — говорит Саблин с такой теплотой, которой ни жена, ни тем более сыновья его никогда не слышали и никогда не услышат. — Ты у меня умница.

Стол уже накрыт, еда давно готова, тут все любимые блюда Саблина, Настя накладывает мужу еду в тарелку: тыкву и кактус, мясо, а сама договаривает за дочку:

— Врач сказал, что левое лёгкое сейчас почти чистое, и правое в этом году менять не придётся. С этим ещё походит, до следующей весны точно. А там, врач сказал, ещё поглядит.

— С этим похожу ещё, — кивает Наташа. И хочет снять медицинскую маску. Но мать тут же осаживает её:

— Куда…? А ну-ка не снимай.

— Ну, ты у меня молодец. Стойкая…– он гладит дочь по голове.

— Казачка? — спрашивает дочь.

— Казачка, — улыбается Саблин.

Дочка что-то хотела сказать ему, но её опередил Олег:

— Батя, а за что тебе звание присвоили?

— Потому что папа храбрый, — за Саблина говорит Наталья.

— Да я и сам толком не знаю, — усмехается Аким, снова прижимая дочурку к себе. Но жена забирает у него Наташу, чтобы он мог приступить к еде. — Просто порядок во взводе держал, вот и присвоили, — и тут же ещё раз уточняет у жены: — Так что, грибок у неё не растёт, что ли?

— Растёт, но медленнее, чем должен, доктор говорит, что новые таблетки чудеса творят, — поясняет Настя, налив мужу рюмку и наконец сама присаживаясь за стол рядом с ним. — Новый антибиотик хорошо работает, но его доктору прислали на проверку, у него его больше нет, на один месяц осталось. А потом придётся старые принимать.

Новый антибиотик стоил дорого, но Саблин готов ещё заплатить, лишь бы не везти его любимую Наталку на очередную пересадку лёгких.

— А где же взять эти новые таблетки?

Настасья только качает головой:

— Он не знает, эти ему на пробу прислали. Пока их ещё не выпускают.

Аким хочет выпить молча, да Настя не даёт, тоже поднимает рюмку:

— Ну, за возвращение твоё, Аким.

«Вот только не вздумай рыдать!».

Аким косится на жену, но та лица не теряет. И они выпивают, а потом и ещё раз… Конечно, за звание. Он думал ещё и за погибших братов выпить, но сейчас так за столом ему было хорошо и семье его было хорошо, что вспоминать про павших вслух он не стал. Помянул про себя.

Потом пришла двоюродная сестра Насти, Марьяна. Тоже его поздравляла, он выпил и с нею, но дальше с женщинами сидеть не захотел, и хоть жена высказала ему упрёк, он встал, надел КХЗ, взял с собой обоих сыновей и пошёл в свинарник.

Сыновья не раз получали нагоняй за грязь или недолжный уход за животными. Но на этот раз они знали, что отец, как только вернется, начнёт обход хозяйства именно отсюда, так что свинарник был идеально, показательно чист, а обе свиньи были здоровы и упитанны. Рядом был маленький курятник, в котором проживали худые куры при одном петухе. Они всегда худы — только во время дождей и саранчи куры толстеют до неповоротливости, но сейчас саранчи не найти. И жара. Впрочем, даже сейчас птица была в хорошем состоянии. Половина ещё даже при перьях, а перья чистые, все паразиты из них были удалены. Птицы жадно накинулись на колотую кукурузу, которую он им насыпал, а значит, были здоровы. Кур было меньше десятка, а Олег похвастался:

— Бать, за прошлую неделю пять яиц снесли.

Аким похвалил сыновей. Яйца — товар недешёвый. А ещё подумал, что и сало этой осенью будет отменным.

После они втроём пошли на его участки, что тянулись вдоль болота. И там всё было, в общем-то, в порядке, к каждой тыкве, как и положено, подходил «капилляр», и все они потихоньку давали воду. Тыква была неплохой. Он снимает перчатку и кладёт на самую ближнюю к нему тыкву руку… Верхняя часть её горячая, но солнце тыкве было нипочём, от него она только слаще, кожура у неё толстая, для тыквы главное — вода, а так пусть её солнце палит. Будет воды в достатке — и через месяц каждая из трёхсот его тыкв перевалит за тридцать кило. Можно будет хоть сахар варить, хоть водку. И Аким идёт дальше, к кукурузе. С кукурузой всё было в порядке. Все два гектара, где она зеленела, были укрыты противосолнечной плёнкой. Всё сделано по уму. Так, как он и учил. Парни знали: лето было в разгаре, на солнце под шестьдесят, если кукурузу не спрятать — выгорит. Только на самом конце его участка кукуруза была вялой, блёклой. Не росла.

— Бать, уж не знали, что с ней делать, — признавался Олег.

— Да, давления не хватает, — объяснял всё Юра.

— Насос чистили? — интересуется отец.

— Два раза, — говорит младший сын. — И фильтры каждую неделю чистили, и шланги сматывали, сушили, меняли местами — не идёт вода как следует.

— Это насос, — говорит Саблин. Он не хвалит своих сыновей, не говорит им, что они сделали всё как нужно, просто соглашается с ними, и для парней этого достаточно. — Олег, снимешь его на ночь, а завтра отвезёшь. Поговоришь со Скрябиным, попросишь посмотреть насос. Знаешь, что спросить?

— Знаю, бать. Спрошу, можно ли отремонтировать или придётся новый покупать, — отвечает младший сын.

— Так, — соглашается Саблин и сворачивает направо, к болоту. Старшего он ни о чём таком просить не собирается. Юра закончил школу и пошёл в ученики к их доктору, ещё подрабатывает санитаром в госпитале. И опыта набирается, и какую-никакую, а копеечку в дом приносит. Те деньги в семье кстати. У Юрки времени свободного почти нет. По сути, когда Аким уходит в очередной призыв, младший Олег остаётся за хозяина. Ну а насчёт насоса… Так Аким ещё до последнего призыва знал, что по возвращению обратно ему придётся вопрос с насосом решать. Этот насос он уже ремонтировал дважды, ещё два раза двигатель перематывал, теперь Саблин не сильно надеялся, что и на этот раз обойдётся. А впрочем… Зачем тянуть? Из этого призыва он деньжат привёз. Всё-таки взводный получал заметно больше простого казака, да ещё и сорок два рубля получил премиальных за новое звание. В общем, теперь он не задумываясь мог купить новый насос, а этот, изрядно уже разъеденный кислотой, можно было и продать.

— Бать, — начинает младший сын, понимая, что отцу не к чему особо придраться и настроение у него хорошее. И идут они вдоль болота.

— Ну? — коротко отвечает отец.

— Лодку идём смотреть?

— Лодку.

— В утро хочешь на рыбалку уйти? — продолжает Олег.

— Думаю, — говорит Саблин. Он уже знает смысл этого разговора.

— Бать, я с тобой тогда?

— А школа? — спрашивает Аким. Но знает, что возьмёт сына, даже если это будет и в ущерб учёбе. — Тебе же к шести в школу, я к тому времени ещё из болота не вылезу.

— Бать, какая школа⁈ — говорит ему старший. И напоминает: — Каникулы же. Жара же. Школа закрыта.

Да. Жара. Это время, когда семьям нужны в хозяйстве все руки, чтобы пережить самые тяжёлые месяцы в году.

— Ну собирайся, — соглашается отец.

Олег ничего не говорит, но Аким знает, что он рад.

Они доходят до первых больших заводей-лиманов, где почти нет рогоза, тут у берега тина, трёхметровая стена бурого от грибка рогоза отступает вглубь болот, тут начинаются мостушки, длинные причалы, уходящие в воду, у которых болотные казаки держат свои лодки. А на берегу, между мостушек, как всегда людно, одни возвращаются из болота, другие готовят лодки, тут же идёт торговля стекляшкой, тут же и другой рыбой торгуют. Кто-то сразу узнаёт Саблина по его старенькому КХЗ, здоровается с ним. Казаки начали интересоваться, как прошёл призыв. Про Клюева и Варежко не спрашивали, и то ладно. Кое-кто поздравил его с повышением, уже и тут знали об этом.

Так, здороваясь со станичниками, они добрались до его лодки. Лодка у него была одна из лучших в станице. Новая, двигатель отличный. Тоже новый. Аким взял ещё у причала метлу и почти с любовью, сам, не доверяя своим сыновьям, смёл солидный слой высохшей пыльцы с брезента, закрывавшего лодку, а потом уже и снял его. Пеноалюминий, отличный коррозиестойкий пластик. Всё почти в идеальном состоянии. Только плесень убрать нужно вдоль бортов и водоросли с ракушками с днища.

А вот воды в лодке нет, значит, швы отличные. Корпус хоть по линейке вымеряй, ни в одном месте не повело от жары. Места на лодке на четверых хватит, ещё и на снаряжение, на провиант, на воду, на топливо и снасти останется.

— Ну что, сейчас до лебёдки её отгоним, она свободна, вытащим на берег, почистим, и завтра можно идти в болото, — почти с удовольствием произносит Саблин.

— Давай, бать, — сразу соглашается младший.

А пока он разглядывал свою лодку, по мостушке к нему подошли казаки, и один из них говорит:

— Да, лодка у тебя, Аким, знатная.

Он оборачивается, а там два старых казака, Митрофан Конев и такой же старик, казак, которого все просто зовут Андреич, стоят рядом и разглядывают его гордость. А Андреич и продолжает:

— Вишь, как случается у некоторых казаков, Митрофан, вишь, как их крутит, только с призыва вернулся, так вот же не жену гладит дома, а лодку свою на болоте ласкает.

— Кажись, он свою лодку больше жены любит.

— Ну, так лодка-то у него знатная. А жена, она что же… Жена, она как у всех… Обыкновенная.

Деды, кажется, смеются над ним, и сам Саблин усмехается в респиратор: ну да, ну да… Их правда, дома он с женой не сидит. Сразу на болото к лодке подался. Его сыновья молчат, в разговор старших не лезут, а он наконец отвечает старикам:

— Ну, жена-то у меня тоже ничего. Местами…

— Понятно, понятно, — говорит Андреич.

А Аким проверяет топливо в баке мотора: там топлива мало, а вот две запасные канистры полны. Этого ему хватит, что называется, «за глаза». Надо признаться, что о болоте и о лодке он думал там на юге, на фронте, довольно часто. Нет, о семье, о дочери, о хозяйстве тоже, тоже постоянно думал, каждый вечер, но то были другие совсем думы. Беспокойные. А мысли про лодку и рыбалку… Они были приятные. Расслабляющие. Для многих опасное и трудное, физически трудное рыбацкое дело было в тягость, а для него оно было зачастую и радостным. Вытащить двадцатикилограммовую щуку — это же не просто удача, это ещё и победа. Удивление для других, а для победителя ещё и гордость. А привезти килограммов тридцать стеклянной рыбы… Стекляшку тоже ещё нужно уметь ловить. А он ловить рыбу умел. Да и не было ему страшно или одиноко на болоте. Даже в предрассветной темноте, уводя лодку от берега всё дальше и дальше, он не чувствовал страха. Аким вырос в этих неприятных и опасных местах и не знал других. Ну, кроме степи, сухой и, на его взгляд, мёртвой. И степь он считал местом более опасным, чем бесконечные стены рогоза среди бурой воды, похожей на масло. Правда, его немного задевало то, что его старший сын почти не интересовался всем тем, что увлекало его самого. Нет, Юрка был не рыбак. Книжки читать — это да, это его. А вот дело рыбацкое, да и казацкое тоже, ему было совсем не интересно. Это, наверное, хорошо, что доктор взял его в обучение. Дорого оно, конечно, обходилось Саблину. Ну, тут уж ничего не поделаешь. Пусть так. Аким взглянул на младшего:

— А ну-ка дёрни стартер.

Олег с готовностью подошёл к мотору, но дёргать за шнур сразу не стал. Умный парень. Сначала снял верхнюю крышку с двигателя… Потом крышку карбюратора… Мало ли, грязь там или ещё что… Проверил клапан. Затем отрегулировал кран подачи топлива и лишь потом, не закрывая главной крышки, намотал шнур на вал стартера.

Молодец… И это всё было на глазах стариков, которые так и не уходили с пристани. Со второго раза мотор затарахтел, выпустив поначалу сизый дым. Затем Олег сел к рулю и не спеша прибавил оборотов, затем убавил и сбросил до холостых. Сизого дыма не стало. А мотор уже не тарахтел, а работал ровно и ритмично, словно и не было у него полугодового простоя. Словно только вчера его заглушили.

Олегу ничего объяснять было не нужно. Он всё знал и всё умел, а вот Юрка… Ну, Юрка будет врачом, парень-то, говорят, умный. И мамаша его на то молится. Не хочет Настя, чтобы Юра шёл в казаки.

[1] Медицинские индивидуальные комплекты

Глава 11–12

Лодку вытащили на берег, перевернули и отчистили корпус от уродливых, а иногда и ядовитых ракушек, от липких водорослей, потом снова спустили на воду, проверили генератор, носовой и кормовые фонари. Посмотрели фалы, якоря, ракеты для ракетницы, проверили батареи на радиомаячке. Всё было готово к использованию.

— Ну ладно, — наконец произнёс Аким, — с лодкой всё нормально, накрывайте её и пойдём домой — снасти проверим.

А со снастями у него всегда был полный порядок. Лесы, крючья на стекляшку и на щуку, сети, садки для сбора улиток, гарпуны на налима. Они дома лишь открыли его ящики, посмотрели и поняли, что тут ничего даже трогать не нужно.

— Несите всё в квадроцикл, чтобы утром не таскать, — сказал отец. — Воду и ружьё не забудьте.

И, глядя, как сыновья таскают и грузят всё нужное для рыбалки в квадроцикл, Настя произнесла:

— А Юрка, что… тоже на болото с тобой пойдёт? Ему ведь в госпиталь к шести. Вы ведь к шести не вернётесь.

И слышалось Акиму в её голосе беспокойство за старшего. Вот не хотела она, чтобы сынок её таскался по болотам, нечего ему там, умному, делать. И Аким говорит ей:

— Нет, я с Олегом пойду.

И жена, кажется, успокаивается. Становится весёлой: мол, Олега, конечно, таскай на свои болота, а Юра… Юра пусть учится. И она начинает собирать на стол ужин. После ужина легли спать, Наталка долго не засыпала, а потом Настя пришла к нему, живая, радостная, даже весёлая. И они долго не спали. Жена, прижимаясь к нему, стала рассказывать последние новости, что происходили в станице. То были обычные бабьи сплетни и всякие женские тревоги, слухи. А боялась она всего. И того, что объявят внеочередной призыв, и того, что электричество подорожает, так как новый инженер решил оптимизировать работу реактора, и что госпиталь перенесут…

— Зачем? — удивился Саблин. — Куда?

— Не знаю куда, куда-нибудь, в станицу побольше.

— В больших станицах и свои госпиталя имеются.

— Ну не знаю, так бабы в магазине говорили, — объясняла супруга. — Может, что укрупнить хотят, а наш сократить.

— А, — понимающе произносил он и слушал дальше.

Так и заснул, слушая горячую свою жену, которая к нему всё прижималась и продолжала делиться своими опасениями.

А в два часа встал Олег, начал на кухне чай греть, еду на стол доставать. Рыбак настоящий. Знает, что рассвет в половине пятого и что к рассвету уже нужно на месте быть. Хоть и хотел Саблин спать, но уж если сын встал, то и он поднялся. Настя тоже проснулась, но Аким сказал ей:

— Спи, сами управимся.

И управились, ещё не было трёх часов утра, как они выехали и поехали к пристаням. А там уже было людно.

— Батя, а может на Егорьевы омуты пойдём? — спрашивал сын, выгружая из квадроцикла снасти.

— Нет, далековато.

— А что, топлива у нас навалом. Сядем да поедем, я на руле буду, а ты можешь подремать, — продолжал Олег; он уже перенёс всё нужное для рыбалки в лодку и сам туда залез.

— Туда почти два часа хода, — напомнил ему отец. — А у меня ещё дела есть на сегодня.

Он оставил сына и пошёл поздороваться с казаками, что так же, как и они, готовили свои лодки. Казаки собрались узнать у него новости с юга. Они, чуть отодвигая респираторы, закуривали, поздравляли его со званием, расспрашивали.

Он тоже закурил, постоял, поговорил, рассказал, как дела на фронте. Как погибли Клюев и Варежко, тоже рассказал, так как на этот раз у него про них спросили. И только после этого пошёл к своей лодке, где его дожидался Олег. Сын уже зажёг фонари и завёл двигатель и, сидя на руле, прибавлял и убирал обороты.

Саблин взял свой дробовик десятого калибра и сел на нос лодки, сразу за фонарём, устроился поудобнее и скомандовал:

— Пошли, Олег. Сильно не газуй, не спеши, я тебе буду показывать направление.

Парень прибавил оборотов, и лодка оторвалась от мостушки и развернулась носовым фонарём к бескрайней черноте болота.

Мотор заработал иначе и от неспешного тарахтения перешёл на тихое урчание.

Сначала они шли вместе с двумя другими лодками, но те шли быстрее, да и двигались они на север, на Большую протоку, а Саблин сегодня решил от берега далеко не уходить. И, разглядывая в темноте привычные картины со стенами из рогоза и чёрной водой, указывал сыну направление: лево, теперь прямо, теперь направо. Ещё раз лево.

Он вёл лодку на Старые банки. Большие, заросшие тиной и травой отмели. В тех водах было мало рыбы и много вязкой тины, из-за этого рыбари те места не жаловали, там, кроме ерша, и взять-то было особо нечего. Ну, если не считать улиток. Улиток любили все, но на этих банках было много всякой мерзкой растительности, а ковыряться в вонючей тине не все хотят. Но Акиму было всё равно, сейчас ему было по-настоящему хорошо. Он разглядывал своё бесконечное болото в белом пятне фонаря. И поглядывал на небо.

— Олег!

— Чего, бать?

— Светать начинает. Ветер сейчас поднимется… Ты смотри, чтобы респиратор плотно сидел. Ветер начнёт сдувать красную пыльцу с рогоза.

Аким немного волнуется за сына. Олег у него, конечно, смышлёный парень, но всё равно…

— У меня плотно всё, — заверяет его сын.

И тогда Саблин указывает ему на чёрный проход меж стен рогоза:

— Туда держи.

Ещё до того, как рассвело, в первых красных лучах солнца, они добрались до места, где Саблин решает остановиться. Тут мало открытой воды, везде из чёрной жижи тянутся острые стрелки ядовитой зелёной травы.

Олег встаёт в лодке, осматривается и говорит разочарованно:

— Бать, тут и рыбы-то нет.

— Откуда знаешь? — с усмешкой интересуется Саблин, а сам уже открыл один из своих ящиков со снастями, достаёт оттуда лесу, затем коробку с крючьями.

— Открытой воды нет, глубины маленькие… — продолжает расстраиваться сын. — Тут и рыбаков нет, пока плыли, ни одной лодки не видели.

— Может, поэтому тут рыба и есть, — предполагает отец. Он посмеивается над Олегом. Но тот словно не замечает этого и, продолжая оглядываться, говорит почти трагично:

— Какая тут рыба? Разве что ёрш!

— А что, ёрш тебе и не рыба, что ли? — Саблин почти смеётся у себя под респиратором. И так как сын молчит, говорит ему: — Бери две снасти, вон с правого борта на ту проплешину закинь одну, — он указывает рукой на «окно» в ряске. — И вон туда, на чистую воду, вторую. Посмотрим, что будет.

— Да ничего тут не будет, — бурчит сын. Но снасти из ящика берёт.

— Ну а не будет, так наберёшь улиток матери и сестре, — ухмыляется Аким. — Чего-нибудь наловим… Из болот я с пустыми руками ещё ни разу не возвращался.

Конечно, парню хочется настоящей рыбы. Больших ужасных щук, тяжёлых и сочащихся жиром стеклянных рыб, чтобы каждая по пять кило. А может, он мечтает выловить и черепаху, за гибкий и прочный панцирь которой ему сразу отвалят рублей пятнадцать. А крупной рыбы на мелководье, где воды от полуметра до метра будет, просто не найти. Но он делает то, что ему советует отец. И… после первого броска на его свинцовую приманку с тройником, изображающую крупную донную мокрицу, сразу позарилась какая-то рыба…

Олег быстро и правильно поддёрнул лесу, подсёк рыбину и потащил её к лодке, а сам поглядывал на отца: видит ли он. Отец всё видел, сидел, положив руку на ружьё и ждал: что же там сын вытащит. Вернее, Саблин знал, что вытащит Олег. Он уже понял, что сидит на крючке. Для этого ему было нужно видеть, как рыба сопротивляется.

То был небольшой, примерно на килограмм, в крепких иглах ёрш. Использовать его можно было лишь как топливо. Ершей сушили и сжигали. Горели они неплохо, и владельцы личных парогенераторов их покупали. Парогенераторы ставили в основном те, кто занимался каким-нибудь производством и для кого покупать электричество из сети станицы было накладно.

— У-у, — разочарованно произнёс Олег, снимая ерша с крючка и бросая его на дно обрезанной бочки. — Колючка.

— Ты закидывай, закидывай, — продолжал советовать ему отец.

Сам он за снасти не берётся, хотя руки чешутся. Акиму кажется, что сын всё делает немного не так. Но он терпит и не лезет к нему. Не проходит и десяти минут, как Олег на ту же снасть цепляет ещё одного ерша. И снова он недоволен. И так продолжается почти полчаса, пока наконец не ожила снасть, что была заброшена на проход, на протоку. И когда Олег взялся за лесу, он вдруг чуть не упустил её из рук. Рыба дёрнула так резко, что парню пришлось сапогом упереться в борт лодки. А потом, с усилием намотав лесу себе на рукавицу, сын повернул голову к отцу, и тот увидал через стёкла маски его удивлённые глаза: что это такое?

Но Аким ничего не стал делать, только ухмылялся себе в респиратор: ну, ты же хотел хорошей рыбы? Давай! Выводи!

Глава 12

Так и не заметили отец и сын, как солнце выползло из-за рогоза. Стало совсем светло и начало припекать понемногу. Да и ветер не утихал и с каждым порывом засыпал лодку красной пыльцой. Сейчас было самое время для этой дряни. В общем, пора было собираться. К тому же у прапорщика имелась пара важных дел в станице.

— Может, ещё полчасика… — сын не мог остановиться, и хотя Саблин его прекрасно понимал, он всё-таки напомнил Олегу:

— Кажись, ты мне обещал сегодня насчёт насоса к Скрябину сбегать.

— А… Ну да… — вспомнил тот с видимым разочарованием и начал сматывать лесу, которую собирался ещё раз закинуть в воду.

«Ничего, пусть учится слово держать».

Они смотали снасти и уложили их в строгом порядке в ящик. И обратно Олег вёл лодку сам. Аким предложил ему:

— Давай я поведу.

— Нет, бать, я сам.

— Ладно, — усмехается отец. — А дорогу-то обратно вспомнишь?

— Не вспомню, — говорит парень. И немного расстраивается, но тут же находит объяснение: — Мы же в темноте ехали, а сейчас светло.

— Ну хорошо, поехали, но ты старайся дорогу запоминать. Бери правее, — он указывает рукой. — Вон в тот коридор.

— Угу, — серьёзно гудит Олег и тут же спрашивает: — Бать, а как ты все протоки в болоте помнишь?

Саблин усмехается:

— Да нешто их упомнишь все, — он качает головой. — Нет, я всего не помню, но много чего знаю, — он делает паузу и произносит: — А ну-ка, Олег, говори, как нам домой возвращаться, — а едва сын пошевелился, Аким его одёргивает. — Стой! Куда? Не смотри на компас. Вспоминай, как мы сюда шли.

— Ну, когда сюда подходили, солнце вставало… Нам в спину светило. Значит, теперь нам на него идти.

— Так, а дальше?

— Ну, где у рогоза стена неровная… где ростки из воды пошли молодые — там мель. Где тина с травой — там тоже. Туда не соваться, винт потерять можно.

— Верно, — соглашается Саблин и показывает на небольшой проход в рогозе: — А вот узкий коридор?

— Нет, туда нельзя, там тупик может быть, или тиной протока заросла. Нужно большак искать.

Аким ничего не говорит сыну. И это значит, что парень прав. После этого Олег добавляет:

— А ещё в узких проходах выпь может прятаться.

— Выпь тебя сама боится, — говорит отец. — А что может быть в зарослях пострашнее выпи?

— Жаба, — догадывается сын.

— А на открытой воде?

— Бакланы, — говорит сын. И вспоминает: — А ещё на открытой воде и бегемот может достать.

Саблин сдвигает респиратор — закуривает. В принципе, он доволен… Кое-что его сын о болоте знает. Аким делает пару больших затяжек и поправляет респиратор. Но сигаретку не выбрасывает.

— Тут главное — чётко понимать направление, — начинает отец. — Вода после каждых дождей поднимается, где-то новую землю намывает, где-то смывает… Рогоз всё время, каждый год растёт по-новому… Одна протока может зарасти, а другая появиться… А ты запоминай то, что не меняется. Камни… Они все разные. Коряги из воды торчат. Острова… Кстати, что на островах самое опасное?

— Крабы? — предполагает сын неуверенно. — А нет, жабы!

Саблин молчит, курит…

— А, — вспоминает Олег. — Шершни! Да, бать?

— Да, — соглашается Аким. — Никогда о них не забывай. Если на острове есть ивы… первым делом, как вылезешь на землю, остановись и слушай. Они даже в жару гудят у себя в норе.

— Понял, бать.

Олег, он толковый, Аким знает, что он запомнит эту науку отца. Он делает последнюю затяжку и «стреляет» окурком в воду.

* * *

— Ёршиков ловили? — говорит казак Трофимов, взглянув на улов отца и сына Саблиных. А Олег как раз выставил из лодки обрезанную бочку на мостушку.

Трофимов, как и Аким, считается в станице рыбаком знатным. Таких, как они, на всю Болотную человек десять, не больше. И всегда меж ними, хотя вроде и люди серьёзные все, присутствует какая-то мальчишеская конкуренция. И в этой, казалось бы, безобидной фразе «Ёршиков ловили» слышит Саблин едва заметную насмешку.

А в бочке и вправду штук двадцать чёрных ершей и всего шесть стекляшек, да и те не очень большие, одна лишь на пять килограмм.

— Ага… — отвечает Аким. — Ёршиков.

И специально передаёт сыну из лодки садок с двенадцатью крупными улитками. Это они всего за полчаса собрали и всего лишь с одной банки. И Олег, словно понимая отца, ставит садок на мостушки перед казаками: мол, нате, смотрите.

— А, и улиточек ещё? — говорит Трофимов.

Снасти из лодки забирать не стали, чего их таскать туда-сюда, завтра ведь опять нужно будет идти в болото. А забрали лишь улов.

Зашли в лавку Ловенца, она была тут же, у мостушек. У него был хороший пресс, он выдавливал из стекляшек масла побольше, чем другие, и Ловенец тут же это масло и скупал. А увидав в садке улиток, он спросил:

— Аким, а улиток продавать не будешь? Хорошую цену дам.

— Нет, — отвечает Саблин. — Это на обед.

— О, — сказал Ловенец уважительно и покачал головой. — Хорошо живут нынче господа казаки.

Они вышли из лавки и пошли к квадроциклу, а Олег нес оставшийся улов и спрашивал у отца:

— Бать, а с ершами что делать? Свиньи их есть не будут…

— Нет, не будут… Ты высуши их и продай, хоть Скрябину, хоть Волкову. Они купят. Деньги себе заберёшь.

— Купят? А за сколько? — сразу интересуется сын. Видно, тема про «деньги себе заберёшь» ему пришлась по душе.

— Не знаю… Ну… пару копеек дадут, может, и три… — прикидывает Саблин. — Насос Скрябину понесёшь, вот и спросишь.

Казалось бы, мелочь… две или три копейки, но Олег сразу начинает считать:

— Это до конца каникул… можно полтора рубля заработать?

Саблин смеётся и кладёт руку ему на плечо:

— Олег, а зачем тебе деньги-то?

— Ну как зачем? — сын сначала даже и не может найти ответа. А потом вдруг говорит: — Ну, на лодку буду копить.

— На лодку? — тут Аким уже не так весел. — Лодку мою заберёшь, Юрке-то она всё одно не понадобится, он в доктора подастся. К чему ему лодка?

* * *

Пока его не было, Настя сходила в войсковую лавку и купила самые дорогие, чуть отливающие золотом, красивые погоны. И уже успела их пришить к его парадному кителю. Китель почистила, фуражку тоже. Хоть на смотр иди. И как знала ведь. Он не стал даже обедать. Хотел побыстрее покончить с одним не то чтобы простым, скорее тяжёлым делом. Они с Сашкой уговорились, Саня идёт к вдове Варежко, а он идёт к Марьяне Клюевой. Сначала Саблин думал, что Сашку придётся уговаривать, но тот согласился сразу:

— Да, надо сходить. Надо…

Вот так они и порешили, и теперь он «при параде» стоял на пороге дома Клюевых. У Марьяны волосы тронуло сединой. Казачка, мать шестерых детей, трое из которых сыновья, казаки. Она и не подумала плакать. Пригласила Акима в дом, усадила за стол, они выпили по рюмке, поговорили. И, как ни странно, Марьяна стала спрашивать Саблина не о том, как погиб её муж, а про его семью, про Наталку, про её болезнь. И лишь под конец их разговора она произнесла:

— А ведь это был его предпоследний призыв… Сказал: всё, ещё два призыва, и в следующем году в запас уйду, — она помолчала. — А я ещё тогда подумала: Господи, помоги ему. Как будто знала…

От неё Саблин ушёл с облечением, как говорится, камень с души. И уже с чувством выполненного долга поехал в полк. А там, в канцелярии, конечно, толчея. Казаки, пришедшие из призыва, а их вернулось в станицу две сотни, все пришли отмечаться. Духотища, табачный дым сизый, гомон, смех… Запах перегара и чеснока… Казаки радуются, что ещё один призыв отслужили. Саблин, как увидел толчею и решил, что это всё до вечера, не иначе, хотел было уйти, но у входа его перехватил подсотенный Черкас:

— Саблин! Здорово… А ты куда?

— Да завтра приду… — Аким пожал командиру руку. — Нынче народа что-то много.

— Так тебе теперь вон туда, — он указал в конец коридора. Там был отдел, где регистрировались офицеры. — Погоны у тебя теперь вон какие красивые. Иди, там никого сейчас нет.

И вправду, в офицерской канцелярия никого не было, и дежурный вахмистр его сразу, вписав в журнал, поставил на учёт. А когда Саблин уже собрался уходить, в канцелярии появился вестовой и сказал ему:

— Господин прапорщик, вас полковник вызывает.

— Полковник? — удивляется Аким.

— Так точно.

— Сейчас? — продолжает удивляться прапорщик.

— Да. Сейчас.

Ну, раз полковник зовёт, надобно идти. Он поднимается на второй этаж штаба, тут уже не душно, кондиционеры работают хорошо, и народа нет никого. И Аким, придя в приёмную полковника, докладывает адъютанту:

— Прапорщик Саблин прибыл.

— Садитесь, прапорщик, надо подождать, — ответил ему адъютант и указал на мягкий стул. — Можете курить.

Аким снимает фуражку, закуривает и ждёт почти полчаса, пока его наконец не вызывают. Курит и всё думает: зачем его вызвал полковник? Провинность какая? Ну, так звание не присвоили бы. Наградить хотят? Так награду и без полковника вручили бы. Да и особо не за что, награждать-то. Спросить, что ли, у адъютанта? Но тот вроде как занят. Бумажки какие-то разбирает. В общем, прапорщик решил подождать.

Полковник Волошин одно время уходил в другое подразделение, но полгода назад вернулся во Второй пластунский полк командиром. В свой полк. Так как сам он был из станицы Болотной родом, и Второй полк был его родным полком. И Саблина он знал лично. Поэтому он привстал и протянул Акиму руку.

— Здорово, Аким, садись… — полковник указал на стул перед своим столом.

Прапорщик пожал начальнику руку и сел, куда приказано.

— Кури, — Волошин придвинул к нему пепельницу.

— Да уже накурился, — ответил Аким. — Спасибо.

— А чаю?

— Нет, благодарствую, господин полковник.

— Ладно, — тогда полковник перешёл к делу. — Раз накурился и не хочешь чая, значит, начнем. А дело у нас такое, Аким… В общем, на фронте не всё идёт так, как хотелось бы, и отцы-атаманы приняли решение создать у нас в полку ещё одну сотню. Шестую.

«Ах вот оно что… В новую сотню перевести надумали. Но для того разговоры с полковником не нужны. Приказ он подпишет, мне его пришлют, и всё! Я в новом подразделении».

— Так вот, Аким, — меж тем продолжал полковник. — Я подумал в эту шестую сотню тебя командиром первого взвода назначить.

«Командиром первого взвода?».

А вот это было для Акима неожиданностью. Первый взвод в любой сотне считается лучшим. А его командир — это… Сотник, подсотенный, хорунжий… и четвёртый в сотне по старшинству начальник — это командир первого взвода. И звание у него — старший прапорщик, а бывает, что и хорунжий.

А полковник тем временем продолжал:

— Сотником туда назначен будет твой знакомец, хороший командир Короткович. Ты же с ним служил уже.

Короткович. Ну да… Аким уже служил под его началом, вот только отношения у них тогда не очень ладились. Честно говоря, Саблин недолюбливал Коротковича. Да, он его хорошо знает, служили вместе и даже, бывало, разговаривали по-простому, но с тех пор много воды утекло, и Короткович стал требователен — после получения нового чина. Требователен, если не сказать придирчив. И готов был выполнять приказы, несмотря на потери. Потери. Да, это офицеры-станичники, выходцы из Болотной, волновались о своих земляках, а Короткович здесь, в станице, бывал только по делам и тогда жил в офицерском общежитии. Посему и не был-то Аким рад такому командиру.

— Замом у него будет подсотник Уваров, — продолжал полковник, — ты его не знаешь, он с запада, из Двадцать третьего полка. Человек, дело знающий. Девятнадцать призывов за плечами, — Аким слышал о таком офицере первый раз. — Ну и ещё один твой знакомый, наш, станичный, хорунжий Голец.

Вот Митяя Гольца Саблин знал хорошо, это был толковый казак и заядлый рыбак. С ним прапорщик служить в одной сотне не отказался бы.

— Сотня будет полнокровная, выборная, кадры для сотни в станице есть, — объяснял полковник. — Первый взвод, кроме тебя и твоего зама, — тридцать человек. В твой взвод пойдёт ещё один номер к снайперам, также усилим одним казаком отделение РЭБ, а ещё две единицы добавим в отделение штурмовых. Кроме твоего взвода, будет ещё четыре стандартных взвода по двадцать пять казаков.

Всё это звучало, конечно, сильно. Но Саблин не спешил ничего отвечать. Много было у казака вопросов.

Командир первого взвода в выборной сотне… Что ж тут сказать… То большой почёт. Но всё равно он был не готов вот прямо сейчас соглашаться. И, видя это, полковник ещё ему говорит:

— Заместителя и приказных в отделения назначаешь сам, зови кого хочешь, список взвода утверждаешь сам, оружие и снаряжение самое последнее, всё лучшее.

«Ишь ты! Как красиво у него всё выходит. Один вопрос только: к чему такую сотню собирают? С усиленной снайперской группой, усиленной группой РЭБ и усиленной группой штурмовиков?».

— Подумать бы надо, — наконец произносит Аким.

— М-м… — кивает Волошин и добавляет с едва заметным ехидством: — С женой посоветоваться.

Саблин молчит, он не любит, когда на него давят в момент, когда нужно принимать важные, ответственные решения.

— Ладно, Аким, — соглашается полковник, — подумай, подумай, а пока думаешь, я первый взвод за тобой оставляю. Других искать не буду, вот только ты не долго думай. Определись до шестнадцатого. А то уже шестнадцатого числа я собираюсь приступить к комплектации взводов. И составлять списки хочу с уже утверждёнными командирами.

— Есть определиться до шестнадцатого, — обещает прапорщик.

Глава 13–14

«А какое сегодня число-то? Третье?».

Он вышел из приёмной полковника, фуражка на затылке, как в молодости носил, сам задумчивый. Предложение полковника его серьёзно заинтересовало. Выборная сотня, первый взвод — такое не всякому предложат. Видно, ценят его. Правда, Саблин, признаться, сам не понимал, за что его выбрали. Не чувствовал прапорщик, что он лучше других взводных. А их в каждой сотне по четыре человека. Двадцать человек взводных. Причём в полку были командиры взводов намного старше его. Умудрённые опытом казаки. Но предложили взвод именно ему.

Он спустился по лестнице на первый этаж канцелярии полка. А там всё та же толчея, шум, накурено. Прапорщик уже пробился к двери, и там, почти на выходе, его вдруг поймали за рукав, и он услышал:

— Ядрёный ёрш! Саблин! Это что у тебя? Да ты никак теперь со звездой? — он по голосу, по манере говорить, по словечкам заковыристым сразу узнал своего соседа по улице и одноклассника Коляна Кулькова, который и держал его за рукав.

— А погоны какие! — он уже крепко жал руку Акиму и звал ещё одного человека: — Вася, иди сюда… Вась, ну… Гляди, кого я поймал! — продолжал Николай, не выпуская прапорщика из крепких рук.

Саблин знал, кого он зовёт. То был Вася Ряжкин, также его старинный приятель, с которым он по первости ходил за рыбой, пока не купил свою собственную лодку. Аким рос вместе с ними, первые разы именно с ними ходил в болото и ездил с ними в степь за саранчой. Правда, так сложилось, что воевали они в разных сотнях. Призывы у них были в разное время, виделись они потому нечасто. И Вася тут же появился рядом и сразу обхватил Саблина за плечи и сказал радостно:

— Здорово, Аким.

— Здорово, Василий, — Саблин был тоже рад его видеть.

— Вася, видал, у него погоны какие? — говорил Кульков, немилосердно вертя Акима, чтобы и все остальные казаки, что были рядом, видели его.

— Саблин, ну что… — продолжал Кульков, — ты лычки замылил, не проставился, звезду-то хоть обмоешь с нами?

— Так не было вас тогда, — оправдывался Саблин. — А так, конечно, выпить нужно, давно не сидели. Приглашаю вас, господа казаки, в чайную, как освободитесь.

— Так пошли, — сразу оживился Николай.

— А вы, что, тут все дела поделали? — спросил Аким.

— А… — Кульков махнул рукой. — Никуда эти дела не денутся. Поехали.

— Да, поехали, а то сейчас весь народ, как на учёт встанет, в чайную попрётся, ни одного стола свободного не будет, — согласился Вася.

— Только человечка одного захватим, — предложил Аким.

— Червоненко, что ли? — сразу догадался Николай.

— Ну да… — говорит Саблин. — Его.

— Погнали.

* * *

Заехали за Юркой, он торчал у своих сушилок на берегу и обрадовался, когда увидал своих старых приятелей. Бросил дела на своего помощника и поехал выпивать с казаками. И вовремя, еле успели занять хороший стол в чайной, как туда стали набиваться другие посетители. Юра Червоненко стянул КХЗ, в котором он был, повесил его на вешалку у стены, сел к столу, огляделся в предвкушении приятного застолья, увидал, что сидящий рядом с ним Саблин заулыбался, и спросил:

— Ты чего, прапорщик?

— Юра… А чего у тебя с лицом-то? — посмеиваясь спрашивает Аким своего старинного приятеля.

— А чего? — не понимает Червоненко. А сам трёт щёки пятернёй. — Чего с ним? Ты про что?

— Так Аким имеет в виду, что у тебя твоя тыква больше в шлем не влезет, — смеётся вместе с Саблиным Кульков. — Ты когда последний раз в броню-то залезал?

Да, Юра заметно располнел за последнее время. Он пропустил призыв. Не пошёл на войну. После последнего тяжёлого ранения, полученного при, казалось бы, пустячном деле, после которого он едва выжил, он стал призывами манкировать, хотя до выслуги ему было ещё не близко. Впрочем… он мог себе это позволить. Червоненко не боялся, что его исключат из казачьего круга, из «общества». Ему от отца, заслуженного казака Степана Червоненко, достались хорошие участки на берегу болота. Пологие, ровные выходы к воде. Там Юра развернулся: поставил поначалу одну сушилку, где выпаривал на поддонах болотную воду, собирал сухих амёб, прессовал из них брикеты, а на те брикеты был спрос. Города на севере скупали болотных амёб. Раньше их брали как топливо и как добавку в корм для скота, а потом научились вырабатывать из них азот. И оказалось, что эти мерзкие одноклеточные, отравившие всю пресную воду, очень нужны для повышения урожайности. Тут Юра уже не терялся и поставил ещё две сушилки на берегу, и дела у него пошли хорошо. На трёх сушилках на него работало шесть человек, не считая ещё помощника, который выполнял роль управляющего. Не стеснялся Червоненко и сыновей своих ставить на сушилку. И даже в полуденную жару заставлял их работать. Дескать, ничего, пусть знают, как она, копейка, зарабатывается. Ведь за их учёбу денег отдавал он немало. На самом деле человек он был хоть и болтливый, острый на язык, но вовсе не злобный. Червоненко никогда не обижался на шутки в свой адрес и теперь, когда товарищи над ним смеялись, посмеивался вместе с ними и пояснял им:

— Да ладно вам, ну, раздобрел малость. Это всё от нервов.

— От нервов? — удивлялся Ряжкин.

— А ты думал! — говорил Юрка. — Голова с утра до ночи гудит, заказы есть, договоры есть, а выполнять их… иди ещё попробуй. Рук рабочих не хватает, а китайцев свои же казаки в станице не жалуют, говорят, что и так их много, на меня злятся, я, мол, ещё больше завожу. А сами китайцев тоже нанимают, хоть тыкву собирать, хоть кукурузу пропалывать. А наши, да и пришлые, работать на сушилках не желают. Вот и нервничаю… А от этого и ем…

— Так ты людям побольше предлагай, — говорит Кульков. — Может, и пойдут к тебе.

— Да не из чего предлагать, копейку-другую заработаю, и то радость, — жалуется Червоненко.

— То-то тебя так на копейках распёрло, — заметил Аким, и казаки вместе с Юркой засмеялись. А тут к ним наконец и официантка подошла и на ломаном русском спросила:

— Господа казаки решили, что заказывать будут?

Саблин действительно был рад видеть друзей, с которыми не встречался долгие месяцы, и сказал официантке:

— Давай неси сюда лепёшки с курицей, паштет неси, печёные кактусы, свинину… В общем, неси всё, что там у вас есть, — а потом решил: гулять так гулять, не каждый же день присваивают звания, и добавил: — А сначала пива принеси, холодного. Есть у вас?

— Пиво? — переспросила официантка. И тут же добавила: — Пиво есть, — и покивала головой. — Холодное, холодное.

— Вот и неси! И «синенькой» по рюмашке — закончил Аким.

— Ты никак угощаешь, прапорщик? — уточнил на всякий случай Николай Кульков.

— Так за звезду всяко проставиться нужно, — пояснил Саблин. — Так что… угощаю.

— Вот это я понимаю! — воскликнул Кульков. — Вот это дело!

— Ну, оно и понятно, — пояснял ему Ряжкин. — Чего ему стесняться? У офицеров и зарплата, она повыше будет. Можно и угостить друзей.

— Да, кстати, — заинтересовался Коля. — А какое же у тебя теперь содержание? Какие боевые?

Новоиспечённый прапорщик не хотел об этом говорить, но отвечать было нужно, и он сказал немного обтекаемо:

— Да звёздочка сама не шибко много денег прибавляет. Получать буду чуть больше, чем урядник.

Но товарищам всё разъяснил Юрка, он всегда был в курсе всего:

— Звание, это… само по себе оно… оно и вправду в этом деле не главное, главное должность! Я знаю, что урядник на должности командира взвода получает больше, чем вахмистр при штабе.

Это было правдой, и в последнем призыве, на должности комвзвода, он получал содержание в два раза выше, чем самый опытный рядовой казак, хоть пулемётчик, хоть снайпер. В общем, приличные деньги. Особенно хорошо ему начислялось содержание за дни, проведённые на позициях. Но говорить об этом Акиму всё-таки не хотелось, и, к его радости, официантка как раз принесла первый поднос с едой, синей дорогой водкой и пивом в больших и запотевших стаканах, и он, помогая ей составить тарелки, рюмки и стаканы на стол, сказал:

— Ну ладно вам, берите уже, — и сам первый поднял рюмку.

Тут болтать стало не о чем, пришло время выпивать, и Коля Кульков взял свою рюмку и сказал тот самый тост, который в таких случаях все и говорят:

— Ну, Аким, чтобы следующая звезда была не посмертной!

Выпили. Стали закусывать, брали кому что приглянулось. И Вася говорит:

— Да, водочка эта хороша. Пьётся — и не чувствуешь, как по горлу течёт. Раз — и уже тепло.

— Да, — соглашается с ним Колян, — я такую только на обеде у войскового атамана пробовал.

Из всех присутствующих только Кульков имел «Крест доблести». И вручали такие кресты только атаманы Войска Казачьего, а после все получившие крест приглашались на обед к атаману. И теперь Кульков вспоминал тот обед и к месту, и не к месту, за что товарищи над ним тоже посмеивались не раз.

— Ну, завёл свою песнь о вещем Олеге, — сразу стал поддразнивать его Червоненко.

— Юр, не мешай, не мешай человеку, нехай расскажет, что на том обеде ел, а то я всего раз тридцать ту историю слыхал, — посмеивался над товарищем Вася. — Уж и забывать стал, что там, да как, да на каких тарелках приносили…

— Да ну вас, — махнул на них рукой Николай с едва заметным огорчением. И взял пиво. — Уж и вспомнить не дадут… Дураки…

Кульков Николай, как и Саблин, был штурмовиком, и, по рассказам других, казак это был незаурядный. Как сказал о Кольке один из его седых уже однополчан: Кульков, он в бою человек упорства редкого. Колян со школы был злой, задиристый, дважды Аким с ним схватывался и дважды неплохо так получал от одноклассника. И в том, что «Крест доблести» Кульков получил заслуженно, Саблин не сомневался. В «представлении к награде» говорилось, что после потери важного опорного пункта командованием была организована контратака, но до траншеи с противником, из-за плотного огня, Кульков добрался один, и в течение сорока минут, пока не подошло подкрепление, он в одиночку дрался с четырьмя врагами. Минимум с четырьмя, так как двоих он убил, а двоих ранил и взял в плен. Среди раненых, как потом выяснили, оказался и офицер. А ещё, по словам Кулькова, два солдата врага убежали из обороняемого пункта. В общем, он вернул важный пункт обороны в одиночку, за что и был представлен к такой уважаемой награде. И теперь, видя, что Вася и Юра посмеиваются над Кульковым, а тот немного от этого смущается, словно они ставят под сомнение его заслуги, Аким и говорит:

— А я бы хотел хоть раз попасть на обед к войсковому атаману.

И тогда Кульков отпил пива как следует и, поставив стакан на стол, откинулся на спинку стула и сообщил товарищам с вернувшимся к нему самодовольством:

— Ну, пиво на том обеде было получше этого.

— Ладно, давайте выпьем ещё! — предложил Юрка, как раз к тому времени официантка принесла им последние из заказанных блюд и последние рюмки с водкой. Он взял одну из них:

— Чтобы не в последний раз собирались.

— И то…

— И то… — поддерживали его товарищи.

Они выпили, и Саблин стал накладывать себе печёного кактуса и паштета, взял кусок самой румяной лепёшки, а Юрка уже снова схватил следующую рюмку:

— У меня есть ещё тост!

— Юр, ну охолонь мальца, — попросил его Вася. — Дай хоть закусить.

— Да, погоди, Юра, — поддержал его Саблин, — а то надёргаетесь за полчаса да опять заведёте эти вечные разговоры про войну, про деньги или про баб.

— Или про баб… — подтвердил Червоненко, нехотя ставя рюмку. — Так вроде для того и собрались.

— Аким любит про другое поговорить, — объясняет Ряжкин.

— Про что? — интересуется Юрка.

— Про рыбалку… — говорит Вася.

— О, — Червоненко машет рукой. — Это да, про болото он шибко любит. Рыба эта… Болото… Рыбалка… Лодки… Вся эта унылость нашему прапорщику очень любезна. А вот я про болото вообще говорить не люблю.

— Не любит он! Видали вы его? — замечает Вася, со знанием дела укладывая паштет на лепёшку. — Такую деньгу с болота заколачивает, но само болото он, видите ли, не жалует.

Казаки опять смеялись. И сам Юрка с ними.

Глава 14

Они снова выпили, а свободных столов в чайной к этому времени уже не осталось. Знакомые казаки подходили поздравлять его, и кое-кто, придвинув стул, оставался за их столом. И вскоре за одним не очень большим столом их уже сидело семеро. Но зато было весело, и подвыпившие казаки то и дело обращали на себя внимание других столов взрывами хохота или громкими восклицаниями. Зубоскал Кульков был по-настоящему остроумен, да и Вася Ряжкин ему не уступал. Или это Саблину казалось из-за водки. В общем, за их столом было весело. И заказанная водка к тому времени кончилась, и он снова звал официантку. Гулять так гулять, не каждый день он звания обмывает.

Признаться, была ещё одна причина, по которой он сразу согласился с Кульковым и Ряжкиным пойти посидеть в чайной. И как только Саблин туда пришёл, он время от времени поглядывал на барную стойку. Но сегодня за стойкой, где должна была находиться хозяйка заведения, торчал какой-то незнакомый парень. Он и распоряжался официантками, и выпивку разливал, и деньги принимал. Вёл себя уверенно, словно занимает это место не первый день. Акиму было интересно, кто это, но спросить у товарищей… Нет, он не хотел делать этого. Зачем? А в чайной тем временем старенькие кондиционеры выдавали всё, на что были способны, но они едва справлялись с духотой и сизым табачным дымом. Официантки сновали без устали, а разговоры и взрывы смеха в заведении становились всё громче.

Так было всегда в первые дни возращения казаков с призыва: они вставали на учёт, встречали однополчан и родственников и шли немного выпить, поговорить и хоть ненадолго забыть про домашние дела и надоевшую всем бесконечную войну.

— А что это за погоны у нас тут такие красивые появились? — слышит Аким голос над собой. Голос высокий, но красивый. Говор не станичный, северный. Саблин не видит того, кто это сказал, но узнал. И даже если бы не узнал, то по расплывшейся дебильноватой ухмылке Юрки Червоненко он сразу бы понял, кто стоит рядом с ним.

— О! — воскликнул радостно Коля Кульков. — Юнь! Здравствуйте.

Саблин поднимает глаза. И видит её. Она стоит рядом с ним и улыбается мужчинам.

Юнь. У неё всё та же замысловатая причёска, густые волосы собраны в большой пучок на макушке. На ней белая рубашка, казачки такие не носят, через неё бельё разглядеть можно, если близко стоять. Узкие брюки. Казачки и такие не носят. А ещё у неё крашеные ногти. Никто из местных женщин такие себе позволить не может. Попробуй с такими домашнее хозяйство вести. Хату убирать, кур общипывать, сало солить или, к примеру, кукурузу лущить.

— Здравствуйте, господа казаки, — голос у неё и вправду чарующий. — Никак, новые погоны обмываете?

— Ага, — говорит Червоненко и добавляет: — Вот, Аким наш опять отличился. Посидишь с нами? — при этом он попытался обхватить красавицу за талию, но та легко отводит его руку.

Саблин смотрит на дружка неодобрительно, но Юрка не видит его взгляда, он не отрывает глаз от хозяйки заведения. А Юнь продолжает:

— Ну что ж, поздравляю вас, господин прапорщик.

После Юнь подзывает одну из официанток, что-то говорит ей, и та быстро уходит. А красавица, глядя на Акима, произносит:

— А вы, прапорщик, значит, снова отличились?

— Да, ничего… — начинает что-то мямлить Саблин. Он немного стесняется оттого, что при нескольких товарищах, которые сидят с ним за столом, она обращается именно к нему. А казаки всё это слушают внимательно. — Ничем я особо и не отличался… Это так всё… Получилось просто…

— Он ещё и хвастать не может, — умиляется Юнь, а официантка уже приносит поднос с рюмками, в которых синеет дорогая кактусовая водка. — Это вам, господа казаки, от заведения.

— О… — загудели подвыпившие мужчины. — Вот спасибо, хозяюшка. Вот угодила, угодила…

— Ну так посиди с нами хоть чуть-чуть, — бубнит Юрка и снова пытается приобнять красавицу.

Но она улыбается и уходит. А казаки таращатся ей вслед, и один из недавно примостившихся за стол говорит оценивающе:

— Как по мне, так зад у неё тощий малость.

— Сам ты тощий! — восклицает Червоненко, он говорит это так, с таким жаром, словно сказанное было о нём самом или о близкой ему женщине. — Отличный у неё зад! Вон, Аким не даст соврать!

Посла этих слов все, кто был за их столом, включая и самого Юрку, уставились на Саблина, как будто ждали каких-то пояснений: ну, Аким, рассказывай, что ты знаешь про зад хозяйки чайной? А тот, потемнев лицом, смотрит на казаков и наконец произносит:

— Юрка… Чего ты мелешь-то?

— А что? — Червоненко то ли удивляется, то ли делает вид, что удивлён, и продолжает: — Так ты разве с нею шашни не водил? Ну, водил же… Ты чего, Аким, не помнишь?

Кондиционеры работают в чайной изо всех сил, но тут вдруг прапорщику стало душно, он расстегнул ещё одну пуговицу на кителе, поправил жёсткий ворот и говорит своему товарищу весело, думая, что так он весь этот разговор переведёт в шутку:

— Вот дурак! Чего ты несёшь-то?

— Так что, Аким, — интересуется Вася. — Были у тебя шашни с Юнь?

— Да что вы его слушаете, — уже не на шутку волнуется Саблин. — Буробит дурак, язык-то пьяный.

Но тут Осип Сивко, что присел к ним за стол, умудрённый жизнью казак, расправляя усы, говорит серьёзно:

— Может, Юрка буробит спьяну, оно, конечно, за ним такое водится… Но вот сколько лет я сюда ни хожу, но чтобы Юнь кому целый поднос синей водки от заведения жаловала, такого я не припоминаю.

Все казаки, скрывая усмешечки, смотрят на Акима: ну, что скажешь?

А сказать-то ему и нечего. Он не из тех людей, которые за словом в карман не лезут и всегда знают, что ответить. Вот если места рыбные определить в болоте — это да; дорогу среди рогоза найти — это он может лучше многих других; сектора ведения огня верно прикинуть, узлы обороны расчертить он тоже в состоянии; минные поля спланировать, ИОТы вывести… всё, всё это простой русский человек Аким Саблин может, обо всём этом понятие он имеет, но вот весело огрызнуться, придумать какую-нибудь отговорку или просто перевести тему… Нет. И посему прапорщик лишь берёт принесённую рюмку водки, хмурится и отвечает с непониманием:

— Нешто вам поговорить более не о чем?

Казаки посмеиваются. Тем более что этот балбес Червоненко тоже берёт рюмку и ещё так, чтобы не видел Саблин, подмигивает всем многозначно: ну, вы видели?

Казаки снова выпивают. И тема, к радости Саблина, меняется сама собой. Теперь заговорили о новых шлемах, о «семнадцатой модели», которая уже стала поступать в полк, говорили о том, что у них сначала были проблемные мониторы, но потом инженеры что-то там «допилили», и теперь новые шлемы работают вроде корректно. А по крепости они заметно превосходят «шестнадцатую», и якобы они более удобные. И пока казаки обсуждали новую часть брони, прапорщик встал и пошёл в сторону уборной, а она как раз находилась возле лестницы, что вела наверх, в комнаты для приезжих.

Проходя мимо стойки-прилавка, он внимательно поглядел на парня, который отсчитывал для официантки сдачу у кассы. Этого парня он никогда в станице не видал. Да и одет он был не так, как одеваются станичные ребята. А ещё он казался серьёзным. Из уборной Аким вышел, но не вернулся в гудящий от людей зал, к своим товарищам, а поднялся по лестнице на второй этаж. Тут воздух посвежее. Он останавливается, оглядывается: не идёт ли кто. Его поведение не совсем обычно. Саблин словно опасается чего-то. Постоял в коридоре некоторое время, потом всё-таки решился и прошёл до двери, на которой висела табличка с надписью «Служебная». Он ещё раз поглядел в сторону лестницы, а потом пару раз костяшками пальцев ударил в хлипкий пластик двери.

— Ну, входите… — слышит Аким и открывает дверь.

Юнь сидит за столом, только развернулась к нему боком и одну из ног поставила на близко стоящий к ней стул, она лузгает тыквенные семечки — на столе уже лузги изрядно — и смотрит какое-то видео на планшете; взглянув на Акима, бросив на него всего один взгляд, женщина снова уставилась в монитор, но произнесла с некоторой небрежностью:

— А, прапорщик!

Поза её несколько неприлична, любому вошедшему прекрасно видно, как её узкие брюки обтягивают низ живота и промежность, и в присутствии мужчины женщине желательно убрать ногу со стула, но она этого не делает.

— Здравия желаю, — говорит он, закрыв дверь.

— Так виделись же… Только что… — легкомысленно отвечает она, не отрываясь от монитора.

Аким постоял немного у двери и потом подходит к её столу, опирается на него. А она протягивает ему руку, в ладони жареные семена тыквы:

— Саблин, семечек хочешь?

— Да нет… — отвечает он и спрашивает: — Ну, как ты поживаешь?

— Как поживаю? — переспрашивает Юнь. И тут же выдает тираду, произнося слова очень быстро: — Ну, ты бы мог в письме хоть раз за полгода поинтересоваться, как я поживаю. Хоть пару слов прислать. Хоть «привет» написать!

Саблин молчит, он и вправду за полгода, что был на призыве, ни разу ей не написал. Но на то есть причины…

— Ах, ну да… — продолжает женщина с ехидством. — Там почтарь полковой из станичников. Могут слухи пойти, жена узнает. Да, Акимка? Всё боишься, что жена узнает?

«Сама всё понимает, но отчего-то бесится!».

— А сейчас пришёл, — продолжает она, — уже, значится, не страшно тебе, что жена узнает?

Он не знает, что ей ответить, и пытается взять её за руку, но она вырывает у него руку так, что все семечки из ладони разлетаются по комнате, и зло спрашивает:

— Чего хватаешься?

— Соскучился, — отвечает он и усмехается.

— Соскучился, — передразнивает его Юнь. И снова берёт семечки из пакета. Она совсем не такая по характеру, как Настя. Она вспыльчивая, и даже злая. Всегда уверенная в себе и знающая, что хочет.

— Правда, соскучился, — повторяет Аким, — думал о тебе часто.

— Врёшь! — с противной бабьей злостью говорит Юнь. Говорит так, чтобы поддеть, и у неё получается, так как Саблину вообще очень редко кто-либо говорил подобное. — Думал бы, так хоть одно письмо написал бы.

— Нет, не вру, — просто и без эмоций, сдерживая себя, произносит Саблин. — Даже думал, что подарок нужно тебе какой-нибудь купить, но не знал, какой тебе нравится.

И она тут так неожиданно переменилась, словно в голову ей пришла мысль; красавица забыла про семечки, говорит ему с вызовом:

— На север хочу, к морю. Была там в детстве, — и смотрит на него с прищуром: что? Можешь меня свозить?

Саблин молчит, он даже не может представить, сколько денег нужно на такую поездку. А она продолжает:

— Хочу в бассейнах купаться, яблок хочу, вина белого, рыбы настоящей, которую есть можно… — и так и смотрит на него с тем же прищуром, с вызовом: ну? Что? Сможешь меня отвезти?

Аким не может так сразу ей ответить, сначала он вспоминает, сколько у него денег, и думает, во сколько такая поездка может ему обойтись. А ещё думает, куда она хочет и как туда её доставить. Если в Дудинку, это надо на восток, а потом по Енисею на север. Минимум дней восемь в один конец. А то и все девять. А если в Тазовский, то по Большому руслу, через болота, за шесть дней можно дойти.

«Да нет, она, конечно, захочет в Дудинку… Там и море ближе, и жара послабже, и богатый Норильск с его магазинами рядом. Ну ладно, а что Насте сказать? Придётся придумать что-нибудь… Интересно, а какие там, на севере, цены?».

А Юнь смотрит на прапорщика, смотрит, и так и не дождавшись от него ответа, высыпает семечки на стол, встаёт со стула и кладёт ему руки на плечи.

— Саблин, я прямо чувствую, как у тебя голова нагревается, — она заглядывает ему в глаза и проводит ладонью по щеке, — да ладно тебе уже, не думай ты про этот север. Это я так… Просто злилась, что за полгода ни одного письма мне не написал. Не нужно мне севера… Отвези меня хоть в Преображенскую, хоть в настоящий ресторан сходим, в магазины…

А после этого, не дав ему даже ответить, привстаёт на цыпочки и целует его. Он сразу притягивает её и берётся за дело, пытается расстегнуть ей пуговицу на брюках, но Юнь отводит его руку:

— Завтра, Аким, а лучше послезавтра. Потерпи немножко… — и снова целует его в губы коротким поцелуем и подталкивает к двери. — Всё, иди, иди… Только будоражишь меня зря, да и дружки твои будут ещё что-нибудь думать.

Он спускается и садится за стол, а там и не заметили его отсутствия, за столом идёт оживлённый разговор про новую лавку скупщиков топлива и про новые цены. Но цены на рыбное масло его сейчас не интересуют, и он, выпив рюмку водки без товарищей, перебивает одного из них и спрашивает:

— А что, браты? Кто-нибудь из вас на северах бывал?

Все смотрят на него поначалу немного непонимающе, и Юрка Червоненко и говорит ему:

— Ну, я бывал в Тазовском. Оборудование для сушилок там покупал.

— И я бывал, — добавляет казак Ерофеев, — я у свояка на станции подрабатываю, моторы мы перематываем, вы же знаете, так он меня в Тазовский за проволокой раз пять уже посылал.

— Нет, я не про то, я про тот север, где море, — поясняет Саблин. — Где в воде купаться можно, где гостинцы, где бассейны есть.

— О-о, — сразу на это отозвался Кульков, — вот оно, офицерство казачье, едва первую звезду получил, а уже на море намылился. На курортах отдыхать.

— Нет, брат, там я не бывал, — сознаётся Ерофеев.

— Я видел фотографии гостиниц тех, и комнаты тамошние, — восхищается Вася Ряжкин. — Дворцы…

Да и Червоненко, самый из них богатый, головой качает:

— Ну, нам такое не по чину. И не по карману, — и тут же добавляет: — О, Аким, кажись, пришли за тобой.

Саблин сразу глядит на дверь чайной и узнаёт свою жену, что стоит на пороге заведения.

Глава 15–16

— Чего же ты позоришь меня перед товарищами? — бубнит Саблин, позабыв про свой квадроцикл и идя с женою по станице.

— Ой, Аким, да в чём тот позор-то? — недоумевает Настя, цепляясь ему на локоть. — В чём позор? Ну, зашла узнать, где муж. Поглядела, да и ушла бы, сидел бы себе…

— Сидел бы… Нешто я забулдыга какой? Нешто я просиживаю штаны в чайной день-деньской? Чего ты прибежала?

— Да просто не было тебя долго, вот я и решила зайти.

— Ох, и дура… — ругается Саблин. — Прибежала… Не даст даже пары часов с товарищами посидеть. На всю станицу опозорила. Вытащила из заведения, как будто пьяница я какой.

У него и хмель от раздражения выветрился наполовину. А так хорошо с братами сидели.

— Ну, ты в полк ушёл и ничего не сказал, а тебя всё нет и нет, вот я и пошла поглядеть, — говорит жена и ещё крепче цепляется к его руке.

Он руку не вырывает, что уж тут поделаешь, бестолковая, но жена. Никуда от неё не деться.

Пришли домой, а она ласковая, вокруг него вьётся, на стол собрала, как будто он голоден, а тут тесть с тёщей позвонили, поздравляли его со званием, пришлось пригласить их в гости, родня всё-таки, и Саблин просидел с ними допоздна. Всё говорили с тестем, выпивали понемногу.

В общем, когда Олег утром пришёл к ним в спальню и сказал отцу, что уже два часа, Аким сыну ответил, чтобы тот спать шёл, что сегодня в болото идти у него сил нет.

* * *

Встал он только к позднему завтраку. Олег пришёл и доложил, что рассказал ему Скрябин насчёт насоса. А мастер сказал, что отремонтировать агрегат, конечно, можно. Но только если нужда большая. Что если на новый насос денег нет, можно железа поднаварить, а потом фрезернуть немного, но и то надолго корпуса не хватит, он уже изъеден, и что если есть деньги, то лучше новый купить. И, закончив рассказ, парень наконец спросил о том, что волновало его самого:

— Бать, а может, после жары сядем на лодку да сходим в болото?.. Хоть на пару часиков…

Ну, в принципе, можно было. Аким, конечно, чувствовал себя не очень хорошо, но видел, что для сына это важно, и думая, что после четырёх часов поправится и придёт в себя, сказал:

— Ну, можно за ёршиками сходить.

Олег обрадовался, а Саблин принялся за деликатесный завтрак, что приготовила ему супруга. Он пожарила ему два яйца, а ещё вытащила из банки двух крупных улиток и расколола им панцири. Улитки аппетитно извивались на тарелке рядом со свежими побегами кактуса. Где она их успела взять с утра?

И едва отец сел к столу, на колени к нему взобралась Наталка. Она, конечно, заглянула к нему в тарелку.

— Будешь яйцо? — сразу спросил отец. Он знал, что яйца Настя продавала, они дорогие, потому детей ими не баловала. А все дети, от старшего и до самой малой, яйца любили… Особенно желток со свежим хлебом.

— Буду, — сразу согласилась девочка и стянула с лица маску. Схватила вилку отца.

— Куда ты! — Настя кинулась к ней, так как после дочери лучше не доедать. — Ела уже за утро два раза. Дай отцу позавтракать.

Мать хотела забрать дочь от Акима, но тот удержал Наталью и сказал:

— Да ничего, пусть ест, — и погладил дочь по голове. — Ешь, ешь…

Сам взял улитку пальцами, стряхнул с неё кусочки оставшегося панциря, макнул её в плошку с кислым соком и без всякого удовольствия отправил себе в рот.

Улитки, конечно, вещь знатная. Даже и аппетита нет, и голова тяжёлая, но улитки даже в таком состоянии организм принимает.

А Настя уже наливает ему чай. Она варит его недолго, не более десяти минут, он не успевает стать слишком чёрным, слишком терпким. Женщина знает, какой чай любит её муж. Такой чай получается дорогим, но зато он не горчит и не так потом будоражит, как хорошо вываренный.

Он сделал всего пару глотков, съел и вторую улитку, как словно по команде стал тренькать его коммуникатор. Настя, только что почти счастливая женщина, едва услышала этот проклятый звук, так переменилась тут же. Лицо стало серьёзным. Она взяла телефон и, взглянув на него, сказала мужу, словно это он виноват, что его вызывают:

— Тебе пишут тут.

— Из полка, что ли? — интересуется он с таким видом, как будто ему всё равно.

— Если бы… — говорит она и кладёт коммуникатор на стол рядом с ним. Забирает у него с колен дочку. — Дружок твой давний.

«Дружок твой давний!».

Про Юрку она по-другому говорит. И обычно тон в адрес Юрки помягче. А тут вся неприязнь её налицо.

Аким не спешит смотреть, что там за дружок шлёт ему сообщения, уже и так знает, он делает ещё один глоток чая, и лишь после этого берёт трубку и читает сообщение:

«От Савченко. Аким, здорово, брат. Слыхал, что вернулся ты из призыва, жив-здоров, и то было бы хорошо, так ты ещё получил новое звание. Со звездою тебя… Поздравляю. Сто процентов заслужил. Ну, то ли ещё будет. Слушай, Аким, заскочи ко мне, тут просьбочка у меня к тебе одна образовалась. Надеюсь, что выручишь. Не стал бы тебя по пустякам беспокоить, сам бы всё решил, но я в госпитале. Так что будь добр, приходи сюда. Жду тебя, братка».

Жена выбрасывает почти целые яйца со слегка выеденными желтками в ведро для живности. Сама злая. Смотрит на мужа и уже ждёт, чтобы начать разговор. И едва он откладывает коммуникатор, спрашивает:

— Ну и что он там тебе пишет?

— Да… — отмахивается Саблин, как от безделицы. — Поговорить хочет.

— Знаю я его разговоры, — начинает жена. — Опять…

Но Аким уже был к тому готов и не дал ей договорить, он ещё за вчерашнее на неё зол, и потому произносит строго:

— Помолчи, Настасья.

Говорит так, что она не посмела перечить, уж насколько упрямая и своенравная баба, всё равно замолчала. Да и Наталья с Олегом попритихли, они не часто слышали, чтобы отец так разговаривал.

* * *

Тут было дело такое… С Савченко, так как он промысловый, связываться Аким не хотел. Люди, что рискуют ходить на промысел, люди не обычные. Это люди отчаянные. А Олег Савченко больше ничем и не занимался. Только промыслом и, как говорят, самым опасным его видом. Он не искал медь или олово в развалинах древних городов, то для него была мелочь, он потрошил станции наблюдения пришлых. И очень многие люди, уходя с ним, не возвращались из промысла. Может быть, поэтому Савченко Акиму не был приятен, несмотря на то что всегда демонстрировал ему своё расположение. Подчёркивал его всячески. Дескать, очень я уважаю тебя, Аким. Но вся эта приязнь была какой-то… неестественной.

Опасный это был человек, по-настоящему опасный, но, несмотря на ореол нехороших слухов, вокруг него было много всего такого, что привлекало людей, особенно молодых.

Вечно у Савченко в доме торчали красивые распутные бабы, совсем не такие, как местные казачки. Приезжие, как правило. А ещё ездил он по станице на дорогой технике, о которой обычный казак лишь мечтать мог. Обедал в столовой офицерской гостиницы, где столы покрыты белыми скатертями и всегда есть свинина, улитки и яйца. Где подают пиво и вино к обеду. А дом… Савченко имел большой дом, крыша которого вся сплошь из солнечных панелей, в доме был бассейн, а сам домишко был побольше домов, в которых проживали родовитые казаки из первых семейств, что обосновались в этих местах. И главное, у него всегда было вдоволь денег. Олег часто давал в долг, никогда не просил процентов, а если кто-то не мог вернуть деньги вовремя, не выкручивал руки и не угрожал, а просил долг отработать. Вот только работенка у него была всегда одна. В общем, человек это был не из тех, к которому охота идти в гости, но если он просит… Лучше всё-таки пойти узнать, тем более что у этого состоятельного человека были кое-какие связи в полку. И, если быть честным, Саблин иной раз думал, что получал он свои звания, возможно, из-за того, что Савченко к нему хорошо относится. Во всяком случае, в одной из бесед Олег прапорщику намекал на то, ну или Акиму так показалось. А тут Савченко ещё из госпиталя пишет… Значит, случилось с ним что-то. Ну как не пойти к нему? В общем, он стал одеваться.

* * *

Прежде чем направиться в госпиталь, он дошёл до чайной, и хоть ему хотелось зайти внутрь, ещё раз увидеть Юнь, он подумал, что пока не нужно этого, а лишь забрал у входа свой квадроцикл и уже на нём поехал к госпиталю. Там, оставив свой транспорт под большим навесом, сам зашёл в здание и на стойке регистратуры у знакомой ему молодой, хорошенькой медсестры Агафьи, прапорщик узнал, что Савченко лежит на втором этаже, в офицерском отделении.

«Вот так вот… Офицерское отделение, — думал Саблин, поднимаясь на второй этаж. — Его и из „общества“ давно погнали, да, видно, деньги и связи всё могут!».

Когда он входил в плату, в проходе едва разошёлся с каким-то парнем вовсе не медицинского вида, а когда вошёл, едва ли не оторопел. Палата большая, окон нет, а свет горел только в одной точке. И Саблин сначала остановился, чтобы оглядеться…

Всё дело было в том, что Олег Савченко лежал в ванне для регенерации, весь опутанный шлангами и проводами… Первый раз Аким видел, чтобы в такой ванне люди лежали, находясь притом… в сознании.

Небольшая лампа горела прямо над его головой, а рядом с накрытой простынёй ванной стояла стойка с мощной высокочастотной рацией. Полная стойка. Она достала бы почти до плеча взрослого, и от неё отходил серьёзный кабель. Уходил в стену. Такие радиостанции стоят в штабах полков; даже в штабах сотен, и то рации поскромнее. И эта дорогая техника работала. Десяток разноцветных светодиодов моргали на панелях рации. «Приём-передача, приём-передача». Индикатор записи сообщений мигал не останавливаясь.

«Ты глянь, словно войсковой атаман тут лежит, а не промысловик!». Олег увидал вошедшего и пошевелился, хотел рукой, что ли, махнуть Акиму. Но у него не вышло. Савченко был абсолютно лыс, и кожа его была жёлтого цвета. И когда Саблин подошёл к нему и уселся на высокий табурет рядом, тогда Олег скорее просипел, чем сказал:

— Спасибо, что поспешил. А то врачи говорят, что регенерация плохо идёт, пока ты полностью не погружён в ванну и пока в крови много всякого лишнего. А я просил их меня не отключать, пока с делами не разберусь. Вот и ждал тебя.

Ему явно было нелегко говорить. Ванны регенерации, они прозрачны, но эта ванна была укрыта от глаз посторонних простынёй, так что Аким мог только догадываться, что случилось с его старым знакомцем, с которым он давным-давно имел кое-какие опасные дела, посему прапорщик поинтересовался с участием:

— Олег, а что случилось-то?

Глава 16

Савченко скривился:

— Долгая история. Потом как-нибудь… Я тебя пригласил поговорить о деле об одном. Тут… оно вроде несложное… но так получилось, видишь… Некого попросить его сделать… А самого меня, может, уже завтра отключат. А может, и сегодня ночью… Врач сказал, на месяц…

«Вроде несложное…?».

— Что за дело? — спрашивает Аким так, как будто у него есть интерес к этому делу. А сам он разглядывает жёлтое лицо Олега, на котором не осталось ни единого волоска.

«Вот они какие, дела у тебя, — несложные, такие несложные, что теперь вон из „воскрешалки“ беседы ведёшь».

Прапорщик, будь его воля, отказался бы сразу, даже не слушая того, что предложит промысловик. Тем не менее он уже почти придумал отговорку. Саблин собирается сказать ему, что думает принять предложение о переводе в шестую сотню, а там нужно командиров отделений назначать, сам взвод формировать — подбирать людей, оружие получать, оборудование, снаряжение, в общем, дело это большое и хлопотное.

«Так что не до твоих просьб мне будет, Олег, ты уж извиняй…».

А Савченко продолжает сипеть:

— Нужно смотаться в Мужи, — тут он делает паузу, — забрать у одного моего знакомого пару ящичков, — и пока Аким не начал ему рассказывать про шестую выборную сотню, и про первый взвод, и про прочее, промысловик добавляет: — Сто восемьдесят рублей, Аким.

«Сто восемьдесят рублей! Ничего себе! Видно, ящички те цены будут немалой».

— А что же ты никого из своих людей не пошлёшь? — интересуется прапорщик. — У тебя всякого народа иной раз полный дом. И люди такие…

— Вот именно что… такие… — сипит Саченко, он тут даже дёрнулся, словно от судороги…

В ванне тяжело колыхнулся биогель.

— Я тебя прошу… Прошу, потому что доверяю тебе. Только тебе, Аким. Пусть те ящички у тебя постоят, пока доктора мне потроха не восстановят. Найди им тихое местечко. Можешь даже где-нибудь в болоте притопить, только не забудь где.

— Сто восемьдесят рублей… — говорит Саблин и думает: «А своим ты такое доверять не хочешь… Значит…». — Видать, там что-то ценное, в этих твоих ящиках.

— Ценное… ценное… — медленно повторяет промысловик. — Ну, может и так, но только для тех… для тех, кто понимает, что там. А простым охотникам там всё без надобности.

«Сто восемьдесят рублей… Чтобы съездить за парой ящиков и подержать их у себя, пока он встанет на ноги… Слишком всё просто выходит. Не может такого быть».

— Думаешь, что это всё неспроста? — Савченко словно мысли его прочитал. И тут же подтвердил подозрения Акима: — Одному за ящиками лучше не ездить, возьми двух проверенных дружков. Езжайте с бронёй, при оружии…

«Только что были никому не нужные ящики, а теперь возьми ещё двоих с собой, езжайте при оружии, с бронёй, вот тебе и лёгкие сто восемьдесят рублей».

— Но это я так… — Савченко делает паузу, — перестраховываюсь. Тебе никто в болоте угрожать не сможет.

— Слушай, Олег, я даже не знаю, где эти Мужи, — у Акима уже пропало всё желание влезать в это дело. Сначала, конечно, его заинтересовали деньги… Сто восемьдесят рублей… Этого хватило бы оплатить всю Юркину учёбу, и ещё остались бы. А потом вдруг их на троих делить придётся, так как одному не управиться, с простым-то дельцем, да ещё и броню на это простое дельце лучше прихватить. Нет, определённо всё это дело сразу разонравилось прапорщику.

— Мужи? Это три часа пути на хорошем моторе от Горок.

— Горок? — это название даже обрадовало Саблина, это было чёрт-те-где на западе, почти у самого Камня, места дикие и очень опасные. И он сразу начинает считать: — Это мне почти два дня идти до Ягелевой потом ещё шесть сотен вёрст до Горок, и те места я знаю не очень хорошо, значит, тащиться придётся дня три, а потом ещё и до этих Мужей, как ты говоришь, полдня, — он делает паузу, как будто считает что-то, а потом говорит: — Олег, я не успею, я должен быть шестнадцатого в штабе… А потом…

Больше он ничего сказать не успевает, так как Савченко начинает говорить:

— Да знаю я всё, Аким, знаю. И про новую шестую роту, и про то, что тебе там взвод предложили… — прапорщик опешил: «Ты глянь на него, а! Всё он знает! Кто же ему рассказывает? Видно, не рядовой казак с ним сплетничает, видно, кто-то из офицеров или кто из первых штабных писарей!». А тут промысловик косится на стойку рации. — Вон там, у второго блока… за вторым блоком… от стены. Там кое-что для тебя… Возьми.

Саблин сначала чуть медлит, потом встаёт, подходит к стойке рации и засовывает руку между вторым блоком и стеною… и нащупывает там коробочку. Он вытаскивает её и разглядывает.

«ВИЛОНИН».

Он открывает её, а там небольшие таблетки, упакованные в пластик. Их несколько десятков. Саблин сразу думает о том, для кого они предназначаются, и первое, что приходит к нему на ум…

«Это для Наталки».

И его догадка оказалась верной, Савченко поясняет:

— У взрослых они рост грибка почти останавливают, а у детей значительно замедляют. Ты поговори с лечащим дочь врачом, он должен про них знать. Ну, или слышать…

Аким так и стоит возле рации с коробкой таблеток в руках, и он думает о том, что Савченко всерьёз подготовился к их встрече, таблеточки, если это те, о которых думает Аким, он явно не в аптеке местной прикупил. И тогда прапорщик говорит:

— Слушай, Олег… Ты давай-ка не темни со мной. Не люблю я этого. Что это за дело ты мне предлагаешь? Что это за ящики?

Савченко морщится, как от боли, и выдерживает длинную паузу, а потом продолжает сипеть:

— Понимаешь, Саблин… У меня нет, кроме тебя, ни одного человека, кому бы я мог доверять. Нет… Нет вокруг меня таких людей… Ты один такой… Ящики… Вещицы, что там лежат, конечно, ценные, если человек знает того, кто это купит… А если не знает… — он вдруг закрыл глаза и полежал так несколько секунд. — В общем, забери их, Аким, подержи у себя, пока я оклемаюсь, иначе сопрут их, иначе зря я рисковал, зря людей обнадёживал… У меня же партнёры есть, они ждут… А я видишь сейчас какой…

Тут дверь открылась, и в палату быстрым шагом вошла медсестра Агафья и сразу подошла к ванне:

— Что случилось?

— Золотце, дай-ка мне ещё обезболивающего, — тихо и с придыханием говорит промысловик.

Но медсестра не торопится исполнять его просьбу, она стоит в нерешительности рядом, но ничего не предпринимает, а потом говорит:

— Ещё часа не прошло…

— Да? Не прошло? А уже ломает, — произносит Савченко.

— Я спрошу у врача сейчас, — заканчивает разговор Агафья и быстрым шагом покидает палату. И едва она закрыла за собой дверь, Олег говорит прапорщику:

— Ты за свою службу не волнуйся, твоё место от тебя никуда не денется, будешь ты в новой роте взводным, — и пока Аким не нашёлся, что сказать, Савченко продолжает: — Аким, мне больше некого попросить, нет у меня в знакомых других честных людей. Остальные меня обворуют.

Вот эту вот мысль: «Аким, мне больше некого попросить, у меня в знакомых нет больше честных людей…» Савченко вбил прапорщику в голову, словно гвоздь. И, может быть, простой казак и болотный рыбак не был человеком большого ума, но тут и ему хватило сообразительности понять, что этот ловкач с жёлтым лицом, на котором нет ни единого волоска, все эти слова произносит, чтобы у него не было возможности отказаться. Ну как тут откажешься: раненый старый товарищ просит тебя об одолжении, надеется на тебя, как на единственного честного человека в своём окружении, да ещё и вещицу такую для тебя ценную где-то раздобыл… Аким всё это понимал и уже не надеялся отвертеться от этой непростой и, судя по всему, опасной затеи, но всё-таки попытался:

— А откуда ты знаешь, что меня будут в полку ждать, пока я буду по болотам мотаться?

— Говорю тебе, об этом не волнуйся, — уверенно, а на взгляд Акима, может быть, даже слишком, отвечает ему Савченко. — Будут тебя в новой роте ждать. Ты просто зайди в полк и скажи, что согласен взвод принять, и всё, считай, что он за тобой. А ты езжай спокойно за моим барахлишком.

Тут в палату вернулась медсестра и сразу сказала:

— Доктор сказал вам другое болеутоляющее ввести.

— «Нефопам»? — просипел Савченко. — Он плохо мне помогает.

— Да, «нефопам», придётся два часа потерпеть, — Агафья подошла к устройству, что возвышалось над ванной, и поколдовала над ним. — Сейчас станет полегче.

И ушла, а промысловик сказал ей вслед:

— Строгая, но зад красивый.

— Угу, — машинально согласился Саблин, хотя сейчас ему было не до женских задов, он ещё раз взглянул на коробочку с лекарством, что держал в руке. А потом спросил: — Если я соглашусь, как мне найти твои ящики?

— Поедешь в Преображенскую, — промысловик снова сделал паузу; кажется, ему после лекарства стало полегче. — Там есть девушка одна… Она даст тебе флэшку и всё объяснит. Девушку зовут Леночка Мурашкина, скажешь ей, что от меня, она хозяйка магазина «Норильск», хороший магазинчик, тряпками для баб она торгует. Там её найдёшь. Забери, Аким, мои ящики, пожалуйста.

«Преображенская… Лена Мурашкина… Магазин 'Норильск».

Саблин помолчал немного и после произнёс:

— Ладно, подумаю.

— Подумай, Аким, подумай, — произнёс Савченко, а когда Аким уже было хотел уходить, он добавил: — Только это, Аким… Ты пока не надумаешь… Ты на таблетках упаковку не разрывай. Идёт?

Прапорщик взглянул на таблетки, что держал в руке, и согласился нехотя:

— Идёт. Бывай, Олег.

Он уже встал и пошёл к двери, когда промысловик его окликнул:

— Аким!

— Ну? — Саблин остановился.

— Если тебе предложат на КМК[1] записаться, ты не отказывайся.

— Чего? — удивился такой просьбе Аким. — Зачем мне это, я уже звание получил.

— Не отказывайся, не отказывайся, — настаивал Савченко. — Походишь через раз, сдашь экзамены, галочку поставишь, что прошёл, потом, может, и пригодятся тебе те курсы.

— Ладно… А ты давай, выздоравливай, Олег, — сказал он и вышел.

Саблин остановился возле медсестры Агафьи и показал ей те таблетки, что дал ему Савченко:

— Знаешь, что это за лекарство?

Она кинула беглый взгляд, удивилась, подняла на него глаза и тут же ответила:

— Знаю, это экспериментальный антибиотик от грибка, такой наш доктор вашей дочери прописал и теперь наблюдает её.

— Понятно, — произнёс прапорщик и пошёл к двери.

— Он редкий… Откуда он у вас? — спросила вслед ему Агафья.

— Нашёл, — коротко ответил Саблин и толкнул дверь госпиталя.

[1] Курсы младших командиров.

Глава 17–18

«Втянул меня всё-таки в это дело».

Саблин, надо признаться, был раздражён. Савченко, он, как болотная выдра, изворотливый… Даже хуже, он, как сколопендра, хитрый. Аким в который уже раз взглянул на пачку таблеток.

«ВИЛОНИН».

Промысловик заранее, что ли, знал, чем взять прапорщика. Понимал, что ста восьмидесяти рублей награды может и не хватить. Что Аким может на деньги не повестись. Не купиться. И про дела в полку был в курсе.

«Вот откуда он всё знает?».

И как теперь отказаться? Савченко завтра врачи погрузят в регенерационную кому. И пока он будет плавать в биогеле в тяжёлых снах, Аким займётся своими делами. А когда Олег очнётся, он просто вернёт ему таблетки. Нераспакованными, так, как Олег и просил. И всё. Всё. И все эти штучки промысловика насчёт честности Акима и о том, что только ему Савченко может доверять… Всё это просто хитрые слова, которые на прапорщика никакого воздействия не оказали.

«Вернуть таблетки!»

Сейчас нужно было всё наконец выяснить про них. Он сел на квадроцикл и поехал домой, а там встал под навес у себя во дворе, но в дом не пошел. Ветер был южный, поэтому прапорщик достал сигарету. Он хотел обдумать сложившуюся ситуацию, придумать, что сказать жене, но не успел, дверь открылась и во двор выглянула Настя. Жена его любимая.

— Аким, — она оглядела свой двор в поисках того, что могло задержать тут мужа, — а что ты тут на жаре стоишь? Чего не заходишь в дом?

Саблин ничего ей не ответил, вошёл в дом, стянул респиратор, повесил в прихожей пыльник. А Настя уже в лице переменилась… Она словно носом всё чувствует, нюх у неё на всякое такое, что ли.

— Ну, что тебе этот сказал?

«Этот. Да, Настасья Савченко не любит».

Она никогда его не жаловала. Ей всегда казалось, что промысловик тянет её мужа куда-то не туда, в дела свои дурные. Опасные. А Аким садится за стол, достаёт пачку лекарств, кладёт перед собой. Настя сразу подлетела, схватила их, в руках вертит.

— И где же ты взял их?

— «Этот» дал, — с усмешкой отвечает Саблин.

Настя смотрит на Акима и чувствует, что в этом «дал» есть какой-то подвох; и, не выпуская лекарства из рук, она спрашивает:

— А взамен чего хочет?

Настя казачка умная, иной раз и подумать умеет, сразу поняла, что за эти таблетки Олег у её мужа не денег попросил. Но Аким молчит, а жена сразу догадывается:

— На промысел тебя сманивает, неугомонный⁈ Давно к тебе цепляется. А теперь нашёл чем прельстить, подлюка!

— Ты чего раскудахталась⁈ — тут уже Саблин смолчать не мог. Не любить жена может кого угодно из его знакомых, но вот облаивать их — это уж извини, казачка. — Язык не распускай свой.

Она вдруг ставит лекарства на стол перед ним.

— Обойдёмся мы без его подарков.

Саблин молчит сначала, а когда жена уже начала что-то делать по хозяйству, стала мыть что-то, он и говорит ей холодно:

— То не тебе решать.

А Настя бесится, гремит посудой. Тут уже сидеть дома ему стало невтерпёж, он стал одеваться, и когда накинул уже пыльник, на пороге дома появился Олег. Парень не увидел, что отец зол и спросил у него:

— Бать, ну так что, в болото поедем сегодня? На вечер?

— У тебя кукуруза вся, что с краю, уже жёлтая… Ты насос новый когда купишь? — холодно спрашивает Аким.

И тому всё сразу становится понятно:

— Как скажешь, так и куплю.

— Сейчас купи, пока Кирилов лавку не закрыл, — распоряжается отец, — бери киловаттный, чтобы на всё поле с избытком хватило.

— А трансформатор вытянет киловатт? — сомневается Олег.

— Вытянет, — уверен Саблин. — Деньги у матери возьми. А на рыбалку потом как-нибудь сходим.

Он не берет свой квадроцикл, транспорт нужен Олегу, насос мощностью в киловатт весит немало. Саблин по станице идёт пешком. Он всё ещё зол на жену.

«Вот дура! От лекарства для дочери готова отказаться, лишь бы досадить ненавистному Савченко! Что за глупая баба!».

Так он дошёл до нужного ему дома и остановился у забора, увидал за ним женщину и поздоровался:

— Здравствуй, Анфиса.

— Здравствуйте, — нейтрально отвечала та, не узнав Саблина по его одежде и респиратору.

Тогда Аким оттянул маску.

— Василий твой дома?

— А, Аким, — теперь она его признала. — Да, Вася с рыбалки вернулся только. Заходи.

— Не спит?

— Нет, пообедал, снасти правит.

Она открыла ему дверь и впустила в хату. Казаки поздоровались, и Василий, удивлённый визитом редкого гостя, предложил:

— Есть не хочешь, Аким? Может, каши?

— Да нет, — Саблин всё ещё злился на жену, а пока злость не проходила, аппетит у него не появлялся.

— Тогда, может, по рюмочке? — продолжил угождать гостю Ряжкин.

— Это давай.

Анфиса быстро соорудила им графинчик на стол и неплохую закуску. Казаки выпили. И так как жена Василия не ушла, а продолжила крутиться на кухне, явно желая вызнать, зачем пришёл редкий гость, Саблин говорил тихо:

— Вась, тут дельце одно образовалось.

— Ты про шестую роту, что ли?

— Про роту? Да нет…

— Нет? А то казаки говорят, что шестую роту будут в полку организовывать.

— Это да, будут, — согласился прапорщик, — но я сейчас не про то.

— А про что? — Ряжкину, судя по всему, было интересно узнать про новую роту. Но раз не про то… — Что за дело?

— Нужно на запад сходить, — продолжил Саблин всё так же тихо.

— Далеко? — сразу насторожился Вася.

Оно и понятно… Запад. На запад, к Большому Камню, ходят самые отпетые промысловики, потрошить станции пришлых, которые во множестве стоят в горах и предгорьях. И вот редкий гость Саблин пришёл к нему и предлагает отправиться в опасные места.

— Далеко, — говорит прапорщик. — Сходить нужно до Горок.

— О, — лицо Ряжкина вытянулось. — Это только туда дней пять хода, а то и шесть.

Аким сразу понял, что теперь Вася будет придумывать причины для отказа, точно так же, как он сам их искал сегодня в палате у Савченко, поэтому решил выложить сразу все козыри:

— Сто пятьдесят рублей платят, а нужно только два ящика сюда перевезти из Мужей.

И тут настроение Василия заметно переменилось:

— Сто пятьдесят? Это на двоих?

— Лучше на троих, — ответил Аким, наблюдая за реакцией товарища.

«Ну, Вася, как тебе такое? Пятьдесят рублей — это тебе сколько стекляшки нужно выловить, чтобы столько заработать?».

А Ряжкин смотрит на него и вдруг оборачивается на жену, которая так и крутится возле мужчин:

— Анфиса, иди-ка кур, что ли, покорми.

— Тю… — жена смотрит на казака в недоумении. — Так не вечер ещё, Вась, какие куры?

— Да не знаю я! — повышает голос Ряжкин. — Погладь что-нибудь, полы помой в спальне.

— Чего их мыть-то, — не сдаётся его жена. — Мыто у меня всё. Чисто всё. Чего их мыть?

— А я говорю немыто! — повышает голос казак. — Иди мой.

— Вот блажной! — теперь злится казачка. Но уходит. Уходит, но бурчит себе под нос: — Немыто! Позорит ещё меня перед людьми.

— Так и вертится тут, — смотрит ей вслед Василий. — Так и крутится. Уши, зараза, навострит и прислушивается вечно, а слух у неё, как у краба, любой шёпот слышит! Ни слова сказать нельзя! — и потом, уже чуть успокоившись, оборачивается к прапорщику и говорит почти шёпотом: — А это дельце тебе, никак, твой дружок Савченко предложил?

— Вась, а какая тебе разница? — отвечает ему Аким. — Ты свои пятьдесят рублей получишь, если дело сладится. А кто там его затевает, да зачем… Оно тебе надо?

Правда, Саблин ещё и сам не знал, как и когда он эти деньги заберёт у Савченко, но Олег насчёт денег был всегда честен. Это все в станице знали. И потому вокруг него всегда крутились желающие подзаработать.

— Да… — задумчиво произносит Ряжкин. — Пятьдесят целковых… Оно, конечно… Ну, ты сам-то, Аким, как думаешь, дело будет опасным?

— Сказано взять два ящика, не в бою, а просто взять и привезти их сюда, — и прежде чем Василий успел ответить, добавил: — Но броню взять рекомендовали.

— Вот то-то и оно, — тут же произнёс Ряжкин со значением. И начал снова разливать водку. — За просто так сто пятьдесят рублей никто не подарит.

Саблин берёт рюмку и говорит ему:

— Слышь, Вась…

— Чего? — тот берёт свою рюмку.

— Ты, если откажешься… Ты об этом деле — никому.

— Понятное дело, — говорит Вася и они выпивают. А когда Аким ставит рюмку, Ряжкин и говорит ему: — Да и не откажусь я, пятьдесят рублей за пару недель… Мне деньги нужны. Вот только не пойму я, почему ты ко мне пришёл.

— А потому, Вася, что ты в тех местах почаще моего бывал, а ещё, раз плыть далеко, так в лодке рация не помешает, — отвечает товарищу прапорщик. — Рация же у тебя имеется? Или ты её в полку оставил?

— Нет, рация при мне, — отвечает Василий. Он по первости в казаках, как и Аким, в штурмовиках был, но после первых призывов быстро поумнел и сменил военную профессию, стал радистом. — «Стандарт-01», вон, под кроватью лежит, и РЭБ у меня один есть. Блок «Астра».

— Всё возьмём, — чуть подумав, решает Саблин.

— Думаешь, могут понадобиться?

— Пусть лучше будут и не понадобятся, чем понадобятся, а их не будет, — разумно заявил Аким. — Лодка у меня большая, места на всё хватит.

— Да, — соглашается радист. — Лодка у тебя знатная. Всё хотел спросить, ты за сколько её взял?

Но Саблин то ли прослушал его вопрос, то ли игнорировал, зато сам нашёл что спросить:

— Слушай, Вась, а кто ещё у нас из станичных те места знает? Я так прикидываю… А ведь, кроме нас с тобой, никто на запад так далеко никогда и не ходил.

— Как не ходил? А Денис Калмыков? — сразу вспоминает Василий. — Он же налимщик, он часто на Обь за налимом ходит… Ну, раньше ходил часто.

— А, да… — припоминает Аким. — Денис. Точно.

— Он и казак добрый, и рыбарь толковый. Я его хорошо знаю.

Калмыков и вправду был одним из немногих казаков, что всерьёз, на заказ, промышляли налима. За большую железу этой рыбы медики платили хорошие деньги, вот только добыть это чудовище в два центнера весом была ещё та работа. Рыба эта необычайно сильна, и просто лесой с крюком вывести её было сложно, она запросто могла изувечить руки рыбака или солидным рывком даже вытащить его из лодки, посему брали её, как правило, ещё и на багор. А водилась она в большинстве своём на глубине, в бывших руслах рек, которых вокруг Оби было в избытке.

— Ты же знаешь Дениса? — спрашивает Ряжкин.

— Ну, так… Шапочно. Здоро́во — здоро́во, покажи, что поймал, — отвечает прапорщик. Он думает, что такой казак, как Денис Калмыков, им в этом деле как раз подойдёт. Денис был настоящий житель болот. — Слушай, Вась, а он согласится?

— А куда он денется? — заверяет Акима радист. — Он вечно без копейки, ему ж девять ртов кормить надо.

— Девять? — удивляется Саблин.

— Ага, — говорит Василий. — Жена, тёща безумная и семь детей, один из которых убогий. За пятьдесят целковых он на что хочешь согласится.

— Слышь, Вась…

— Что?

— Может, поговоришь с Денисом сам?

— Предложить ему пятьдесят рублей?

— Предложи, Вась, предложи. Ты его знакомец, он с тобой лучше договорится.

— Ой, — Ряжкин махнул рукой и начал в третий раз разливать водку. — Там и договариваться не придётся. Для него пятьдесят рублей — это большие деньги.

— А для кого они, Вася, не большие? — спросил Саблин, беря рюмку.

Они выпили. И радист спросил:

— А когда отходим?

— Ну, один день на сборы и дела, а послезавтра, поутру, и отойдём. Только заскочим в Преображенскую, денёк там побудем, а после и двинем до Горок.

— Хорошо, я Денису так и разъясню, — сказал Ряжкин и предложил: — Ну что, ещё по одной?

— Да, — кивнул Аким.

Глава 18

Как-то всё само и пошло, поехало, завертелось. Теперь уже и Вася был с ним, возможно, к вечеру и Денис согласится идти.

В обрат уже не пойти. Деньги, а главное лекарство для дочери, сыграли свою роль, он и не заметил сам, как принял решение, — ещё, наверное, дома, когда злился на жену. А когда вернулся домой, лекарства на столе не увидал, спрятала его Настя, и теперь уже спокойно, и даже примирительно, спрашивала у мужа:

— Аким, обед ставить?

— Давай, — ответил он и только умываться начал, как она появилась в дверях душевой и сказала:

— Из полка звонят.

Это звонил дежурный, и он сообщил ему:

— Прапорщик Саблин, вас дожидается сотник Луговой.

— Луговой? — Аким не мог вспомнить командира с такой фамилией. «Видно, какой-то из новых». — А по какому вопросу он меня ждёт?

— Не знаю, — отвечал дежурный. — Наверное, по вопросу курсов. Он у нас заведует КМК.

— А! — понял прапорщик. «Ты глянь — Савченко, рыба какая хитрая. И тут успел с кем нужно договориться».

— Господин прапорщик! Так что передать сотнику? Он ждёт, — не унимается дежурный из трубки.

— Передайте, сейчас буду, — ответил и взглянул на жену, которая как замерла в начале его разговора, так и стояла, слушала, о чём говорит супруг. Увидав её озадаченное лицо, лицо женщины, которая вот-вот начнёт очередной скандал, он усмехнулся и сказал: — Ну что ты так смотришь? На курсы меня записали.

— На какие ещё курсы? — с прищуром интересуется Настя.

— На курсы младших командиров, — говорит Аким и начинает одеваться. — Я потом поем, когда приду.

И тут он засмеялся, когда представил, каково будет лицо его ненаглядной, когда он скажет ей, что ему нужно уйти в болото на пару недель. Он уже предвкушал этот разговор.

— Аким? — Настя подошла и подала ему пыльник.

— Что?

— А чего это ты смеёшься? — спрашивает жена и тоже улыбается, а сама заглядывает ему в глаза.

— Ничего, — отвечает ей Саблин, ухмыляясь, и выходит из дома.

* * *

Аким не раз видел этого офицера в штабе полка. Он думал, что это сотрудник научного отдела или аналитик, а он оказался инструктором с курсов обучения. Коротко стриженый, седой, аккуратный человек в очках встретил его довольно приветливо.

— А, прапорщик Саблин, заходите, заходите, — сотник Луговой достал большой бумажный журнал и открыл его. — А вы знаете, прапорщик, что вы уже неделю проходите обучение?

— Никак нет, не знаю, — отвечал Саблин, удивляясь такой новости. — Я только что из призыва пришёл.

— Ну, в общем, знайте, — сказал сотник, что-то записывая в журнал. — Теперь я вас буду ждать на занятия. Они у нас проходят днём, начинаются в двенадцать. Удобное время? Если нет, можете приходить попозже.

— А я как раз уехать хотел на пару недель, — произносит Аким; он думал, что на этом разговор будет закончен.

— Ну что ж, вижу, звание вы уже получили и без курсов, вы не многое потеряете, так что приходите, как вернётесь.

— Есть, — машинально ответил Саблин и покинул кабинет сотника.

Савченко. Всё это для прапорщика было удивительно.

«Обо всём договорился заранее. Оказывается, я на курсы уже неделю хожу. Да… Большая у него тут, в штабе, дружба имеется, раз так просто всё решает».

Аким постоял немного, подумал… В другое время он бы размышлял больше, но теперь с этим делом, что подкинул ему Савченко, времени на раздумья у него не было, и он пошёл в приёмную командира полка. Вот только полковника у себя не оказалось.

— И сегодня не будет, — сообщил ему адъютант; он, как всегда, перебирал бумажки. — А что вы, прапорщик, хотели?

— Хотел сказать, что готов принять первый взвод в новой роте.

— А-а… Так для этого полковник не нужен, — сказал адъютант и достал бумагу, — я внесу вас в список на приказ, шестнадцатого числа приходите к пяти часам, будет первое совещание.

— Вот поэтому я и заглянул… — признался Саблин. — Я шестнадцатого ещё в станицу не вернусь.

— Хорошо, — неожиданно произнёс адъютант, — а вы с замкомвзводом уже определились?

— Да, это мой заместитель, младший урядник Каштенков.

— Хорошо, я запишу его и сообщу ему о совещании.

«Вот как удачно всё складывается», — подумал прапорщик, выходя из здания штаба полка. И посмеялся, решив, что об этом ничего Сашке говорить не будет, и представил его физиономию, когда того позовут на совещание к полковнику.

Ну, раз уж так складно у него всё получалось с делами, решил он и ещё одно дельце закончить. Зашёл в чайную, которая в это время была полупустой, и хоть и были там знакомые казаки, он решил встать у стойки. Ведь за стойкой находилась сама хозяйка заведения. Юнь взглянула на него и без намёка на какую-то симпатию просто поздоровалась с ним:

— Здравствуй, Аким.

— Здравствуй, Юнь, — ответил прапорщик и продолжил: — Водки кукурузной одну рюмочку.

Но женщина налила ему кактусовой, придвинула рюмку. Но прежде чем выпить, он сначала закурил, а потом сказал негромко:

— Ты всё ещё хочешь в Преображенской в ресторан сходить? Дрофу поесть или термитов.

Она лишь посмотрела на него, но ничего не ответила. А Саблин продолжил:

— Там, говорят, в гостинице бассейн есть.

— Снимешь нам номер? — так же тихо, как и он, спрашивает хозяйка чайной.

— Сниму. В магазин сходишь, купишь себе чего-нибудь.

— Ты со мной сходишь, и ты мне купишь, — шепчет Юнь.

— Я? Хорошо, я, — соглашается прапорщик.

— А туда я с тобой поеду? — спрашивает женщина едва слышно, протирая перед Саблиным стойку. — А то мне ещё тарелки нужно для чайной купить новые.

— Нет, сама свои тарелки привезёшь. Я буду не один.

В этом проблемы не было, по Енисейскому тракту десятки машин проходили через Болотную в сторону станицы Преображенской и обратно.

— Ладно. А встретимся где? — она ставит перед ним пепельницу.

— Не знаю, в гостинице, как она там зовётся?

— «Дон», — она называет самую красивую и самую дорогую гостиницу станицы Преображенской.

— Ну, вот там я комнату и сниму.

— Хорошо, я тебя там найду, — шепчет женщина и косится на других посетителей заведения: не наблюдают ли казаки за нею и Акимом. А у самой уже блестят глаза от предвкушения: Преображенская! Гостиница… Он снимет номер, и рестораны там имеются. А какие там магазины… Юнь едва сдерживается, чтобы не заулыбаться или не прикоснуться к его руке, которая так близко от неё.

* * *

Есть в станице Болотной среди военных людей взаиморасположение друг к другу, и зовётся оно казачье братство. А есть ещё и станичное сестринство. И вот это явление обнаружил Аким у себя дома, когда вернулся. Жена не вышла его встречать, а по висящим в прихожей вещам понял он, что у его жены гости. Так и есть, сидят за столом две казачки, рюмочки перед ними, кактус кислый нарезан в тарелочке. И в гостях была не соседка и не родственница, а сидела с нею за столом казачка, у которой Саблин был в гостях сегодня. Анфиска Ряжкина. Жена Василия. Никогда её в доме Саблиных не было. А тут вдруг сидит, выпивает с Настей.

«Пришла, значит, жаловаться!».

А едва Аким в доме появился, так засобиралась:

— Пойду я, Настя, — а сама на прапорщика смотрит взглядом нехорошим, косится, как на врага.

Ушла, а жена проводила её, вернулась и, накрывая мужу стол вечерний, спрашивает:

— Так, значит, идёте на промысел?

Прапорщик вздыхает. Савченко просил всё в секрете держать, всё тихо сделать… Да разве ж это возможно? Теперь точно разнесёт бабье радио по всей станице, что Саблин по делу Савченко в болото ушёл.

Это всё одно, что в бою на открытой волне работать, все вокруг всё будут слышать и знать.

Так ещё и двух казаков с собой прихватил. И он отвечает жене:

— То не промысел.

— А что?

— А то, Настасья… что не твоего ума это дело. Вот что… — отвечает Саблин, но не зло. Не грубо. Не хочет он её обижать. Всё-таки она женщина хорошая, жена исправная, просто тревожная малость, волнуется обо всём. Переживает по женской своей глупости. Настя, накладывая ему еду прикасается к нему бедром, потом кладёт руку на плечо, ставит тарелку и принюхивается:

— А ты где был-то?

— В полку, — отвечает он, беря ложку и кусок хлеба.

— А в полку, что, нынче водку разливали?

— Ага, — он усмехается. — Разливают всем пришедшим.

— Что-то ты с водочкой, Аким, зачастил, раньше-то пил меньше, — упрекает его супруга.

— Вот дура! Вот где я с водкой-то зачастил? — Саблин бросает ложку. — Вот весь этот бабий набор дурацкий при тебе: куда пошёл — сиди при мне, у юбки моей. Про все дела свои мне рассказывай, чтобы я тебя от всего отговаривала. И водку ещё не пей. Можно подумать, я эту водку заливаю каждый день… С призыва вернулся, выпил с товарищами — она уже в чайной! Выискивает меня!

— Аким, да я же просто! — оправдывается жена. — Я так, к слову…

— К слову, — бурчит Саблин. Берёт снова ложку и кричит в комнату: — Олег!

— Да, бать, — на кухне появляется младший сын.

— Ты насос купил?

— Купил, бать, и поставил уже, — отвечает Олег.

— Ну и как?

— Мощь, — одним словом всё объясняет сын. — Можно весь тот конец пустыря кукурузой засеивать, у него силы хватит и туда воды натолкать.

— Да, было бы неплохо ещё тонны три-четыре лишка взять, — соглашается Аким. Кукуруза — это не только хлеб и водка, это корм для птицы и для свиней. — А электричество? Жрёт?

— Жрёт, бать, — соглашается Олег. — Панелей и аккумуляторов не хватает, два раза за сегодня генератор включался.

В общем, всё как всегда. Чтобы распахать новый, даже маленький участок под кукурузу, нужны дополнительные солнечные панели, да и самому насосу понадобятся ещё фильтры. А их поди укупи ещё. Такие дорогие стали.

— Ладно, ничего, придумаем что-нибудь, — он глядит на сына, парень растёт толковый. — Ну что… Если хочешь, завтра поутру можем в болото сходить.

— Бать! Конечно! — обрадовался Олег.

А тут и Наталка пришла из своей комнаты, хотела сесть на колени к отцу, но мать её перехватила и усадила к себе. И когда все собрались, кроме старшего, который ещё в госпитале, Настя вроде и ничего, на вид счастлива.

* * *

— Бать, может, до омутов дойдём? — просит сын. Саблин и не против, но у него на завтра дела есть. Ему ещё с товарищами договориться, в ночь же выходят в рейд. В дальний рейд. Всё нужно обмозговать, всё обдумать. И с женой побыть.

В общем, отец сыну и отвечает:

— В следующий раз, Олег, у меня дела есть. Но я тебе ещё одно местечко покажу. Оно поблизости. Там банок нет и рогоза много, но там русло старое было… Там хорошая стекляшка иной раз ходит.

Они плывут в ночной темноте, лишь фонари выхватывают из неё бесконечные стены рогоза, ряску серую да чёрную воду.

— Сейчас в правый рукав бери, — управляет движением Аким, Олег послушно выполняет распоряжения отца, и меньше чем через час они доходят до места.

— Вот, пришли, — говорит Саблин и встаёт, оглядывается. Да, это то место. Уже начинает светать. — Чувствуешь?

— Что, бать? Лодку тянет?

— Да… Середина лета, а тут всё равно течение есть, об этом месте мало кто знает, а рыбка тут иной раз, да и накопится. Доставай снасть.

Караси. Плоская и вонючая, донная рыба, которая больше похожа на мокриц-переростков, но её едят и свиньи, и куры, так что бесполезной её не назвать. И таких Олег вытащил четыре штуки, все почти по кило весом. Но, конечно, парню нравилось вываживать стекляшек, одиннадцать хороших рыбин он взял, одна из которых была килограммов на семь. Это не считая десятка ершей, больших и малых. У парня глаза горели под стёклами маски. Он готов был закидывать и закидывать снасти, не уставал, не останавливался, не ел, лишь один раз воды отпил, и всё. И снова закидывал крючья с наживкой. Он был как в лихорадке. Это пьянящее чувство было старому рыбаку знакомо.

«Хороший клёв не хуже водки будет!».

На фронте ему снилось, как он вываживает рыбу. Как затаскивает её в лодку, как она пахнет рыбным маслом… И сейчас у него руки чесались, так хотелось ему взяться за снасть, почувствовать, как рыба рвётся на крючке, как хочет уйти от него, но он терпел, лишь глядел на сына да покуривал. Пусть ловит. Так и просидел в лодке, ничего не делая, пока не пришла пора возвращаться в станицу.

— Бать, может, ещё минут пятнадцать? — просил сын.

— Пора мне, Олег, пошли, ты и так сегодня взял рыбы изрядно.

Они вернулись в станицу, и теперь Олег уже не стеснялся поставить обрезанную бочку с уловом на мостушки. Он еле её поднял. И казаки заглядывали в неё, кивали головами — нормально. Подозревали станичные, что это улов не старшего Саблина, тот привозил иной раз и по пол-лодки рыбы. Поэтому и говорили:

— Ну, нормально за утро.

А Аким думал, что пару мест для рыбалки и сбора улиток его сын уже и сам в болоте найдёт. И то неплохо.

Глава 19–20

Они собрались, ну конечно же, в чайной — а где ещё могут собраться казаки, чтобы их жёны любопытные не тёрлись рядом да не слушали, о чём они будут говорить?

Денис Калмыков был невысокий казак, руки твёрдые, заскорузлые, как из грубого, твёрдого, темного пластика. Видно, он очень хотел заработать денег, и потому поначалу разговаривал и вёл себя с Акимом как со старшим по званию.

— Готов выступить по утру, господин прапорщик.

— Слышь, Денис… ты это… не надо этого, — Саблин немного смущался от такого поведения товарища. — Не на фронте мы. Говори просто.

И одежда у Калмыкова была застирана до невозможности, и ещё не раз зашитая. И Аким, желая угостить его, заказал водки не кукурузной, а кактусовой.

— Ишь ты, — беря красивую рюмку с синей жидкостью своими чёрными пальцами, произнёс Денис.

«Нет, то не пластик».

Пальцы его смахивали больше на корни древних коряг, что плавали в болоте ещё с тех времён, когда тут были деревья. Они выпили, и Денис, ставя рюмку на стол и не закусывая, произнёс, кивая головой, словно с чем-то соглашаясь:

— Удивительная вещь.

— Денис, а ты кто по профессии? — спросил Саблин.

— Так минёр я, а ты, Аким?

— Я из штурмовых… Ну, был раньше, — говорит прапорщик и продолжает: — Слушай, Денис, а ты ведь к Оби за налимом ходишь?

— Да, к Оби, я и к Енисею ходил, но там уж дюже бегемот лютует. Там болото сразу в реку уходит, а река глубокая, мальца опасно там… Бегемот там лодку мне дважды бил… А у Оби — там болота разливные… Там спокойно… В омуты не плавай, и всё… Ну и к берегам шибко не подплывай… — рассказывает Калмыков.

— А до Мужей ходил? — продолжает расспросы Саблин.

— Не-е… — качает головой Денис. — Он за Обью, чего мне там?

— Но где он есть, знаешь?

— Знаю то место, там промысловики собираются, отчаянные люди.

— А с кем же ты за налимом на Обь ходишь? — Акиму это действительно интересно как рыбаку, сам он вываживал налима всего раз семь или восемь, и все те разы были нелёгкие. Он разглядывает невысокого и, кажется, щуплого казака с блёклыми серыми глазами.

— Раньше с Митяем Рогаткиным ходил. Так его в прошлом годе убили. Что же… — Денис пожимает плечами. — Теперь один хожу.

— Один? — удивляется Саблин.

Он и сам ходит в болото в одиночку, хотя подавляющее большинство казаков рыбачат парами. Это от жадности, чтобы не делиться ни с кем уловом и не показывать никому рыбные места. Но это он… Во-первых, Саблин отлично знает все окрестные воды, а во-вторых, он очень редко уходил от станицы далеко. Как правило, прапорщик уже к середине дня возвращался домой с уловом. Но вот чтобы так… За налимом на Обь… Неделю, ну дней пять в один конец… И в одиночку?

— Один, — отвечает Колмыков так, как будто в этом нет ничего такого.

«От нужды он такой храбрый… Или по глупости?».

Они закуривают все как один, а Саблин разливает по рюмкам синюю водку.

— Слушай, Денис, — заговорил Ряжкин, — А ты говоришь, к берегам там подплывать не нужно… Что, зверья на берегах много?

— О, — Колмыков сдвигает брови, давая понять, сколько там всякой нечисти. — И не спрашивай даже… Камень рядом, посты пришлых, а за ними — лаборатории, какой там только сволочи по рогозу не шуршит. Иной раз так орут в ночи, что жутко становится… шлёпают по воде, плещутся у берега… Я лодку ставлю на якорь, где поглубже, чтобы метра три под днищем было, и в тихом месте. Оружие с предохранителя снимаю.

Казаки выпивают, а Денис снова не закусывает, а потом уходит в уборную, а Саблин, беря из тарелки большой побег печёного кактуса и кладя его на хлеб, говорит Ряжкину:

— Отчаянный он.

— Храбрый казак, — соглашается Василий, тоже закусывая, — только до водки слабый, ты насчёт этого с ним построже будь.

— Вон как⁈ — удивляется Саблин.

— Угу, — кивает Ряжкин.

Когда он вернулся, они стали обсуждать дорогу и то, что Акиму нужно заехать в Преображенскую на денёк, потом решали, что с собой взять: еду, топливо, воду, снасти, взрывчатку. Саблин напомнил казакам, что нужно будет взять броню и оружие, а также рацию и блок РЭБ. А МИК, на всякий случай, он обещал взять сам, у него имелся один.

— С медкомплектами все знакомы? — уточнил он на всякий случай.

И Василий, и Денис кивали: знакомы. То есть готовились они к дальней поездке со всей серьёзностью.

— Казаки, — сразу тут, на берегу, предупреждал товарищей Аким, — денег мне вперёд не заплатили, так что… Короче, всё получим по возвращению.

— Пусть так, — сразу согласился Калмыков.

И Ряжкин был не против, это Акиму даже льстило немного: нет денег, поедем даже без аванса, но вы мне верьте, всё будет. И ему верили, как ни крути, а его слово стоило больших денег.

Через час они закончили совещание, и Саблин пошёл к стойке расплачиваться. А там как раз была Юнь. Она давно пришла, но не подходила к их столу из осторожности. И теперь, выкладывая на пластик стойки деньги, Аким говорил ей, как всегда негромко:

— Послезавтра жду тебя в гостинице «Дон».

— Я уже собралась, — отвечала хозяйка заведения, не поднимая на него глаз. — Только о том и думаю.

* * *

После чайной, идя домой, Аким встретил своего родственника, Виталия, то был муж двоюродной сестры Насти. Виталик попросил его помочь панель солнечную на крышу поставить. Купил только что.

Поставили, поговорили.

Он ещё не успел вернуться домой, а ему уже пришло сообщение на коммуникатор от Сашки, короткое, как всегда, без лишних предисловий: «А ты где?».

Перед тем как расстаться, они немного с Каштенковым ругались. Ну как ругались, это скорее было мужская полушутливая болтовня.

— Быстрее бы уже доехать, — говорил, развалившись в грузовике на мешках со снаряжением, Саня в последние часы возвращения в станицу. — Видеть твою ряху постную не могу, сил уже нет, как забыть её хочется…

— Ты это… — бубнит Саблин ему в ответ, — ты сначала только снаряжение на склад сдай, а потом можешь забыть меня на полгода, до нового призыва.

Казаки посмеиваются, слушая разговор командиров.

— Сдам, — мечтает Каштенков, — сдам и забуду тебя, как страшный сон. Полгода без тебя, без занудства твоего… Хорошо как будет.

Балабол Сашка…

«Хвалился, что полгода видеть меня не захочет… Едва три дня прошло, как расстались, и уже: 'А ты где?».

Аким был небольшим любителем набирать буквы, но тут уже встал и написал Каштенкову:

«А что, уже полгода прошло?».

Написал, посмеялся и пошёл дальше. А через полминуты новое сообщение:

«Хорош ты уже… Я у твоей калитки полчаса стою. Ты где?».

«Иду», — пишет Аким.

Он по глазам своего зама сразу понял, что тот что-то пронюхал, и пока Настя собирала им на стол, Каштенков заговорил:

— Ты никак намылился куда?

— Чего? Ты про что? — Саблин делает вид, что не понимает, о чём говорит его товарищ. А сам думает: «Ну, вот она, бабья рация, и заработала. Уже вся станица про дело моё знает!».

— Ой, Аким, дуру-то не валяй, а! — морщится Саня, как от кислого. — Говори, куда собрался?

— Сначала скажи, откуда проведал про мои сборы, — интересуется Саблин. — А уж я потом…

Каштенков ухмыляется:

— Так моя родственница в госпитале работает.

— Агафья, что ли? — догадывается Аким.

— Ну, так… — улыбается Саня улыбкой человека, которого не проведёшь, который всё видит, всё замечает. — Пришла сегодня к жене и рассказала ей, что привезли несколько дней назад Савченко в госпиталь, говорит: напополам, считай, разорванный, в капсуле сохранения его везли, а он себя в кому не давал ввести, всё ждал чего-то, а тут, говорит, Саблин пришёл и у Савченко два часа просидел, всё говорили и говорили о чём-то, непонятно о чём, но Савченко пришлось ещё обезболивающий ставить. А потом, когда ты ушёл, Савченко звал врача и сказал: всё, давай кому.

— И что же ты решил? — усмехается Саблин.

— Задумал ты что-то… вот что я решил… –выпалил Саня. — Я сразу об этом подумал, что Савченко тебе работу предложил, а тут только что ещё Терентия Белова встретил, а он говорит, что ты с Дениской Калмыковым и ещё с каким-то казаком в чайной сидите… шушукаетесь… А должен ты быть на рыбалке. Ты об ней мечтал три последних месяца.

— Да откуда ты знаешь, о чём я мечтаю? — усмехается Саблин.

— Да уж знаю! — заявляет Каштенков уверенно.

— Всё-то ты знаешь… — говорит Аким и тут же становится серьёзным. — Сань, ты это… не забудь завтра в полк сходить рапорт написать.

— Какой ещё рапорт? — настораживается Сашка. Он тоже уже не шутит.

— О зачислении в разведотдел, — продолжает прапорщик всё с той же серьёзностью.

— Чего? А кого зачислять-то?

— Как кого? — удивляется Саблин. — Тебя, конечно. Ты и меня с Савченко вычислил, и что мне снится, знаешь; с таким-то талантом всяко тебе в аналитиках быть… — тут Саблин уже не выдерживает и начинает смеяться. Да так задорно, что даже Настя, расставляя посуду на стол, посмеивается вместе с ним.

— Ой-ой, вот так шутка! Не поперхнись только… — кривляется Сашка. — Ты глянь — и Акимка наш шутить, оказывается, умеет. Э-эх, а ещё командир называется, — Саня машет рукой. И видя, что прапорщик отсмеялся, он продолжает: — Ну так что, Аким? Идёшь ты куда-то с Калмыковым?

— Иду… — наконец произносит Саблин.

— Идёшь, — теперь Сашка говорит с заметной обидой. — И дело вам Савченко, наверное, выгодное придумал.

Прапорщик молчит, а Каштенков не отстаёт от него:

— Ну что… Ну… Аким… Выгодное дело?

— Да Бог его знает, — Саблин косится на жену, которая так и вьётся вокруг казаков, навострив уши. — Как пойдёт.

И тут Сашка задаёт главный вопрос, из-за которого и припёрся в гости к своему командиру:

— А раз дело выгодное, что же ты Калмыкова зовёшь, а не меня? Он тебе товарищ, что ли, боевой?

И Саблин опять ему отвечает серьёзно:

— Это потому, Саня, что шестнадцатого числа, с утреца, у тебя совещание у полковника.

Настя опять хихикнула, а Каштенков поморщился и говорит:

— Так не смешно уже, первый раз смешно, а второй раз не смешно…

— Так я и не шучу, Сань, — продолжает Аким серьёзно, но в то же время и буднично, — совещание у полковника будет, шестую сотню в полку формируют, мне первый взвод предложили, согласился, но шестнадцатого буду в отъезде, вот ты на совещание к полковнику и пойдёшь. Как заместитель командира взвода. Там офицеры соберутся полка, взводные, составы взводов будут прикидывать, регламент, оружие, транспорт… Всё как обычно, Сань…

И Саша, и Настя смотрят на него, рты раззявили.

Шестая сотня… Первый взвод… Совещание…

— Так ты, что, до шестнадцатого не вернёшься? — наконец произносит Каштенков.

— Я на Обь пойду, Саша, потому и Калмыкова с собой беру, он там налима промышляет.

— А третьим кто?

— Ряжкин.

— А его почему берёшь? — и опять в голосе Сани упрёк, обида.

— Далеко идти… А он радист, а по болоту лучше таскаться с рацией, — объясняет Саблин. И смотрит на свою жену, которая превратилась в слух, аж не шевелится, боится, что мужчины её выгонят с кухни. А ей так всё интересно.

— Молодец ты, — наконец с упрёком произносит Сашка. — Сам, значит, на дело интересное и денежное отправляешься, а меня в штаб, бумажки ворошить…

— Сань, ты третью лычку на погон получить желаешь? — спрашивает Саблин у своего зама. И так как тот сразу не отвечает, Аким заканчивает тот разговор. — Да и должен кто-то на совещании от первого взвода быть.

Глава 20

Когда товарищ ушёл, Аким сел смотреть свою броню. Хотя был он человек насчёт всего, что связано с войной, очень аккуратный, тем не менее сел и проверил все приводы и узлы соединения, всю электронику, аккумуляторы. Потом оглядел дробовик, пистолет, гранаты, ультракарбоновую охлаждающую кольчугу, подсумки, баллоны с хладогеном, пояс-патронташ… В общем, всё, что собирался завтра взять с собой. Сложил всё в ящик. Теперь ему было спокойнее.

Жена была тут же, занималась по хозяйству, а сама косилась на него, но не заговаривала. Было видно, что у неё вопросы к нему есть, но она молчит, терпит… Тут и Наталка вертелась, и Олег. Сын помогал ему при этом, парень давно уже был знаком с броней и опять примерил шлем отца, а потом снял и поинтересовался:

— Бать, а ты лодку заберёшь?

— А что? Почему спрашиваешь?

— Ну, я подумал, что если ты лодку оставишь…

Саблин бросил взгляд на жену и по её лицу всё понял:

— Нет, один ты в болото пока не ходишь.

— А если с другом?

— С Андрейкой, что ли? — сразу догадывается мать.

— Нет, рано вам, — заканчивает разговор отец. — Да и лодку я заберу.

Настя довольна, она поглядывает на мужа одобрительно. Мать не хочет, чтобы её второй сын с малых лет без отца ходил в болото.

— Все ребята уже ходят, — бубнит Олег расстроенно. — Тут поблизости к станице ни бакланов нет, ни выдр.

— Вытащит тебя щука из лодки — и вякнуть не успеешь, — поясняет Саблин, — начнёшь в воде барахтаться, респиратор слетит, вдохнёшь пыльцу… Или хлебнёшь воды с амёбами, сожжёшь пищевод… — объяснил отец и закончил: — Вернусь, пойдём вместе.

Сын ещё что-то хотел сказать, хотел поспорить, но мать произнесла:

— Отец сказал — всё, разговор окончен.

Потом он поужинал и лёг спать пораньше. Но жена не дала ему сразу заснуть, тут уже она не сдерживалась и, обнимая мужа, стала спрашивать и спрашивать… И про новое назначение в шестую сотню, и про разговор с Савченко, и про дело, что ему предстояло сделать. И он рассказал ей о том, о чём можно было рассказывать.

Чтобы успокоить. Успокоил, как мог, и сказал на всякий случай:

— И не думай ни о чём плохом. Слышишь?

— Не буду, — обещала жена. — Схожу завтра в церкву.

* * *

Надеялся прийти раньше Калмыкова и Ряжкина, проверить мотор, а когда сын привёз его к мостушкам, казаки уже ждали Акима у лодки. И вообще… Три часа утра, а народа на пристани было много. Рыбаки курили, разговаривали, смеялись, садились в лодки, уходили в болото. Нужно было подогнать лодку к участку Акима, пройти через рогоз с тиной и загрузить броню там, от чужих глаз подальше, но он думал, что как-нибудь обойдётся. Но не обошлось. Конечно, появились любопытные, которые, увидав ящики с бронёй и оружием, спрашивали:

— Казаки, а это вы куда собрались?

— За налимом, — сразу нашёлся, что ответить, Ряжкин. — На Обь.

— Ага, а места там неспокойные, лучше при броне, — добавлял Калмыков, укладывая последний ящик в лодку Саблина.

— О, — уважительно говорили казаки. — Удачи вам.

И чтобы не торчать дальше на пристанях, товарищи, как только всё было готово, уселись в лодку. Аким сел на руль. Сначала нужно было выбраться из прибрежных зарослей, тут у берега, в тине, особо не разгонишься. Поэтому пошли на север, на «большую воду». Там открытого пространства было больше, рогоза, тины и отмелей с островками — меньше. Лодка у Саблина вместительная, сама по себе не лёгкая, ещё и загружена как следует. Хоть мотор у Акима был отличный, но даже ему было не под силу без труда толкать эту тяжесть через ряску и тину. Посему до главной воды лодка тащилась более часа. А потом, когда уже начало светать, они наконец увидели, что стены рогоза реже закрывают всё вокруг.

«Большая вода», наконец они повернули на запад. Тут уже из мотора можно было выжать как следует. И по открытой воде они пошли заметно быстрее.

К восьми часам Денис с Васей сели на носу есть, перекусили, и Калмыков пришёл на корму к Саблину:

— Аким, иди поешь.

И сменил его у руля.

От станицы Болотной до станицы Преображенской по суше, вдоль песков, всего сто восемьдесят километров. По Енисейскому тракту три-четыре часа хода на грузовике. Но по воде получалось почти двести шестьдесят километров, да и те не всегда по прямой, и через ряску четверть пути пришлось пробиваться; в общем, шли они больше шестнадцати часов, ни разу не заглушив двигатель. Останавливались лишь тогда, когда нужно было залить топлива в опустевший бак.

— Хороший мотор! — восхищался Денис. — Ты глянь, какую тяжесть тянет весь день, — и не греется, и топливо не жрёт, и масло цело.

— Да, мотор у Акима знатный, — соглашался с ним Ряжкин. — Лодке подстать.

Приятно было такое слышать Саблину, словно его самого хвалили. Да, лодка и мотор у него были отличные.

В общем, когда день уже покатился от полудня к вечеру, им навстречу стали попадаться лодки с рыбаками, и чем дальше они шли, тем больше тех лодок встречалось.

— Близко уже, — кричал Акиму Вася, — скоро будем.

Саблин ему кивал: да. И вправду, тины и рогоза становилось всё больше, а значит, берег был ближе. И уже через полчаса они вышли к длинным, уходящим далеко в воду узким мосткам-пристаням.

— Здорово, станичные! — кричал Денис двум мужчинам, что копались в одной из лодок у пристани.

— И вам здравия желаем, — нейтрально отвечали те, бросая свои дела и пристально разглядывая проплывавшую на малом ходу лодку Саблина.

— Где у вас привязаться можно? — продолжал Калмыков. — Куда лодку поставить на ночь?

— А кто ж вы такие будете, люди добрые? — на всякий случай интересовались местные.

— Второй полк! — крикнул им Ряжкин.

— А, Болотные… А мы из седьмого… Здорово, браты! — сразу подобрели местные казаки. — Вам можно везде, становитесь, где приглянется.

Так вопрос со стоянкой был решён.

* * *

Станица Преображенская была много больше станицы Болотной. На родине Саблина набирался лишь один полноценный полк. А в Преображенской казачьих пластунских полков было четыре.

Поначалу там собирались Седьмой и Восьмой полки, а потом добавился и Десятый, но народа на этом выгодном участке берега было столько, что лет десять назад тут стали набирать ещё один полк — Девятнадцатый. Тут было четыре церкви и два госпиталя, всякий из которых был больше того, что размещался в Болотной, ещё тут была техническая школа и школа медицинская, в которой после обучения у доктора Юра Саблин собирался получать медицинский патент.

— Ну что, казаки, — говорит Саблин, когда лодка была уже пришвартована к пристани, — тут нам придётся просидеть сутки. Дождаться нужно одного человечка.

— Ну, посидим, коли нужно, — говорит Ряжкин.

— А мы этого человека с собой возьмём? — интересуется Колмыков.

— Да нет… Он нам даст одну флэшку, без которой нам ящики в Мужах не отдадут, — объясняет Аким. Конечно, о том, что сюда к нему приедет Юнь, он им рассказывать не собирается. — Я сейчас пойду узнаю, когда тот человек будет, а вы пока разбейтесь на караулы, — он вытаскивает из внутреннего кармана кошелёк и высыпает оттуда несколько железных монет. — Думаю, лодку с бронёй и снарягой без присмотра оставлять не нужно.

— Думаешь, сопрут, если оставим? — интересуется Василий.

— Станица большая, — отвечает Аким, — тут не только казаки живут, сами понимаете, народа всякого неясного тут прорва… Лучше броню без присмотра не оставлять…

«Да и лодку тоже».

Но о лодке он вслух не говорит. Казаки не возражают, все знают, что комплект брони денег стоит несусветных, и за такое добро потом не расплатиться полжизни. А Аким протягивает деньги Ряжкину:

— Один на караул, второй ужинать. Потом сменитесь. Вон, кажется, харчевня тут недалеко… Но без водки.

— Есть без водки, — говорит Ряжкин.

После этого Аким пошёл по станице, решил сразу найти Елену Мурашкину с её магазином «Норильск», а заодно посмотреть, где находится гостинца «Дон», в которой он обещал Юнь снять хорошую комнату.

Он бывал тут не единожды. И по делам полка, привозил в местную мастерскую ту броню, что в его полку не могли исправить. И заплывал сюда пару раз, когда бывал тут рядом на рыбалке. Но во всех тех случаях такие места, как гостиницы и магазины для женщин, его не интересовали. А вот теперь понадобилось.

И вдруг выяснилось, что станица-то немаленькая, поди найди всё, что нужно, пришлось у людей встречных спрашивать. Пока наконец он не добрался до нужного ему магазина.

Вот тебе и магазин. Саблин и не знал, что бывают такие. Здание красивое, таких в его станице не было. Но не это удивило казака.

Вход в магазин был оборудован герметичным шлюзом, такими оборудуются госпитали. Он вошёл внутрь, дверь за ним захлопнулась, и перед ним загорелась красивая надпись:

«Будьте внимательны, особенно дамы. Сейчас будет произведена дезинфекция вашей одежды».

«Особенно дамы?». Саблин не понял, почему тут дамам нужно быть особенно внимательными.

Потом прозвучал приятный сигнал. И… и вдруг заработали где-то за стенами большие и мощные нагнетатели. На него тотчас обрушилась воздушная волна такой силы, что с его лица чуть не сорвало респиратор, пришлось рукой придержать, а его КХЗ раздулся и затрепыхался на нём. Правда, это длилось всего несколько секунд, а потом воздушный напор резко ослаб. И перед ним вспыхнула надпись:

«Приносим извинения за доставленные неудобства. Теперь можно снять респираторы».

После чего открылась вторая дверь.

«Ты глянь, как у них тут всё устроено, — входя в магазин, удивлялся прапорщик. — Видно, к пыльце люди здесь относятся серьёзно».

Впрочем, это его, отца заражённого ребёнка, даже радовало. Ведь они с Настей так и не смогли понять, когда и при каких обстоятельствах заразилась их единственная дочь.

Помещение магазина было красивое. Просторное… И, конечно же, кондиционируемое. После целого дня, проведённого в лодке, в костюме химзащиты, на страшной летней жаре, тут ему показалось даже немного… прохладно.

Ряды вешалок и полок с красивой, яркой и красочной одеждой его тоже удивили. Хотя цвета показались ему кричащими, а количество фасонов — чрезмерным. У них, в Болотной, тоже был магазин одежды, но там не было ничего красного, там была одежда, которая нравилась Акиму, всё спокойных серых или зелёных цветов. А тут аж в глазах рябит. На отдельном столе… Весь стол — необычное женское бельё… Его жена такого не носит, даже у Юнь, и то поскромнее; прапорщик, как понял это, так побыстрее отвернулся. Даже разглядывать это всё при посторонних казалось ему неприличным. А посторонние тут были. Вернее, была одна…

Продавщица. На взгляд прапорщика… необычная. Она была худой и высокой. Ростом едва ли не с него. Темноволоса. Волосы собраны в пучок, как у Юнь, видно, мода сейчас у женщин такая. Чуть лопоуха и глазаста, в общем, если бы не её худоба, с некоторой натяжкой её можно было бы назвать красивой. Брюки она носила уж очень облегающие, да и майку на лямках такую же, а под майкой ничего не было. Всё, так сказать, наружу.

В таком виде никто из женщин в станице Болотной на людях появиться не решился бы, даже распутные девки, что промышляли в чайной и в офицерской гостинице, и те выглядели поприличнее. Таких можно было встретить только в доме Савченко. Девица была молодой, она очень невежливо и даже высокомерно рассматривала Акима, и её взгляд выражал простой вопрос: а этот как сюда попал? И при этом девица, стоя за прилавком, не спеша ела апельсин, что ли…

«Нет, эта не может быть Еленой Мурашкиной. Это девчонка какая-то, притом наглая. Но трескает апельсины, а их попробуй укупи ещё. Видно, богатая… Может, и она».

Он ещё раз оглядел помещение и, убедившись, что больше в магазине никого нет, подошёл к ней и произнёс — толком не зная, как с ней разговаривать, — официально:

— Здравия желаю.

— Ну привет, казачок, — лениво ответила девица и отправила в рот очередную дольку апельсина.

Глава 21–22

«Нет, это точно не Елена».

— Мне бы Елену повидать, — произносит он, стараясь не смотреть на майку девицы: вдруг обидится ещё.

— Я Елена, — тут девица вдруг стала серьёзной, перестала жевать апельсин. — А ты кто?

Эта её невежливая манера общаться с незнакомым человеком немного покоробила Акима. Нет, он не мог поверить, что это та самая женщина, к которой его послал Савченко, уж больно она была молодой и наглой, и… несерьёзной какой-то, и поэтому он уточнил:

— Мурашкина?

— Да, — сразу подтвердила она. И снова спросила. — А зачем я тебе?

И тут Аким не сразу сообразил, как сформулировать то, что ему от неё нужно:

— Я это… Приехал забрать у вас кое-что… Из Болотной…

И тут девица удивляет его в очередной раз: из кармана узких брюк она достаёт настоящий армейский коммуникатор. Такие полагались лишь военнообязанным, ни одна из казацких жён в Болотной личного средства связи не имела. Их же не могли неожиданно вызвать в полк. Зачем им персональные телефоны? А у этой полуголой девушки он был.

«Вот так вот… А по виду и не скажешь…».

Она, почти не глядя в экран, начинает набирать текст, и делает это с такой скоростью, о какой Саблин, со своими корявыми пальцами, и мечтать не может. А когда она закончила, то подняла глаза на прапорщика и произнесла:

— Надо подождать.

— Подождать? — он мог бы ей объяснить, что с ним ещё два человека, что им негде ночевать, что они приехали издалека и что им далеко ещё ехать, и что торчать тут долго они не смогут… Но по её отрешённому, несколько высокомерному виду прапорщик понимал, что девице было на всё это наплевать. И поэтому он просто спросил:

— И сколько нужно ждать?

И тут телефон в её руке пискнул, и девушка, едва взглянув в него, ответила:

— Приходи завтра.

Аким почти всю сознательную жизнь провёл в среде воинской, а там слово «завтра» имело значение зыбкое, почти условное, и поэтому он уточнил:

— Завтра во сколько?

Девица, не сводя с него холодных глаз, пожала голым плечом:

— Да во сколько хочешь, казачок.

«Дрянь какая-то».

В его станице ни одна женщина не позволила бы себе так себя вести. Так разговаривать с незнакомым человеком. Впрочем, что взять с этой полуголой…

Саблин вышел из магазина, из прохлады, на жару, на обжигающее солнце. Он был очень недоволен этим разговором. И злился больше не на эту грубую девку, а на Савченко.

«Видно, одна из его шалав. Не мог, что ли, найти контакт посерьёзнее? Эх, плюнуть бы на всё, сесть в лодку да уехать отсюда. К утру бы уже в Болотной были».

Но это были так — мечты. Делать ему было нечего: уже приехал сюда, людей притащил, завтра Юнь прикатит… И вправду, как он позабыл, нужно было ещё комнату снять в гостинице… Точно! И он увидал человека, что шёл по улице, обратился к нему:

— Уважаемый, а не скажете, где тут гостинца «Дон»?

«Видно, тут повсюду эти шлюзы!».

На входе в гостинице его тоже обдували, правда, там, в шлюзе, он был не один. А уж когда дверь шлюза распахнулась, Аким даже остановился, так необычно всё было внутри.

«Чистота не хуже, чем у нас в госпитале!».

А дальше… Удивительные полы блестящие, на них ворсистые ткани, железо вокруг хромированное. Лампы повсюду: на потолке, на стенах, всюду светло. И прохладно.

«Электричество они совсем не экономят!».

Два армейских офицера, майор и подполковник, сидели на удивительных толстых и низких маленьких диванчиках. С ними была женщина в юбке и, как ему показалось, с голыми ногами. Они пили что-то из небольших чашек и разговаривали, а другие люди сидели на диванчиках и смотрели в свои планшеты. Их одежда разительно отличалась от той, что носили у него в станице. Разительно.

Никогда в жизни Саблин не видал такой красоты. Всё это было удивительно, и сам он в своём старом армейском КХЗ смотрелся здесь… чужим и нелепым. Нет, это было не его место. Его место — на блиндаже КП, в болоте на рыбалке, а не тут, среди блестящих полов и маленьких диванов… И лучше бы ему отсюда уйти, но вот Юнь… Она будет искать его здесь. Придёт сюда, увидит, как тут всё… У неё голова и отключится. Начнёт его искать, а его тут нет… О, а она злится похлеще Насти. Саблин уже понял, что сдать назад у него не получится. И ещё раз огляделся. Он увидал молодого парня в красивом красном штатском кителе. Тот улыбался ему, стоя за блестящим прилавком, на котором была надпись: «Регистрация».

— Здравствуйте, — вежливо произнёс молодой человек. Он улыбался Саблину, как старому знакомцу, которого не видал много лет. — Чем я могу вам помочь?

«Ну… Совсем другое дело, сразу видно, хороший парень, не то что та шаболда в магазине».

— Здравствуйте. Мне бы комнатку снять, — пояснил Аким.

— Номер на одного?

Саблин сразу прикинул, что номер на одного будет подешевле, но вот Юнь… Она, наверное, хочет переночевать в номере побольше.

«Ладно, сниму побольше, сниму на две ночи и сегодня переночую тут, приживусь немного».

— Ну, давайте комнату на двоих. На две ночи.

— Да, конечно, — улыбается ему парень. — Предпочитаете оплатить вперёд? Или по убытию?

— Да давайте уже вперед оплачу, — говорит Саблин и лезет под КХЗ за деньгами.

— Два сорок с вас, — объявляет ему улыбчивый.

И Аким замирает. Он не сразу осознаёт эту цифру. Не сразу её понимает.

«Два сорок! Два рубля сорок копеек! Одурел, что ли, этот…».

Это почти треть его месячного содержания в «призыве» Содержание командира взвода. Правда, без «боевых», без денег, что начисляются за пребывание на передовой.

— Это… рубль двадцать за ночь получается? — уточняет прапорщик, когда его мозг наконец усваивает значение озвученных цифр.

— Да, — просто отвечает молодой человек, продолжая улыбаться.

Аким несколько секунд стоит, про себя недобрым словом поминая красотку Юнь…

«Надо же… Вот глупая… Совсем у курицы мозгов нет! Ладно бы попросила серёжки какие-нибудь золотые купить. Пусть даже за пять рублей. Оно понятно было бы: золото есть золото. Оно золотом и останется, даже лет через двадцать. Серёжки те можно дочерям будет передать в приданое, а пока ходи красуйся. А это что? Это как? Две ночи поспал тут, и одна красивая серёжка из золота — всё… Нет её! Словно в болото со всей дури подальше закинул!».

Захотелось ему плюнуть и уйти с этих красивых полов, из-под красивых ламп. Рубль двадцать за ночь! Офигеть можно. Он столько раз ночевал в болоте в лодке, в КХЗ и респираторе, а ещё спал на горячем песке с пауками и сколопендрами. И ничего, жив, здоров, а этой глупой бабе захотелось тут поспать.

«Гостиницу „Дон“ ей подавай!».

И Аким замечает, что улыбчивый всё так же ему улыбается и ждёт терпеливо, когда прапорщик наконец соизволит достать деньги и рассчитаться за ночлег. А деваться тому некуда, но кое-что он всё-таки делает.

— Я только за следующую ночь заплачу, — произносит Саблин, отсчитывая деньги.

— Прекрасно, с вас рубль двадцать, — соглашается парень. Не морщится, не ухмыляется, слава Богу. Он просто ждет денег и вообще кажется Акиму неплохим человеком, тем не менее он решает уточнить, выкладывая деньги на прилавок:

— Эту ночь я тут не ночую, а следующую ночую.

— Да, я понял, — говорит парень, забирая монеты. — Номер двести шесть будет забронирован на завтра на имя… — он выжидательно смотрит на Акима.

— На моё имя, на имя Саблина, — понял его взгляд тот.

— Просто Саблина? — уточняет улыбчивый.

— На прапорщика Саблина, — говорит Аким. Ему кажется, что так будет звучать посолиднее.

— Мы ждём вас завтра, господин прапорщик, — продолжал источать дружелюбие причёсанный молодой человек в красивом штатском кителе.

Столько раз он тут бывал, и по службе, и по делам рыбацким захаживал, ночевал тут на берегу, и в гостинице для нижних чинов останавливался один раз, когда приезжал на местный склад получать оружие для полка. И тогда ему здесь было интересно. Удивлялся многолюдию, красивой церкви, на которую набрёл случайно, большому госпиталю, который, как он потом выяснил, был тут не один. Но никогда Аким не видел эту большую станицу с такой стороны. И он, выходя на улицу из гостиницы, дивился:

«Ты глянь, как оно тут всё устроено!».

И, признаться, эта сторона Преображенской ему нравилась не очень. Он вернулся к своим товарищам, те уже успели поужинать и возле лодки разговаривали с местными. Тем было, конечно, интересно, зачем станичные из Второго полка пошли на рыбалку с бронёй, рацией и полным вооружением. На что Ряжкин рассказывал всё ту же историю: дескать, за налимом идём, а там места непростые. Мало ли что…

— Надо было всё брезентом накрыть, — бурчал Аким, глядя на прочный пластик, в котором хранилось тяжёлое пехотное снаряжение.

— Надо было, — соглашался Василий. И тут же интересовался: — Ну а ты дела свои поделал?

И вот что ему было на это отвечать? Нет, только номер для своей любовницы снял, и всё, а главное дело полуголая грубая девка на завтра перенесла. И он произнёс:

— Нет, так что завтра придётся ещё тут проторчать. Вы ночлег не подыскали какой?

— Так вон в той столовой, — тут Калмыков указал на первое здание от болотной воды, — там комната пятнадцать копеек за ночь стоит.

— Да, — подтвердил Ряжкин. — С кондиционером и мойкой. Без КХЗ можно поспать.

«Во-от… По-людски. Тоже, конечно, недёшево, но всё-таки не рубль двадцать, как в этом „Дону“ запросили».

— Комнату, конечно, снимем, но лодку на ночь оставлять нельзя, — говорит он. — Рассчитаемся на караулы по четыре часа, один в лодке, двое в доме.

— Есть, — коротко ответил Калмыков. И за ним Ряжкин повторил:

— Есть.

* * *

На часах едва пять было, когда Аким уже пришёл в гостиницу; он прошёл через входной шлюз, уже не удивляясь ему. В большом пространстве, да и на маленьких пухлых диванах, никого не было, только парень за стойкой, но и он был не тот, что стоял там вчера.

— Доброе утро, могу я вам чем-нибудь помочь?

— Я Саблин, я номер снял… тут… у вас… — пояснил Аким.

— Секундочку, — молодой человек заглянул в какую-то книгу, что лежала перед ним. — Да, господин прапорщик. Заселение в номера у нас начинается в шесть. Вам нужно подождать немного. Можете снять костюм в раздевалке, она вон там, у входа, и присесть, — парень показал рукой на маленькие диванчики, — подождите немного.

Саблин оглядел большое помещение. Тут было всё так же прохладно, чисто и красиво, но здесь не было ни одного человека.

— Присесть там? А людей что-то нет никого, — произнёс он в нерешительности.

— Так ещё очень рано, — улыбался ему парень.

«Рано? Скоро уже шесть… Через тридцать пять минут».

Саблин, привыкший вставать в два часа утра и выходивший в болото уже в три, был удивлён. И он ведь был не один такой в Болотной. Почти половина казаков из его станицы с трёх до четырёх утра заводили моторы своих лодок. А их жёны и дети в это же время выходили, чтобы, пока не стало жарко, прополоть посевы и грядки с тыквой, чтобы, не дай Бог, ни один сорняк не вытянулся за счёт так дорого дающейся людям воды.

Нет, не нравилась ему жизнь такая. Но ничего высказывать вежливому парню он не стал, а пошёл в раздевалку, снял там свой костюм химзащиты, а потом пошёл в большое помещение и аккуратно, чтобы не сломать, уселся на маленький пухлый диванчик, который оказался на удивление мягким. И стал ждать, когда ему можно будет осмотреть снятую им за баснословные рубль и двадцать копеек комнату.

Глава 22

Сел, прикрыл на секунду глаза и по привычке человека, значительную часть жизни проведшего на войне… задремал на пухлом диванчике и не слышал, как гостиница оживает, как в большом помещении появляются люди, и не заметил, как к нему подошла женщина с большим баулом на колёсиках.

— Саблин, — тихо произнесла она и погладила его по щеке.

Юнь.

Она стояла над ним и улыбалась. А когда он узнал её, сразу спросила:

— А ты уже снял нам номер?

— Снял, — ответил прапорщик, вставая. Он видел, что ей не терпелось его посмотреть. — Двести шестой, кажется.

— Аким, — она обняла его, видно, радовалась. — Я всегда мечтала пожить в такой гостинице.

— Ну что ж… Хотела, поживи… — он, видя её не совсем понятную ему радость, тоже был доволен.

Саблин забрал ключ на стойке регистрации у улыбчивого и вежливого молодого человека и отвёл женщину на второй этаж. Открыл ей номер и втащил туда её багаж. От счастья Юнь аж повизгивала.

— Ой, тут такой ковёр… Ты видел, какие жалюзи на окне? Аким! Иди погляди, какая ванная тут! Кровать! Тут вчетвером улечься можно. А покрывало! Аким! Иди попробуй, какое покрывало!

Ну, что сказать… Саблин осматривал номер. Наверное, он стоил рубль двадцать. Тут было красиво. Кондиционер работал как следует, вода… Ванна идеально белая. Зеркало большое. Света хватало. Его красивая женщина бегает из ванной в спальню, валяется там на кровати, а из спальни к холодильнику и умиляется бутылкам и набору закусок для выпивки, что там есть, и всё восхищается, восхищается… А потом она вдруг остановилась и уставилась на него:

— Аким… А у тебя, что, других вещей с собой никаких нет?

— Вещей? — не понял Саблин… У него вообще-то было пол-лодки всяких вещей: броня, несколько видов оружия, взрывчатка, рация, топливо, патроны, снасти, вода-еда… Он не понял поначалу, что она имеет в виду.

— Ты, что, в этом в ресторан пойдёшь? — уточнила Юнь, презрительно оттянув край его форменной и уже давно не новой гимнастёрки, которую он не снимал уже сутки. Вид у неё, конечно, был ещё тот: выцветшая в жаре и под плотной тканью костюма химзащиты.

— У меня ещё КХЗ висит в раздевалке у шлюза, — заметил Саблин.

— Так, я поняла… Нужно ещё и тебе одежду купить, — серьёзно сказала красавица и начала раздеваться. — Дел у нас тут будет много. Так что давай сначала помоемся в этой прекрасной ванне.

Только они раздались, только Аким ополоснулся, а Юнь едва уселась в ещё не набравшуюся ванну, как в их дверь постучали.

Всё это было так неожиданно, непривычно. Юнь, как была голой, выскочила из ванной и подбежала к двери:

— Кто?

— Это коридорная. Напоминаю вам про завтрак; вы спуститесь, или вам подать в номер?

Красавица взглянула на Саблина, но ему решение принимать не пришлось, и она крикнула:

— Принесите нам сюда! — она улыбалась. В чайной это она приносила завтраки, и обеды, и ужины, и выпивку…

— Завтрак на двоих?

— На двоих.

— Завтрак будет подан через пятнадцать минут, — донеслось из-за двери, и довольная голая Юнь снова проскользнула мимо него в ванную. На ходу бросила с намёком, прикоснувшись к нему:

— У нас ещё есть время.

«Завтрак будет подан… Сюда?».

Саблин сразу подумал о том, сколько это будет ему стоить. Но, видя, как счастлива его женщина, ничего говорить ей не стал. А деньги… Да хрен с ними… У него были с собой деньги, он в общем-то предполагал, что эта затея Юнь будет затратной.

«Меня в следующем призыве может завалить в блиндаже, как Клюева. И что мне с тех денег будет⁈».

К тому же дело, которое подкинул ему Савченко, должно покрыть все его затраты десятикратно. Да и бог с ними, с деньгами, его красивая женщина была без одежды, и у них было время… Так что к чёрту деньги…

* * *

Юнь была счастлива, так счастлива, что не захотела одеваться, даже тогда, когда привезли тележку с завтраком. Так и села есть голой. Настя никогда бы так не поступила. Наверное потому, что дома у них дети, а может потому, что воспитывалась в казацкой строгости. Но Саблину нравилась эта её нарочитая сексуальность. Юнь сидела, совсем не прикрываясь, не стесняясь своей наготы, как бы говоря: пожалуйста, всё, что только захочешь, дорогой. Она и в чайной, среди подвыпивших мужчин, ходила в недлинных юбках и в брюках в обтяжку. В одежде, в общем-то, яркой и вызывающей.

Яйца, пара ложек хорошей каши, прекрасные ломтики карамелизированной тыквы и булочки к кофе. Молодая женщина ела всё это с удовольствием, быстро и с аппетитом, но и не забывала ухаживать за своим мужчиной. Она как раз наливала ему кофе, когда в дверь их номера опять постучали.

— Ещё, что ли, что-то предлагать пришли? — Юнь посмотрела на него и схватилась за полотенце.

А так как на нём были брюки, он подошёл к двери и спросил:

— Кто там?

И сразу услышал из-за двери женский голос:

— Добрый день, а можно мне увидеть прапорщика Саблина?

Поначалу Аким даже подумал, что это пришла та полуголая девица из магазина, Елена Мурашкина. Но голос был совсем другой, да и тон иной. Не развязно-высокомерный, а весьма даже вежливый.

И он, надев гимнастёрку, открыл дверь.

Перед ним стояла женщина из тех, которых называют элегантными. Светлый, почти белый пыльник с пояском, небрежно сдвинутый вниз респиратор обнажал ярко накрашенные губы. Тёмные очки и лёгкий платок закрывали часть её лица и волосы. Тем не менее, даже в таком виде она показалась ему красивой.

— Прапорщик Саблин? — уточнила пришедшая.

— Да, — ответил Аким, оправляя гимнастёрку, и прежде чем он успел поинтересоваться, кто она, женщина сообщила ему:

— А я Елена Мурашкина.

«Откуда… Как она узнала, что я тут?».

Прапорщик на секунду задумался… И, угадав причину его задумчивости, женщина усмехнулась:

— Я обзвонила все гостиницы, спрашивала, где остановился казак Саблин. Так и нашла вас… А та, кого вы видели у меня в магазине… Она тоже Елена… — и, как бы оправдываясь за девицу, Елена пояснила. — Это родственница у меня такая…

Вроде всё складывалось.

— Ну входите, — пригласил он гостью, позабыв, что Юнь в комнате сидит завтракает без одежды.

А та, поняв, что к ним пришли, схватила полотенце и, обмотавшись им, пропищала «Здравствуйте» и проскочила мимо них в ванную.

— О, вы не один? — спросила Елена, проходя в номер и снимая с головы платок, а с лица очки.

— Не один, — подтвердил Аким. Он сразу отметил, что женщина это совсем не старая и весьма привлекательная. Яркая женщина. Уверенная в себе и знающая себе цену.

— Тогда к делу, — произнесла она и сразу сменила тон; если сначала перед ним была вежливая состоятельная женщина из большой станицы, то теперь это была холодная и деловая дама, очень похожая на городских холодных баб, с которыми Саблин уже сталкивался. На северянок. Только те были заметно выше Елены ростом, а так… по одежде и манере говорить перед ним стояла настоящая северянка. Стояла и протягивала ему небольшой свёрток.

Едва он взял его, как по солидной тяжести понял: деньги. Он развернул свёрток. И оказался прав. У него на ладони лежали девять слитков белого металла, на каждом из которых было выдавлено чёткое, хорошо различимое клеймо:

«AG 107, 86. 999.9. Десять рублей. Мурманское казначейство».

— Это задаток, — произнесла Елена. — Вам Савченко обещал ведь сто восемьдесят рублей?

— Да, — кивнул Саблин. Ну, деньги всегда кстати. Но он думал, что ему будет платить Савченко. И заплатит после дела. Так ему нравилось даже больше.

— Прячьте, а то ваша жена-красавица увидит, — усмехнулась Елена и кивнула в сторону ванной комнаты.

«Как она успела за долю секунды разглядеть, что Юнь красавица?».

— Она мне не жена, — ответил ей Аким, тем не менее деньги убрал в холодильник. Положил там на полочку рядом с каким-то пакетом.

— Не жена? — кажется, это не должно было интересовать Мурашкину, но она спросила: — А вы с нею тут познакомилась? Она из местных?

Вопрос был бестактным, Саблин снова не знал, что ей ответить, но она всё пояснила:

— Если она из местных девиц, то деньги лучше спрятать понадёжнее, они у нас тут славятся воровством.

— Она моя… — Саблин не нашёл правильного слова, чтобы обозначить Юнь, и произнёс: — знакомая.

— А, понятно, — с лёгкостью сказала Елена — знакомая так знакомая — и продолжила, достав из кармана вещицу: — Это тоже вам, прапорщик. Без этого вам не отдадут товар.

То была обычная карта памяти на недлинном шнурке, только немного украшенная болотной ракушкой, перламутром наружу. Он прячет флэшку в карман, карман застёгивает.

— Вы бывали в Мужах? — спрашивает Мурашкина.

— Нет, — Саблин качает головой. — Но на Оби я бывал.

— Просто места там неспокойные, — она явно к нему присматривается.

Он не хочет хвалиться, хотя мог бы сказать, что всяких беспокойных мест он на своём веку уже повидал немало.

— Там есть развалины церкви, — продолжала Мурашкина. — Их видно с любой стороны, особенно если подходить со стороны Оби, а слева от неё будет одно место, называется Бедкаш, не промахнётесь, это башня, которую видно издалека. Это… застава что ли, или база, там собираются промысловики. И есть там один человек, зовут его Юрасик. Увидите его, не пугайтесь. И не убивайте. Это хороший человечек, — она рассказывала это так, как будто сама бывала в Мужах и лично знала Юрасика, которого такой человек, как Аким Саблин, мог испугаться. — Отдадите ему флэшку, скажете, что Лена передала. И всё, он отдаст вам ваши вещи.

Саблин всё ещё думал, что дело он делает для Савченко и от него нужно будет вести все переговоры, но, как выяснялось…

«Скажете, что Лена передала… Лена… Неужели эта Лена и вправду в тех местах бывала? Видать, отчаянная, не хуже баб северных».

— Понял, — произносит Аким.

И тут из ванной уже выскакивает Юнь, одета, волосы собраны, подкрашена. Разговор Саблина и Мурашкиной длился минуты две, ну три… Когда только Юнь всё успела?

— Здравствуйте, — Мурашкина улыбается и по-мужски протягивает Юнь руку. — Меня зовут Елена.

— Юнь, — женщина Саблина явно немного смущена, но жмёт протянутую руку.

— Вы из Болотной? — спрашивает Лена, продолжая улыбаться.

— Да, а что, не похожа? — Юнь ей тоже улыбается.

— Нет, — признаётся Мурашкина. — Я была в Болотной пару раз, там женщин по одежде не отличить от казаков, даже жена полковника ходит в сером, а вы так хорошо одеты! У вас так гармонично подобраны цвета и фасоны.

— Ой, ну что вы, — смущается женщина Саблина. И краснеет при этом. А ещё оглядывает собеседницу. — Уж с вами-то не сравнить.

— Ну, со мной сравнивать не нужно, у меня тут магазин одежды, а в нём последние наряды из Норильска и Мурманска; кстати, Юнь, заходите ко мне, ваш прапорщик знает, где мой магазин, я сделаю вам хорошую скиду, — обещает Мурашкина и добавляет: — По знакомству. Как подруге Саблина.

— Ой, правда? — обрадовалась «подруга Саблина».

Она в чайной такая серьёзная, всегда строгая, кажущаяся недоступной… Возможно, так и нужно вести себя привлекательной женщине в кругу подвыпивших мужчин… Но тут её словно подменили, просто девочка-подросток в магазине перед лотком с засахаренной тыквой. Аким Юнь ещё никогда не видел такой.

— Конечно, — продолжает Елена. — Приходите сегодня или завтра, я работаю в магазине до трёх.

— Завтра? — подруга Саблина смотрит на него.

Тот в ответ лишь качает головой: нет, завтра меня точно тут не будет.

— Ну тогда я жду вас сегодня. Приходите, Юнь, — говорит Мурашкина, и говорит это так искренне, что подруга Саблина, не спросив его самого, сразу соглашается.

— Мы придём. — обещает она.

После чего Елена встаёт, накидывает платок на голову, прощается и уходит.

— Какая приятная женщина, — говорит со вздохом Юнь. — У нас в станице таких нет. Все бабы станичные — такие заразы.

Ну, с этим он спорить не собирается. Чего же тут спорить, если это правда. А ещё он не собирается даже комментировать её заявление, и тогда она спрашивает, глядя на него внимательно, если не сказать удивлённо:

— А откуда ты её знаешь?

— Да я её и не знаю, — отвечает тот, принимаясь за недоеденный завтрак. Он ничего не хочет оставлять на тарелках.

— Да, не знаешь? — Юнь ещё внимательнее смотрит на него. — А в магазине её был?

— Один раз был. И её там тогда не было.

— Но ведь откуда-то ты её узнал?

— Сама пришла. По делам, — бубнит Аким, доедая кашу с тарелки Юнь. И видя, что та хочет ещё что-то спросить у него, опередил её: — А что это за дела, — он помолчал, — тебе лучше не знать.

Красотка ничего ему не сказала, но по её взгляду он понял, что мысли у неё на счёт этой Елены есть.

Глава 23–24

Он, в общем-то, все свои вопросы порешал. Мог бы уже сесть на лодку и пойти дальше на запад, в сторону Горок. Но он хотел ещё побыть со своей красивой подругой. А теперь, когда у него в холодильнике лежала куча денег, он подумывал купить ей что-нибудь. Что-нибудь ценное, значимое.

— Аким, сходишь со мной? — спрашивала красавица, собираясь уходить. — Заедем на торговые склады, я куплю тарелок новых. А потом пойдём в магазин к этой Елене, а потом вернёмся сюда.

Конечно, вместо того чтобы таскаться по жаре, он мог остаться тут и попивать пиво или, из экономии, чай возле бассейна. Но он согласился пойти с нею.

— Выглядишь ты, конечно, ужасно, — произнесла Юнь, оглядывая его старенький КХЗ, когда они вышли на улицу. — Пыльник не мог взять? Одежды другой у тебя нет?

— Одежды другой нет, уж извините, парадный китель с фуражкой дома оставил, а пыльник таскать было лень, в лодке лежит, — отвечал ей Саблин. Он никогда особо не задумывался над своим внешним видом. Ну, когда был не на службе.

Сама же она легко походила на жительницу Преображенской: башмачки какие-то необычные, маска красивая, пыльник, платок, перчатки, рюкзачок… Казачки в Болотной называли её «китаёзой», но Аким всегда думал, что это не столько от злости, сколько от бабьей зависти. Юнь и вправду одевалась так, что на неё все обращали внимание. Особенно мужчины. Она была яркой, чего остальные женщины Болотной простить ей не могли.

И она, почувствовав, что её слова его всё-таки задели, вдруг предложила:

— Аким, а давай я тебе одежду куплю?

Он удивлённо посмотрел на неё, но Юнь уже загорелась:

— Хорошую одежду. У тебя ведь нет никакой одежды, кроме военной. Ты даже ко мне приходишь в старых гимнастёрках и старых солдатских штанах. Фу… Бе-е… — она издала звук, похожий на звук рвоты, потом подхватила его под руку и поволокла по улице, приговаривая: — Пошли, пошли… Дел у нас сегодня много.

«Насте это точно не понравится».

Но сначала они «заскочили на пять минут» на какой-то склад, где Юнь в течение часа выписывала себе в чайную тарелки, рюмки и ещё кучу всяких нужных ей вещей.

Видно, женщина поняла, что всякие пижонские шмотки, такие, какие в станице Болотной носит только молодёжь, что крутится вокруг Савченко, Саблин носить не станет. И тогда они на одной из центральных улиц нашли магазин под названием «Снаряжение и обмундирование».

— Там всё, как ты любишь, — произнесла женщина и поволокла его в этот магазин.

И она оказалась права. Прапорщику многие вещи и вправду пришлись по душе. И Юнь, за свои деньги — за свои деньги! — купила ему крепкие, почти армейские брюки явно выраженного офицерского стиля, отличную гимнастёрку с рукавом до локтя и невероятно красивые, крепкие, высокие, до середины голени, ботинки на толстой подошве. Она ещё присматривалась к новому КХЗ для Акима, но… Это оказалась вещь недешёвая…

— Ладно, это ты сам себе потом купишь, здесь этот костюм тебе не пригодится, а в болоте ты и в старом можешь плавать, — решила Юнь и добавила: — Остальное всё надень сейчас.

Он так и сделал, а ещё за свои купил шляпу и новый отличный респиратор с очками. И рюкзак, чтобы таскать там старые вещи и КХЗ.

— Ну вот… — она улыбалась, разглядывая его. Красавица явно была довольна тем, как теперь выглядел Аким. — Это мой тебе подарок.

Он и сам был доволен. Одежда и вправду ему нравилась, особенно ботинки.

— А теперь пойдём к этой твоей Елене, — сказала подруга, беря его под руку, — я тоже хочу новую одежду.

— Она не моя, — напомнил ей Саблин.

Но при их появлении в магазине повела себя Елена Мурашкина так, словно они были её старинные друзья.

— О! — произнесла она, когда Аким и Юнь вышли из шлюза. — Наконец-то. Сейчас одна покупательница уйдёт, и я займусь вами, а пока… — она обернулась к той самой девице, с которой вчера общался Саблин. — Лена, сделай гостям кофе.

И вчерашняя полуголая Лена минут через пять принесла им две чашки кофе на подносе и уже без всякого снисходительного высокомерия произнесла:

— Прошу вас, вот сахар. Елена уже скоро освободится.

Вот только Юнь сидеть и пить кофе не стала, а побежала вдоль рядов с одеждой. И глаза её горели. Ну а Саблин…. Что ж, сидел, пил. Кто ж будет отказываться от офицерского пойла, даже если оно хуже чая?

Потом пришла Мурашкина, сунула ему планшет с записью каких-то весёлых видео двухсотлетней давности. А сама ушла помогать Юнь выбирать себе новые наряды и бельё.

Прошёл примерно час, он выпил свою чашку кофе, и чашку Юнь, ему уже надоели весёлые ролики, и он просто сидел, расслабившись на удобном диванчике, когда наконец женщины пришли к нему. Юнь была утомлена, но довольна, и она ему сообщила, почти шёпотом:

— Ой, я тут набрала всего… Такого, — она закатила глазки. — Тебе точно понравится. В гостинице покажу.

— Сколько это будет стоить? — уточнил Аким, предполагая, что это всё придётся оплатить ему.

— Два двадцать, — ответила Юнь и потянулась к нему, прижалась. — Но это со скидками, Лена такая молодец…

«Два двадцать… Лена такая молодец…».

Баснословные деньги за одежду, но она была такая счастливая. А у него деньжата были. Так что…

— Ладно, — он полез в карман. Но деньги достать не успел, к ним подошла Елена и, заглянув в их чашки, позвала Лену молодую.

— Елена, — сказала он весьма требовательно. — Кофе нам принеси.

И присела к ним за стол.

Женщины тут же начали болтать так, как будто они знали друг друга лет десять. Говорили об одежде, о гостинице, а ещё, как бы между делом, Мурашкина сказала им, что они прекрасная пара. Юнь просто цвела, слушая её. Хозяйка модного магазина была красива и обаятельна, а ещё она была… шикарна, словно жена войскового атамана. Елена умела себя подать и быстро расположила к себе не только его подругу, но и самого прапорщика. Хотя он понимал, что весь её шик, и этот её магазин со шлюзами на входе, и кофе как-то связаны с промысловиками.

Она была явно состоятельна, уверена в себе, но ничего про себя не рассказывала. И тут Юнь, стараясь произвести на новую знакомую впечатление, и говорит:

— Ой, как хорошо иметь такой магазин, свежо, чисто, одежда красивая, не то что у меня.

— А у тебя — это где? — интересуется Мурашкина.

— У меня чайная в Болотной, водка, табачный дым да пьяные казаки с утра и до вечера.

— О, — Елена удивилась. — У тебя есть чайная? — кажется, она чем-то заинтересовалась.

— Да, есть, я сюда и приехала посуды новой купить, — отвечала Юнь.

И тут Мурашкина и говорит ей:

— Юнь, послушай… — она делает паузу, словно обдумывает, как сказать что-то не очень простое. — У меня есть одна знакомая…девочка. И она попала в неприятную ситуацию.

— И что? — живо интересуется подруга Саблина.

Елена помолчала… Тут как раз девица принесла им три чашки кофе. Мурашкина взяла свою чашку, поглядела на Саблина и, когда её помощница ушла, всё-таки решилась:

— В общем, одной девушке нужна помощь, ей всего шестнадцать, но, как говорят, молодая да ранняя… Она связалась с одним из высших казацких офицеров, закрутила интрижку…

Тут даже Саблину стало интересно, в чём дело, а уж Юнь и вовсе сидела с открытым ртом. А Елена продолжала:

— Ну, и эта их связь всплыла, тут у нас в станице ничего нельзя скрыть, сами понимаете…

Понимаем, понимаем: Юнь кивает.

— … и вот эта девочка… В общем, теперь жена того казачьего офицера её со света сжить пытается. И другие её товарки ей во всём этом помогают, — она глядит на Юнь. — Ну, ты понимаешь, эти казачьи жёны…

— Ой, даже и не начинай, — подруга Саблина её прекрасно понимала, — клубок сколопендр.

— Точно, точно, — соглашалась с нею Елена, — клубок сколопендр. Так вот, они эту девочку хотят угробить, и… — Мурашкина снова делает паузу, — я тут подумала, может, ты могла бы той девочке дать работу? Хоть самую простую, хоть на полгода, пока тут всё утрясётся. Хоть официанткой, хоть посудомойкой… Она на всё согласится, ей просто деваться некуда. А девочка хорошая…

— Ну ладно, — сразу соглашается Юнь, — пусть приезжает в Болотную, найду ей работу. Но сразу скажи ей, Елена, что работа у нас не очень лёгкая, весь день на ногах, а казаки иной раз и руки распускают, могут и по заду хлопнуть. Пьяные же…

— Ничего, будет ей наука, — заверила её Елена. — Может, и поумнеет немного там у вас.

— Поумнеет, — говорит Юнь. — У нас в Болотной жизнь не сахар, там все с детства умнеют.

Потом Мурашкина рассказала им всю историю несчастной девушки в подробностях, и про то, как она связалась с полковником, и про то, как её теперь травят в станице, но Саблину уже было это не интересно. Он просто утопал в мягком диване и смотрел, как болтают две красивые женщины.

А когда в магазин заглянула ещё одна покупательница, они наконец ушли оттуда и пошли по улице. Юнь буквально висла на его руке и болтала без умолку. Саблин и вспомнить не мог, когда он ещё видел её такой счастливой. Там, у себя в чайной, она себе такого не позволяла. Даже когда любила его, и то делала это так, как будто занималась серьёзным, ответственным делом, в котором нет мелочей.

И когда они проходили мимо одного магазина, Саблин потянул её в сторону шлюзовой двери:

— Давай зайдём.

— Куда? — удивилась она. — В ювелирный?

— Да, — коротко ответил он.

Юнь… ну конечно, она не возражала, а ещё крепче вцепилась в его руку.

За дверью шлюза их встретил лысоватый мужичок, он, как и все тут в Преображенской, улыбался им, как лучшим друзьям:

— Прошу вас, прошу, господа, проходите. Чем я могу вам помочь?

— Да вот… — Аким не знал, как правильно сказать… — Хочу купить ей украшение какое-нибудь.

Юнь притихла, но глазки её уже шарили по стеклянным прилавкам, где были рассыпаны и кольца, и серёжки, и цепочки. И всё серебро, золото, камни разные.

— Госпожа казачка желает кольцо или, может быть, серьги? — интересуется мужичок всё с той же улыбкой.

«Казачка». От такого обращения Юнь просто расцвела. И, глядя на Акима, ответила:

— Вот он решит.

И тогда Саблин говорит продавцу, упирая палец в стекло:

— А вот этот браслет сколько стоит?

— Серебро и золото, отличный выбор, господин казак, он стоит семь рублей двадцать копеек.

«Ишь ты… Семь двадцать! Немало…».

Это было больше, чем рассчитывал Аким. А мужичок, увидав его заминку, тут же сообщил:

— Это со скидкой, в нём восемь граммов золота и четырнадцать граммов серебра, отдаю вам почти по себестоимости металла, — при этом он достал из-под стекла украшение и протянул его Юнь: — Госпожа казачка, позвольте руку.

Подруга прапорщика тут же стянула перчатку и протянула руку: вот. И продавец ловко и быстро надел ей браслет на запястье. Юнь поднимает руку, и так посмотрит, и так:

— Прелесть!

Она переводит восхищённые глаза на Саблина. И тот, всё поняв, говорит продавцу:

— Беру.

А его подруга тянется к его уху, он думает, что она хочет его поблагодарить, но Юнь вдруг шепчет ему:

— Купи что-нибудь жене.

Саблин даже растерялся немного…

«Насте?».

Никак он не ожидал от неё таких советов. Впрочем, Юнь была права. Настя за многие годы с ним заслужила подарка, но он считал, что это лишнее. Дом у них был с достатком, дети хорошие. У Настасьи было всё, что имеют её соседки и подруги, да ещё и старший сын на врача учится, но вот подарки… Он давным-давно ей ничего не дарил… И поэтому он тихо спрашивает у своей подруги:

— А что ей подарить-то?

— Серёжки подари, — говорит Юнь. — Там размер знать не нужно, — она указывает пальцем: — Вот, красивые.

— Прекрасный выбор, — тут же поддакнул ей продавец, — золото и синий болотный камень. Подойдёт любому возрасту. И всего пять рублей шестьдесят копеек.

Ну а что ему было делать? И он произнёс:

— Беру.

Глава 24

Те деньги, что он с собой взял, у него закончились бы ещё в магазине Мурашкиной. Он и представить себе не мог, что здесь всё может быть так дорого. Шесть рублей. Да семья в Болотной на такие деньги два месяца жить сможет. Теперь же он тратил те деньги, которые только ещё предстояло отработать. Очень не любил Аким долги. Впрочем, у него кое-что было припасено, были накопления, и если бы вдруг встала задача все выданные ему деньги вернуть, он смог бы покрыть расходы. Смог бы, но доводить до этого ему очень не хотелось. А Юнь шла рядом, висла на его локте и сообщала ему:

— Аким, а я и не знала, что ты такой…

— Какой — такой? — спрашивал он, но уже знал, что она будет его сейчас нахваливать.

— Щедрый… — она отводила перчатку и, наверное, уже в десятый раз рассматривала браслет. — Думала раньше, бирюк болотный, жадный, как и все казаки, а ты вон какой… Добрый… Просто ты молчаливый, но при этом человек душевный.

— В этот ресторан ты сходить хотела? — спросил у своей подруги «человек душевный», когда они проходили мимо красивого здания с надписью «Ресторан Мурманск».

— А у тебя, что, ещё деньги остались? — честно удивлялась Юнь.

— Есть мальца… — отвечал прапорщик, думая о том, сколько в этом роскошном доме будет стоить филе дрофы.

— Ну, давай сходим, — радуется красавица, — а то когда ты меня ещё куда-нибудь свозишь…

После ресторана они вернулись в гостиницу уже уставшими, но Юнь сказала ему:

— Сил нет, но нам надо идти.

— Куда ещё? — искренне удивился прапорщик; он-то как раз думал, что теперь уж точно заслужил эту красотку в своей кровати.

Но красотка ушла в ванную, не ответив ему, а через минуту вышла в красном купальном костюме.

— Аким, здесь есть бассейн, я узнала, посещение бассейна входит в оплату номера.

— И что, — Саблин пристально рассматривал свою подругу, — ты вот в этом собираешься на люди?

— Аким! — Юнь уставилась на него осуждающе. — Это купальный костюм, так все туда ходят.

— Прямо вот так вот… Чтобы всё на виду? — не верил Саблин.

— Аким! — она вертелась перед ним в таком виде. — А ты, что, думаешь, в бассейнах женщины плавают в пыльниках? Или, может, в КХЗ и сапогах?

После этих её движений ему ещё меньше захотелось отходить от огромной кровати. И он даже попытался схватить её за руку, но Юнь увернулась:

— Аким, ну давай сначала сходим в бассейн, я, что, зря купальник покупала? Он сорок копеек стоит.

Сорок копеек! Три куска обычной яркой пластиковой ткани и несколько тесёмок. Обалдеть.

«Эта Мурашкина обещала скидки!».

Прапорщик не очень-то в это верил, что женщины ходят в таком виде прилюдно, но Юнь говорила так уверенно, что он всё-таки решился.

— Ну пошли.

И Юнь ему не соврала, в бассейне были три женщины, и одна из них была уже, возможно, бабушкой, ей явно было за сорок, но и она была одета в пестрые куски материи, которые мало что прикрывали. И никого из присутствующих это не смущало. А Юнь была самой красивой из всех женщин, что там были, она шумно плескалась в воде, как будто делала это ежедневно. А Саблин замечал, что мужички с диванов на неё так и поглядывали. Особенно глазели, когда она подходила к бару, чтобы заказать себе коктейль. И последний удар по его кошельку нанёс ресторан при гостинице, куда они сходили после бассейна, чтобы она могла надеть купленное сегодня платье.

* * *

Он ушёл, оставив едва проснувшуюся Юнь в постели, голую, под отличным кондиционером. Она поцеловала его на прощание. Собрался быстро, все новые вещи и деньги спрятал в рюкзак и пошёл в старых. Из всего нового надел только маску.

Половина третьего утра. Думал прийти и почистить лодку от пыльцы, но нет… Лодка была уже почищена, а Калмыков и Ряжкин с местными казаками о чём-то болтали на пристани.

— Ну что, поделал дела? — сразу спросил у него Василий.

— Да, можем ехать, — отвечал ему прапорщик. — Вы позавтракали?

— Позавтракали. А что у тебя за дела-то были? — болтал Ряжкин, когда они уже садились в лодку.

Нет, Аким был не из тех людей, что начнут хвастать перед товарищами своими успехами, тем, что проживал в гостинице с бассейном или обедами и ужинами в ресторанах. Не так он был воспитан, и посему лишь ответил:

— Забрал флэшку, без которой нам не отдадут груз. А сразу мне её не дали, просили подождать.

— И маску новую купил, — заметил Денис.

— Да, старая уже фильтры плохо держала, да и уплотнители высохли, — соврал Саблин. — Ну, кто на руль первый?

— Давай я, — предложил Ряжкин, и никто с ним не поспорил: давай.

Отличный мотор заработал с первого рывка стартера, зажглись фонари на корме и на носу, а Калмыков, отвязав лодку, оттолкнулся ногой от мостушки. Всё, поехали. Вот теперь дело и началось.

Чтобы достичь селения Горки, им нужно было идти ровно на запад. И это был бы самый короткий и быстрый путь. Но… В ста двадцати километрах на запад от станицы Преображенской с юга на север тянулась так называемая Коса. Твёрдый грунт, уходящий в болото более чем на сто километров. А на самом конце Косы, на самом мысу, высились полдюжины немаленьких бетонных зданий. Кубы без окон и с редкими дверями. А над зданиями на сто или даже на сто двадцать метров возвышались металлические «стебли» каких-то антенн. Их было шесть штук. Чёткие, чёрные, геометрически правильные кубы зданий, тонкие, выдерживающие любой ветер антенны… Всё это не было делом рук человеческих. Это создали пришлые, а местные, поселившись в этих местах, просто дали этому объекту своё название — Станция.

Станция была главной проблемой всех близлежащих станиц и поселений. Именно возле неё всё время появлялись новые животные, животные неприятные. С одним таким Саблин был знаком не понаслышке. Большинство из них в бурых водах Великого Болота не приживалось, но вот выдры, как и крабы, стали явлением в болоте обычным, хотя ни тех ни других отец Акима, тоже знатный рыбак, не знал.

В общем, чтобы хоть как-то… ну, если не пресекать, то хотя бы ограничивать деятельность Станции, хотя бы отслеживать её работу, местные казаки вокруг этого объекта пришлых поставили в болоте три заставы. Восточную и северную заставу держали казаки из Преображенской, а западную — казаки Семнадцатого полка из станицы Ягельная.

И теперь товарищам нужно было обойти Станцию по дуге, и лучше по большой, ни у кого из них не было желания побывать рядом с нею.

Когда начало светать, Саблин приказал Калмыкову:

— Денис, давай на руль, — а освободившемуся Ряжкину сказал: — Вась, включай рацию, держи на приёме. И РЭБ запусти.

Простая, портативная РЭБ-станция «Астра», если не работала в режиме подавления, то могла фиксировать электромагнитные импульсы. Даже больших рыб в воде иной раз засекала. Правда, радиус действия у «Астры» был небольшой, в болоте, в рогозе — километра два, два с половиной, не больше, но это лучше, чем ничего.

Чтобы не сажать батареи, Василий подключил рацию и блок РЭБ к генератору мотора. Настроил их работу, кивнул Саблину: порядок.

А примерно через два часа хорошего хода Вася услыхал у себя в наушниках:

— Говорит восточная застава. Кто там тащится с востока?

— Казаки. Второй полк. Здравия желаю, первая застава, — откликнулся Ряжкин.

— А, здорово, Второй полк. К нам зайдёте?

— Да нет, мы на Надым, порыбачить. А у вас как?

— У нас вроде спокойно, Станция спит уже неделю, тихо там, ладно, удачи вам, Второй полк.

— И вам, первая застава, — закончил Вася.

А Саблин повернулся к Калмыкову и, перекрикивая мотор, спросил:

— Денис, а до Надыма далеко ещё?

— Таким ходом часа три, — в ответ ему кричит Калмыков.

«Хорошо бы перебраться через Надым до полудня».

А пока… Ему нужно что-то поесть, он ведь ушёл — не позавтракал.

* * *

Рогоз пошёл не стенами, а пучками, всё чаще стали попадаться большие проплешины «чистой» воды. Воды без ряски и тины. Да и сама вода тут была другой, она была менее мутной, чёрной, а не бурой. И тут Денис кричит им:

— Надым!

И они выскакивают на большую воду. Саблин смотрит на север и почти до горизонта видит только воду. Рогоз справа, слева, но между ним длинная лента чёрной воды. Глубина. Течение.

Калмыков сразу выворачивает ручку газа до упора, мотор выдаёт такие обороты, что нос лодки чуть задирается вверх, несмотря на то что она серьезно загружена. Судёнышко буквально летит над чёрной водой. А иначе тут нельзя. Тут большие глубины, а значит, на каждый километр русла, если не на каждый омут, приходится по бегемоту. Тупое и злобное бревно в несколько центнеров минимум всё, что плавает рядом, принимает за соперника, что желает забрать себе его уютный омут. Так что лучше глубокую воду проскочить на скорости. Пока бегемот не успел рассвирепеть.

Они быстро достигают мелководья левого берега и входят в заросли рогоза, только тут Денис сбрасывает обороты, и лодка опять идет спокойно. В режиме экономии топлива.

А ещё через полчаса Ряжкин машет Саблину рукой, чтобы привлечь его внимание:

— Аким, тут вторая застава… Болтают с кем-то, — и добавляет: — Может, зайдём к ним, поедим спокойно, покурим. У них там и кондиционер есть, наверное.

Саблин качает головой:

— Надо идти. Не хочу потом ночевать в болоте, хочу до темна добраться до Ягельной.

И это у них почти получилось, они прошли и вторую заставу, и третью, а к станице Ягельной подошли уже к ночи, когда в той зажгли огни.

* * *

Так не хотелось ему после адских трат в Преображенской тратить деньги ещё и в Ягельной, да уж пришлось. Нужно было помыться и выспаться всем. Ведь до самой Оби, до села Горки, им больше не встретится ни одного населённого пункта, все станицы и посёлки теперь останутся южнее, на берегу болота, а им предстоит пару дней идти по огромному пространству, залитому ядовитой водой. В общем, он оплатил один номер с нормальными кроватями. А ещё заказал хорошей еды и немного водки. Нужно было, чтобы товарищи завтра были бодры и в хорошем расположении духа.

Он уже усаживались в лодку, вышли пораньше, двух ещё не было, а на мостушках уже толкался один дедок. Колченогий, согнутый, он прохаживался по пристани и, так как никого вокруг больше не было, он пристал с расспросами к ним:

— Что, казачки, никак на Обь собрались?

— Ага, дедушка, за налимом, — отвечал ему Вася Ряжкин.

А дед заглядывает к ним в лодку, как раз Денис уже собрал с неё брезент, но рацию и РЭБ оставил накрытыми, дедок видит там большие ящики и говорит:

— А броню, значит, на налима взяли?

— Ага, дед, на налима, — отвечает ему Вася, а сам включает рацию на приём и начинает гонять её по волнам в поисках передачи. Может, ночью кто-то общается тут поблизости.

— А сами вы кто, ребята, будете? Из каковых вы?

— Второй полк, — отвечает Денис, проверяя масло в моторе.

— Второй? О, — дед удивлён. — Издалека, значит, казачки приехали.

— Издалека, дедушка, издалека, — говорит Саблин, ему не очень нравится этот любопытный дед. — И сейчас дальше пойдём. Так что до свидания.

— А я из Семнадцатого, — сообщает старик, не собираясь прощаться.

— Знаем мы казаков из этого полка. В прошлом годе с ними об руку стояли, — вспоминает Саблин. — Добрые воины. Ну ладно, дедушка, удачи тебе.

Нет, дед уходить не собирается, он словно не слышит Акима:

— А оружия-то прихватили, как на войну собрались. И винтовочки и дробовичок, и ружьишко… Всё у вас тут есть, — дедок ходит по пирсу и в свете, что падает от фонаря, нагло разглядывает содержимое лодки. Ему интересно, что спрятано под брезентом, но спросить он, видно, стесняется. — А что же… Оно понятно… Налим, он такой… Он зверь опасный…

— А тебе, дедушка, я смотрю, совсем не спится, — замечает ему Саблин с упрёком.

— Эх, ребятки, в мои годы спать уже не хочется, а бабка моя год как померла, — отвечает ему старик. — Вот и хожу сюда рыбаков по утрам провожать. Хоть поговорить с кем.

Этот дед ему не нравится, впрочем, Денис уже заводит мотор, и через пятнадцать секунд они уже уйдут в черное болото, но почему-то Саблин лезет под КХЗ и достаёт из кармана старенький пятак. Протягивает деду:

— На, дедушка, держи пятачок. Выпей немного.

— О, — дед делает вид, что отдаёт честь, — вот за это, казачок, благодарствую, — он забирает монету. — Ты, видно, тут, в этом отделении, за старшего. Урядник, видно, не меньше.

— Ладно, дедушка, бывай, — Денис уже завёл мотор, и Аким думает садиться в лодку.

Но старик его останавливает.

— Слышь, урядник… Обожди-ка… Погодь минутку…

— Ну? Что? — Аким встал и взглянул на него.

— Если вдруг заминка какая у вас встанет…

— Чего? -не понял прапорщик. — Какая заминка?

— Да какая случится, — со стариковским раздражением продолжает дед. — Скажу тебе место, где можно пересидеть… Отдышаться, подлататься малость, водички попить, поспать под кондиционером и без костюма. Запоминай: шестьдесят четыре, семьсот четыре, шестьдесят семь, семьсот четыре. Запомнил?

— Шестьдесят четыре, семьсот четыре, шестьдесят семь, семьсот четыре, — без труда повторил Саблин. — А что это?

— Это омут один, большой, глубокий, зовётся он Илпи-ма, — пояснил дедок. — Понял? Илпи-ма.

— Илпи-ма. И что? Там хороший налим водится? — уточняет Саблин.

— Нет, — дед снова раздражается. — Какой ещё налим, чего ты мне тут про налимов про своих… Там бегемотов тьма… Омут же… Его вообще сторонкой обходить надо по мелкой воде. Но с востока от омута есть возвышенность, хорошая земля, вся в ивах, а на ней — крепкий бетонный блок. Его не сразу видно за рогозом. То бывшая застава. Говорят, стоит она там с тех времен, когда болото ещё было небольшим. О ней мало кто знает, только наши, да и то все уже старики. Дверь заперта изнутри, но ворота для лодок… Они низом в воду уходят, стоят в воде, и под них можно поднырнуть, понял? Поднырнуть и открыть. Поднырнул под них — и ты уже на заставе. Понял меня, урядник?

— Понял, — кивает Аким.

— Если вдруг прижмут вас, то там отсидеться можете, — продолжает дед. — А ну ещё раз скажи координаты…

— Шестьдесят четыре, семьсот четыре, шестьдесят семь, семьсот четыре, повторил Саблин.

— Вот-вот, молодец, и запомни их, — сказал дедок. — Ну, езжайте, а я пойду пропью твой пятак, у нас рюмочная работает круглосуточно.

— Спасибо, отец, — сказал ему вслед Саблин.

— Бывайте, сынки, — старик обернулся и перекрестил их лодку.

Прапорщик сел в свою посудину и оттолкнул её от мостушки, а Вася и спрашивает у него:

— Ты ему пятак, что ли, дал?

— Угу, — отвечает Саблин.

— Старый он… Упьётся до смерти на пятак-то, — разумно рассуждает Ряжкин.

— Ну… Если будет пить без закуски, — прикидывает Аким. И тут же спрашивает: — Денис, ну что, дойдём до Горок за двое суток, если будем меняться и спать прямо тут, если останавливаться на ночь не будем?

Луч лампы находит проход среди стен растительности, лодка идёт прямо в узкий коридор из рогоза, мотор тарахтит на самых малых оборотах, и Денис поначалу не отвечает, а лишь качает головой: нет. Но потом поясняет.

— Это вряд ли… Тут глубины сначала будут небольшие. Рогоз плотный пойдёт, проток мало будет, а ряски много. А через сутки, как ближе к Оби подойдём, так ещё и омуты начнутся… Течение начнётся… Сносить на север будет… Там тоже хороших оборотов не удержать… А ночью лучше на земле быть, на твёрдой. Тем более… — тут он замолкает и снова качает головой. — Нет, за двое суток до Оби не поспеем.

— Ладно, найдём островок для ночёвки, — произносит Саблин. — Главное, чтобы выдр не было.

— Найдём, — подтверждает Калмыков. — Найдём без выдр.

«Ладно, пойдём… В болоте нам всем ночевать не впервой… Посмотрим…».

Саблин готов к длинной и тяжкой дороге, да и те казаки, что идут с ним, тоже. Он был в них уверен.

Глава 25–26

Глава 25

— Всё, больше приёма нет! Всё «живое» осталось там… — сказал Ряжкин, указав рукой на юго-восток, в сторону Ягельной. Он расположился с рацией и блоком РЭБ в середине лодки. И по-военному доложил: — Эфир чист, только радиомаяк третьей заставы. В поле видимости РЭБ электромагнитных импульсов нет.

И так как Станция пришлых теперь осталась позади, Денис сменил курс, стал брать севернее. На Горки.

Саблин вглядывался в окружавший его недружелюбный мир. Рогоз тут тёмный, весь в пыльце, растёт плотно, протоки оставляя для прохода узкие, да и в протоках вырывается из воды пучками так, что Калмыков больших оборотов не держит. Ему приходилось всё время маневрировать. Ряски тут немного, но вот тина, она везде, серая её масса лежит прямо под поверхностью воды, сантиметрах в десяти, Денису время от времени приходится резко прибавлять газа, чтобы освободить от налипавшей тины винт мотора.

Калмыков, конечно, был прав: с такой скоростью за два дня до Горок им не дойти.

Теперь Аким вспоминал эти места. По молодости сюда наведывался с товарищами. Пока был не женат или пока жена была молода. Так же, как и Денис Калмыков, хотел заработать денег, хотел налимов брать, или драгоценных черепах, хотел привозить в Преображенскую полные садки улиток. Тут, на отмелях вдоль русел рек, на течениях, они хорошо плодились. Тогда прапорщик был молод, и две недели в болоте не казались ему слишком утомительными. А деньги здесь можно было — при удаче, конечно, — заработать неплохие. Потом пошли дети, живность, за участками нужно было следить. Налимы, черепахи и улитки… Ну, это конечно, не так выгодно, но зато недалеко от дома на скользких стекляшках и с уродливых карасей можно было иметь приличный доход, если уметь их добывать. А он умел.

И теперь эти далёкие от дома воды казались ему нехорошими, опасными. Повезло ему, что Вася вспомнил про Дениса Калмыкова. Тот в этих местах бывал часто. Прапорщик оборачивается назад и, переложив свою двустволку на правый локоть, говорит:

— Денис!

— Ась? — откликается тот с кормы.

— А как же ты один тут ходишь?

Калмыков отвечает не сразу, думает, что ли, и потом говорит:

— Да так и хожу. Ружьишко к колену приставлю, винтовочку с предохранителя сниму, на дно рядом положу, да и иду помаленьку.

— Бакланы?

— Ага… Их тут немного, стаи небольшие, но бывают яростные, особенно в дожди, от голода, тогда с ними держи ухо востро, — сообщает Калмыков. — И выдры тоже, но их в рогозе сразу слышно, сильно шуршат, и ходят они поодиночке… Так что бакланы тут поопаснее будут. Но хуже всего тут крабы…

— Ну, крабы и у нас злые… — замечает Ряжкин.

— Нет, Вася, не скажи, — не соглашается с ним Денис. — Тут они лютые, все, как на подбор, по два-три кило весу будут, стоит к берегу встать и не углядеть, как они уже на лодку взобрались, тент прожгли и там вещи жрут. Я как-то устал и прилёг к утру, и без внимания… Так они тут же тент прожгли, в лодку влезли, один мне сапог прожёг, я проснулся от того, что кислота ногу обжигает, а ещё один проводку от фонаря к генератору обглодал, половину изоляции сожрал, а у меня другой проволоки не было, а без носового фонаря попробуй поплавай поутру. Пришлось до ближайшего посёлка тащиться. Ремонтировался там.

«Отчаянный человек».

— Ладно, Денис, — говорит Саблин, а сам рассматривает товарища: и КХЗ у того весь штопаный-перештопанный, и маска старая, и башмаки, кажется, ещё те, что прожёг ему краб. Если так, Аким не удивился бы. — Давай поменяемся… Отдохни, перекури.

— Да я и не устал, — отвечает Калмыков. — Я привычный.

Так они и идут не спеша по бескрайнему болоту, что появилось на месте вечной мерзлоты.

К вечеру, пока ещё не стемнело, стали искать себе островок для ночлега, и нашли небольшой, поросший ивой и рогозом. Обошли… Ни выдр, ни шершней на нём не было, шершни вообще нечасто забираются так глубоко в болото, зато весь песок был усеян скорлупой карасиных яиц. Видно, рыба выходит сюда ночами откладывать яйца. А крабы ею и яйцами ужинали.

— Ты глянь, сколько тут карася! — удивляется Ряжкин. — Слышь, Аким, а стекляшки со щукой тут много, как ты думаешь?

— Немало, — отвечает Саблин. — Тины тут сколько угодно, амёбы сантиметров пять на поверхности, не меньше, и ловить здесь рыбу некому… Чего же ей тут не быть? Так что… Должна быть тут рыба.

Стало темнеть, на болото опускалась ночь. Прилетел почти не пыльный, слабый тут, в болоте, вечерний заряд, он стряхнул пыльцу с рогоза и ивы. После казаки поужинали, помылись немного, накрыли лодку брезентом, соорудив себе привычный для болотных рыбаков ночлег, разбились на караулы и стали готовиться ко сну. Первым нёс караул Денис. Он уселся рядом с лодкой на теплый песок с винтовкой. И покуривал. Под брезентом можно было снять респиратор, но было душно, да ещё и работающие рация и блок РЭБ добавляли тепла. Саблин решил вылезти и облиться водой, не питьевой, болотной, фильтрованной, воды у них было в достатке; он, отмахиваясь от насекомых, от которых гудит воздух, стал лить на себя, прямо на гимнастерку, воду, и вдруг остановился, заметив на востоке фиолетовый столб, уходящий в чёрное небо, к звёздам.

— Денис, видал? — спрашивает прапорщик.

— Чего? — уточняет Денис.

— Над Станцией зарево. Видал, как полыхает?

— А, антенны горят, да… Сегодня отменно полыхают, — говорит Калмыков. — Обычно так ярко они не светятся.

— Сколько мы от Станции прошли? — прикидывает Саблин. — Километров двести?

— Ну, от Ягельной мы прошли километров сто семьдесят, а от Ягельной до Станции по прямой, по-моему… километра двадцать три будет. Где-то двести…

— Двести километров, а как видно…

К ним из лодки вылез и Ряжкин, он тоже уставился на фиолетовый столб и тоже удивился:

— Ты глянь какой! Никогда такого не видал. Мы же рядом проходили, в Ягельной ночевали… Такого не было…

— Не было… Нужно будет на обратном пути спросить у казаков на заставах, чего это они так нынче полыхают, — говорит Денис.

— А в Ягельной, наверное, сейчас почти как днём светло, — продолжает Василий. — Что же там за энергии такие?

— Мне как-то предлагали сходить узнать, что там за энергии, — вспоминает Саблин.

— Кто это тебе предлагал? — удивляется Денис.

— Городские, — за Саблина отвечает Ряжкин. — Аким одно время работал на них…

— Это ты тогда такую лодку купил? — спрашивает Калмыков.

— Угу, — прапорщик не хочет продолжать эту тему. Уж больно ему не нравились те времена.

А тут кстати Денис светит фонарём на корму лодки и тут же вскидывает винтовку, хлопает короткий выстрел, и краб, что карабкался на лодку, разлетаясь на куски, падает в болото.

— Ладно, пошли спать, — Саблин выливает на себя воду, а всё, что осталось, льёт на Василия, и они лезут под брезент.

* * *

Последний караул, с часу ночи до трёх, нёс сам Саблин. Антенны над станцией подугасли, теперь лиловый столб не был столь ярким. А после полуночи оживились крабы и караси. Караси, плоские и неповоротливые в своих сегментированных панцирях, выползали из воды на песок медленно, ещё и хлюпали на мелководье. Их было и видно, и слышно. Аким не трогал эту полезную живность.

«Хороший здесь карась, пусть размножается».

Пятью такими рыбинами он мог дня три кормить своих свиней, почти не расходуя кукурузы. Не сказать, что свиньи и куры любили такую еду, но, когда голод побеждал, ели, жевали, хрустя панцирями рыб.

А после полуночи полезли и крабы. Дробовик, а тем более ружьё десятого калибра, бьёт так, что сразу разбудит казаков в лодке, да и мощные патроны на такую подлую мелочь, как краб, расходовать было жалко. Поэтому Аким взял «Т-10–20» Дениса. Хлопок у винтовки лёгкий, а крабу хватит за глаза. И за свой караул он убил девять-десять, а может, и одиннадцать гадов, что пытались взобраться на лодку. Только брызги разлетались кислотные, после которых, как он потом выяснил, на брезенте появились маленькие круглые дыры.

В три утра он поднял своих товарищей: пора ехать. Те встали и собрались, умылись, поели буквально за десять минут, а потом столкнули лодку с берега и пошли дальше по предрассветной темноте на запад, на Горки.

Глава 26

А после короткой остановки на обед и заправку двигателя, где- то после полудня, глубины стали расти. Вместо тины пошла ряска, а рогоза становилось меньше. Теперь Аким уже вспоминал эти большие участки открытой воды, затянутые только ряской.

Он взглянул на Калмыкова.

— Скоро омуты пойдут?

— К вечеру, — кивал тот.

Теперь, когда всё время маневрировать и пробираться через протоки было почти не нужно, Денис держал высокие обороты, и говорить стало заметно сложнее. Лодка теперь шла быстрее. А к их короткому разговору подключился и Ряжкин.

— Места глухие! — прокричал он.

— Глухие? — уточнил Саблин.

— Сколько едем — ни слова в эфире! Словно людей вообще тут нет!

— Тут всегда так! — кричал ему в ответ Калмыков. — Иной раз три дня едешь, ни одной лодки не встретишь. Поэтому я сам по берегу хожу, поближе к людям.

— Денис, а страшно тебе тут не бывает⁈ — кричит ему Василий.

— Страшно… Страшно — нет, — отвечает Калмыков. А потом, помолчав, добавляет: — Но тоскливо бывает, — и уточняет: — По ночам так оно особенно. Мошкара шуршит, рогоз ветром качает, а в нём кто-то чавкает… Крабы опять же… А вокруг никого, даже слово некому сказать… Тут да, тоска случается.

«Тоска случается…».

Аким глядит на этого невысокого и, можно сказать, щуплого казака в старом КХЗ, видит его блеклые, серые глаза, и в который раз удивляется ему.

«Отчаянный он человек!».

* * *

Первый раз за всё путешествие они увидели стаю бакланов, девять тварей плавали на открытой воде, ловили рыбу. Аким даже не поднял ружья. Бакланы их заметили и затявкали угрожающе, но за лодкой не погнались, были, наверное, сытые, а может, это был какой-то другой вид. Выглядели они немного иначе, чем те, что водились у Болотной.

А потом открытого пространства стало появляться всё больше, рогоз мельчал, он уже не застилал своими стенами все горизонты, даже светлее стало. И пошли омуты, места, где глубины были больше десяти метров. В этих ямах и обитала крупная рыба. Большие щуки в два центнера весом, ценные налимы… Именно из ям они выходили на мелководье, тут же могли таиться и короли болот — бегемоты. Но те омуты, что стали появляться, скорее всего, были ещё малы для бегемотов. А открытой воды становилось заметно больше, Денис, уже не стесняясь, прибавлял газа. Он вёл лодку уверенно, обходя поля ряски и пучки рогоза. Старался держаться на чистой воде. То здесь, то там из воды торчали камни, за верхушки которых тут же цеплялось какое-то зеленое, не похожее на всю болотную фауну, растение. В болоте всё бурое и серое; зелёные цвета, конечно, тоже встречаются, но они не насыщенные, как эти. Да и в песках зелёный был редкостью, только кактусы имели разные оттенки этого цвета. А тут вон какие яркие странные стебли примостились на макушке красного валуна.

Ещё до наступления вечера, когда Калмыков наконец согласился уступить Акиму место у руля, он сказал:

— Аким, я здешние места не знаю, я к Оби по берегу хожу, лучше нам ночлег поискать заранее.

Заранее. Конечно, хочется пройти засветло больше, но и искать в темноте крошечный кусочек суши — ещё то занятие. Тут нужно было найти золотую середину.

— Может, на карте что есть? Сейчас взгляну, — предложил Ряжкин и полез в планшет.

Денис присел рядом с ним, а Саблин продолжал управлять лодкой. Вообще-то он сильно сомневался в этой затее: если берега болота были картографированы хорошо, то кто мог составить карту центра болота, кому это нужно? Он решил снизить скорость и просто внимательнее оглядывать то пространство, что теперь открывалось перед ними. И, конечно, они нашли островок; солнце едва стало клониться к горизонту на востоке, а он заприметил яркое зелёное пятно в серо-буром пейзаже болота.

— Денис! Никак суша.

— Она! — кричал ему Калмыков.

И Саблин направил лодку к земле. В ушах после целого дня работы мотора ещё несколько минут стоит лёгкий звон. Казаки вылазят на берег, держа оружие наизготовку. Оглядываются: всё тут непривычное, зелёное. Заодно разминают тела и потягиваются. Саблин в молодости видал и зелень, и даже деревья. Он бывал на Камне. Пару раз с Савченко ходил. Но с тех пор прошло много лет. Теперь для него всё было в новинку, впрочем, как и для его спутников.

— Едкое какое, аж глаз режет, — жаловался Ряжкин.

— Это сейчас ещё выгорело всё, — замечает Аким, оглядываясь, — а вот в сезон дождей и вправду глаз режет.

Хотя так далеко от берега осы бывают редко, они всё равно замирали и прислушивались. Мало ли. Если услышат характерный гул — придётся надевать броню…

Да, тут было всё иное, болотная ива повыше будет, и акация тут другая. Растения совсем иные. Даже рогоз, что рос вокруг этого островка, и тот был не такой. Шершней тут не оказалось. Правда, им пришлось решить один неприятный вопрос. На острове проживали выдры, Аким нашёл нору, следы привели, а возле неё они были ещё и свежие, разные по размеру.

— Выводок тут у неё, — сразу определил Саблин.

— Точно, — согласился с ним Василий.

Возле норы было крошево из панцирей крабов и хитиновых пластин карасей. А ты ещё попробуй расколи крабу панцирь. А тут их просто крошили.

Оставаться рядом с норой этого отлично плавающего, очень быстрого насекомого в тридцать кило хитина и ярости было опасно. Никому бы не хотелось увидать ночью рядом с собой его страшные жвала или похожие на пики фаланги его передних лап, которые запросто прокалывали человека вместе с КХЗ. И поэтому пока Ряжкин и Саблин держали нору под прицелом, Калмыков, разорвав брикет тротила и достав из него одну пачку, снабдил ее сначала взрывателем, а затем закинул ее в нору выдры.

Пу-хххх…

Серый дым с парой языков пламени и целая куча песка вырвались из норы. И её не стало.

— Ну, кажись всё, — произнёс Денис удовлетворённо.

— Хорошо бы, — с некоторым сомнением отвечал ему Василий. — Панцири у них крепкие — жуть; как бы не откопались. Надо повнимательнее быть.

С ним, конечно, никто спорить не стал. Все знали, что пренебрежительного к себе отношения выдры не прощают.

— Жаль, что мин не взяли, — сетовал Денис. — Поставили бы вот тут у норы на ночь — спокойнее было бы.

Мины? Да, пара штук не помешала бы, у пластуна, по идее, должна быть пара мин в лодке, но кто же знал, не на войну же ехали. Ехали просто забрать товар.

Но выдра за ночь так из заваленной норы и не выбралась, и ночью, если не считать полутора десятков крабов, их никто не беспокоил.

А к трём часам утра, выспавшись как следует, они завели мотор и снова не спеша пошли по болоту, пока не стало светать, а там Калмыков, который просто никому не хотел уступать место у руля, уже стал выжимать из мотора как следует. И Аким отмечал для себя, что не только рогоза становилось меньше, но и тины и ряски поубавилось.

И это был верный признак…

Течение.

Тут Ряжкин к нему обернулся и, показав на рацию, прокричал:

— Болтает кто-то!

Рация, молчавшая почти двое суток, оживала, а это значило, что в тридцати километрах от них уже были люди. А ещё через некоторое время Василий добавил:

— На всех частотах трёп стоит, — он смеётся. — Ругается народ…

И почти сразу за этим Денис поднял руку и указал на большой — если не сказать огромный — открытый, бликующий на солнце участок, что простирался перед ними, и прокричал:

— Казаки! Обь скоро!

И тут уже он не стал сдерживаться и выкрутил газ до упора. Зычно ревевший до этого мотор вдруг перешёл на высокий и резкий звук, почти что визг. Корма присаживается в воду, а за нею сразу появляется мутно-жёлтый бурун, и он чуть не выше борта. Саблин даже подивился своему мотору. И стал немного переживать за его сохранность. Он никогда не выжимал из мотора таких оборотов. Ему такие скорости на рыбалке и не нужны были, да и разогнаться там в протоках, между стен рогоза, в ряске, тине и среди многочисленных отмелей, было негде… А тут лодка просто летела по воде, а может быть, даже над водой… Нос задран вверх, судёнышко перегружено, а всё равно ритмично подпрыгивает, словно пытается оторваться от воды и взлететь. И Саблин, и Ряжкин поглядели на Дениса, и даже через запылённые стекла маски Саблин разглядел горящие глаза Калмыкова…

«Ох и чумной… Дорвался до мощного мотора, как до игрушки… Как Олег мой, ей-богу!».

И тогда он заорал, пытаясь перекричать визжащий мотор, даже респиратор оттянул для этого:

— Денис! Обороты сбавь малость! — и показал рукой: сбавляй! — Движок запорешь!

Калмыков, может, и не расслышал его, но всё понял и чуть снизил обороты. Тем не менее, он тоже оттянул маску и прокричал в ответ:

— Тут течение!.. И омуты пошли!..

Любому ясно, что самый безопасный способ тут перемещаться — держать хорошие обороты. Казаки это знали, авось не новички в лодке сидели, и Саблин кивнул: это понятно, но всё равно полегче… Денис кивнул ему в ответ: как скажешь, так и пошёл дальше на тех оборотах, что были. Хотя Аким видел, что ему хочется, хочется ещё раз крутануть акселератор до упора. Чтобы мотор снова звенел над всей рекой. Впрочем, Калмыков и сам прекрасно понимал, что если запороть мотор тут, на почти открытой и уже глубокой воде, то… Ничего хуже и быть не может. А слева от них — огромное пространство блестящей на солнце воды. Справа — рогоз и ряска, и Калмыков старается далеко от малой воды не отходить, но и особо не жаться к мелководью, чтобы держать хорошую скорость.

Аким оглядывается и видит вдалеке, прямо среди воды, над рогозом, возвышающиеся серые коробки зданий. Саблин и сам догадывается, что это скорее всего не так, что если это Горки, солнце будет не там, но желает убедиться, знать наверняка.

— Денис! — кричит он и указывает рукой. — А вот там не Горки?

Калмыков, да и Ряжкин поворачивают головы в ту сторону. И тут же Денис качает головой: нет. А Василий, заглядывая в планшет, сверяется и тоже кричит:

— Нет, это Лопхари!.. До Горок ещё километров двадцать! — он машет рукой на север. — Туда…

Саблин открывает ящик со своим доспехом, достаёт оттуда ультракарбоновую «кожу», осматривает, начинает раздеваться.

— Что⁈ Одеваемся⁈ — кричит ему Ряжкин.

Аким молча кивает: да, пора.

* * *

Обь великая. Тут только, первый раз за то время, что ушли из Ягельной, встретили лодку с двумя рыбаками, поприветствовали друг друга. А рыбачки, кажется, подивились тому, что мимо них пронеслась лодка с военными в броне.

Теперь у руля Саблин, он и Ряжкин уже облачены в доспех. Денис сидит впереди и уже крепит «голени». Тоже почти готов. Минута за минутой, минута за минутой летит лодка над водою. Связь проверили, и теперь, когда уже не нужно перекрикивать двигатель, Вася и Денис разговаривают.

— А ты в Горках-то бывал? — интересуется Ряжкин.

— Пару-тройку раз… В том годе — последний… Был тут рядом, нашёл на мель, винт погнул, вал погнул… Заезжал ремонтироваться, — рассказывает Калмыков.

— И что там? — продолжает интересоваться Ряжкин.

— Худое место.

— А чего?

— Сволочи разной много. Пока отходил… туда-сюда… из лодки топливо, полторы канистры, украли.

— Отходил? — даже через рацию шлема Саблин чувствует, что Василий усмехается. — Да ты там водочку пил либо? Выпивал, пока тебе вал правили.

— Ну, выпил малость, — признаётся Денис.

И тут Василий, сидя в середине лодки у своего оборудования, оживился, заёрзал на месте и, поглядев на Акима, говорит:

— Устойчивые множественные радиопередачи, пять и шесть километров, север ровно.

— Так это Горки, — говорит Денис. Он уже закончил одеваться и теперь, как и его товарищи, полностью в броне.

— Рации работают, — добавляет Ряжкин. — Четыре штуки, и это только на передаче. Может, там случилось что… — размышляет он вслух. — А может, там всегда так.

Аким молчит. Он не знает, как тут всегда. Он думает. Да и Денис тоже, видимо, не знает.

Они отлично идут, открытая вода — это всегда хороший ход. И места тут обжитые, на одной из отмелей прапорщик замечает лотки — ловушки на ерша. Да и людей всё больше им попадается. Одна лодка проплыла, а потом и вторая. Вторая была большая. И народа в ней было шесть человек. И народишко тот был вооружённый. Глазели они на казаков с интересом. А лодка меж тем у них шла весьма бодро, несмотря на свою величину. На корме у неё два хороших двигателя.

И едва эта лодка прошла мимо, Вася и спросил:

— Слышь, Аким, а нам нужно в эти Горки заходить? Есть там у тебя дела? Или, может, сразу на Мужи двинем?

И мысль эта показалась Саблину весьма здравой. Ему тоже не понравились людишки в последней лодке, что разминулась с ними. Он много лет не бывал в этих местах, но ещё с молодости помнил тот не очень надёжный и не очень приятный народ, что тут собирался. И рассказы Дениса о сволочах и ворах его нисколько не удивляли. Но был один нюанс.

— Зайти придётся, — произнёс он. — Масла у нас меньше канистры.

Тут с ним никто спорить не стал. Оказаться на том, на левом берегу без запаса топлива никому не хотелось. Мало ли что…

Глава 27–41

Глава 27

Горки. Название соответствовало месту. Болото и река не смогли выжить отсюда людей из-за десятка возвышенностей, которые тянулись вдоль русла реки и на которых и располагались здания. Облепленные панелями и ветряками дома ютились, теснились, жались один к другому, дорастая до трёх этажей. Кажется, и жить тут особо негде, но, прикинув, Аким понял, что народу здесь проживает больше, чем в Болотной. Намного больше.

Между возвышенностями иногда были проложены мостки, но чаще между ними нужно было плавать. Посему вокруг были лодки. Десятки самых разнообразных лодок. Саблину понравилось то, что рогоз везде вокруг островков был срезан. Из воды торчали лишь обрубки. Значит, кто-то тут следил за этим, а значит, тут должен был быть какой-то порядок. И, словно уловив его мысли, Ряжкин говорит:

— Рогоз вырубили… Молодцы.

— Это у них тут дело обязательное, — объяснил Калмыков. — Когда в прошлом годе я тут был, тоже рогоз был порублен. У них Свуль за тем следит.

— Кто следит? — сразу не понял Ряжкин.

— Свуль… Это у них так зовут главаря местного, — объясняет Денис. — Он у них тут выборный.

— Типа нашего станичного кошевого?

— Ага. А ещё он судья тутошний.

— Свуль, — хмыкнул Ряжкин. Он всё ещё не понимает. — Свуль… Это что, должность такая или имя?

Но Калмыков ему этого разъяснить не смог:

— Да хрен их тут поймёшь. Я ж не видел его никогда, этого Свуля.

Почти сразу от реки, на одном длинном островке, возвышалось двухэтажное здание. А рядом с ним, у мостушек с двумя десятками лодок, стоял кривенький сарай, а над ним — большой пластиковый щит, тоже покосившийся, а на щите — надпись кривыми буквами: «Масло». Туда на малых оборотах и повёл свою лодку Саблин. Оглядывая всё вокруг, он то и дело менял зум камер, чтобы разглядеть всё получше, а сам говорил товарищам:

— Купим две канистры и сразу пойдём дальше.

— А тут котлеты из саранчи хорошие дают, тыкву распаренную, — заметил со вздохом Калмыков.

Саблину и самому, конечно, надоел кукурузный крахмал и семечки из тыквы, что ели они последние два дня.

— Да, опять же нужник нормальный нужен, и помыться хочется, — заметил Ряжкин.

— Да где это всё искать, — сомневался Аким. — Проваландаемся тут дотемна, потом ночевать придётся.

— Нет, всё тут, в этом доме, — сказал Денис. — Тут у них и главный, и столовка тут, и умывальни. За час управимся.

— Ладно, — согласился прапорщик, оглядывая самое большое здание островка и направляя лодку к свободному месту у мостушки, — но лодку без присмотра не бросаем.

— Есть лодку без присмотра не бросать, — оживился Денис.

А по мосткам, увидав их, уже бежал к лодке паренёк лет тринадцати-четырнадцати и, подбежав, прокричал:

— Кидай фал, привяжу вас!

Одежда на нём была плохонькой, респиратор — старым, а очков, перчаток и ботинок не было вообще.

— Мы сами, — через внешний динамик ответил ему Калмыков, но было поздно. Василий уже кинул парню верёвку: привязывай, раз ты такой проворный.

— Зря ты ему дал, — бубнит Денис, — теперь он денег просить будет.

И тот схватил её, подтянул лодку поближе и стал привязывать хитрым узлом, а сам смотрел, что там есть в приплывшей лодке, и болтал при этом:

— Здравы будьте, господа казаки, а не нужно ли вам вещи из лодки до комнат вынести?

— Нет, не нужно, — говорит Аким, выставляя на мостки две пустые канистры и вылезая из лодки. — Сходи со мной лучше за маслом. Канистры бери, — он оборачивается к Ряжкину. — Вась, Денис, вы помыться хотели, поесть — идите. Только недолго, я тут вас жду. Ехать нужно.

Парень тут же схватил канистры и пошёл за Саблиным. А Аким у него и спрашивает, поглядев на потрескавшиеся, грязные и страшные ступни ног:

— А что же ты без ботинок?

— Нет их у меня, украли, когда пьяный был, — беззаботно отвечает парень. — Ну так то ничего. Скоро Увар будет собирать ватагу, он мне купит, я с ним на Камень пойду за добром.

— Значит, у вас тут воруют? — уточняет Саблин.

— А как же… — босоногий, кажется, смеётся. — Место-то воровское, — Ии тут же говорит прапорщику. — А ты, казак, лучше мне денег дай, я тебе масла дешевле куплю.

— Нет.

— Ну и ладно, — не расстроился босоногий. — Слышь, казак, а как записаться в пластуны?

— Так нет ничего проще, — отвечает Саблин. — Езжай до любой казацкой станицы, записывайся в полк и иди в призыв, послужишь полгодика, покажешь себя, и общество решит, брать тебя к себе или не брать. Если поймут, что ты хороший воин, так сразу зачислят в реестр, а не поймут, так ещё в один призыв пойдёшь. А если запишут в полк, сразу надел земли получишь, подъёмных какую копейку, на лодку да на снасти.

— А броню сразу дадут? — интересуется паренёк.

— Первым делом, как в призыв начнёшь собираться, так тебе вахмистр из оружейки и выдаст, — и тут Аким усмехается: — Только ты не думай, что броню тебе спереть удастся.

— Думаешь, не получится? — честно интересуется парень.

На это Аким ничего ему не говорит, лишь ухмыляется; удальцы типа этого мальчишки тоже думали, что броню можно украсть. Пытались, Саблин о том слыхал. Он идёт дальше, перехватив дробовик поудобнее. Они наконец зашли в кривой сарайчик с надписью, а там противный, грубый такой дедок заправляет. Борода тощая, три волоска, седая, глаза раскосые и злые.

Кажется, Саблин ему сразу не приглянулся, и дед попросил с него денег почти в полтора раза больше, чем Аким отдал бы за топливо в той же Ягельной.

— Нескромно просишь, — заметил ему Аким, но так — беззлобно.

— Не нравится, — зло запыхтел дед, — езжай на юг, там, в станицах, у дружков своих казаков купишь себе дешевле.

— Казак, — шептал Акиму парень, — ты лучше заплати, больше у нас тут никто маслом не торгует.

Аким подумал пару секунд и его послушал, выложил требуемые деньги. А когда босоногий взял канистры и они вышли на улицу, Саблин у него и спросил:

— А чего это дед — казаков, что ли, не жалует?

— Не жалует, эт точно… Он же из ульминских татар, что из Когалыма; он говорил, что в молодости был богат, и его род был богат, а вы у них отбили угодья саранчёвые. А ещё сынка у него убили недавно. В прошлом годе, как раз в осенние дожди.

— Что-то ты, братец, брешешь, — отвечает ему Саблин. — Как могли болотные казаки отбить у когалымских татар барханы с саранчой. Где болота и где Когалым?

— Ну, может, не вы, может, это степные у него отбили угодья, — тут же находит, что сказать, парень, — видно, для него, что вы, что степные — всё одно. Да и было то лет сто назад, кто же теперь, кроме него, про то вспомнит?

Они вернулись к лодке, Саблин в неё спустился и, принимая канистры от босоногого, спросил:

— А кто же сына у него убил?

— А вот это точно ваши, болотные, — заверил его парень. — Тут в прошлом годе большой рейд наши устроили, за раз пять контролеров на Камне разобрали, ну и, когда уходили, стали через Обь переправляться как раз напротив станицы Обнинской… А за ними шли переделанные… Много их шло…

— То в сентябре было? — вспомнил Аким. Событие было громким. Тогда по всем болотным станицам прошёл слух, что большой отряд переделанных напал на станицу Обнинскую. Атаман Болотной даже начал было собирать охотников братам в помощь, но всё улеглось.

— Точно, в сентябре, — подтверждает босоногий. — Тогда из Салехарда к обнинским пришли военные, только тогда все переделанные отошли. А обнинские казаки с тех пор воспрещают мимо их станицы нашим ходить. А кто идёт вдоль их берега, тех беспощадно топят. Вот и Джамбулатку его так потопили, вот он и злобствует на казаков.

— Ясно, — говорит Аким и ждёт, а паренёк не уходит. — Ты никак денег хочешь?

— Да уж за труды… — говорит босоногий и протягивает руку.

— И сколько же тебе дать за труды? — Саблин лезет в внутренний карман пыльника.

— Да хоть пятачок!

— Хоть? — прапорщик замер от такого пожелания. — Это что же… Пять копеек за пятнадцать минут? Это двадцать копеек за час? — он, командир взвода, даже в зоне боевого соприкосновения с противником такого жалования не получал. — А не жирно?

— Эх, казаки, болотные, — качает босоногий головой с сожалением, но протянутую руку не убирает. — Прижимистый вы народ. Ну, дай хоть три копейки, не зря же я старался.

— Двух хватит, — говорит Аким и ссыпает из своей бронированной перчатки в маленькую грязную ладонь босоногого две небольшие железные монетки.

А солнце уже было в зените, пекло яростно; хорошо, что броня и кольчуга закрывали его от пекла. Он добавил себе хладогена в кольчугу и с удовольствием полез в мотор. Снял крышку, проверил масло, открыл карбюратор, потом снял крышку с блока зажигания, посмотрел свечи, на стартере протёр контакты, залил бак до краёв.

Он любил заниматься своим мотором, да и лодкой в целом, вот только теперь он немного торопился, им ещё нужно было сегодня пересечь Обь и до темноты пройти километров двадцать-тридцать. А эти двое, вот молодцы… Ушли мыться — и с концами.

Наконец появился Денис, пришёл, залез в лодку и говорит:

— Пост принял. Иди, господин прапорщик, выпей хоть чаю с хлебцем. А я покараулю.

В этой его речи Саблину послышались новые, игривые нотки, и тогда он спросил:

— А Вася где?

— Так это… он, как войсковой атаман, болотом, значится, брезгует, занял тамошний нужник и отказывается его покидать, — Калмыков явно посмеивался там у себя в шлеме. — Хоть его уже и просят.

— Ладно, схожу, — говорит Аким и вылазит из лодки. Он боялся, что в свете последних событий, местных людей с казаками станицы Обнинской, у Васи мог выйти какой конфликт. Но его опасения оказались напрасными. Когда он зашёл в большое здание, то первым делом увидал Ряжкина у прилавка, за которым разливала водку по рюмкам грудастая женщина с синими опухолями на лице. Ряжкин же привольно опирался на прилавок, прислонив к нему и винтовку. Шлем он откинул на затылок и о чём-то болтал с грудастой. Болтал весьма беззаботно. А ещё Саблин быстро окинул взглядом присутствующих. Окинул и поразился их разнообразию.

«Ишь ты! Каков тут народец».

И вправду, ему было чему удивляться. Люди, выпивавшие, евшие, болтавшие и спавшие тут, и вправду отличались от тех, что жили в станицах; даже меж собой они заметно различались. Многие из них были раздеты до пояса, некоторые босые, как мальчишка на пристани. Были среди них жилистые, как крепкий капроновый канат, были и просто мощные, а были рыхлые, почти жирные. Лица, волосы, головы, и те были у них разные. Саблин даже увеличил зум камер, чтобы рассмотреть глаза одного из выпивавших. Уж больно они были необычные, вернее, один-то глаз был такой же, как и у всех других, а второй глаз был чёрный, без зрачка. Ещё у одного типа с угловатой головой прямо из-за уха выходили два проводка, красный и жёлтый, и уходили куда-то под его жилет. Были у Акима в станице старики, которым вставляли всякие синтетические органы, из этих стариков тоже торчали провода питания, но чтобы вот так, прямо из черепа… А у ещё одного типа вместо правого глаза была — ну, Аким так подумал — инфракрасная камера, она была закреплена у него на лице при помощи металлической пластины, которая закрывала часть лба и скулу под глазом. Были тут и женщины. В основном немолодые, сильно крашеные, тронутые проказой. Они курили, смеялись громко. А ноги у всех голые. Саблин подумал, что в их Болотной даже девки кабацкие, даже они не такие, как здешние. В общем, всё тут было не так и все тут были другие. А ещё Аким думал, что в те времена, когда он ходил с Савченко на промысел, ничего подобного в этих местах ещё не было. И местный люд был тут… попроще, что ли…

Прапорщик подошёл к Василию и сказал беззлобно:

— Я вас жду, а вы тут водку выпиваете.

И Василий сразу ответил, но при этом говорил он не Акиму, а женщине:

— Ну вот… Что я говорил?

После этого радист взял рюмку и сразу выпил.

А буфетчица… Она смерила Акима взглядом человека опытного и, душевно улыбнувшись ему опухшей от проказы нижней губой, прошепелявила:

— Так вы тоже выпейте, господин прапорщик, — и пододвинула к нему наполненную рюмку.

Глава 28

Аким шлем-то откинул, но водку пить не стал, отодвинул рюмку:

— Благодарствую, но некогда, нам ещё ехать.

— Это вам до Мужей, что ли? — сразу сообразила баба. — Так вы ещё дотемна успеете. Времени у вас полно. Тут три часа хода всего.

«До Мужей⁈ Откуда она узнала⁈».

И тут Саблин делает глупость, он поворачивается к Василию, ничего не говорит ему, но этого и не нужно, взгляд прапорщика и так красноречив: вы, что ли, ей сболтнули?

А Вася ведёт себя ещё глупее, он удивлён и трясёт головой: я ни сном ни духом… Понятия не имею, откуда она знает.

— Ладно, пошли, — говорит Саблин, поворачивается и чуть не сталкивается с человеком… человеком странного вида.

— Здравы будьте, господа казаки, — совсем по-станичному здоровается с ними человек, и ни по голосу, ни по виду Саблин не может распознать, кто перед ним, мужчина или женщина.

Комбинезон у него простой, на поясе армейский пистолет, а на лацкане прикреплена рация. Респиратор стянут вниз, болтается ниже подбородка, а на голове что-то типа обтягивающего капюшона. На человеке хорошие очки и наушники. Щетина на лице отсутствует, как будто не росла никогда. Но голос у человека заметно ниже женского, да и лицо тяжёлое. А глаза внимательные, карие. Он делает вид, что улыбается прапорщику, но на самом деле изучает его.

— И вам здравым быть, — машинально отвечает Саблин и, не желая продолжать разговор, хочет обойти человека.

Вот только тот прощаться не спешит и говорит Акиму:

— Меня зовут Свуль. Странное для этих мест имя, не правда ли?

«Значит, это не должность?».

— Нормальное… — буркнул Саблин. Он не нашёл ничего, что мог бы сказать ещё.

А Свуль продолжал… или продолжала, Саблин не мог точно сказать, с кем разговаривает:

— Казаки теперь у нас гости редкие. Не балуют нас.

А Акиму послышалось в словах этого человека что-то похожее на угрозу, что ли. Или на упрёк… На всякий случай он ещё раз быстрым взглядом обвёл столовую. Он уже прикинул, что делать, случись что… Первым делом надеть шлем, а там… У него на поясе в специальных креплениях то, что и всегда при пластунах. Гранаты. На сей раз осколочные — это «ФО-400». Крупная граната, гарантированно выдающая четыре сотни осколков. Против китайцев в броне малоэффективная, но в этих местах, против переделанных и людей без брони, как раз то, что надо. Он знал, куда ехал и специально взял с собой, помимо стандартных гранат, ещё и эти. Пары таких хватило бы с лишком, чтобы в этой столовой находящиеся тут были или убиты, или ранены, или контужены. А им с Васей в их шлемах вреда от «фэошек» не было бы никакого. Впрочем, этого им не понадобилось делать, так как собеседник продолжил, разглядев опознавательные знаки на его пыльнике:

— Второй полк? Вы, видно, издалека, господин прапорщик?

— Да, — говорит Аким. Он всё ещё хочет побыстрее уйти отсюда.

Но Свуль не даёт ему уйти своими вопросами:

— Видно, из-за Станции… Просто у нас казаки из Второго полка… Я и не помню, бывали ли… От самого Енисея приехали?

— Бывали, бывали, — уверяет его Аким. Всяко с Савченко кто-то из его станицы бывал здесь, просто Олег был умный и всегда просил убрать опознавательные знаки. — А от Енисея мы тоже не близко.

— Да, а может присядем и поговорим?.. — продолжает собеседник. — Я угощу вас, расскажу, какое у меня к вам дельце есть.

Саблин снова бросает взгляд мимо Свуля, на сей раз на Ряжкина, и тот это понимает абсолютно правильно и говорит, одним кивком головы накидывая шлем:

— Господин прапорщик, пора нам.

— Да, едем, — отвечает Аким; он тоже закрывает голову шлемом, но даже теперь его непонятный собеседник пытается его задержать, он говорит быстро:

— Господа казаки… Не торопитесь, прошу вас… У меня к вам дело. Хорошее дело, выгодное… Тут один очень опытный человек затевает одно предприятие, и два таких воина, как вы, могли бы очень ему помочь. Дело для вас плёвое, а деньги неплохие. Сто рублей на двоих. Может, вы захотите узнать, что за дело?

— Ты извини, мил человек, — отвечал ему Аким, он даже не хотел знать сути предлагаемого, — но у нас своё дело есть. Пора нам, прощай.

И пошёл к двери, а Вася, подхватив винтовку, загромыхал бронированными ботами за ним. Открывая дверь, он, не поворачиваясь, а через камеры заднего обзора взглянул назад, на этого Свуля. А тот так и стоял у прилавка, а грудастая тётка, навалившись на прилавок и глядя вслед казакам, что-то втолковывала ему. Или ей. И этот Свуль слушал её внимательно и тоже смотрел им вслед. Ну, или смотрела.

«Никак о нас говорят».

Они вышли на улицу, и Ряжкин спросил:

— Интересно, а что за дело она нам хотела предложить?

— «Она»? — удивился Саблин. — А я думал, это мужик.

— Может, и мужик, — не стал спорить Ряжкин. — Но за что она… он нам сто целковых предлагал? Хочу узнать, за какое дело тут такие деньги платят.

— В болото его дело, нам своё надо сделать, — отвечал ему Саблин, идя к пристани.

— Нет, ну это — оно понятно, просто интересно, — говорил радист.

— А вы других-то людей там видели? — интересуется прапорщик.

— Да, людишки там занятные, — тут же откликнулся Ряжкин. — По станицам я таких не видал. Да и здесь раньше таких не было. Или мало было. Не то что сегодня.

— А что за люди-то? — поинтересовался Калмыков, он явно не понимал, о чём говорят пришедшие товарищи.

— Э-эх, Денис-Денис… — Василий смеётся. — Ты как до водки дорвёшься, так вокруг себя никого и не видишь! Там даже если бы голые бабы или, к примеру, переделанные сидели, ты бы и не разглядел их…

— Да не-е… Баб бы я разглядел, — бурчит Денис.

А Саблин с Ряжкиным идут, посмеиваются.

Так они доходят до лодки, усаживаются в неё, а Калмыков тут же двигатель заводит. Но на сей раз Саблин ему говорит:

— Денис, дай-ка я поведу.

Им сейчас нужно было пересечь Обь, дело непростое, и прапорщик подумал, что он знает свою лодку и свой мотор, так что сделает это сам.

— Ну, поехали, — он стал выводить лодку по протокам между островов, с которых на них глазели разные люди. И тогда Аким добавил: — Дурное это место.

— А чего? — спросил у него Ряжкин. Он всё ещё был весел после посещения столовой, но уже сидел за своим оборудованием, включил его и что-то настраивал. — Место как место. Люди только странные малость, а так… Нормально…

— Водка дорогая, — сразу заметил ему Денис.

— А топливо? — добавил Саблин. — За две канистры отдал как за три.

— Да ты что⁈ — изумился такой дороговизне Ряжкин. — Вот паскудники, что творят!

— Да уж так, — заверил его Аким.

— Не нужно было такую цену давать, — сказал Калмыков. — Нужно было в другую лавку ехать.

— Да куда же ехать, если она тут одна у них, — отвечал прапорщик.

— Да как же одна? — теперь Денис удивлялся. — Тут ведь при каждой мостушке своя лавка, почитай, — и он указал перчаткой на проплывающую мимо них землю со зданиями. — Вон, Аким, глянь…

Саблин взглянул и… расстроился. Там действительно прямо в нескольких метрах от берега стоял хороший бетонный куб с железной дверью, и на нём была надпись: «Масло».

— Вот заразы, сопляк со стариком, объегорили, — прапорщик думал, что сказал это беззвучно, прошептал одними губами. Но он ошибся, произнес он это прямо в микрофон шлема, и его товарищи всё, конечно, расслышали. И Ряжкин теперь тихо давился от смеха, стараясь не рассмеяться в голос, да и Калмыков похихикивал тоже.

И Акиму было немного обидно.

«Хихикают, дураки!».

Тогда он прибавил оборотов, проскочил под мостками и, миновав целое поле срубленного до воды рогоза, вышел на чистую воду.

* * *

И тут солнце ударило ему в камеры, так било, что компьютер понизил яркость экранов. И немудрено, солнце висело уже на западе, прямо перед ними, и бликовало на огромном пространстве открытой воды.

И тут уже нужно было выжимать из мотора обороты. Он так и сделал. Реку лучше пересечь побыстрее, тем не менее выворачивать акселератор до упора Саблин не стал. Это Денис жал по полной. Мотор аж звенел в тот раз. Оно и понятно, мотор-то не его. А вот Аким свой мотор берёг: один из лучших двигателей, жалко его было так напрягать. Он, может, ещё Олегу послужит.

Но всё равно лодка шла по волнам так скоро, что аж брызги летели на выцветшие пыльники казаков. А то, что её сносило течением, так то ничего. Сносило её как раз к северу, а Мужи были за Обью именно там. Вернее, на северо-северо-западе.

Три, четыре, пять минут они летят по реке, и вот первое поле тины, а за нею берег, начинается рогоз; ещё немного, и Аким снижает обороты — всё, большая вода позади. Шесть минут — и они на правом берегу Оби. Тут ещё и ряски, и рогоза было немного, но на пути стали попадаться камни. Саблин не хотел на скорости налететь на тот, который из воды не видно. Он, не спеша маневрируя, стараясь не влезать в тину, повёл лодку на север.

И тут вдруг Василий, копавшийся в своём оборудовании, и говорит:

— Слышь, прапорщик, кажись, о нас говорили…

— О нас? Кто? — сразу насторожился Саблин.

— Хрен его знает кто, — отзывается радист. — Бродил по волнам и услышал последнее: «Всё, они на вашем берегу», а ему ответили: «Принял».

— А ещё что? — интересуется Аким.

— Всё. На этой волне тишина.

— Думаешь, это кто-то про нас говорил? — спросил Калмыков.

— Ничего я не думаю, — отвечает ему Ряжкин. И добавляет поучительно: — Радисту думать не положено, ему положено командиру доложить. И всё. Дальше пусть начальство думает.

А сам командир молчит. Уж больно всё это похоже на правду, а ещё его волнует то, что болото на этой стороне реки не совсем такое, как на той стороне, с которой они приехали. И он этого болота совсем не знает. С каких глубин тут вытягивается рогоз, насколько близко к нему можно подходить, прежде чем зацепишь винтом грунт. Он глядит за борт, а там в не такой, как в его болоте, воде шевелится течением не такая, как в его болоте, тина. И протоки тут занесены плотным слоем ряски. И не поймёшь, заплывая в неё, чем она закончится — выходом на открытую воду или заросшим тупиком. А Калмыков ещё говорит:

— Дерево впереди.

Дерево. И вправду, на какой-то кочке вытянулось хоть и тонкое, хлипкое, с вялой листвой, но настоящее дерево. И на нём, словно крупные капли крови, висят редкие ярко-красные ягоды.

Чудо чудное. В их местах, в болотах, все деревья — это… ну, кривая и корявая ива, мелкий дуб с ядовитыми листьями и плодами, верный признак ос, да колючая акация. Все они не более двух метров в высоту, а тут вон вытянулось — метров пять.

В общем, состояние прапорщика было насторожённое. И лодку он теперь уже не гнал. Нет, он не сомневался, что доберётся до Мужей, только теперь не был уверен, что поспеет туда до темноты.

И снова их с Денисом тревожит Василий, РЭБ-станция на приёме обнаружила присутствие.

— Импульс! Одиночный! Постоянный. Тысяча четыреста метров на северо-восток.

— Мотор? — сразу спрашивает Саблин.

— Мотор, — отвечает радист.

И тут уже Калмыков интересуется:

— К нам идёт?

Ряжкин не сразу откликается; замерев перед своими аппаратами, он ждёт пять секунд, шесть, и ещё через пару секунд наконец произносит:

— Да, идёт к нам.

Аким слышит, как Денис тяжело вздыхает, тут же подтягивает к себе винтовку и щёлкает предохранителем. Аким не раз замечал за другими казаками, как в минуты перед серьёзным делом они начинают дёргать предохранитель на оружии. Щёлк-щёлк. Гоняют его туда-сюда. Так и есть, Денис новым щелчком блокирует оружие. Это прапорщика немного раздражало в сослуживцах: ну какого хрена ты его дёргаешь? Но вспоминая, как он сам ведёт себя перед боем, как сжимает и разжимает раз сто свою руку в бронированной перчатке, старается товарищей не осуждать. Но сейчас Саблин себя контролирует. А тут снова заговорил радист:

— Импульс постоянный. Тысяча метров. Идёт встречным курсом, — и, погодя ещё несколько секунд, добавляет: — Аким, возьми к реке поближе — посмотрим, будут ли они менять курс.

Саблин так и делает. По большому счёту, он спокоен: у этих всяких, с проводами из головы и разными глазами, что ходят в набеги на технику пришлых, шансов против тяжёлых пехотинцев, заматеревших в бесконечной войне, мало. Броня есть броня, для обычного стрелкового оружия казаки почти неуязвимы. Может быть, конечно, что у тех, кто идёт к ним навстречу, есть двенадцатимиллиметровые винтовки или пулемёт… Но и тогда Саблин и его товарищи лёгкими целями не будут, им просто будет нужна суша. Да и воды их армированный пеноалюминий не боится. И в костюмах есть небольшой запас кислорода. Так что, даже окажись они все в воде, это ещё концом для них не станет. Тем более, что глубины здесь небольшие, несмотря на относительную близость огромной реки.

И снова пошли секунды. И снова Денис спрашивает Ряжкина:

— Вась? Ну что там?

— Сейчас… Погодь малость, Денис, — отвечает тот, не отрываясь от монитора станции.

Проходит ещё время, и только тогда Василий говорит:

— Импульс слева от нас. Двести пятьдесят метров на запад… Кажись, расходимся.

«Кажись».

Саблин молчит, всё так же не спеша ведёт лодку, не прибавляя газа. Но он ещё не расслабляется. Вдруг «импульс» сменит курс.

А Денис же отставляет винтовку, судя по всему, переводит дух.

Прапорщику даже кажется, что левым внешним микрофоном он улавливает звук проходящей мимо лодки, он выкручивает микрофон на максимум и, убедившись, что так оно и есть, успокаивается. Теперь он знает, что эта лодка для них не опасна, у неё неровный ход, и чтобы мотор не глох, хозяин всё время прибавляет газа, но тут же убавляет его, чтобы сильно не разгоняться в узких и мелких протоках. Нет, на таком моторе серьёзные люди на серьёзное дело не пойдут. Это точно.

— А моторчик-то троит у них! — Денис тоже слышит.

— Ага, — отвечает ему Василий. — Карбюратор накрутил, а на малых оборотах всё одно — глохнет. Вот и газует всё время. И ты глянь, на таком моторе он в болото пошёл, вот чудак!

Товарищи смеются. Лодка эта точно не опасна. Теперь уже у всех отлегло. И Саблин улыбается тоже.

«И вправду, чудак человек».

Глава 29

Деревья. Чем дальше отходили они от берега, тем чаще они появлялись. Едва где-то находился клочок твёрдого грунта, на нём росло дерево, или два, или несколько.

— Гляньте, а деревья-то тут разные, — говорил Калмыков, глядя по сторонам. — Листья у всех разные.

И вправду. Для людей болотных, которых в болоте растительное разнообразие не баловало, это было как минимум интересно.

— Может, тут и персики растут, — предположил Ряжкин. — Я бы персиков поел, а то пробовал их только из банки.

— А вдруг их и есть нельзя неконсервированные, — предположил Калмыков.

Саблин слушал их краем уха, сам же следил за тем, как меняется болото вокруг. Деревья, их и вправду становилось всё больше, а ещё становилось больше ряски. Чистой воды почти не осталось. Повсюду был этот ненадёжный зелёный ковёр, скрывающий воду, прячущий подводные опасности.

— Радиомаяк, двадцать семь километров, — доложил Ряжкин.

— То, наверное, и есть Мужи, — предположил Калмыков.

— Кажись, так, — согласился с ним Саблин, — ещё глубины тут маленькие.

Поэтому он и шёл на небольших оборотах. Дважды Ряжкин засекал электромагнитные импульсы, оба раза это были моторы, и оба раза они проходили мимо них где-то на западе. В общем, место здесь оживлённое. А через два часа езды они вошли в тень. Тут привычное им болото заканчивалось от слова «совсем». Здесь было всё иное. Деревья росли повсюду, даже грунт им был уже не нужен, тянулись иной раз прямо из воды, а всё, что не было покрыто тенью, что они отбрасывали, всё покрывала ряска. А по веткам деревьев ловко прыгали какие-то твари… Какие-то крупные насекомые…

Денис, используя камеры шлема, разглядывал всю эту живность и комментировал:

— Ишь ты, какой усатый! Ох, и крупный какой, мясистый, видно… О! Да они тут жрут друг друга! Интересно, они ядовитые?

— А то как же, — рассуждал радист. — Не будь они ядовиты, в той столовке, где ты нынче водку пил, тебе бы их жареными подавали.

А у Акима и времени поглядеть на живность не было, он искал для лодки проходы, коридорчики. И находил их с трудом.

Коридорчики эти были узкие и мелкие, и что хуже всего, их иной раз перегораживало упавшее дерево. Не до тараканов ему было.

«Дотемна, наверное, не успеем».

Снова на западе мимо прошёл мотор. Прошёл весьма бодро.

— Может, нам туда? Может, западнее взять? — предложил Калмыков. — Может, там вода без деревьев? Вон как они там гоняют.

— Эх… надо было у кого-то про дорогу спросить, — сокрушался Ряжкин. — Чую, мы малость не там идём.

Аким и сам уже об этом думал, он потихоньку брал западнее, надеясь выйти из этого «леса» на «хорошую» воду.

Ещё не было восьми вечера, когда Ряжкин доложил:

— Рация. Северо-северо-запад, километров восемь… Сигнал устойчивый. Это Мужи.

— А о чём говорят-то? — поинтересовался Денис.

— Канал кодированный, — отвечал ему радист. — Но работает всё время. Болтают…

Да, было похоже, что эта рация работает именно в Мужах. И Саблин, забирая и забирая западнее, потихоньку выбирался из тараканьего леса.

* * *

Уже стемнело, теперь прапорщик точно знал, куда вести лодку, цель была близка. Где-то высоко, выше деревьев, в ночной темноте белел фонарь. Ночь пришла. Темнота наполнилась шуршанием насекомых. То и дело в камерах мелькали гадкие крылья и лапы, что-то падало на броню и шуршало, приземлившись прямо на внешний микрофон. Кто-то скрипел на деревьях, кто-то мелькал огоньками. Живности тут было намного больше, чем в их болоте. Это точно. То и дело слышались всплески. Аким сам видел, как упавшее на воду насекомое, едва коснулось поверхности, как тут же скрылось в таком всплеске.

— А рыба здесь есть! — заметил Ряжкин и тут же поинтересовался: — Слышь, Денис, а тут ты не рыбачил?

— Не-е, я на этот берег не суюсь. Мне налима и на том берегу хватает. Это берег опасный.

— Интересно, а рыба тут как наша? — продолжал оглядываться Василий. — Караси, стекляшки тут водятся?

На это ему никто не ответил. И как раз… Большой всплеск! А за ним — целое бурление. Что-то сильное билось в тине буквально в десяти метрах от лодки. Ряжкин даже винтовку схватил, все повернули свои шлемы в сторону звука, но фонари ничего не выхватили из темноты, кроме бурлящей воды. А через пару секунд всё успокоилось. Снова только насекомые нарушали тишину ночи.

— Денис! — ожил Василий. — Это что было? Налим?

— Может, налим, может, щука крупная, — предполагал Калмыков. — Для бегемота тут мелко.

— Да, может, и щука, — согласился Василий.

А Аким, давно молчавший, заявил:

— То выдра крупная была. Охотится тут.

— Выдра? — засомневался радист. — Видно, немаленькая.

— Немаленькая, — согласился Саблин.

Тут Василий и Денис начали обсуждать, насколько крупными могут быть выдры, и вдруг на лодку прямо напротив Ряжкина, на его технику, с треском упала какая-то крупная тварь, забилась, засучила длинными сучковатыми лапами, сама страшная, непонятная…

— Ах ты! — заорал радист, стряхнул с себя тварь, стал топтать её башмаком, но не попадал, тварь билась среди вещей и брезента и норовила убраться под банку, и тогда Василий схватился за винтовку.

— Вася, не стреляй! — рявкнул Саблин.

После чего радист одумался, схватил тварь перчаткой и выбросил за борт. Та звучно плюхнулась в воду и осталась позади. Вроде всё утихло, и тогда Денис едко, с усмешечкой, поинтересовался:

— Вась, никак напужался?

— Едрёный ёрш, едва сердце не встало! Да ты её видел? В ней два кило веса. А лапы у неё… во! — признался Ряжкин, показав, какие огромные у гадины были лапы.

— Денис, — говорит Аким. — ты забери у него винтовку. А то он ещё лодку пробьет.

— Да, нет… Не надо… — Василий сам смеётся. — Я ж не малахольный. Просто свалилась такая паскудная шутка на голову. Да ещё и шебуршит своими лапами, да всё перед камерами, а ещё по микрофонам бьёт, зараза…

Дольше они шли почти без приключений и на частые всплески воды и на страшных насекомых внимания уже почти не обращали.

И дошли до первых домов. У первого дома, что стоял на берегу, кто-то крикнул им из темноты:

— Эй, кто идёт⁈

Саблин, давно переключивший камеры в режим тепловизора, так и не нашёл, откуда это кричат, видно, кричавший был в укрытии; и, выкрутив громкость, Аким сообщил:

— Мы к Юрасику.

Этого, кажется, было достаточно, больше у местных вопросов не было, зато у прапорщика был:

— Не скажете, где его отыскать?

— В башню плыви, — ответили с берега. — На антенне там фонарь горит, отсюда видно.

— Да, нам туда, — добавил Вася, указав на здание этажа в четыре, не меньше, на котором сверху ещё горел большой фонарь на мачте. — Оттуда передача идёт всё время.

И они потихонечку пошли дальше вдоль берега. Саблин опять заметил, что весь рогоз вдоль берега срублен.

«Насчёт этого они, конечно, молодцы».

Камеры в режиме НВ давали ему только общую картину, чёрно-белую, но даже и через них ему было интересно, как тут живут люди. Какие у них дома. Сколько панелей на домах — первый признак зажиточности местных людей. Какие лодки. Кстати, лодки тоже многое говорят.

— А вы видали, что многие лодки без моторов? — сказал немного озадаченный Калмыков.

— Может, воруют, — предположил Ряжкин.

— А может, тут он не всем нужен, может, тут рыбы валом, на вёслах или на шесте отплыл сто метров — и тягай стекляшку с ершами и карасями, — догадывался Денис.

Саблин подумал, что оба варианта могут быть верными… Но тут же стал думать о том, как можно у соседа украсть двигатель… Ну, украл ты, а потом как? Если только поехать и продать его в другом посёлке? Или это воруют приезжие?

— Вот у нас в станице что угодно можно в лодке оставить — никто не возьмёт, — размышлял вслух Василий. — А тут видишь как…

— У нас в станице — да, — согласился с ним Денис, — это потому, что у нас все друг друга знают, а вот в Преображенской, так у меня хорошие снасти увели из лодки.

— Да неужто? — удивился Василий.

— Да, особенно гарпуны жалко было… — продолжал Денис. — На заказ мне их Тимоша ковал.

— Так ты небось пил там в Преображенской! — догадался радист.

— Отдыхал малость, — признался Калмыков. — Пару дней. Я тогда хороших налимов добыл… Возвращался, не утерпел… До дома не доехал, завернул в Преображенскую, там в госпиталь сдал добытое и решил посидеть чуть-чуть…

— Вот и посидел, балда… — назидательно произносит Вася. И тут же сочувствует: — А гарпунов-то сколько было?

— Четыре, — вздыхает Денис.

Гарпун — вещь дорогая; входя в большую рыбину, он раскрывается на возвратном движении, чтобы рыба не сорвалась. Вес у рыбы может пары центнеров достигать, сила неимоверная, обычный гарпун без «лепестков» хороший налим, да и щука тоже, вырвет с куском мяса и уйдёт, поэтому для больших рыб куют гарпуны специальные. Из железа хорошего, но не закалённого.

— Четыре⁈ — сокрушается радист. — Олух ты, Денис! Не мог до дома дотерпеть? Дома чего тебе не пьётся?

— Дома приличных заведений нет! Чайная одна. А она вечно битком, неуютно там… — признаётся Калмыков. — А мне нравится, чтобы красиво было, я в болоте неделями, и один, а тут сядешь… стул мягкий, кондиционер, девки пляшут, я люблю, чтобы девки плясали. А в Преображенской таких заведений навалом…

— Вон оно что, — восхищается товарищем Ряжкин. — Стулья, значит, мягкие любишь! Девок с ногами голыми. Уют ему дай… У тебя запросы, Дениска, как у полковника.

Но Саблин догадывается, что дело немного в другом:

— Просто в Болотной жена у Дениса все деньги заберёт, вот он в Преображенской и отдыхает, пока нет её.

— А-ха-ха, — смеётся Вася. — Точно. Так оно и есть. Ну, давай, признавайся, Денис.

— Да, — Денис тоже посмеивается. — Бабе моей деньги лучше не показывать, — и добавляет: — Всё, кажись, приехали.

Да, они добрались до высокого здания, на котором горит большой фонарь. Строение спускалось к самой воде.

— Вон два фонаря, может, это ворота? — указывает рукой Денис.

Так и есть, ворота уходят в воду.

— Может, туда прямо в ворота заплыть можно? — предполагает Ряжкин. — Аким, видишь?

Да, прапорщик всё видит и ведёт лодку не к мостушке, что уходит в воду рядом с воротами, а направляет её прямо к ним. И на самых тихих оборотах подходит прямо к железному листу.

До ворот было ещё метра два, и тут в них откуда-то сверху ударил яркий луч белого света, осветив всё и всех в лодке, и тут же послышался щелчок, и голос из явно старых динамиков прошуршал:

— Чего надо?

Саблин, не зная, откуда идёт звук, поднял шлем и, подкрутив громкость, ответил:

— Мы к Юрасику.

— А что вам от него нужно? — всё так же хрипели динамики.

— Мне, что, это на всю округу сообщить? — поинтересовался Саблин.

— Вас тут никто не знает. Никто не ждёт.

— Меня прислал человек, которого вы знаете. У меня есть от него кое-что, — уверенно произнёс прапорщик.

— Что у тебя есть?

Аким полез во внутренний карман пыльника, расстегнул его и вытащил то, что дала ему Мурашкина. Он, держа предмет за шнурок, поднял его повыше.

«У них тут должна быть камера, а значит, они рассмотрят вещицу».

Дальше несколько секунд длилась тишина, а потом внутри здания с вибрацией и гулом, набирая обороты, заработал большой электромотор. Ворота дёрнулись, вытолкнув волну, на которой качнулась лодка казаков, и потихоньку поползли вверх, а динамики прохрипели, не очень-то гостеприимно:

— Заходите.

Глава 30

Тут были не мостушки из пластиковых труб и досок, тут к воде выходил настоящий бетонный пирс. Со специальными скобами для швартовки и удобного выхода из лодок. Несколько прожекторов освещали этот пирс так, что на нём было видно всё до песчинок. Ворота начали опускаться, а Аким стал поглядывать по сторонам, ища людей… Ну, или камеры. Камер было несколько, а человека они увидали всего одного. Это был очень сильный человек, просто гора мышц, он был коренаст, не носил рубашки и башмаков. Он стоял у пульта, который управлял воротами. На его голове не было волос, а его взгляд не выражал ничего хорошего; кажется, этот крепыш не был рад гостям. Когда Саблин и Калмыков вылезли из лодки, он сказал им сухо, указав на проход без двери:

— Юрасик там.

— Будь на связи, — сказал по СПВ Саблин Ряжкину, а сам с Денисом пошёл туда, куда указывал лысый. При этом он думал о том, что стены здесь толстые и связь с Васей может оборваться за первым поворотом. Но делать было нечего. По сути, это было похоже на боевое задание, просто в необычных условиях, и он собирался его выполнить.

В проходе стояли бочки с маслом, ящики с провиантом, а ещё стеллажи с деталями и узлами от разных агрегатов, несколько раций в коробках и портативных станций РЭБ, а ещё на одном специальном блоке висели уже собранные лодочные моторы. И моторы были неплохие, тяжёлые, даже на вид мощные. Саблин, взглянув на всё это богатство, сразу подумал о том, что здесь где-то есть и оружейная комната с хорошим арсеналом и большим количеством боеприпасов.

В конце этого склада начинались ступеньки, и казаки начали подниматься на второй этаж здания по длинным пролётам; лестница шла дальше вверх, но тут, на этаже, была толстая железная дверь с двумя буквами «КП», но без ручки.

Для любого военного человека эти две буквы были почти магическими. «КП» — то место, где объясняется всё необъяснимое и где непонятное тут же становится понятным.

— Может, нам сюда? — предположил Калмыков.

Саблин нажал кнопку, что была возле двери. И почти сразу за металлом что-то механически щёлкнуло, и дверь чуть приоткрылась, всего на пару сантиметров, но этого было достаточно, чтобы прапорщик просунул в щель пальцы бронированной перчатки.

За дверью узкий коридор, света в нем мало, Саблин и Калмыков, выкрутив микрофоны и включив фонари, проходят по коридору в большой зал. И ещё до входа в него слышат неприятный, какой-то дерганый и даже странный голос, который отрывисто и резко скрипел из зала:

— Ты… Жёлтый… Не… Покидай… Зону… Ретранслятора… Пусть… Матвей… Сам… Дойдёт… До… Тебя… И… Там… Ты… Его… Заправишь… Ты… Всё… Время… Должен… Быть… В… Зоне… Приёма… Только… Так… Держи… Со… Мной… Связь…

Аким и вставший за ним Денис увидали в большом зале, прямо посредине него, на высоте метра над полом, переливающийся огнями стол или, вернее, пульт со множеством огоньков. Свет в зале в основном исходил от светодиодов на пульте. А за самим пультом восседал человек… Человек тот был настолько необычный, что Денис, не очень-то вежливо направив на него луч своего фонаря, увеличил его мощность. Казак хотел разглядеть, кто это там за пультом… Или что это. Саблин сам едва успел рассмотреть лицо этого человека и был, признаться, удивлён тем, что увидел. Лицо того… Нет, это была не проказа. Это лицо было покрыто чем-то коричневым и шершавым, как кора болотной акации, или как будто его покрывал слой струпьев, и лишь глаза на нём имели естественный, человеческий вид. Человек прищурился от направленного на него луча фонаря, тут же склонился к микрофону, торчащему из пульта. И его тихий скрежещущий голос снова разнёсся по помещению, долетая до казаков откуда-то сверху:

— Свет… Убрать… Немедленно…

— Денис! — произнёс Саблин, но ещё до этого Калмыков отвёл фонарь в сторону.

И теперь этот с корой на лице разглядывал их, но длилось это секунд десять.

— От… Кого… Ты… Пришёл? — засипел в микрофон человек. Он говорил так, словно выдыхал воздух через какую-то щель и это давалось ему не без труда.

— Я от Савченко, — произнёс Аким. — А вы кто? Вы Юрасик?

— Я… Юрасик… — сказал собеседник с коричневой, грубой кожей.

— Олег просил меня забрать у вас его вещи…

— Олег… Просил… Просил… — как-то странно произнёс собеседник за пультом. У Акима даже появилось сомнение, что ему тут эти вещи отдадут. И прежде, чем Саблин решил уточнить, есть ли с этим какие-то проблемы, Юрасик продолжил:

— У Олега… Здесь… Ничего… Нет. Чьи… Вещи… Ты Хочешь… Забрать?

Саблин растерялся на секунду, но тут же вспомнил:

— Меня прислала Лена Мурашкина.

У… Тебя… Для… Получения… Вещей… Должен… Быть… Ключ…

— Ключ? — прапорщик снова не понял, о чём говорит его собеседник.

«Ключ? Какой ещё ключ? От чего?».

Но сообразил и достал флэшку:

— Этот?

И тут же увидел, как тянется к нему через пульт необыкновенно длинная рука собеседника, худая, без локтя и очень длинная. А когда протянулась поближе, то Аким рассмотрел, что на руке у него всего три пальца, и… у них нет фаланг, они гибкие, словно живые проволоки сечением в десять миллиметров. И одной из этих проволок человек цепляет за шнурок флэшку, выданную ему Еленой Мурашкиной.

«Ну ладно. Елена просила его не убивать… Но нужно было всё-таки предупредить, что он… такой».

Проходит пара секунд, и скрипение из динамиков возобновляется, Юрасик объявляет:

— Ключ… Подошёл…

— Значит, я могу забрать вещи? — догадывается Саблин.

И тут снова его странный собеседник зависает, как перегруженный компьютер. Он покачивается за своим пультом, опускает, потом опять поднимает глаза на казака, прапорщик видит, как одна из его необыкновенных рук принимает просто нечеловеческие, округлые формы, а потом он наконец снова склоняется к микрофону и начинает сипеть и шуршать в колонках так, что Аким не без труда разбирает сказанное им:

— Савченко… Он… Мёртв…

«Мёртв? Что он там ещё просипел? Какой мёртв? — Саблин не поверил в эту ерунду. — Он ошибается».

— Я разговаривал с ним неделю назад. Потом врачи запустили процесс регенерации.

— Неделю… — повторил за прапорщиком Юрасик. И снова стал произносить слова. — Твои… Сведения… Устарели… Мне… Сообщили… О… Его… Смерти… Двое… Суток… Назад… Уже… Больше… Двух… Суток… Назад…

«Не убивайте Юрасика, — прапорщик почему-то тут же вспомнил весёлую просьбу Мурашкиной. — Чего он мутит воду? Какие двое суток, какая смерть Савченко? Олег в отличном госпитале. Видно, этот пень не хочет мне отдать вещи Савченко и Мурашкиной».

Но тут его странный собеседник снова зашуршал в динамиках:

— Хозяин… Вещей… Мёртв… Но… Ты… Принёс… Ключ… И… Значит… По… Нашим… Законам… Ты… Получишь… Эти… Вещи…

«Ишь ты! У них тут и законы есть!».

Впрочем, у Саблина отлегло от сердца. Теперь ему не придётся из этого человека вытрясать то, за чем он тащился по болоту целую неделю.

— Можешь… Вернуться… На… Пирс… Товар… Получишь… Там… — кажется, Юрасик закончил разговор, он отвернулся от казаков.

А Саблин и Калмыков повернулись и вышли из зала, а потом и выбрались на лестницу, и уже здесь Калмыков произнёс:

— Ох и чучело. А говорит как противно. Словно поучает…

Это было сказано по СПВ, но Саблин подумал, что оборудование тут у Юрасика серьёзное и он может это услышать.

— Денис, ты это… Потише болтай-то…

— Думаешь, этот… услыхать мог? Думаешь, может осерчать?

— Хрен его знает. Разве ж такого поймёшь?

— Слушай, Аким, так что, Савченко помер, что ли? Чего этот из коры там про него буробил?

— Не знаю я, — отвечал Аким не очень-то довольно. Ему и самому это вопрос был не ясен. Как мог умереть человек в ванне регенерации? Под круглосуточным присмотром врачей. И даже думать о том прапорщику не хотелось. Ведь он нанял людей, и Васе с Денисом нужно будет заплатить деньги за этот рейд, а где те деньги взять, если Савченко не стало? Аванса, что дала ему Елена, покрыть затраты не хватит. Тем более что часть аванса он потратил на Юнь в Преображенской. В общем, прапорщику теперь было о чем подумать.

Они спустились вниз к пирсу, а там, кроме Васи Ряжкина, который, как было приказано, не покидал лодку, никого не было.

— А что, вещи не принесли? — сразу спросил у него Калмыков.

— Ну, как видишь, — отвечал радист.

И тут что-то загремело в стене совсем недалеко от пирса, грохот был металлический, потом появился лысый и босой здоровяк, он подошёл к стене и… открыл в ней дверь, а затем один за другим вытащил из ниши два ящика. Казаки уже видели такие ящики, в них с севера приходило в станицу сложное и дорогое оборудование. Они были из очень крепкого пластика и отличались полной герметичностью. Лысый здоровяк, достав ящики из ниши, поставил их один на другой и произнёс:

— Ваше.

Саблин подошёл и поднял верхний ящик. Он оказался вовсе не тяжёлый, и сначала ему показалось, даже пустой, но что-то внутри громыхнуло. А вот второй ящик оказался заметно тяжелее, это было слышно, как сразу натужно зажужжали сервомоторы на броне Дениса, когда он его оторвал от бетона. Они отнесли груз к лодке, и Василий забрал его у них, а Саблин, повернувшись к лысому, уточнил:

— Это всё?

— Всё, — сказал, как отрезал, тот.

Савченко ничего ему не сказал про товар, ничего толком не объяснил, а сам Аким в тот день был так занят своими мыслями, что не додумался спросить у него это. И у Мурашкиной не спросил. Может, ящиков должно быть больше. Но теперь об этом говорить уже смысла не было. Но был смысл поговорить кое о чём другом. До рассвета пять часов, и выходить в темноту, в неизвестное место, ему не хотелось, тем более что местное болото с его отвратительными обитателями ему казалось… немного опасным. Чуть более опасным, чем их собственное болото. И поэтому, несмотря на то что лысый здоровяк был с ними не очень-то радушен, Саблин всё-таки обратился к нему:

— Слушай, друг, до рассвета тут у вас перекантоваться можно?

— Здесь, на Вышке, могут оставаться только представители «Коллектива». Вы, — на это слово он сделал ударение, — к «Коллективу» отношения не имеете.

— Видал, как он заковыристо балакает! — восхитился Василий; он уже уложил ящики в лодку и накрыл их брезентом. — «Представители 'Коллектива». Как учёный…

— А сам ворота открывает да ящики таскает, — заметил Денис, усаживаясь на нос лодки.

— Хватит. Чего вы? — осадил их Саблин. — Чего болтаете? — он боялся, что тут, в этом помещении, есть блок СПВ и все их разговоры кто-нибудь да услышит. И тут же через динамики обратился к лысому:

— А Савченко был представителем этого вашего «Коллектива»?

— Был, — отвечает здоровяк. — Но теперь-то его нет.

— Ну ясно, — заканчивает Саблин и начинает спускаться в лодку. — Ладно, удачи тебе.

— И ботинки купи, — замечает из лодки Ряжкин в СПВ. Конечно, лысый его не услышит. Но всё равно.

«Вот не может он без своих шуточек».

А здоровяк тут вдруг и окликает:

— Эй, казак!

Аким уже в лодке, он оборачивается к нему:

— Ну?

— Товар твой стоит денег серьёзных. Имей в виду.

— Он не мой, — замечает Саблин. — Я его только доставить должен.

— Теперь твой, — настаивает лысый. — Раньше, когда хозяин был жив, не всякий отважился бы на вас напасть, а теперь, когда Олега нет, теперь товар, считай, ничейный… Так что… Вы в Горки не ходите. Обойдите их, пока ночь. И никому не говорите, что везёте.

— Да мы даже и не знаем, что везём, — ответил Аким.

— Тогда продайте эти ящики нам, — предлагает лысый.

— Нет, я отвезу их хозяину, — твёрдо ответил прапорщик.

— Как знаешь, — закончил здоровяк и добавил: — Запомни, Юрасик даст за этот товар настоящую цену, без обмана.

Он отвернулся от казаков к пульту, и сразу мощный двигатель заурчал, заурчал, тяжёлый железный лист ворот вздрогнул, заскрипел и потянулся кверху. Аким завёл мотор, присел на банку у руля и малым ходом пошёл кормой вперёд, выбираясь из башни.

Глава 31

Они вышли в темноту на чёрную воду, и Саблин выставил передачу на холостой ход, мотора почти не было слышно, лодка застыла на воде, и какое-то течение едва-едва влекло её в сторону севера. А на юге горели огнями Мужи.

Ну и что делать? Рвануть на восток, к реке, в самую чащу? Протиснуться по темноте сквозь деревья до открытой воды, до реки, перейти её ночью или дождаться рассвета? Выскочить на свой восточный берег к «своим» болотам? А там уже… Или, может, двинуть в сторону Горок? Не останавливаться там, пройти мимо, проскользнуть по реке, по краюшку, по бережку на юг, на юг, в сторону казачьих станиц, где они будет чувствовать себя в относительной безопасности, и уже вдоль берега от станицы к станице дойти до Болотной. Можно даже вытащить ящики на берег и по Енисейскому тракту дней за пять доставить их домой на грузовике какого-нибудь казачьего полка. А лодку оставить? И потом за ней вернуться? Или доверить ящики Ряжкину, а с Денисом пойти по болоту на моторе? Оставить ящики на кого-то? Нет, к этому он готов не был. Вася человек, конечно, надёжный, но и он может заснуть в дороге, к примеру, отвлечься.

И тут именно радист отвлёк Акима от этих мыслей.

— А что этот босоногий про ящики говорил, что теперь нет у них хозяина; а как же Савченко?

— Так нам этот… тот, что наверху, сказал, что Савченко помер, — вместо Акима отвечал Денис.

— Как помер? — удивился радист.

— А вот так, — продолжал Калмыков, — говорит, два дня назад преставился, царствие ему небесное.

— Так вот почему лысый сказал, что ящики теперь бесхозные, — теперь в голосе Василия удивления ещё прибавилось.

И тут уже прапорщик вмешался:

— Ничего не бесхозные, и про Савченко ничего ещё не известно, может, врал нам этот… Врали оба… Может, выкупить хотели вещи Савченко, вот и брехали.

— До первой станицы дойдём, так нужно будет об том справиться, помер он или нет, — разумно предложил Ряжкин.

— Ну, это когда до станиц дойдём… — говорит Аким. — А сейчас-то что делать будем?

Ночь, воздух гудит от множества насекомых, рыба плещется, ловя их, едва слышно тарахтит мотор на холостых оборотах, огни поселения медленно плывут мимо, лодку тянет лёгкое течение, а в лодке — два ценных ящика и три казака. И казаки молчат. Думают.

— Ну так что? — Аким всё-таки хочет услышать от них хоть что-то. — Идём на свой берег сейчас, ждём рассвета или идём на юг по реке к берегу болота, к станицам?

— По реке долго, — замечает Денис, — пойдём против течения, до Обнинской два дня тащиться будем. И масла нам не хватит, я за две канистры доходил, но мой-то мотор твоему не чета, твоему и трёх мало будет. Либо тут придётся покупать, либо в Горки заходить — или остановимся рыбу ловить.

— Да ну… — произносит Ряжкин с сомнением, — ну какая рыба, этак мы две недели домой ехать будем.

— Тогда… нужно ещё топлива купить, — предлагает Денис. — Либо дождёмся утра и тут купим, либо идём в Горки, как раз к утру придём и купим там, а уже оттуда можем и на Ягельную пойти. Или на Радужную.

Нет, определённо все эти варианты Акиму не нравились, и тогда он сказал:

— Господа казаки, тут нам ждать нельзя, и в Горки заходить нельзя, уж больно мне тамошние люди не пришлись, опасный там люд, а здесь, мне думается, ещё похлеще будет, так что нужно уходить отсюда побыстрее. Уж не знаю я, что в этих ящиках, но, кажется, и вправду цены они немалой, и многим, кто про них узнает, захочется эти ящики себе прибрать. Лысый не зря их у нас выторговывал…

— Эх… Надо было хоть цену у него спросить, — задумчиво и с сожалением произнёс радист.

— Не надо, мы не торговать сюда приехали, — отрезал прапорщик.

— Да это я так… Интересно просто, — пояснил Ряжкин и тут же спросил: — И что же делать будем, господин прапорщик?

И тогда Саблин спрашивает у Калмыкова:

— А ты, Денис, как считаешь?

— Дождёмся утра где-нибудь в болоте, чтобы с дорогой определиться, отдохнём опять же, а с рассветом уйдём к реке, и сразу на свой берег, а уж в своём болоте оно как-нибудь… — предлагает тот.

— До утра ждать? А если местные соберутся и решат ящики забрать? — сомневается Василий.

— Так мы же в броне, — удивляется такому вопросу Денис. — Отобьёмся.

— Отобьёмся, конечно, — соглашается Ряжкин. — Если нам лодку не пробьют или мотор не разобьют.

Да, это вопрос, что называется, ребром. На это Денису ответить нечего, и приходит время говорить Акиму:

— Думаю, отсюда до чистой воды, если на восток идти, километров пять, не больше.

— Где-то так, — соглашается с ним Ряжкин.

— Там деревья и ряска, — напоминает товарищам Калмыков. — Не езда, а мученье. Мы там еле тащились, а мимо нас лодки по хорошей воде на юг шли на скорости.

— На юг пойдём — как раз к рассвету выйдем к реке напротив Горок. А мне в Горки идти не хочется что-то, — произнёс Саблин и принял наконец решение. — Нет, пойдём на восток. Сейчас.

* * *

Прапорщик надеялся, что эти пять километров до Оби они пройдут за час, за полтора, но он ошибался. Деревья начались, едва они обошли Мужи. Деревья и мелководье. Носовой фонарь вырывал из кромешной темноты болотного леса яркие пятна, он освещал дорогу метров на пятьдесят, не больше. И поэтому шли они медленнее, чем рассчитывал Аким. Иной раз, пройдя пару сотен метров, он выходил на целую цепь непроходимых мелей, на островки, на заросли из деревьев или на упавшее дерево, и тогда ему приходилось пятиться задним ходом, искать новое направление, новую протоку. А ещё та тварь, что упала на Ряжкина, когда они шли в Мужи, была в этих местах не одинока, и время от времени её родственнички кидались на носовой фонарь лодки с гудением и бились об него с треском.

— Как бы не поломали, — волновался Денис. Он теперь, сидя на носу, старался прикрывать фонарь от атак этих страшных насекомых…

Саблин подключил садящуюся батарею своего костюма к генератору мотора, потом он собирался подзарядить и батареи товарищей. Также к генератору было подключено оборудование Василия, так что обороты мотор держал достаточно высокие, несмотря на очень маленькую скорость движения лодки: топливо расходовалось быстрее, чем он предполагал. Но его успокаивали две вещи: во-первых, они всё-таки шли к реке, медленно, но продвигались, а во-вторых, кроме устойчивого радиосигнала из башни в Мужах, вокруг них не было никакой человеческой активности. Других раций слышно не было, а РЭБ, работая на приём как пассивный радар, не находил вокруг них ни одного электромагнитного импульса.

«Значит, никому мы не нужны, — надеялся Саблин, отмечая время. — И то слава Богу!».

Но кое-кому они всё-таки понадобились. Идти ещё было непросто, глубина увеличилась, протоки стали пошире, но ряски ещё было много… И тут через борт лодки перехлестнули две длинные шипастые лапы, они словно ухватились за лодку, вцепились в неё, а потом над бортом появились две длинных антенны: усы.

— Выдра! — крикнул Саблин и, не выпуская руля, потянул свой дробовик, но едва двойные жвала и чёрные полусферы глаз заглянули на людей, как два раза подряд хлопнула винтовка:

Тах… Тах…

Стрелял Денис. Стрелял точно, от головы опасного насекомого отлетели какие-то ошмётки и заметный кусок хитина, выдра тут же отцепилась от лодки, и Аким, чуть наклонившись к воде, успел осветить фонарём и разглядеть в черноте её длинное и узкое сегментированное брюхо. Оно скрылось в тине.

— Ушла? — интересуется Вася.

— Ушла, — отвечает Аким.

— Живучие они всё-таки, сволочи!

Это да. Выдра — очень крепкое существо. И то, что Денис разнёс ей половину головы, вовсе не прикончило её.

В общем, шли они эти пять километров долго, и только за два часа до рассвета стали подбираться к берегу Оби. Открытой воды стало больше, ряски меньше, а деревья носовой фонарь уже почти не находил. Вместо них потянулись из воды пучки рогоза. До большой воды, до течения оставалось метров сто, как вдруг раздался сильный всплеск; он случился там, на открытой реке, совсем не близко от них, но все его услышали. И Аким тут же сбавил обороты.

— Бегемот, что ли? — сразу спросил Ряжкин.

— Он, — без всяких сомнений ответил Калмыков.

И тут же послышался ещё всплеск. Почти на том же месте, где был первый. И Саблин сразу убавил обороты. Лодка почти остановилась.

— И не один. — продолжает Василий. — Выясняют, где чей омут.

Да, так оно и было, наступало время как раз для их игр, бегемоты к дождям должны найти себе место, где спокойно смогут улечься на дно и перейти в стадию деления. Место должно быть глубокое и тёмное, где их в беззащитном состоянии не отыщут щуки или налимы и не начнут отрывать от них куски.

И снова послышался всплеск, правда, был он дальше, но даже его они прекрасно расслышали.

— Их тут много, — произнёс Калмыков, выключая носовой фонарь. Они хоть и находились на мелководье, но лучше бегемотов светом не привлекать, — до утра будут играть.

Нет, Саблин не хотел рисковать; и выгонять сейчас лодку на глубокую, открытую воду, пока в ней беснуются свирепые твари, раздражающиеся от всего, что находилось от них поблизости, он не собирался.

— Денис, брось якорь, поспим пару часов, пока они не угомонятся.

— Верно, — поддержал его Ряжкин. — Поспим малость, покурим, поедим, аккумуляторы зарядим.

— Да, к рассвету они уймутся, — Денис бросил якорь в воду и сообщил. — Полтора метра под нами.

— Я на карауле первый, — говорит Саблин, — через сорок минут Денис, последний караул — Вася. Отдыхаем.

— Есть отдыхать, — отозвался Калмыков, и они оба с Ряжкиным полезли под брезент. Курить первым делом.

В лодке на ходу лучше забрало не открывать, пыльца — она, конечно, на рогозе живёт в первую очередь, но и на других растениях вполне себе бывает. В воздухе после порыва ветра может висеть. И со встречным потоком её очень даже легко вдохнуть. В общем, нужно быть осторожным с красным грибком. А тут, когда лодка стоит, под брезентом можно спокойно открыть забрало и с удовольствием, ничего не опасаясь, выкурить сигарету.

Казаки сразу и закурили. Фильтры шлема отсекают пыль, но запах из воздуха они убрать не могут. Ему тоже хочется курить, но открывать забрало он не будет. Потерпит. Он-то знает, что такое красный грибок. Осталось тридцать девять минут до смены, вот и покурит.

Мотор едва слышно тарахтит, генератор работает, поэтому он его и не глушит, чтобы батареи в их бронекостюмах зарядились «до упора», да и оборудование Ряжкина питается от генератора. Снова слышатся всплески от реки, на сей раз там в воде бьётся что-то огромное. Что-то вышло из воды и с размаху грохнулось обратно в воду.

«На тонну зверь, не меньше».

Аким смотрит в сторону реки. И думает о топливе. В принципе, снасти у него в лодке есть, он без них в болото не ходит, и компрессор для изъятия из стекляшек масла у него имеется. Можно было бы и закинуть раз-другой крюк. Он перчаткой зачерпывает воду из-за борта. Камеры на максимум, смотрит, но разобраться с водой у него не получается. Ночь, перчатка, ПНВ (прибор ночного видения) — разве так определишь количество амёбы в этом месте болота? Нет, скорее всего, амёбы тут мало — течение её выносит в реку. А значит, и стекляшки мало. Но с другой стороны выдры здесь водятся, они что-то должны жрать, а одним ершом и карасём такая тварь не прокормится. В принципе, место неплохое, полтора метра, тина… Здесь может быть рыба, хотя как опытный рыбак он поискал бы другое место. И тут брезент, под которым прятались товарищи, приподнимается, оттуда показывается шлем, Саблин слышит голос Ряжкина:

— Слышь, Аким, а в ящиках-то в этих что-то шебуршит.

— Чего? — не понял Саблин.

— Шевелится кто-то в ящике, говорю, — сказал Василий. — Я думал, мне одному слышится, а вон и Денис тоже слыхал.

— Ага, есть там что-то. — Калмыков тоже показался из-под брезента.

Аким перелез банку и присел рядом с брезентом, он на максимум выкрутил микрофон и приблизил шлем к верхнему ящику, замер. Чувствительный микрофон с удивительной точностью выдал ему, как жужжит какой-то мелкий гад у него над шлемом, но из ящика не уловил ни звука. Но это ничего не значило, если товарищи, оба, говорят, что в ящике движение, так, скорее всего, оно и есть.

— Ладно, — наконец произносит прапорщик. — Отдыхайте пока.

— Ну да, теперь-то отдохнёшь тут, — отвечает ему радист. — Теперь буду лежать, гадать, кто там спрятан. Давай-ка лучше, Денис, позавтракаем.

— Давай, Вася, — откликнулся Калмыков.

Саблин остался на карауле, а товарищи снова спрятались под брезент, снова закурили и стали доставать из пакетов съестное и обсуждать звуки из ящика.

Глава 32

В Мужи через реку шли — солнце катилось к горизонту, к закату, бликовало в воде. Пересекали реку в обратную сторону — солнце вставало и опять бликовало, било в глаза. Вернее, в камеры. Вся река блестела. Когда они подняли якорь и пошли к отрытой воде, бегемоты уже угомонились, и Аким быстро вывел лодку на стремнину и, чуть забирая против течения, пошёл на хороших оборотах. Все — даже радист Ряжкин оторвался от своего оборудования — смотрели вперёд и немного по сторонам. Мало ли какой бегемот ещё не улёгся в свой омут. Но нет, хозяева большой воды, кажется, наигрались, и поверхность реки будоражили разбуженные светом чудные и отвратные речные рыбы. В общем, Обь пересекли быстро и без происшествий. А за нею снова пошли лиманы, но на сей раз свои, без деревьев. И камней тут было заметно меньше. Пошёл густой рогоз — ну это ничего, к рогозу люди болотные давно привыкли.

— Может, броню снимем? — Ряжкин произносит это скорее мечтательно, чем серьёзно.

Конечно, без брони оно легче, но у Акима на сей счёт твёрдая уверенность:

— Нет, поедем в броне. Пока.

К семи часам утра широкие лиманы стали заканчиваться, всё — река и её пойма остались позади. Как-то даже полегчало всем. Берег свой, всё привычное. Саблин долил в мотор топлива и спрятал пустую канистру под банку; полный бак и ещё одна целая канистра. До Ягельной должно было хватить, если и не хватит, они могли зайти на третью заставу, она поближе будет, и попросить масла там. В общем, о топливе казаки не волновались.

— Денис, сядешь? — предложил Аким Калмыкову место у руля.

Тот, конечно, сразу согласился, а сам прапорщик пошёл отдохнуть на нос лодки. Поехали потихоньку, шли на юго-восток. Прапорщик, признаться, едва ли не дремал, вымотал его тот берег, а Ряжкин, сидящий в центре лодки, ему и говорит:

— Верь-не верь, а всё-таки шебуршит что-то в ящике, Аким.

— Да разве я говорил, что не верю? — Саблину сейчас лень даже болтать.

— Вот, — продолжает радист. — есть там кто-то. Пытается ящик растолкать.

— И что? — отвечает Саблин. — Пусть пытается.

— Неужто тебе не интересно поглядеть, что там?

— Мне интересно груз в целости до Болотной довезти, — резонно замечает прапорщик. А сам при этом думает: «А если Савченко умер, что я с этими ящиками буду делать? Как с казаками буду рассчитываться?».

Пока на эти вопросы ответа у него нет: «Ладно, доедем, а там видно будет».

— Вот ты какой человек, Аким, интересный, — говорит Ряжкин то ли с удивлением, то ли с восхищением. — И ведь даже не поинтересуется… Другой бы уже взглянул… Ящики-то без замков. Одни защёлки — и всё. Денис, вот ты бы взглянул?

— Мне очень интересно, что там шевелится, — признался Калмыков.

— Ничего вам не интересно, — заканчивает этот разговор Саблин. Он тут подумал, что Савченко просил об этом деле именно его скорее всего потому, что знал — Аким не будет совать нос не в свои ящики. — Откроете, а оно и сбежит, что тогда будете делать? Ловить его по болоту?

Он ещё не успел закончить, а Ряжкин сообщил товарищам:

— Передача. Двадцать четыре километра, северо-восток. Кодированный сигнал.

И никто больше ничего у него не спросил. А что тут спрашивать? Рыбаки с собой редко берут рации на рыбалку. Рация — вещь дорогая, мало ли что… Иногда берут для безопасности, когда идут далеко. Но никто не будет использовать при этом кодированную передачу для обмана данными, кодировщик и декодер — вещи сугубо военные. Такой вид связи используется в бою. Его можно принять и без рации, например на офицерский планшет. Хотя такой вид связи будет односторонним. Здесь, в спокойном болоте, вдалеке от фронта, люди меж собой будут просто разговаривать в эфире открытым текстом, на открытых волнах. Чего им тут шифроваться?

«А Вася… Он молодец… Болтает вроде, а за приборами-то следит».

Саблин решает, что лучше держаться от людей, что в болоте используют кодированные сигналы, подальше, тем более что это могут быть… и не совсем люди. И поэтому говорит:

— Слышь, Денис, знаешь что… Бери-ка южнее.

— На Казым? — уточняет Калмыков.

— Держи на Сосновку, — решает прапорщик.

У товарищей на этот счёт вопросов нет, они согласны с Акимом, лучше в болоте избегать всего непонятного. Лучше изменить курс, уйти. Но не проходит и пяти минут после смены направления, как Ряжкин снова говорит:

— Передача. Семнадцать с половиной километров, северо-запад.

— Вот первым и ответили, — комментирует Калмыков.

— Работают на предельных возможностях раций, — заметил Ряжкин.

«Если только это рации человеческие», — думает Саблин, но вслух этого, конечно, не говорит, а лишь просит:

— Денис, прибавь-ка оборотов.

Теперь, после того как они изменили направление, экономить топливо Саблин уже не собирался; и до Казыма, и до Сосновки им должно было хватить масла с лихвой.

Лодка пошла заметно быстрее. А казаки молчали. Денис и Аким ждут: не скажет-ли чего ещё их радист. Но Василий замер возле своей техники. Минуты шли за минутами, одна протока сменяла другую, а он всё молчал и молчал. И только минут через десять снова выдал:

— Передача! Двадцать два километра. Север ровно. Кодированный сигнал.

— Кажись, первые за нами пошли, — комментирует Денис. То же самое думают и Аким с Василием, только не говорят об этом, а ещё они не говорят о том, что те, кто увязался за их лодкой, быстро сократили расстояние на два километра.

«Хороший у них мотор».

Саблин не просит его, Денис сам добавляет оборотов, теперь лодка летит между пучков рогоза и островков суши, влетает, не сбавляя скорости, в узкие протоки, в коридоры между стен рогоза, и прапорщику кажется, что двигаются они не совсем безопасно. Впрочем, может, Калмыков знает эти места, раз так разогнался. Тем не менее он хочет просить Дениса уменьшить обороты, но не успевает, Ряжкин даёт новые данные:

— Устойчивый сигнал, девять километров. Юго-запад, — и тут же добавляет: — Два сигнала. Два. Оба устойчивые… И расходятся.

— Дрон запустили, — снова Калмыков озвучил то, о чём Саблин и Ряжкин только подумали. Дрон и его контролёр — это всегда два источника сигнала.

И Василий говорит:

— Включу-ка я РЭБ, а то найдут нас быстро.

Да, с дроном в болоте найти не так уж и сложно, как может показаться поначалу, ведь после прохода лодки ещё несколько минут на воде остаётся след: муть, разодранная в клочья винтом тина всплывает, разошедшаяся в стороны ряска сразу обратно не собирается. Так что те, кто ищет, кто знает, как искать, — те найдут. И тут Саблин удивляет своих товарищей:

— Вась, не включай РЭБ.

Аким уже понял, что вся эта суета вокруг неспроста. Три лодки, три — это как минимум, сложная связь, дроны… Нет, это всё не просто так.

— Что? — не понимает радист. Первое дело против всех видов дронов — это хорошая станция РЭБ. Как же её не включать?

— Пусть найдут, пусть поймут, где мы, — продолжает Саблин. Он не видит лиц своих товарищей, но знает, что в эту секунду на них должна быть печать немалого удивления. Казаки ждут от него разъяснений. И прапорщик поясняет:

— Эта лодка от нас в девяти километрах, близко, две другие далеко. Так давайте посмотрим, кто тут дроны запускает и зачем. Пока две дальние не подошли. Так что РЭБ не включаем, может, они не знают, что у нас есть станция, — до сих пор, если они где-то останавливались, рацию и станцию РЭБ они прятали под брезент. Минимальные правила секретности для людей военных — дело обычное. — В общем, Вася, РЭБ не включай, рацию так и держи на приёме и следи за ситуацией, Денис обороты убавь, пусть они нас догонят.

— Значит, драться будем, — резюмировал Калмыков.

— Сначала мы будем смотреть, — ответил ему Аким.

Через пять минут Ряжкин сообщает:

— Два устойчивых сигнала, кодированные, один на высоте тысяча двести метров, шесть километров южнее нас, второй семь восемьсот от нас на запад.

— Наперерез идёт, — снова комментирует Калмыков.

— Да он не успеет нас перехватить, Денис, убирай-ка ещё обороты.

Теперь лодка шла почти в обычном «рыбацком» режиме, режиме экономии топлива.

— Дрон кружит южнее нас в пяти километрах, лодка уже в шести с половиной километрах на западе. Сигналы устойчивые.

— Ищут, ищут… — говорит Денис и ведёт лодку дальше.

Ему никто не отвечает, все собраны, Вася уткнулся в свои приборы, Аким развернулся на носу, «глядит» в правую сторону, но увидеть там, кроме рогоза да акации на островках, ничего, конечно, не может, но надеется услышать. Микрофоны выкручены на максимум, и он пытается разобрать в окружающих звуках хоть что-то напоминающее работу мотора. Есть у него одна мысль. И мысль эта неприятная. О своих догадках он не хочет сейчас говорить товарищам. Но пока он не слышит ничего, кроме работы своего мотора. Саблин ждёт.

— Кодированный сигнал, — докладывает Ряжкин, — семнадцать километров. Север ровно, — и добавляет: — Точно за нами тащатся.

Это хорошо… Саблин доволен: семнадцать километров — это немало, и он спрашивает:

— А до той, что идёт с запада? Сколько?

— Четыре восемьсот, — отвечает Ряжкин и тут же поправляется: — Четыре четыреста…

— РЭБ её мотор ещё не видит?

— Рогоз кругом плотный, — поясняет радист. — Тут не раньше, чем на двух-трёх тысячах РЭБ мотор заметить сможет.

— Как появится на РЭБ — скажи.

— Есть, — обещает Ряжкин.

А тут Калмыков интересуется:

— А дрон-то где? — Денис задирает шлем вверх. Смотрит, смотрит.

— Он уже восточнее нас, четыре километра на юго-восток. Ещё далеко, нас не видит пока.

Да, дрон их пока не видит, тут, в рогозе, лодку найти непросто. Но четыре километра… Скоро те, кто запустил дрон, наткутся на след от неё.

Аким чувствует, что товарищи его напряжены. Он и сам по своей привычке сжимает и разжимает бронированную перчатку. Саблин ждёт. А казаки молчат.

Глава 33

— Три двести, — сообщает Василий через несколько минут, — северо-запад, идут к нам.

— А дрон? — снова спрашивает Калмыков.

— Три тысячи метров, восток от нас.

— Сейчас он нас найдёт, — констатирует Денис. Кажется, дрон его волнует больше приближающейся лодки с непонятным экипажем. Он машинально чуть прибавляет оборотов, это понятно, всякий нормальный человек захочет побыстрее уйти из поля видимости непонятного дрона, это рефлекс, но Саблин его тут же осаживает:

— Вася, убери обороты. Иди как шёл раньше.

Калмыков снижает скорость лодки и спрашивает:

— Слышь, Аким, а чего мы не уходим-то?

— Я же говорю вам: дождемся их, посмотрим, кто это, но встретим их так, чтобы они не знали, что мы их встречаем, пусть думают, что мы про них не знаем.

Ряжкин выдаёт новые данные:

— Две восемьсот, запад, сигнал устойчивый.

— РЭБ их мотор видит? — этот вопрос сейчас для Акима главный.

— Нет ещё, — сообщает радист.

— Значит, идём как шли.

Прапорщик глубоко вздыхает, вздыхает прямо в микрофон связи и боится, что этот вздох его товарищи могут услышать, услышать и неправильно понять. Подумать, что старший волнуется. Но через секунду он забывает про это. Внешние микрофоны… Теперь всё внимание он концентрирует на них. Саблин слышит едва-едва различимый, усиленный и очищенный звук. Звук звонкий, хоть и отдалённый, настойчивый, сильный и неприятный. И Саблин уже знает, что это за звук. Прапорщик слушает и слушает его, примерно десять секунд, и понимает, что звук усиливается. И он оказался не один, кто его слышал.

— Переделанные! — почти выдыхает Денис.

— Что? — не понимает Ряжкин; он не отрывался от своей техники и, видно, не настроил внешние микрофоны.

— Мотор переделанных.

Да, Денис был прав, это Саблин понял сразу, как только услышал его. Их мощные моторы всегда выдавал визг высоких оборотов. Их было слышно издалека.

— Справа орёт. Наперерез нам идут! — добавил Калмыков.

А тут и Ряжкин вставил:

— РЭБ фиксирует импульс, две тысячи двести, мотор. Запад.

Саблин буквально физически почувствовал, что товарищи ждут от него приказа: ну, господин прапорщик, что нам делать? И он спокойно ответил:

— Идём дальше.

— Слышь, Аким, — заговорил Ряжкин, — они наш мотор тоже уже должны видеть у себя.

— И пусть, идём дальше. Денис, обороты не убирай, иди как идём, а как скажу, так сразу заглушишь мотор. Жди.

— Есть ждать, — откликается Калмыков.

— Вась, а ты будь готов включить РЭБ. А пока давай цифры.

— Есть, — отвечает Ряжкин, и тут же интересуется: — Слышь, Аким, а кто это за нами идёт? Как ты думаешь? Может, ловцы?

— Может, и ловцы, хотя откуда им тут, в этой глуши, взяться, им люди нужны, а кого они тут, кроме рыб, поймать могут, — сомневается Саблин. — Денис, ты слыхал, чтобы тут ловцы орудовали?

— Да откуда они тут? — отозвался Калмыков. — Тут переделанных не было никогда, они возле Станции обычно шныряют, так казаки с застав сразу об том предупреждают всех. Да и то… Такое на моей памяти было пару раз. А тут-то им что делать?

— Аким, — снова говорит Ряжкин, — значит, они тут по наши души.

Саблин молчит; он наверняка этого не знает, но уж больно похоже, что Вася прав. И чтобы как-то уйти от этого разговора, он спрашивает:

— Где их дрон, где лодка?

Хотя про лодку переделанных мог бы и не спрашивать, её вполне отчётливо слышно.

— Дрон две тысячи метров на север от нас, кажись уже нашёл наш след, сейчас и нас самих ухватит, а лодка тысяча четыреста метров, запад, — докладывает Ряжкин. — Близко уже, Аким.

— Близко, — соглашается Саблин. — Готовьте оружие, господа казаки. Вася, как будет шестьсот метров до лодки, так скажешь. Потом включишь РЭБ.

— Так их дрон нас раньше найдёт, чем мы включим РЭБ, — напоминает ему радист.

— Ничего, пусть.

Время пошло. Одна секунда за другой. Он уже отлично слышит, как где-то за стенами рогоза и зарослями акации с ивой ревёт на бешеных оборотах мощный и совсем не экономичный мотор переделанных. Саблин всё ещё сжимает и разжимает перчатку, как перед атакой. Ещё секунда, ещё…

— До их лодки тысяча метров, а дрон… тоже рядом, — сообщает Вася.

— Идём дальше, — говорит Саблин и сам тут же щёлкает предохранителем на дробовике.

Рёв оборотистого двигателя их врага теперь уже совсем близко, вот он слышится буквально в конце соседней протоки.

— Восемьсот метров, Аким, — в голосе Ряжкина напряжение сменяется упрёком: ну, делать-то будем хоть что-нибудь?

— Понял, — Саблин вкладывает в голос всё своё природное спокойствие. — Денис, потихоньку вставай вон у той стены, — он указывает рукой на близкую стену рогоза. — Вот туда.

— Есть, — откликается Калмыков. А у самого винтовка уже к колену прислонена.

— Шестьсот метров! — Ряжкин говорит это уже зло.

Но Саблин словно не слышит его:

— Денис, к рогозу ставать правом бортом, ближе к выходу из протоки. Чтобы у нас был хороший угол.

Денис выполняет его приказ, он просит снова:

— Ещё немного пройди к протоке.

— Пятьсот метров, — сообщает Ряжкин и берёт винтовку в руки.

— Вот так, Денис, глуши мотор, — теперь Саблин удовлетворён и продолжает: — Вася, включай РЭБ. Всё казаки, радиомолчание.

Блок «Астра», портативная станция радиоэлектронной борьбы, надёжная и эффективная, в пассивном положении обнаруживает электромагнитные импульсы на небольшом расстоянии, в активном — глушит все радиосигналы, кроме сигналов СПВ, в радиусе полутора тысяч метров гарантированно и значительно ухудшает прием и передачу в радиусе пяти. Немного, конечно, но она может прикрыть взвод в атаке или на марше от атакующих дронов и ухудшить возможность поиска дроном наблюдательным.

Теперь, когда они заглушили двигатель и включили РЭБ, они должны были стать невидимыми для тех, кто шёл к ним. Ну, во всяком случае, Саблин на это очень сильно рассчитывал. Но и те, кто шли к нему, тоже были не дураки. Едва казаки затаились, так визжащий мотор пришлых сразу поутих. Но не замолчал. Лодка пришлых приближалась, хотя теперь и не так быстро.

«Лишь бы не останавливались».

Потом звук мотора изменил направление.

«Взяли севернее… Дрон, может, нас и видит, но сигнал оператору не выдает. Ищут, не понимают, куда мы делись».

Так и было, лодка пришлых была совсем недалеко, тащилась на малых оборотах, но не к ним, а немного мимо, в двух сотнях метров, за рогозом.

И тут Ряжкин машет рукой, показывает на рацию, потом открывает забрало и говорит:

— Эти, — он указывает рукой в сторону звука мотора, — дали по рации сигнал, наверное, сообщают, что потеряли нас.

Саблин ему показывает: понял. И радист закрывает шлем. А Аким всё так же внимательно следит за звуком мотора пришлых, он поворачивает за ним голову, чтобы микрофоны передавали ему все изменения местоположения пришлых. Иной раз ему кажется, что преследовавшая их лодка совсем рядом, буквально в соседней протоке, за стеной рогоза. И тут радист снова ему машет, привлекая его внимание, и как только Саблин глядит в его сторону, опять открывает забрало:

— Кодированный сигнал, тринадцать километров, север. Это, наверное, этим, — он снова показывает рукой в сторону звука мотора, — ответ пришёл.

«Тринадцать километров?».

Это для Аким большая неожиданность. И неожиданность неприятная. Он никак не рассчитывал, что лодки, идущие с севера и северо-запада, приблизятся к ним так быстро. Нужно было что-то делать, и торопиться с этим.

«Ну, раз они нас найти не могут, значит, нам нужно им помочь».

Он уже хотел было открыть шлем и отдать приказания, но тут вдруг мотор пришлых, до сих пор ноющий почти в холостом режиме где-то недалеко, набрал хороших оборотов и пошёл… Пошёл, судя по звуку, прямо к ним. Пошёл, пошёл уверенно, Акиму даже показалось, что он слышит, как встречная вода слегка бьётся в нос их лодки.

«Только бы не останавливались».

И Проведение словно услышало его, оборотистый мотор подвывал всё ближе и ближе.

«Пятьдесят метров!».

Они были за стеной рогоза, Саблин знал это наверняка, он включил тепловизор, и хоть было очень жарко, тем не менее различал лодку, горячий мотор и неясные контуры на ней. Один из которых, очень высокий, стоял на самом носу посудины.

«Точно не люди… Шестеро! — казаки, в принципе, уже могли открыть огонь, но он всё еще просил Бога. — Двадцать метров. Пусть пройдут ещё двадцать метров».

Пришлые приближались, шли прямо под их стволы, Саблин на секунду обернулся к товарищам и быстро указал им рукою секторы ведения огня: Вася, ты правый борт, Денис, как они пройдут, бей через левый. Казаки, которых он взял с собой, — люди опытные, воины матёрые, своим огнём впереди сидящего товарища не зацепят, но и они должны знать, что кому делать.

Сам же он, находясь на носу, уже поднял дробовик. Палец на спуске. А микрофоны доносили до него каждый такт их визгливого двигателя.

Офицер. Длинноногий, худой, почти без мышц. На коричневом теле ничего, кроме коротковатых штанов. Этим тварям ни пыльца, ни солнце не страшны. Они вообще мало чего боятся. Он появился из-за последних стеблей рогоза первым. Стоял на самом носу лодки у легких перил.

Саблин не успел его толком рассмотреть, он увидел лишь, что из его небольшой головы выходит недлинная антенна.

«Точно офицер!».

И на лице у него плотно прилегали к глазам очки управления дроном. Офицер был первым, кого увидали казаки. И это было везение. Аким знал, что только на вид старший среди пришлых худой и хрупкий. Саблин понимал, что одной порцией картечи его не убить. Ни в голову, ни в корпус. Поэтому он прицелился чуть выше длинной и худой голени.

— Огонь! — произносит прапорщик громко и чётко и нажимает на спусковой крючок.

Пах…

Картечь разбивает офицеру колено, почти сразу за этим затарахтела винтовка Ряжкина. Вася человек опытный, он понимает, что с первым пришлым покончит Саблин, и сразу, через рогоз, начинает работать по лодке. Не прицеливаясь, просто утопив спуск, он выпускает весь магазин.

Та-та-та-та-та-та-та-та…

Через болотную растительность. По контурам из тепловизора. И пока Аким передёрнул затвор и снова прицелился, Ряжкин выпустил все двадцать патронов за раз…

Офицер пошатнулся, левая нога его, почти оторванная картечью, подвернулась, но в воду он не упал, схватился за поручни на носу своей лодки, и тогда второй заряд картечи Саблин укладывает ему прямо в левый локоть…

Пах…

А Ряжкин в это время перезаряжает свою «тэшку», пустой пластиковый магазин падает на дно лодки, а радист выхватывает из подсумка новый. Но пока он не вставил его и не взвёл, Калмыков начинает работать. Чтобы не задеть сидящих в лодке товарищей, он встаёт и через их головы, как и Ряжкин, прямо через рогоз, особо не выбирая, разряжает в лодку пришлых свой магазин.

Та-та-та-та-та-та-та-та…

И садится на свою банку к мотору перезаряжаться.

Глава 34

Третий патрон в дробовике у Акима не картечь, а хороший стальной жакан. Офицер пришлых уже почти лежит на носу лодки, он не убит, мало того, он подтягивается, чтобы подняться, а на его месте лучше было бы сползти в воду; его голова чуть приподнимается…

Саблин замирает. Прицеливается.

Паххх…

Звук у жакана немного не такой, как у картечи, более длинный, что ли, и тяжёлый стальной снаряд бьёт офицера точно в темя. С его лица слетают очки управления дроном и отваливается кусок самого лица. Очки по дуге летят в воду к рогозу, а лодка пришлых, почти продвинувшись вперед, теперь полностью на виду у казаков. Тут уже и Вася, и Денис не мешкают, теперь Аким им не мешает и рогоз им не мешает, теперь они видят, куда бьют, и заливают лодку огнём и железом. Очереди их винтовок длинные, патроны они не экономят, но теперь большая часть пуль укладывается в цель точно, в лодке корчатся пять тел, два из которых — огромные боты-солдаты. На руле один бот-техник, а ещё один переделанный, которому повезло и которому железа досталось меньше, чем другим, боком вываливается с лодки в воду, пытается уплыть в рогоз, дальше за ним большая стена, он туда и плывёт.

Саблин оставшиеся в дробовике патроны расходует на двухсоткилограммовую тушу солдата, предпоследний патрон картечи вбивает ему в брюхо, а последний в грудину. Грудины у солдат очень прочные, а за ними — часть мозга и два сердца, если не разрушить оба, сильный организм солдат тут же начнёт процесс регенерации, а жира у него достаточно, чтобы восстановить мозг; а потом, через сутки, этот ком мяса снова начнёт шевелиться. Поэтому жаканом Саблин бьёт в центр корпуса великана.

Денис, расстреляв второй магазин, одним движением заводит мотор, и пока Вася с Акимом снаряжают своё оружие, он ведет лодку к той стене рогоза, в которой копошится нюхач, он ранен и не очень проворен. Денис, сделав небольшой манёвр, подводит лодку как раз к нужному месту, и Василий снова поднимает винтовку:

Та-та-та-та-та-та-та…

Острые и плоские стебли опасного растения разлетаются в стороны, красная пыль столбом, гильзы веером летят в лодку и в воду. А там, внизу, куда летят пули, в воде и тине что-то большое шевелится, барахтается…

Та-та-та-та-та-та…

Ряжкин бьёт и бьёт в рогоз, пока полный магазин не пустеет. Всякий человек, что бывал на войне, знает, что после воды и еды патроны — третья ценность, они даже поценнее хладогена будут. И, казалось бы, вот так расходовать их целыми магазинами — не дело. Но это не тот случай, чтобы беречь патроны. Тварь не должна уйти, пусть даже на то потратится две обоймы — не должна. Ни Аким, ни Денис Василию ничего не говорят, и тот стреляет до железки, пока на дно лодки не падает очередной пустой магазин, и только вставив новый и дёрнув затвор, Вася, вглядываясь в порубленный пулями рогоз, удовлетворённо произносит:

— Ну, вот так вот… Кажись, теперь всё.

В стоячем воздухе болота висит сизый пороховой дым, вся лодка завалена гильзами, лёгкие пластиковые стаканчики плавают в воде отверстиями вверх.

Денис уже снарядил свою винтовку, спрашивает:

— Аким, противника осматривать будем?

— Да, — отвечает тот. Он понимает, что времени у них мало, но надеется найти одну из самых ценных вещей, что может быть у переделанных. — Надо планшет посмотреть.

Офицерский планшет. Кладезь информации, а ещё и куча уникальных деталей, пришлые снабжают переделанных таким оборудованием с такими процессорами и точными контроллерами, о которых люди могут только мечтать.

Денис подводит их лодку к тонущей лодке пришлых, Вася первым делом поддевает на ствол винтовки плавающие в ряске очки управления дроном, закидывает их в лодку — пригодятся, и тут Акиму показалось, что офицер пошевелился.

«Не-ет, дорогой… Так не пойдёт! Дело мы доделаем обязательно».

Он, почти приставив ствол дробовика к голове переделанного, ещё раз стреляет, разнося её на куски. И только после этого он поднимается на посудину пришлых, а там, скрытая бортом, на дне, рядом с двумя исковерканными пулями разведчиками — ещё одна туша солдата, ей досталось меньше всех, пяток пуль, не больше, и хотя солдат лежит неподвижно, Аким стреляет ему в хребет, чуть ниже лопаток. Вот, теперь он точно спокоен. Прапорщик начинает осматривать лодку, а там по дну перекатывается вода, её ему уже по щиколотку, но он сразу находит то, что им сейчас действительно нужно. Возле скособочившегося, нашпигованного пулями техника в нише под двигателем стояли две полные канистры топлива! Саблин брезгливо оттягивает труп техника за больше похожую на канат руку и вытаскивает топливо. Неплохо! Это не людские канистры по двадцать литров, округлые канистры пришлых… судя по весу, литров на двадцать семь каждая. Теперь им нет нужды останавливаться. В лодке он собирает ещё какие-то вещи, что-то лазерное с хорошей батареей, Саблин не знает, что это. Ещё что-то наподобие рации, Аким никогда не видел таких приборов, всё это он кидает Денису… Ещё тут есть оружие пришлых… Какие-то их винтовки, старые и ржавые — хлам. И огромные, тяжёлые двадцатимиллиметровые ружья солдат, их ещё называют картечницами. Такое казакам тоже не нужно. В общем, почти всё остальное в лодке пришлых — барахло. Конечно, он мог ещё покопаться, но тут Василий говорит ему:

— Аким, передача, кодированный импульс, запад-запад-север, девять и восемь километров.

Жаль, планшета он не нашёл, может, в воду упал, хотя они не тонут, плавал бы где-то рядом, а может, он под грязными от поганой крови тушами лежит на дне лодки. В общем, искать времени уже не было. Он перескакивает в свою лодку и, пока она не набрала скорость, срывает с пояса гранату «ТББ» — безоболочную, безосколочную, по сути, кусок тротила со взрывателем в пластиковом корпусе — выдергивает чеку и кидает её в посудину пришлых. Жрите, твари.

Лодка пришлых и так тонет, Денис с Васей превратили её в хорошее решето, но нужно, чтобы и всё оборудование, и мотор в ней были разрушены. Сама лодка — пластиковая дрянь, а на таком прожорливом моторе из болотных людей никто ходить не захочет, но и оставлять всё это нельзя, техники тварей найдут, отволокут лодку на базу, восстановят и снова начнут шляться на ней по болоту. Нет, так не пойдёт. Они едва успевают отойти на двадцать метров, как граната хлопает, Саблин оборачивается и видит, как полыхнул мотор пришлых и в клубах белого дыма стал хорошо разгораться. Видно, масла в нём было ещё достаточно.

«Вот и славно».

Кажется, Денис смеётся:

— А хорошо их уработали, быстро, — да, он смеётся там за забралом, — Вася первой же очередью их нашпиговал, даже за оружие никто не схватился.

— Ну, в упор-то бить дело нехитрое, — скромничает радист. — Я ж их видел в тепловизоре.

У казаков хорошее настроение, так всегда бывает: после удачного боя, после того напряжения, что сковывает людей до дела, приходит расслабляющая эйфория: ну, мы всё сделали и все при том живы. Мы хороши. Вот только командиров это, как правило, не касается, и Саблин уже думал, что делать дальше: лодок-то с пришлыми ещё две. Как минимум две. И мотор у них помощнее, чем мотор Акима. Если на одной лодке был дрон, то и на других будет.

— Денис, — начал Аким. — а пойдём-ка на Сорум.

— На Сорум? — уточняет Калмыков.

— Он ближе всего к нам будет. Притопи немного.

— За двадцать часов дойдём до него? — спрашивает Василий.

— Не-е… За двадцать не дойдём, — сомневается Калмыков, сразу увеличивая обороты. Лодка полетела по болоту. — Если не спать и меняться, часа за двадцать два, за двадцать три доберёмся.

«Это долго. Очень долго». Прапорщику не нравится этот вариант.

Переделанные скоро, в худшем случае уже через полчаса, найдут разбитую лодку со своими… И у них есть дроны, найдут след от мотора, в стоячей воде болота он может быть виден целый час, и кинутся по следу. И будут догонять, а до ближайшего населённого пункта двадцать три часа.

«Нет, это не дело!».

Калмыков сидит на руле, он уверенно ведёт лодку, но Акиму кажется, что он шёл бы быстрее. Впрочем, ему лучше сидеть на носу и думать, что делать. Саблин медлит несколько секунд и всё-таки говорит:

— Денис, бери на восток.

— На Ягельную идём? — спрашивает Калмыков.

— Нет, совсем на восток, — пояснил свой замысел Саблин. — Идём на Надым, выйдем на русло, а там посмотрим, может, уйдём на тот берег, а может, прямо по руслу пойдём на максимальных оборотах прямо до второй заставы. Быстрее дойдём.

— Быстрее дойдём? Против течения? — сомневается Ряжкин.

— Раньше нам топливо нужно было экономить, — продолжает Саблин, — теперь его хватает, а на открытой воде экономить не будем, возьмём высокие обороты — и на юг, да и след на реке быстро тает. Главное нам — уйти от коптеров.

— Да и не сильное течение сейчас на Надыме. Дожди-то давно были. До второй заставы по реке, даже против течения, долетим часов за пятнадцать.

«Пятнадцать… Хорошо бы… Вот только ещё до самой реки нужно добраться».

Больше Вася не спорит, и Денис разворачивает лодку на восток.

«Восемь-десять часов на восток до русла Надыма и часов десять на юг, вверх, до второй заставы. Топлива хватит, мотор сдюжит».

В общем, этот план был вполне рабочим, и Аким предполагал, что если они дотянут до реки, то второй встречи с переделанными им избежать всё-таки удастся.

Вот только не было у них времени, не прошло и десяти минут с тех пор, как они пошли к Надыму, Ряжкин доложил:

— Радиопередача. Кодированный сигнал, — уже по его тону Саблин понял, что всё идёт не так хорошо, как он надеялся, и оказался прав, так как Василий продолжил: — Семь километров на запад от нас.

«Семь километров?».

— Это они где? Они, что, уже нашли ту лодку? — уточняет Калмыков.

— Угу, — коротко бурчит радист, он сосредоточен на своей технике.

— Всё-таки хорошие у них моторы, — замечает Денис.

— Денис, давай ещё прибавь, — просит Саблин.

И тот прибавляет, теперь лодка идёт на той скорости, которую уже нельзя назвать безопасной. Но выбирать им не приходится. Надо оторваться от этих…

— Новая передача, кодированная, девять километров на восток, — продолжает радист.

— Переговариваются, — констатирует Калмыков. — Сейчас разберутся, что почём, и за нами кинутся.

Сейчас Денис немного раздражает Саблина, все тут и так всё понимают, чего болтать-то. Но Аким лишь вздыхает и молчит. В принципе, Денис неплохо ведёт лодку. Уверенно, грамотно, ещё ни разу не завёл её в узкую протоку или в тупик, видит мели не хуже самого Саблина. В общем, казак он неплохой, болото понимает. Болтать, правда, любит…

А Ряжкин снова их «радует»:

— Два передатчика. Сигналы постоянные. Девять километров на запад, — и, чуть подождав, добавил; — Сигналы расходятся.

«Ну вот… Значит, и на этой лодке у переделанных дрон был!».

И теперь даже Денис уже ничего не комментировал. А лучше сказал бы, так как прапорщику говорить было больше нечего, не было у него новых идей; признаться, не ожидал он, что переделанные найдут сожжённую лодку так быстро. Думал Аким, что успеет уйти хотя бы на пару десятков километров. Двадцать километров. Да, это была бы приемлемая фора.

— Оба сигнала пошли за нами на восток, — продолжает радист. Чуть помолчав, он добавляет: — Думаю, и вторая лодка с ними.

Да, Аким тоже так думает, но ничего не говорит. Теперь нужно ждать дрона. Хотя он уже и не особо нужен переделанным, они просто пойдут по следу лодки. И через какое-то время догонят казаков. И теперь казакам не удастся провернуть тот же фокус, что и с первой лодкой, теперь-то уж твари будут настороже.

А Денис на всяком открытом пространстве, едва появлялось пятьдесят метров без рогоза, выкручивал газ до упора, выжимая из мотора всё, что можно. И так как никаких других команд не было, так и вёл лодку на восток, к Надыму. А прапорщик тем временем ломал голову и не находил решения, он уже начал приходить к выводу, что бой неизбежен.

Бой в болоте! На лодках! С переделанными, не знающими ни страха, ни усталости! И почти в трёх сотнях километров от ближайших людей, до которых их рация просто не «докричится», у передатчика мощности не хватит. Одна пуля в мотор… И всё…

И новое сообщение от Ряжкина:

— Пеленг. Радиомаяк второй заставы. Сигнал устойчивый.

Ряжкин замолкает, чтобы разобраться с цифрами, Саблин и Калмыков тоже молчат, ждут главной информации, впрочем, ни тот, ни другой в чудеса не верят, и чуда не происходит:

— Восток-восток-юг, триста два километра.

«Триста два километра! Что до Второй заставы, что до Сорума… В любую сторону почти сутки хода».

Глава 35

Дрон пришлых на этот раз не болтался вокруг, нагнал их довольно быстро. И даже без сообщения Ряжкина Саблин смог его рассмотреть. Камеры дрон прекрасно «видели», шёл он рядом, на высоте метров восемьсот.

— Аким, что делать будем? — интересуется Василий.

Ну а что тут можно сделать? Саблин думает, а Денис предлагает:

— Может, РЭБ включим?

— Нет, — сразу отвечает прапорщик.

— Да это без толку, отлетит на три тысячи метров и всё равно видеть нас будет и «передавать» нас контроллеру. В прошлый раз они к нам просто близко подошли, вот потому всё и вышло…

Саблин всё ещё думает, что делать в сложившейся ситуации, и эта болтовня товарищей его немного злит. Они словно не чувствуют опасности. Или надеются на него. И он спрашивает:

— А лодка их где?

— Шесть двести, восток от нас, сигнал устойчивый.

«Шесть двести уже! Вот зараза… Они над рогозом летят, что ли?».

Это было неожиданно, в голове у него не укладывалась эта скорость:

«Лодки у них здоровенные, как они умудряются маневрировать на этих посудинах в болоте, непонятно… — Саблин продолжал удивляться. — Моторы у них хорошие, так ещё и техники умелые».

Прапорщик, да вообще все, кто сталкивался с переделанными, всё чаще убеждались в том, что с каждым годом те становятся всё более опасными. Более умными, живучими, умелыми.

Лодка Акима с ним и его товарищами летела по воде, и снова казаки молчали, Аким молчал — думал, что делать, Василий молчал, потому что на экранах его оборудования не было никаких изменений, ну а Денис… Он просто вёл лодку по болоту на большой скорости, ему было не до разговоров. В их молчании чувствовалось напряжение, но никто из товарищей Саблина даже и не думал что-то выговорить, что-то типа: «Вот ввязался я в эту историю на свою шею». Или: «А говорил: просто съездить за вещами!». Нет, вместо всего этого Василий вдруг произнёс:

— Слышь, казаки, надо бы земельку искать пригодную, — и Саблин, и Денис сразу поняли, куда он клонит. А Ряжкин продолжал: — Разберёмся с ними на сухом. В лодке нам тяжко придётся. Хоть и на сухом будет непросто.

— Мин у нас нет, гранат мало, — сразу отозвался Калмыков. — Как мы без мин пошли?.. Пластуны называется… Да и щитов у нас нет. И на суше нам тяжко будет.

— Щит у меня есть, — замечает Саблин. Штурмовик свой щит никогда не бросает. С тех пор как Аким получил под команду взвод, он его из ящика не доставал. Но никуда его из него и не выкладывал. — Да, мин мы не взяли, это оплошность, но у нас есть брикет взрывчатки и взрыватели.

— Аким, а сколько в их лодке было солдат? — интересуется Василий.

— Два, — вспоминает прапорщик. — Два солдата, два разведчика, нюхач, техник и офицер.

— Значит, в двух лодках будет… — прикидывает Ряжкин. — Четыре солдата, четыре разведчика и два офицера? — он многозначительно замолкает.

Четыре солдата, четыре разведчика и два офицера. Это немало для троих казаков, даже упакованных в отличную броню.

— Значит, будем искать хорошую сушу? — уточняет Денис. И тут же говорит, поднимая руку: — Дрон.

И Аким, и Василий сразу поворачивают головы туда, куда указывает Калмыков, фокусируют камеры. Так и есть, примерно в тысяче метров над землей прямо по курсу летает дрон переделанных.

— Вась, рация его фиксирует? — интересуется Саблин.

— И рация передачу фиксирует, и на РЭБ его импульс виден, — отвечает радист.

Это очень неприятное ощущение, когда за тобой вот так, без всякого стеснения, наблюдают твои враги. Лютые враги. И, видно, эти ощущения посетили не только Саблина, так как Денис повторил, но уже без вопроса:

— Аким, надо бы приглядывать хорошую сушу для боя.

Саблин встаёт, проходится по лодке, собирает пустые винтовочные магазины, берёт коробку с патронами и возвращается на переднюю банку, усаживается и, лишь начав быстро снаряжать магазины, отвечает товарищу:

— Надо бы… Но пока идём, — Аким надеялся пройти как можно больше до того места, где им придётся принять бой, чтобы быть поближе к населённым пунктам людей. — Держи обороты, Денис.

— Есть держать обороты, — отвечает Калмыков.

Найти хороший кусок земли.

И пока они идут, Саблин вспоминает ночной разговор со старым казаком и говорит радисту:

— Вася, прикинь там у себя, где у нас будет шестьдесят четыре, семьсот четыре, шестьдесят семь, семьсот четыре…

Ряжкин быстро забивает координаты, сверяет угол солнца, вводит время, потом молчит пару секунд и отвечает:

— Это точно нам не по пути, от нас на юго-западе, нам примерно час до неё, если решим идти туда, будем разворачиваться, эти сократят расстояние.

«Эти сократят расстояние, то есть приблизятся».

— Аким, а что там? — интересуется Денис.

— Помните, дед нас провожал в Ягельной? Сказал, что там земля хорошая, а на ней застава.

— Думаешь, дед не врал? — сомневался Денис.

— Почём же мне знать-то, — раздосадовано отвечал ему Саблин. — Дед мог и сбрехнуть за пятак.

— В общем, пока не доедем — не узнаем, — резюмировал Денис.

— Уж ежели решили туда идти, так надо поворачивать сейчас, — вставляет Василий, — нам чуть не в обратную сторону придётся тащиться.

— Надо решать, Аким, — Калмыков готов менять курс, в который уже раз за сегодня.

Оба товарища замолчали, ждали его решения, а решение-то непростое. Как-то он ходил уже с казаками из станицы в рейд, а вернулся один, почти один, дружка своего еле живого привёз, но тогда он решений не принимал, а теперь две души от него зависят. Одно дело в бою, на войне, туда казаки не по желанию идут, а по долгу. А тут пошли за ним. На его обещания денег нетрудных. А оно вон как повернулось. Вот и боязно прапорщику, враг-то нешуточный. Боится он погубить своих товарищей. Вот только делать нечего, дрон едва не над головой висит, лодки переделанных скоро слышно будет. В общем, времени думать нет, и он, закончив укладывать патроны в магазины, кладёт их рядом с собой на банку и после этого произносит:

— Ладно, Денис, бери на юго-запад.

И Калмыков, ждавший этих его слов, не убавляя оборотов, над небольшим омутом закладывает такой вираж, что Василий хватается за борт лодки.

И лодка, только что летевшая на восток, разворачивается едва ли не в обратную сторону и устремляется на юго-запад.

Акиму и гадать не пришлось, что будет дальше, так как не прошло и пяти минут со смены курса, а радист и говорит:

— Импульс. Мотор. Две шестьсот на север от нас.

— РЭБ засёк? — зачем-то спрашивает Денис. Как будто не знает, что рация электромагнитный импульс мотора распознать не может, на такое способна только станция РЭБ, работающая в пассивном режиме.

Тем не менее Вася отвечает Денису на этот дурацкий вопрос вполне спокойно, и даже с некоторой насмешкой:

— Так точно, казак Калмыков, станция РЭБ зафиксировала постоянный электромагнитный сигнал, схожий с сигналом тактовых частот работы лодочных двигателей.

— Близко они, паскуды, — констатирует Денис, а сам посмеивается над таким официальным ответом радиста.

«Они шутят и смеются… Это хорошо… Плохо, что лодка переделанных уже близко».

Саблин не смеётся, какой тут смех; он, задрав шлем вверх, ищет дрон пришлых: засёк ли он их манёвр или потерял их на несколько секунд и теперь снова пытается найти?

Нет, дрона в небе он не увидел, а опустив голову, увидел в десяти метрах справа от себя розовое в солнечном свете облако оседающей пыльцы. А ещё вертящиеся в воздухе полосы рогоза, падающие на ряску. Саблин даже поначалу не понял, что происходит. И тут он увидал, как что-то просекло в стене рогоза полосу на уровне его головы… Новая порция пыльцы в воздухе, новые плоские, длинные листья подают в воду.

— Никак бьют по нам! — восклицает Денис.

— Чего? — не понимает Ряжкин. Он отрывается от приборов. — Кто бьёт? — и тут ещё одна просека прорезается в рогозе прямо перед его камерами и он восклицает: — Ядрёный ёрш! Пулемёт у них…

А Саблин сразу интересуется:

— Вася, сколько до них?

— Две тысячи метров, — сообщает Ряжкин.

Пулемётную пулю с двух тысяч метров бронекостюм — ну, согласно «Рекомендациям по эксплуатации…» — должен держать, во всяком случае, шлем и кираса должны… А вот борта лодки — нет. Лодка — это же пеноалюминий без армирования плюс немного пластика. Так что пуля такого калибра пробьёт все борта навылет. А если эти двенадцать миллиметров стали угодят в мотор! То разлетится тот просто на узлы по всему окружающему болоту. А ещё…

— Дрон рядом, — замечает радист. — Висит справа.

«Всё, теперь уж точно шутки закончились».

Саблин встаёт и идёт к своему ящику, открывает его и достаёт оттуда свой штурмовой щит. Перелезает через Василия и идёт к Денису: закидывает щит так, чтобы он прикрывал и рулевого, и по возможности мотор, потом верхней петлёй закрепляет его на плечах Калмыкова. Денису так со щитом сидеть неудобно, но сейчас уже не до удобств.

— Ты маневрируй помаленьку, — говорит товарищу прапорщик, — чтобы им целиться было посложнее.

Лодка летит дальше, и снова вокруг неё сбивают пыльцу с рогоза тяжёлые пули. А Ряжкин словно усугубляет:

— Второй мотор, две четыреста северо-восток. Идёт параллельным с нами курсом.

«Хорошо если только две у них лодки осталось!».

Теперь, когда понятно, что на одной из лодок есть пулемёт, ситуация осложняется. Теперь он уже не уверен, что они дойдут до того омута, про который рассказывал дедок в Ягельной, а если даже и дойдут…Попробуй ещё пободайся с пулемётом, если он мобилен, а ты на ограниченном куске земли. Будут хлестать из пулемёта через рогоз метров с трёхсот, тогда уже никакая броня не спасёт. Хорошо, если там есть бетонная застава, хотя не всякий бетон защитит от двенадцати миллиметров стали, летящей со скоростью тысяча метров в секунду.

Они пролетали мимо маленького островка, он был слева от них, и очередная пуля, прорезав стену рогоза, так хлопнула в крепкую иву, прямо в ствол деревца, что срубила его, только щепа и мягкая кора в стороны разлетелись.

— Тысяча восемьсот, — докладывает радист.

«Уже тысяча восемьсот».

Пока пуля летит долго, теряет силу и скорость в рогозе, но чем ближе будут переделанные подходить, тем точнее будет работать их пулемёт, а Денису ещё приходится маневрировать, менять курс и на этом терять скорость, а значит, позволять преследователям быстрее их догонять.

— Вася, — говорит Саблин, — а до того омута…

Радисту не нужно объяснять, до какого, он не даёт Акиму договорить:

— Минут сорок ещё…

«Сорок минут».

Саблин вздыхает, это очень много, он снова встаёт, забирает снаряжённые магазины, проходя мимо Ряжкина, прихватывает его винтовку, садится рядом с Денисом на колено.

— Вась, сколько до них?

— Тысяча пятьсот!

В принципе, уже можно вести огонь, даже на такой дистанции винтовочная пуля ударит в плоть так, что даже мощному солдату не понравится. А уж разбить какой-нибудь прибор на лодке, так это и вообще просто, вот только попасть на такой дистанции, наугад, да ещё через рогоз, было сложно. А у Саблина в лодке, кроме уже снаряжённых магазинов, оставалось меньше чем полкоробки патронов. Нужно было беречь их на тот случай, если придётся работать на берегу.

Он так и замер, стоя рядом с Калмыковым на колене. А рядом снова резали рогоз опасные пули. Теперь и вправду опасные, так как расстояние заметно уменьшилось. Теперь такая пуля может и кирасу проломить.

— Тысяча четыреста! — сообщает Ряжкин и тут же добавляет: — До второй лодки тысяча девятьсот.

— А до точки?

— Ещё минут тридцать, — прикидывает Василий. Но на сей раз он, кажется, не уверен. — Денис, держи чуть западнее, а то можем промахнуться.

Калмыков берёт правее, и тут прилетает три пули подряд, первые две рубят рогоз правее лодки, а вот третья… Третья попадает в цель. Негромкий, почти заглушённый работой мотора щелчок, тем не менее, обратил на себя внимание всех казаков. Пуля сорвала плоскую пластиковую накладку-парапет с левого борта, а затем пошла прямо по стенке, собирая алюминий в гармошку, дошла до сварного шва и надорвала его. Нет, разрыв до ватерлинии не достал, и вода не хлынула в лодку, но всем стало понятно, что будет с ней, если в неё начнут прилетать пулемётные пули. В общем, все и так об этом догадывались, но теперь результат был нагляден. Что называется, налицо.

— Подлюки, они огонь с дрона корректируют, — со злостью говорит радист. — Вот и кладут так точно с полутора тысяч.

Ни прапорщик, ни рулевой в этом не сомневались.

Глава 36

Вроде и спокойный Аким был человек, но, увидав изуродованный борт своей лодки, которой он небезосновательно гордился, он захлебнулся злостью. Едва он удержался, чтобы не расстрелять в «обратку» один магазин. Он даже обернулся и рявкнул:

— Вася, где они?

— Ровно север, прямо у нас за кормой, тысяча сто… — быстро ответил Ряжкин.

«Тысяча сто! Да ещё и через рогоз! Разлёт будет огромный, даже и одной пулей не попасть. Только трата патронов…». И тогда он спрашивает снова, словно малый ребенок, который не может чего-то дождаться:

— Вася, а до точки?

— Да столько же… Две минуты назад спрашивал же…

А тут две пули, едва не цепляя правый борт лодки, бьют воду прямо по курсу лодки, длинные фонтаны желтой воды поднимаются в небо. Вода и ряска залетают в лодку.

«Разнесут лодку! Разнесут…».

А тут ещё Денис его подзуживает:

— Врежь им, Аким. А то они угробят нас.

Хотелось бы ему, но нужно подождать, пока переделанные подойдут поближе. Подойдут поближе. И разнесут всю их лодку на куски. Десяток попаданий по лодке — и все… Нет никакого значения, будут ли попадания в людей, выдержит ли их броня, лодка просто начнёт разваливаться и набирать воду, а потом остановится совсем и утонет. А они, конечно, попадут в лапы этих… Возможно, они уже будут мёртвыми; переделанным — как их называют, ловцам, — конечно, желательно хватать живых, но и свежие трупы им тоже подходят… А может быть, этим просто нужен тот груз, что везут казаки…

Как бы там ни было… что-то нужно было делать. Но что он мог? По сути — ничего, и от этого минутного бессилия у него аж челюсти сводило. Он был пластуном, его военная профессия — штурмы и глухая оборона. А основным оружием были взрывные вещества и их производные.

Взрывчатка.

Ну конечно же… Саблин оставляет винтовку рядом с ногой Калмыкова, а сам перебирается вперёд и достаёт из носового рундука ящик с ремнабором, а оттуда вытаскивает большой рулон отличной клейкой ленты. Он знает, что товарищи следят за его действиями, знает, что положение серьёзное, он видит на правом боковом мониторе, что пули снова режут рогоз в пяти метрах от правого борта, что ещё одна пуля выбивает высокий фонтан из воды и ряски перед носом лодки, и поэтому старается всё делать быстро.

Из оружейного ящика, что они взяли с собой, достаёт брикет взрывчатки, разрывает его и высыпает на дно лодки все двухсотграммовые пачки тротила. Потом быстро вытряхивает из рундука две пустые двухлитровые баклажки из-под воды, этого мало, он берет ещё одну канистру из-под топлива, а потом начинает вязать пачки тротила к баклажкам клейкой лентой.

— А это мысля, — одобряет его действия Ряжкин. — Умно, Аким, умно…

Да и Денис видит, что делает прапорщик. И тоже соглашается:

— Ух, молодец ты, Аким…

Раз нельзя установить мины в грунт, значит он поставит их на воде. Ну а как иначе, они ж пластуны…

— Вася, сколько до первой лодки? — вот что интересует Акима в первую очередь.

— Меньше тысячи… — отвечает тот.

Как раз он должен успеть.

Саблин старается работать быстро, ну, насколько ему позволяют это делать бронеперчатки, по две пачки тротила он приматывает к баклажкам, а оставшиеся четыре — к канистре. Из коробочки достаёт три взрывателя. И тут ему уже приходится снять перчатки, он настраивает взрыватели. Это хорошие взрыватели, такие же стоят на простых противопехотных минах, их чувствительности хватает, чтобы среагировать даже на лёгкого механического «краба», а уж на ревущий мотор, проходящий рядом, они точно среагируют, главное, чтобы лодка прошла рядом. Он взводит детонаторы, а потом загоняет их во взрывчатку. Готово.

— Вася, сколько?

— Восемьсот… Чуть больше, кажись…

Саблин с этими своими самодельными минами перебирается на корму лодки к Денису, присаживается на колено рядом с товарищем, он хотел что-то сказать, но тут две пули одна за другой снова попадают…

Первая ударила в щит, что прикрывал мотор и Калмыкова, ударила в самый его верх, без труда пробила и чуть не сорвала щит со спины казака, но больше вреда не причинила, зато вторая…

— Вот… ёрш его мать… — прапорщик слышит в наушниках шлема отборный мат из уст Дениса Калмыкова.

— Ранен? — первое, что сразу спрашивает Ряжкин, отрываясь от приборов.

— Хрен его знает… Нога… Онемела…

— Денис… давай сяду на руль, — сразу предлагает Саблин.

— Нет, не надо, цела нога… Кажется… Чуть не вывернуло её, — и снова Калмыков матерится, — Подлюки… Привод на левой голени разворотило, оторвал всё… Ты работай, Аким, я тут управлюсь…

Вторая тяжёлая двенадцатимиллиметровая пуля пробила заднюю стенку лодки, ту, на которой крепился мотор, пробила прямо под ним, разворотила привод «голени» бронекостюма Калмыкова и…

— Вода в лодке! — кричит Ряжкин.

…и, прошив пустой ящик из-под брони Ряжкина, продырявила дно лодки в передней её части.

— Давай, Аким, а то потопят они нас к хренам, — сквозь зубы выговаривает Денис. Кажется, это от боли.

А Саблин ещё на секунду представил, что такая вот пуля возьмёт, да и вмажет в один из тех ящиков, что они забрали в Мужах. Ящики те, хоть и крепкие, но… Двенадцать миллиметров только что прошили насквозь три сантиметра пеноалюминиевого, армированного карбидотитаном щита, а уж пластика, какой бы он крепкий ни был, такая пуля вообще не заметит. А что там в этих ящиках… Бог их знает… И будет ли содержимое ещё представлять ценность после того, как познакомится с пулей переделанных?

В общем, всё было непросто…

Да, надо торопиться, но в то же время нельзя просто так раскидать его мины по воде, нужно всё устроить так, чтобы лодка переделанных прошла близко к минам. Нет, во взрывателях он не сомневался, эти сработают, но вот взрывчатка… Она будет работать в воде; какова будет её сила, на каком расстоянии от проплывающей лодки она взорвётся, сможет ли взрыв повредить лодку тварей?

— Вася, сколько?

— Семьсот… Чуть больше, — и добавляет: — До второй лодки тысяча четыреста.

И снова пули летят, сбивая пыльцу с длинных стеблей, пули проходят так близко, что куски рогоза, вертясь, залетают в лодку.

— Давай, Аким… Попадут же опять! — говорит Денис, на сей раз уже спокойно.

Саблин озирается и находит то, что нужно.

— Денис! Вон протока… Справа…

— Аким, больно узко там…

— Давай, говорю… Туда… Скорость убавь…

Убавь скорость! А это значит, что враг подойдёт ещё ближе, и разлёт пулемётных пуль уменьшится. И жди новых попаданий. Но по-другому никак…

Денис с виража влетает в протоку; да, тут места не много, протока узкая, три, четыре, пять метров в некоторых местах, на большой скорости тут идти опасно, у любой стенки рогоза может таиться мель, и Калмыков сбрасывает обороты.

Но это как раз то, что нужно Саблину: в таком узком месте переделанным с минами просто не разминуться. А пули летят и летят за ними, ему кажется, что он даже слышит шелест, когда они прорубают себе просеки в рогозе рядом с лодкой. Враг близко, реально близко…

— Вася, сколько?

— Шесть сотен… Меньше…

И тут уже виден выход из узкого коридора, прапорщик приподнимается, смотрит вперёд и видит за протокой открытое место — разлив. Вот теперь пора. Аким взводит взрыватель, и первая баклажка летит в ряску. Он специально не поставил мину на середину протоки, чтобы она не бросалась в глаза. Потом кинул и вторую баклажку, а на самом выходе из протоки оставил в ряске и канистру, самую мощную из своих мин.

Снова рядом с ним прошуршала пуля, стряхнула пыльцу и срубила новый пучок длинных, жёстких листьев самого распространённого в болоте растения, и тут же ему показалось, что из лодки что-то взлетело вверх и улетело куда-то в рогоз. И он не ошибся, так как Ряжкин сообщил с удивительным спокойствием:

— Аким, рации у нас больше нет.

Саблин и Калмыков смотрят на радиста и ничего не спрашивают у него. Ну а что тут спрашивать, когда перед Ряжкиным на банке торчат обломки нижней части дорогостоящего оборудования, остались стоять лишь потому, что прикреплены к банке.

Денис, сбрасывавший скорость в протоке, как только вышел на хорошую воду, так сразу прибавил оборотов, нос лодки приподнялся, и по дну её покатилась волна грязной, с пыльцой, воды, а в ней плавают стреляные гильзы, куски рогоза, мусор, ряска, воды уже немало.

И Ряжкин ему говорит:

— Аким, вода хлещет, мне заняться?

— Сиди, Вася, за приборами следи, — отвечает прапорщик; он хочет заняться ремонтом лодки сам, но и хочет услышать, как сработают его мины. И спрашивает у радиста: — Вась, скоро они до мин дойдут?

И тут, даже через рёв своего мотора, доносится до микрофонов на шлеме Саблина знакомый, знакомый звук.

Сработала!

Саблин ждёт звука взрыва следующей мины, но вместо этого вокруг них начинается что-то невообразимое, всё пространство за пять-шесть секунд становится красным от пыльцы, а в разные стороны разлетается рогоз…

Пули, пули, пули…

— Пригнитесь, казаки… Аким, чего ты встал⁈ — орёт Ряжкин, сам он уже почти лежит на дне лодки.

Саблин присаживается так, чтобы быть поближе к Денису и щиту, одна из пуль звонко щёлкает куда-то в правый борт, а Калмыков, найдя щель между кусочком суши и рогозом, сразу ныряет туда, уложив лодку почти в девяностоградусный вираж. И идёт вперёд, не меняя курса, теперь им будет полегче, между ними и пулемётом будет кусочек земли…

«А Дениска-то ничего… Соображает».

И тут ещё одна пуля, пройдя меж всеми ими, бьёт в лодку, в нос… Кажется, без особого вреда…

И всё стихает. Пули больше не летят, рогоз стоит целёхонек, весь в красной грибковой пыли.

— Хе-хе-хе… — это смеётся Ряжкин: — Достали мы их, вишь, как пулемётчик у них психанул, веером резал. До последнего стрелял.

— Ага, точно, — отвечает ему Калмыков. Он, судя по голосу, тоже смеётся. — До железки машинку выжал, паскуда…

Вот только Саблину не смешно:

— Вась, они идут за нами?

— Да где там… Первая лодка встала… Как раз где ты мины кидал.

— А вторая где?

— К первой идёт.

— Хоть бы и вторая подорвалась, — мечтает Денис.

«Хрен там, не такие уж они и дураки, чтобы на один фокус попасться дважды. Интересно, у них есть пулемёт на второй лодке — на той лодке, что мы расстреляли, не было, — или они с подорванной его смогут снять? Он у них стационарный? Или съёмный?».

— Аким, — снова напоминает ему Ряжкин. — Вода хлещет, может, мне все-таки заняться?

— Я сам, — говорит Саблин и перебирается на нос, но перед тем спрашивает: — Вась, так что с их лодками?

— Первый мотор РЭБ не отображает, заглушили двигатель, второй мотор импульс чёткий, идёт к месту минирования, тысяча сто метров на северо-восток от нас, — отвечает радист.

— Эх, хорошо бы их лодчонке взрывом борт проломило! — мечтает Калмыков. — Или мотор сорвало.

— Главное, чтобы пулемёт они переставить не смогли, — разумно замечает Ряжкин.

Аким не хочет гадать, он берёт свой ящик для ремонта и присаживается перед носовым рундуком. Вода хлещет из-под него. В рундуке тоже воды хватает, пуля задела и его. Прапорщик видит, как струя расходится по лодке, но не видит самой пробоины. Он снимает перчатку и пытается нащупать её под ящиком. Достаёт её кончиками пальцев.

— Ну, что там, Аким? — интересуется радист.

— Рундук снимать придётся, — констатирует Саблин. — А что с лодками переделанных?

— Всё, пропали… — отвечает Ряжкин. А раз РЭБ не улавливает импульса мотора, значит, расстояние до него более трёх километров.

— Оторвались немного, — замечает Калмыков, и в его голосе звучит что-то типа облечения.

— Ага, оторвались, — комментирует Ряжкин. — Только вон дрон над нами так никуда и не делся.

Саблин поднимает голову, и в небе на востоке сразу находит чёрную точку… И так ясно, что, кроме дрона, там быть ничего не может, но он выкручивает фокус камер, чтобы убедиться в этом наверняка. И, убедившись, понимает, что ничего ещё не кончено, поэтому зовёт Ряжкина:

— Вася, иди, рундук подвинем.

Глава 37

Убрать рундук как следует у них не получилось, больно много всего было в лодке, некуда было сдвинуть, поэтому Ряжкин держал ящик приподнятым, а Саблин, набрав замазки, просунул руку под рундук и пытался залепить дыру; первый раз не вышло, тогда он быстротвердеющей пасты взял побольше и, залепив пробоину, ещё некоторое время удерживал под рундуком руку. Ждал, пока замазка схватится, держал, пока руку не начало жечь. Даже после того он ещё раз ощупал ком замазки на месте пробоины. Кажется, он держался.

— Вроде не течёт, — заметил Василий, опуская тяжёлый ящик.

— Халтура, — отвечал ему Саблин. — Не знаю, сколько продержится. Нужно выйти на берег, запаять всё как следует, — он оглядел свою лодку, которая ещё утром была отличной.

«Ладно, не ранили никого и в мотор не попали, и то слава Богу».

— Ну, тогда так и идём на тот омут, куда шли, дед говорил, там есть место, где можно отдохнуть, — сказал Василий и вернулся к оставшейся целой станции РЭБ.

— Да, так и пойдём, не мог же дед брехать, — согласился с ним прапорщик. — Вась, тогда уточни курс.

— Есть уточнить курс.

Сам он нашёл баклажку с водой и помыл руку, которая соприкасалась с болотной водой, это должно было помочь. После взял совок и начал вычерпывать из лодки воду. Аким не надевал перчатку на обожжённую амёбами руку, зная, что в ней будет ещё хуже.

— Денис, — тем временем говорит Василий, — возьми-ка западнее… Градусов десять.

Калмыков выполняет приказ и тут же спрашивает:

— Вот интересно, они от нас отстали?

— Ишь ты, умный какой… Отстали! — едко отвечает ему радист. — Вон, слева от тебя висит…

Калмыков, да и Саблин с ним, смотрят налево и видят дрон примерно в тысяче метров над землёй; он закладывает виражи в воздухе, но, судя по всему, никуда улетать не собирается.

— Вот подлюки! — ругается Денис и тут же спрашивает: — Аким, а взрывчатки там у нас ни кусочка не осталось?

— Ни кусочка, — бурчит Саблин. Он и сам сожалеет о том, что не оставил ни одной пачки тротила. Всё потратил на одну лодку. Но уж больно опасна она была со своим пулемётом, Аким хотел убрать её, убрать наверняка, вот и не думал о том, что будет дальше… А командир всегда должен думать.

Он наконец вычерпал воду, ещё раз помыл руку и только теперь достал из аптечки мазь, чтобы смазать горящую кожу. И только потом надел перчатку и уселся на своё место на носу за рундуком.

Но не успокоился, начал вертеть шлемом из стороны в сторону, искать камерами дрон. Нашёл, конечно, дрон никуда не делся.

Нет, твари не собирались их отпускать. Саблин вдохнул и заглянул в коробку с патронами, что стояла на мокром брезенте. Она была наполовину пуста. У него были две коробки с патронами для дробовика, двадцать четыре штуки, а ещё двенадцать патронов для его ружья, которое он брал на рыбалку. Десятый калибр. Он специально брал такое мощное оружие в болото, чтобы с одного патрона можно было угомонить выдру. Или наглого баклана. И выдра, и баклан были опасны, могли нанести серьёзные раны одним ударом, уколом, укусом, особенно если тело не защищено. А ведь никто из рыбаков броню на рыбалку не брал. Поэтому этих опасных зверей желательно было валить одним выстрелом. Да и теперь десятый калибр ему очень даже может пригодиться, дуплет из двух стволов даже двухсоткилограммовому солдату не понравится. От такого гостинца монстр не отмахнётся, как от винтовочной пули. А уж про разведчиков, офицеров, нюхачей или техников и говорить не приходится. Два недостатка было у его ружьишка: два ствола — два патрона, а потом перезаряжайся, да и прицельность у него так себе, в общем, это оружие средней и ближней дистанции. А, как известно всем, солдата переделанных близко подпускать нельзя, даже если ты в броне.

Ещё у них на троих было… одну Аким уже использовал… а значит, одиннадцать гранат. Ну и его офицерский пистолет. Слабенький заряд, десять миллиметров, но шесть патронов, автомат и всегда под рукой тоже не помешают.

— Денис!

— Чего? — отзывается тот.

— Как нога?

— Нога? Да нормально вроде.

— Не болит?

— Да нет… Терпеть можно, но вот привод оторвало и саму «голень» повело малость… Ходить быстро не смогу, а так нормально…

Хотелось Саблину сказать: ну ничего, зато жив-здоров. Но он опять видит висящий вдалеке дрон переделанных и думает, что такое пока говорить рано.

«Скажешь такое, так непременно что-то потом случится».

Нет, как и все люди военные, Саблин тоже суеверен. Он был уверен, что о таком можно будет говорить, только когда они уже рассядутся за столом в чайной, там, у себя в Болотной.

А пока он смотрит на дно лодки и снова видит воду. Её ещё немного, но она несомненно свежая…

«Течёт пробоина!».

— Вася, сколько нам до места?

Ряжкин отвечает не сразу, высчитывает, бормочет что-то тихо; теперь, когда у него нет рации и он не может запеленговать ни одного радиомаяка на болоте, высчитывать местоположение ему стало сложнее, но наконец он произносит:

— Тем же курсом минут пятнадцать… двадцать… Не больше. Скоро будем, если, конечно, дед не сбрехнул…

«Да, если дед не сбрехнул…».

Акиму даже думать не хочется, что будет, если всё это окажется ерундой и если нет никакой заставы в болоте. Что придётся вытаскивать лодку на какой-нибудь остров. А ведь её придётся для этого сначала выгрузить. Потом перевернуть и заварить днище. Задача плёвая даже для одного рыбака. Всякий справится. Два часа на всё. Многие из рыбаков налетали в болоте на острые камни, пробивали дно. И ничего, справлялись, нужно только в ремнаборе держать паяльную лампу да пару пластин пеноалюминия.

Плёвая задача… Но только в том случае, если у тебя над головой не висит дрон, а за тобой не летит лодка, набитая нелюдью, которой ты очень нужен, желательно живым, но и мёртвым сойдёшь. Трупы их тоже устроят.

— Вася, ты их не видишь ещё? — спрашивает прапорщик через пять минут хода и десяток новых литров воды в лодке.

— Нет, только дрон.

Дрон Аким и сам видит, а если РЭБ не засекает импульс вражеского мотора, значит, их разделяет два с половиной-три километра.

И всё-таки Ряжкин неплохо знает своё дело, ещё через десять минут он корректирует курс:

— Денис, десять градусов на юг возьми.

— Есть юг десять градусов, — отзывается рулевой, и буквально ещё через три минуты хода резко, без предупреждения кончается рогоз.

Их камерам и глазам открывается огромное открытое пространство, ряска и чистая вода, тут можно выдать хорошие обороты, нужно только следить, чтобы не налететь на нечастые чёрные брёвна болотной лилии. Но эти серые, большие, неопрятные цветы видно издалека. Так что Калмыков набирает скорость, а сам почти кричит:

— А не обманул нас дедок! Добрый омут. И, видно, налим тут хороший ходит.

— Бегемотов тут куча, — замечает Ряжкин.

— Это да, — соглашается рулевой. — Так на то он и омут!

— Денис, ты левого восточного края его держись, застава должна быть там. Вася, ты тоже смотри, а то проскочим ещё.

Проскочить здание, в котором можно было отсидеться… Этого Аким уж точно допускать не хотел.

— Есть искать заставу!

— Смотрите иву, или акацию, или высокий рогоз, который растёт по берегам островков, — говорил он, но это так, на всякий случай, казаки, что были с ним в лодке, и так понимали, что бетонная застава может стоять только на твёрдом грунте.

А сам он опять оглядывает небо: вдруг дрон исчез… Нет, болтается где-то на западе. Далеко, но камеры у него прекрасно различают лодку. А значит, переделанные их видят и идут за ними.

— Вон! — Калмыков замечает заставу. — Вон ивы и вон рогоз высокий, а вон угол торчит… Видите? — Денис указывает рукой. — Вон.

Да, теперь Саблин увидал: тёмно-серый, почти чёрный от потёков и болотной плесени бетон выглядывал из-за рогоза. Поднимался над ним.

— Денис, нам туда, — говорит Саблин, привставая с места, чтобы лучше рассмотреть заставу.

Но Денис и без него всё понимает, он уже взял курс на остров, на здание.

Казалось, можно было хоть немного порадоваться, нашли всё-таки, да Ряжкин не дал им:

— Постоянный импульс. Мотор. Север. Два километра пятьсот метров.

В общем, им ещё повезло, Аким думал, что враг настигнет его раньше. Но, видно, лодка у него была сильно перегружена, вот и получалась такая фора.

— Денис, притопи, нам ещё вход найти нужно, — командует Саблин. Потом глядит на дно лодки и видит, что воды снова прибавилось. И добавляет: — До того, как эти приедут.

У заставы, что стоит на воде, должен быть вход для транспорта. Как ни крути, а застава — это небольшая крепость, а если ты сам спрячешься, а свой транспорт оставишь снаружи… Какой тогда смысл прятаться вообще? Вот поэтому заставы оборудованы воротами, в которые запросто войдут даже самые большие лодки.

— Денис, налево клади, — продолжает командовать прапорщик. — Вон они… Видишь?

— Вижу, вижу, — заверяет его Калмыков. Он ведёт лодку уже с юга от острова и тоже видит среди рогоза открытое место, где ничего не растёт, а за ним — большие и ржавые листы ворот в небольшой заводи.

— Ни ручек, ни замков, — констатирует Ряжкин. — Как отпирать-то их будем?

— Изнутри, — отвечает Аким и встаёт, перелазит рундук и останавливается на самом носу лодки. — Давай, Денис, к воротам на малых.

Денис подводит лодку на самых малых оборотах к воротам так близко, что Саблин может дотянуться до ржавого железа стволом дробовика. Но смотрит он не на ворота, а в воду… А что там можно разглядеть? Обычная болотная вода, чёрная, непроглядная, сверху немного ряски. Саблин смотрит на датчик: «герметично».

«Ну ладно, раскачиваться времени нет».

И он делает шаг в воду. Микрофоны доносят до него шум воды, сразу вспыхивает надпись на левом мониторе:

«Кислород 100%».

Умолкают нагнетатели воздуха в маске. И становится темно. Это камеры видят муть, что поднялась со дна. Света мало. Он только вверху. Прапорщик включает фонари на шлеме. Сразу стало получше, хотя тут было неглубоко и, если смотреть вверх, отлично виден контур лодки, к нему можно прикоснуться… Что-то быстро метнулось мимо него, задело его пыльник, прибавив в воде ещё мути…

«Щучка! Небольшая! Кило на двадцать».

Плохо видно… Пузыри проносятся вверх — и всё. Но у него времени нет ждать, пока осядет муть. Он направляет лучи фонарей в самую темноту и шагает туда. Делает шаг, ещё шаг, и вот уже светлое над головой пропадает, и он оказывается в полной темноте… Ещё шаг, ещё… И тут он спотыкается обо что-то, замирает на пару секунд, осматривается. Нужно понять, куда двигаться, и тут лучи фонарей вырывают из чёрной мути что-то чёткое, с прямыми линиями…

И он движется к нему, туда…

Это лестница с перилами, ведущая наверх.

Глава 38

Протёр камеры, снова заработали нагнетатели под забралом, в маску пошёл воздух. Свет в это большое помещение попадал через открытую дверь из соседнего, света было мало, и фонари он не выключал — и порадовался. Почти сразу от больших ворот поднимался из воды наклонный стапель с роликами. Наверху, на пирсе, была лебёдка с тросом, тут любую лодку можно было вытащить наверх. Он не стал всё разглядывать — это потом, поспешил к воротам. Надо было загнать лодку и начать быстрее её ремонтировать…

Всё тут было продумано, и засовы, и рычаг, чтобы двери открыть, и цепи, чтобы подтянуть створки ворот обратно. Делали заставу умные люди, только не предполагали, что всё это забросят, а железо станет ржаветь. В общем, ему пришлось побегать и приложить усилия, прежде чем он смог отворить всего одну часть ворот.

Но ничего, лодка легко вошла и в то, что отворилось.

— Стапель! — сразу обрадовался Ряжкин. — Вот повезло.

— Вась… Эти когда подойдут? — первым делом спросил Аким.

— Тысяча двести метров до нас было, — сообщил радист. — В общем, нужно готовиться, идут.

И пока Саблин закрывал створку ворот и запирал их, Василий уже вылез на пирс и взобрался на лебёдку, чем-то там погремел, и потом сказал:

— Мотор вроде цел. Проводка… Хрен её знает… Надо генератор поискать, но тут есть и ручной ключ. Денис, лезь сюда, трос размотаем, а потом затянем лодку…

У них было чем заняться, а Саблин, заперев ворота, пошёл в соседнее помещение. Нужно было найти генератор, да и осмотреться.

Дед говорил, что тут можно «отдышаться», поспать без брони или КХЗ и под кондиционером. Но это было раньше. Да, когда-то это было надёжным и комфортным местом, тут и окна были закрытые, с надёжными бронеставнями с прорезями, ещё удобные бойницы по периметру. Свет пробивался из многих щелей. Бойницы и окна были герметичны… когда-то… Уплотнители давно высохли, а одно окно было просто разбито, теперь красная пыль лежала здесь на всём, а он так надеялся покурить… Нет, не получится. В КХЗ, чуть отодвигая респиратор, можно курить, затянулся и снова под маску спрятался, но в броне для этого нужно полностью открыть забрало. Нет, он потерпит, рисковать с пыльцой нельзя. В конце большой комнаты нашёл мощную дверь на север, и тут же находился распредщит и под ним генератор. Генератор был хороший… Когда-то. Теперь же Аким даже не стал пытаться его заводить. Потянул слегка за шнур стартера… И просто сказал товарищам:

— Лодку вручную тащите. Генератор… его перебирать нужно.

— Да мы уже поняли, — сообщил ему Василий, — тянем.

Старый генератор… Таких сейчас не делают, в нём кило пять чистой меди. Снять, так денег получить можно немало. Но курочить общественное добро, Саблин, конечно, не стал бы, может, найдётся ещё кто и починит его. Он пошёл поглядеть второе помещение. Это была комната отдыха. Двухъярусные кровати, кухонька… Целый склад канистр. Канистры для воды, для топлива. Все пустые. Зато есть компрессор, из рыбы масло давить, набор снастей, простенький опреснитель. И старинный, по консистенции больше похожий на кусок бетона, брикет кукурузного крахмала на пару килограммов в плотной, герметичной упаковке. В общем, попади сюда человек болотный, с голода и жажды не помер бы. Недельку бы точно продержался.

Оружейка в углу… Патронов нет. Тут же была ещё одна дверь на выход. Аким подвёл камеру шлема к бойнице — за дверью начинались заросли акации, тут она была крепкая, чёрные шипы по пять сантиметров. А справа от акации уже вода, из неё тянется рогоз. Место было неуютное, но чтобы принять бой, подходило.

«Как сказал дедок — отдышаться».

И тут он слышит голос Ряжкина:

— Аким, слышишь?

— Чего?

— У тебя там лучше должно быть слышно; едут, кажись.

Прапорщик подходит к тому окну, что разбито, и внешние микрофоны «выкручивает» на максимум: так и есть… Мотор. Это агрегат пришлых, только он не визжит, как другие, этот натужно ревёт. Мотор держат на максимальных оборотах, не берегут его, а лодка перегружена, вот и звук такой.

«Лишь бы пулемёта на ней не было». Прапорщик ещё раз поглядывает на бетонные стены их убежища. Не очень-то они и толстые для пулемётной пули.

— Да, едут, — говорит Саблин. — Вы лодку вытащили?

— Почти, ещё малость подтянем, и под неё подлезть будет можно, — рапортует Калмыков.

У него повреждена «голень», он малоподвижен, и поэтому Саблин спрашивает:

— Денис, с ремнабром разберёшься?

— Да уж как-нибудь, — заверяет Акима товарищ. — Авось не впервой.

— Занимайся; а ты, Вась, как лодку дотащите, давай сюда.

— Есть, — отвечает радист.

Конечно, любой болотный человек знает, как паять пробоину в лодке, но лодка не Калмыкова, лодка другая, поэтому он уточняет:

— Аким?

— Ну?

— Я просто зачищаю, прямлю вмятину, кладу пластину и паяю с внешней стороны? Или положить платку изнутри?

— Нет, запаивай с внешней, изнутри не подлезть, рундук вытаскивать нужно и все вещи… — говорит Аким, а сам ходит от одной бойницы к другой и проверяет, как они открываются. Заодно выглядывает в них и осматривается.

— Есть запаивать с внешней…

Видно, товарищи закончили вытаскивать лодку на стапель, и появляется Вася, он оглядывается:

— О, а тут неплохо… Генератор мощный. В нём меди, наверное, куча. Бойницы… Всё как положено…

— Эти рядом уже, — напоминает ему Аким.

— Да знаю, ты только нырнул в воду, а их дрон прямо над нами повис, как на ладони мы были, — говорит Ряжкин, а сам, открыв бойницу, пробует прицелиться через неё. — Слушай, а удобно всё придумано.

Саблин тоже приоткрывает одну из бойниц, смотрит наружу.

— Эх, знать бы, где они решат пристать, да встретить бы их неожиданно.

— Хорошо было бы… Да поздно уже, — разумно замечает радист. — Слышишь мотор… Рядом уже. Да и не получилось бы их встретить неожиданно. Дрон у них есть, у подлюк…

— Да, хуже дрона… — Саблин делает паузу, — только пулемёт.

— Пулемёт… — повторяет Василий и бронированной перчаткой, кулаком бьёт в бетон стены, проверяя его, что ли, — храни нас Господь.

А натужный рёв уже совсем близко, он накатывается с запада, от чистой воды. Вскоре он замолкает. Большой минус микрофонов, что расположены на шлеме, — это то, что, манипулируя их чувствительностью, человек теряет возможность чётко устанавливать дистанцию до источника звука. Но по опыту Аким прикинул и понял, что лодка переделанных подошла к берегу где-то совсем рядом. Пятьдесят, шестьдесят, может быть, семьдесят метров до здания заставы, за прибрежной стеной рогоза, там мотор и был заглушен.

— А чё вы там притихли-то? — интересуется Калмыков, он уже разогрел металл и выпрямляет его, стучит молотком.

— Гости приехали… — отвечает ему Василий.

— Много их?

— Пока не посчитать…

И прапорщик, и радист замерли у бойниц, и оба видели, как из сплошной стены болотной травы метнулось в сторону зарослей акации продолговатое, коричневое с серым тело на необыкновенно длинных ногах с вывернутыми назад коленками. Шаги у него были размашистые, он словно скользил над землёй.

Разведчик. Тварь очень неприятная, необыкновенно быстрая и ловкая, которую очень трудно было разглядеть в зарослях. Даже в тепловизор её не было видно, эта дрянь, кажется, могла принимать температуру окружающей среды. В верхних лапах оружие… Плохое, нечищеное, неухоженное, но всё равно опасное из-за большой мощности боеприпаса.

Саблин машинально положил палец на спусковой крючок, но он знал, что не успеет… И поэтому стрелять не стал. А тут и ещё один разведчик выскакивает из рогоза. Быстро выпрыгнул, Саблин снова не успел среагировать. А вот Василий и с Денисом успевал болтать, и за разведчиками переделанных следить, он нажимает на спуск.

Та-та-та-та…

Одна пуля бьёт в песок, все остальные уходят в стену зарослей.

— Эх… — с сожалением говорит радист. — Убежал.

— Вы там начали уже? — интересуется Калмыков.

— Да, — отвечает Ряжкин.

Аким же идёт к северной стене, он хочет поглядеть, куда бегут разведчики переделанных, а радист замечает:

— Ещё один пробежал…

И в эту же секунду что-то очень мощное бьёт в западную стену рядом с бойницей, в которую глядел Василий. Кажется, весь тяжёлый дом вздрогнул.

Ряжкин отпрянул и засмеялся:

— Ты глянь, сволочь какая.

И тут же ещё один удар, громкий, с каким-то шипением, помещение наполняется пылью, по нему с шумом разлетается бетонное крошево, а в стене образуется пятисантиметровая дыра с неровными краями, и в неё, заливая висящую пыль, проникает яркое солнце.

— Пробил стену! — восклицает Ряжкин.

— Картечница? — интересуется Калмыков спокойно из своего помещения.

— Ну а что ещё?.. Чуть не задел… — радист снова открывает крышку бойницы…

Та-та-та-та-та-та-та-та…

…по кустам, как раз туда, откуда должен быть прилететь снаряд, пробивший стену; и тут же Василий отпрянул от стены, присел в углу, ожидая ответного огня. Но теперь по зданию никто не стреляет. Враг затих. Офицеры думают, что делать; то, что стены в некоторых местах можно пробить, они уже поняли, теперь хотят осмотреться.

— Вась, ты патроны побереги, — говорит Саблин, а сам идёт, чуть пригнувшись, в смежную комнату.

— У меня четыре магазина, у Дениса четыре, — прикидывает Ряжкин. — И ещё полкоробки. Должно хватить.

Так и есть, у небольшой восточной двери, что вела из комнаты отдыха на улицы, бродила какая-то сволочь, Саблин слышал, как она даже дверь тихонько чем-то поскребла. Аким приготовил оружие… Он даже уже положил руку на засов двери… А за дверью всё стихло…

«Убежал, что ли? Жаль!».

Как было бы неплохо открыть дверь и влепить ловкой, притаившейся у двери твари пару порций картечи, но… Он решил не открывать дверь… С той стороны в дверь ударила очередь…

Та-ра-ра-ра-рам… Та-ра-рам…

Но ни одна из пуль дверь не пробила. Только вмятины появились на толстом листе стали.

«Хорошо, что не стал дверь открывать!».

— Аким? Что там у вас? — интересуется Ряжкин.

— Знакомимся, — отвечает Саблин. В принципе, он доволен, маленькая дверь крепкая.

И снова Василий стреляет:

Та-та… Та-та… Та-та…

Саблин возвращается в большое помещение, и едва входит, как его оглушает грохот, видно, пуля из картечницы бьёт в бронеставень на окне и пробивает его; сильный удар не роняет ставень на землю, но вырывает его замок, и теперь ставень приоткрывается, и в помещение заливается яркий дневной свет.

— Ну что, — интересуется Ряжкин, — патроны всё ещё экономим?

— Откуда бьют? — Саблин присаживается возле западной стены в двух метрах от товарища.

— Да оттуда же и бьют, — говорит Василий, — из-за рогоза, разведчики оттуда выскакивали, лодка их там причалила…

— Давай-ка, Вася… — Саблин привстаёт к бойнице, — прочешем этот рогоз немного.

Ряжкину два раза повторять не нужно:

Та-та-та-та-та-та-та-та… И так до железки… Пока магазин совсем не опустел. Саблин тоже стреляет:

Пах… Перезарядка… Пах… Перезарядка… Пах…

Прапорщик старается, чтобы картечь шла чуть под углом вниз, он не особо надеется ранить кого-то из врагов, тех, кто стреляет из рогоза, у него немного иная цель. А если зацепит кого, так это будет приятный плюс. Пах… Перезарядка… Пахх…

Глава 39

Он захлопнул дверцу, тут же отпрянул от бойницы, присел и стал заряжать дробовик, а в стену с внешней стороны что-то звучно шмякнуло.

— О, — заметил Ряжкин, он уже поменял магазины в винтовке и передёрнул затвор. — На этот раз не пробило.

И тут Саблину послышалось, что кто-то идёт тихонечко вдоль дома, звук доносился от разбитого окна, где раскрылся бронеставень, и он не ошибся…

— Кажись, за окном кто-то, — произносит Аким.

— Я тоже слыхал, — отвечает Ряжкин… И не успевает он закончить, тут же кричит: — Граната!

Пуффф…

Система защиты снижает уровень звука в наушниках, чуть заметно «поплыло» изображение на двух правых мониторах. Но, в общем-то, гранатка слабенькая, осколочная, тяжёлой пехотной броне такая граната не страшна, осколки слишком маленькие, они только щёлкают по бетонным стенам. Но сам факт…

— Твою мать, — выругался Ряжкин…

— Казаки, что там? — сразу интересуется Калмыков.

— Работай, Денис, работай, — откликается радист. — Всё нормально… Камеру мне сбило.

Прослушали, подпустили врага. Это разведчик… Такая сволочь, вот так они всегда… Подбираются незаметно… Саблин сразу вытаскивает гранату, выдёргивает чеку, он надеется, что разведчик ещё за стеной, у окна…

Так оно и оказывается, в помещение влетает ещё одна граната, Аким видит, как она катится к противоположной стене, почти круглая… И там, у железного стола…

Пуффф…

Он не ждёт, пока компьютер восстановит звук и работу мониторов, исключительно на интуиции он выкидывает гранату за окно, не очень сильно…

Баххх…

Вот это уже совсем другое дело, дым и пыль врываются в помещение, а бронированный ставень взрывной волной с силой бьёт об стену, едва не отрывает его. А Ряжкин тут же, пригнувшись, бросается к северной стене и, откинув крышку бойницы…

Та-та-та… Та-та-та… Та-та…

Саблин, заряжая свой дробовик, спрашивает:

— Попал?

— Пару раз, но упрыгал, гад, в акацию… Хотя и хромал…

А над шлемом радиста тяжёлая пуля бьёт в ставень, пробивает его, разбивает стекло. И тут же прилетает ещё одна, опять пробивает сталь и немного гнёт ставень, но снова сорвать замок не может.

— Аким, Вася… — зовёт Денис.

— Ну, — отзывается Аким.

— Слышите? По крыше ходят…

— Нет, — отзывается Ряжкин. — Не слышим…

— Ворота им не открыть, — уверенно заявляет Саблин. Он их изнутри-то с трудом отворил. — Денис, ты поглядывай, чтобы они…

Ещё одна пуля с неприятным сильным звуком бьёт в ставень, но снова не может распахнуть его…

— … чтобы они из воды не вылезли.

— Есть поглядывать, — отвечает Калмыков.

А Василий, переместившись к генератору и тихонечко пытаясь из-за ставня разглядеть, что происходит снаружи, интересуется:

— Денис, а как там у тебя? Работа идёт?

— Уже паять собираюсь… — отвечает Калмыков и спрашивает в свою очередь: — Аким, может, борт немного заделать, а то пойдём на больших оборотах, а шов и разойдется.

Ну, это вряд ли, лодка сварена хорошо.

— Нет, Денис, побыстрее заканчивай, — говорит Аким.

— Просто тут трещина… Прямо вдоль сварки потянулась, параллельно пошла, может, ты не видел, — продолжает Калмыков.

«Трещина?».

— Иду.

Аким, всё так же пригнувшись, уходит в транспортное помещение, оставив в главном одного Василия.

Там у затянутой на стапель лодки его ждёт Калмыков. Воздух тут спёртый, даже через компрессор и фильтры Саблин чувствует запах паяльной лампы.

— Вот, — Денис проводит пальцем по шву на левом борту, который лопнул после попадания пулемётной пули, а рядом с ним едва заметная трещина идёт ещё ниже. Сантиметров на десять вниз.

А из главного помещения доносится очередной хлопок.

Саблин отрывается от разглядывания борта своей лодки:

— Вася, что там?

— Да хотели гранату ещё одну нам закинуть, — отвечает Ряжкин. — Но в окно не попали, наверно, из рогоза кидали, на улице взорвалась.

Та-та-та-та… Та-та-та-та…

Радист прочёсывает близлежащий рогоз в отместку.

А Денис, махнув перчаткой перед камерами Саблина, поднимает палец вверх: слышишь?

Прапорщик поначалу не может понять, к чему это он, но потом понимает:

— На крыше кто-то?

— Ага, топчется. Слышишь?

— Ты за водой главное следи, — говорит Аким, высвечивая нашлемными фонарями потолок и не находя там ничего опасного.

Вверху бетон, перекрытия без трещин и отверстий.

— Я слежу, — Денис хлопает по винтовке, что висит у него на плече. — Так с трещиной что делать?

На самом деле трещина не так уж и безобидна; не приведи Господь, если на ходу, на больших оборотах, перегруженная лодка возьмёт да развалится. Ну, даже и не развалится, а просто доползёт трещина до ватерлинии… И начнёт хлестать в лодку вода на ходу. Придётся её пастой замазывать. Ещё хватит ли пасты.

— Надо запаивать, — наконец произносит Аким. — Только делай всё побыстрее, а то эта сволочь начинает тут осваиваться.

Сам же он присаживается и осматривает дно лодки, там Денис уже закончил. В принципе нормально… Кусок алюминия лёг плотно, лампой дно нигде не «перегрето», лист нигде не повело. Но Аким сделал бы, конечно, по-другому. Вернее, сделает, когда вернётся в Болотную.

— А тут, — говорит Калмыков, указывая на трещину. — Просто положу пластину сверху и начну её «размазывать». Некрасиво будет, но сделаю быстро.

— Так и делай. Давай…

Саблин не договорил, из главного помещения снова доносится хлопок, на сей раз мощный.

— Вася, что там у тебя? — прапорщик идёт к товарищу, который в одиночку ведёт бой.

— Да это я их шуганул, — отвечает радист буднично, — снова под окно подобрались. Топтались тут рядом…

Саблин присаживается на колено, замирает, ждёт, когда осядет пыль, протирает камеры. Снова работает винтовка.

Та-та-та… Та-та-та…

И тогда он спрашивает:

— Вась? Убил кого-нибудь?

— Да хрен их знает, — отвечает Ряжкин. — вроде опять убежали. Не разглядел в пыли. И у той стены, — радист указывает на северную стену, — кто-то шоркается, мне его не достать. Не видно…

Саблин идёт к той стене и замирает, прислушивается, но ему снова мешает Василий:

Та-та-та… Та-таа…

Тем не менее он добирается до большой двери в северной стене, и отсюда уже отчётливо разбирает тихий скрежет, он идёт от окна.

От того самого окна, что уже разбито выстрелами и чей ставень серьёзно искорёжен. Аким снова слышит скрежет и заглядывает сверху в проём окна. Выглядывает из-за угла и видит…

Огромные подушки пальцев, они толще, чем у Саблина, раза в два, не меньше… Гигантская рука зацепила снизу погнутый ставень и пытается его отогнуть ещё больше — или вообще оторвать. Тянет с большим усилием, толстый броневой лист не поддаётся, но рука словно сама из стали… Вот откуда этот тихий скрежет был…

Достать пальцы из дробовика невозможно, и тогда Аким быстро выхватывает из кобуры на ремне армейский пистолет, дёргает затвор и сразу сверху вниз, в самые пальцы:

Пам… Пам… Пам… Пам…

Он удивляется тому, как ещё долго после первого его выстрела пальцы не исчезали из-под броневого листа; он успел расстрелять четыре патрона, прежде чем они убрались, и тут же прямо за стеной раздался низкий утробный длинный рык и сразу:

Бамс-с… Бамс-с…

Две тяжеленные пули пробивают бронеставень. И одна за другой бьют в противоположную стену помещения, выбивая крошки из бетона. Саблин кидается в сторону двери и за неё, к генератору, прячет пистолет, а следующая пуля из картечницы бьёт рядом с окном в стену, а за ней ещё одна, и на этот раз она с шумом пробивает бетон — ещё одна дыра в стене.

— Ишь, как они осерчали, — Вася Ряжкин от греха подальше укладывается на пол у западной стены.

А Аким, чуть продвинувшись к углу помещения, добирается до бойницы и выглядывает в неё, подведя правую камеру к прорези в крышке.

Бамс-с… Ещё одна пуля пробивает ставень. Бамс-с…

И становится еще светлее, несмотря на клубы пыли в помещении, — это значит, с ещё одного окна сбита защита. И в него сразу залетает очередная граната.

Пуфф…

Ещё больше пыли и дыма, но Аким разглядел через щель…

Это разведчик, он у акации маячит туда-сюда, болтается, на месте не стоит. Одной лапой он придерживает свой уродливый автомат, а другими… Двумя передними папами управляется с очередной гранатой, срывает с неё чеку… Саблин торопится, чтобы враг не выскочил из зоны видимости… Открывает бронещиток на бойнице, приклад к плечу, и, почти не целясь, стреляет…

Пах… Перезарядка… Пах…

Второй патрон он потратил зря… Кажется, первая порция картечи задела разведчика, и он тут же скрылся из зоны видимости, но гранатка его в окошко к казакам всё-таки влетела.

Пуфф…

Аким чувствует, как один осколок щёлкает ему прямо в забрало.

Ещё больше дыма и пыли в помещении, в окнах уже нет ни одного стекла, вся старая мебель, что была тут, ножки от стульев, какая-то посуда — всё разбросано по полу, перевёрнуто. И сколько ни убеждай себя, что эти гранаты рассчитаны лишь на незащищённые цели, что тяжёлой броне они серьёзного урона нанести не могут, всё равно он ловит себя на чувстве, что хочется ему убраться туда, в тёмный проём к Денису, или хотя бы в смежную комнатёнку с кухней и кроватями. Вот только делать этого ну никак нельзя, окна — это незащищённые проёмы; может быть, солдат в них и не пролезет, но вот разведчик запрыгнет играючи и сразу попытается отпереть засов на большой двери и впустить сюда тяжеловесов… А там уже будет совсем непросто, ведь вести бой с огромным солдатом переделанных на малой дистанции — ещё то удовольствие, так как с одного или двух выстрелов его не остановить, даже из дробовика… А уж винтовочных пуль в него можно напихать десяток, а он и не заметит их. А у самого солдата двадцатимиллиметровая картечница, которая вон в бетонных стенах делает пятисантиметровые дыры. Кирасу такая пуля с десяти метров проломит запросто, и шлем на куски разнесёт.

Нет, сдавать эту комнату нельзя. Там, на стапеле, лодку только подлатали, и ей осколки гранат, и тем более картечь из страшного оружия переделанных противопоказаны. Так что…

Та-та-та-та-та…

Опять Вася привстал на колено к бойнице и работает. Пылища висит, как он там что может разглядеть? Саблин не успевает протирать камеры, а этот находит, куда стрельнуть.

— Перезаряжаюсь… — говорит Ряжкин и добавляет: — Это хорошо, что они пулемёт с второй лодки не сняли.

— Да, — соглашается Саблин. А сам, пробравшись к левой от двери бойнице, снова пытается найти себе цель.

Та-та-та-та-та…

Снова работает винтовка радиста.

Прапорщик всё переживает за патроны и поэтому интересуется:

— Вася, куда всё лупишь?

— Да вон, в рогозе… офицерик ихний, паскуда, прячется, — отвечает Ряжкин, — его чуток через тепловизор видно, я ему уже одну пульку влепил, а он не уходит, сволочь, залёг там, прижался… И я его теперь достать не могу, руководит своими из рогоза… Оттуда, где лодка их.

Перед Акимом промелькнуло почти чёрное, сухое тело разведчика, промелькнуло быстро, он не успел нажать на спуск, и Ряжкин почти сразу произнёс:

— Граната!

Две секунды, три…

Пуфф….

— Ах ты паскудная тварь, мотыль ты трупный, — радист сыплет ругательствами.

Саблин сам получил несколько осколочков в броню, но с ним всё в порядке. Он смахивает пыль с камер.

— Вася, ты как?

— Правый микрофон… Всё, по беде пошёл…

Это внешний микрофон, что крепится на шлеме с правой стороны, он даёт бойцу представление о звуках вне шлема. Это важная вещь.

— У меня есть запасной, — сразу сообщает Денис.

— Да у меня тоже, — расстроено говорит Ряжкин, у каждого тяжёлого пехотинца должны быть запасные камеры, микрофоны и фонари, это, по сути, расходники. Но тут ситуация и вправду неприятная. И Василий поясняет: — Осколок, мать его, ещё и разъём раскурочил.

Глава 40

Саблин понимал: страшного ещё ничего не случилось, но и хорошего было мало. Сидеть тут долго было опасно, рано или поздно переделанные могут что-то предпринять, что будет похлеще их лёгких гранат. Тем более, что твари принялись за последнее, третье окно, которое находилось справа от двери. Они делали всё правильно, три окна Саблину и Ряжкину контролировать было бы уже непросто. Два серьёзных удара приходятся в третий ставень, одна из больших пуль его пробивает, но ставень ещё держится.

— Денис, ну что там у тебя? — спрашивает прапорщик.

— Я почти закончил, — отвечает тот.

И едва он договорил, как очередная граната влетает к казакам в помещение…

Пуфф…

— Да как же задрали уже…- ругается Ряжкин; и вправду его положение у западной стены более уязвимо. — Они мне компьютер сожгут, сволочи… Он перезагружается после каждой гранаты…

Это обычное дело, после каждого серьёзного воздействия на броню компьютер перезагружается, производя первичный тест всех систем, чтобы выявить повреждения. И пока пыль от взрыва не улеглась, через окно, рядом с которым сидит прапорщик, начинает бить картечница… Бьёт почти над «ухом».

Звук резкий, резкий, но низкий… Ёмкий и внушительный.

Тупп… Тупп…

Переделанный стреляет картечью, окно расположено высоко, и он не видит, куда стреляет, иначе Василию не поздоровилось бы, но даже так пригоршни стальных шариков звонко хлещут в бетон, рикошетят от пола, от стен, круша остатки того, что ещё не разнесли гранаты… То есть враг тут, сразу за стеной… И это не ловкий и быстрый разведчик. Аким сразу срывает гранату с пояса, вырывает чеку, держит её в перчатке пару секунд и легко, играючи, выкидывает в окно.

У казаков гранаты намного серьёзнее, чем у переделанных, ударная волна ворвалась к ним в помещение, добавив гари и пыли, а Саблин, не дожидаясь, пока всё уляжется, откидывает крышку бойницы и, подняв дробовик, замирает у неё, ждёт, пока в зоне его огня появится хоть что-то, кроме оседающей пыли; и он замечает движение… Точно, что-то большое заслонило проём…

Пах… Перезарядка… Пах… Перезарядка… Пах… Перезарядка… Пах…

Перезарядка… Пах…

Первые четыре патрона он гарантированно укладывает в колышущуюся тень, только последний жакан улетает в заросли акации. Саблин отваливается от бойницы, не закрыв крышку, прижимается к стене на всякий случай и начинает быстро снаряжать своё оружие…

— Заряжаю!

И тут же начинает работать винтовка Ряжкина…

Та-та-та-та-та-та-та-та… Василий не останавливается, не экономит патроны… Та-та-та-та-та-та… И потом говорит победно:

— Вот так вот, твари! Будете знать, как связываться со Вторым полком!

— Убили кого? — интересуется Денис с надеждой.

— Да нет, но насовали им немало, — отвечает Ряжкин, — солдат ушёл весь в кровище, картечницу бросил свою, а вот разведчик, так тот до рогоза еле добрался, я им хорошо вслед поднасыпал обоим…

— Будут помнить Второй полк, — говорит Калмыков и добавляет: — Казаки, я всё, собираю вещи, спускаю лодку на воду.

Это хорошо, а то на поясе у прапорщика осталась одна граната.

— Молодец, Денис, — говорит Ряжкин. И тут же интересуется: — Аким, а как выбираться будем?

Да, это должен знать Саблин. Он сейчас за офицера. Так что вопрос по адресу. Вот только ответить он не успевает: им разбивают последний ставень на окне. Одна за другой две пули бьют в крепкое железо.

И тут Денис зовёт его:

— Аким, можешь подойти?

— А что там у тебя?

— Да тут один пухлый таится у ворот. Видно, ждёт нас… пока выйдем, — сообщает Калмыков.

— Вася, отойди в случае чего, туда, — Саблин указывает товарищу на дверь в соседнее помещение, а сам идёт к пирсам и стапелю.

— Есть, — отвечает радист. Он присел у одной из бойниц и аккуратно выглядывает через неё за стену.

Лодка уже спущена Калмыковым на воду, но ещё не развёрнута носом к воротам. Сам же он со стороны левой створки светит фонарями. Аким быстро идёт к нему.

— Вон, видишь, у рогоза сидит, — говорит Калмыков, приглашая прапорщика к бойнице, — вон он… справа…

— А-а, да, вижу… — Аким прикидывает и понимает, что большого солдата с отвисшим животом из этой бойницы не достать. — Пузо и рука торчат. Вот зараза, притаился…

И тут из соседнего помещения доносится винтовочный огонь:

Та-та-та-та… Та-та…

— Вася, что там у тебя? — сразу интересуется Саблин.

— Нормально всё, — по-деловому сообщает Ряжкин. — Перезаряжаюсь. Денис, если есть магазины — дай парочку…

— Сейчас, — обещает Калмыков и вытаскивает из разгрузки на груди два полных магазина, протягивает их Акиму: передай ему. И когда Саблин забирает патроны, продолжает:

— Вот… Только мы высунемся из ворот, он нам врежет картечью по борту, одного заряда хватит, и опять паяться придётся… Не уплывём мы так.

Мог бы и не говорить, прапорщик глядел через бойницу и всё сам понимал. Офицер сюда солдата не зря посадил.

— А ещё один по крыше шаркает сейчас… — Денис замолкает…

Та-та-та-та-та…

…доносится из смежного помещения, и он продолжает: — Сейчас не слышно, но как становится тихо, я его слышу, он на крыше, — всё и так понятно, но Калмыков, словно маленькому, ему разъясняет: — Будем выходить, полоснёт из своего автомата сверху.

— Будете выходить, — вдруг говорит Саблин, — так закинете сначала ему на крышу гранату. Или пару.

— Будете? — удивляется Денис. — А ты?

— Я с вами, — говорит прапорщик, а сам через бойницу всё выглядывает сидящего в рогозе солдата переделанных.

«Лишь бы он один там был». И потом, не глядя на Дениса, спрашивает:

— Граната, тесёмка есть?

— Растяжку поставить? — сразу догадывается товарищ.

— Да. В проходе. Только лодку сначала носом к воротам разверни.

— Понял, — отвечает Денис.

Саблин же идёт на свет, он возвращается туда, где Василий держит комнату в одиночку.

— Вася!

— Чего? Уходим уже? — Ряжкин весь серый от бетонной пыли.

— Да, Денис лодку запаял, — отвечает Саблин; ему кажется, что кто-то стоит за стеной у окна, но у него осталась всего одна граната, — Вася, иди в комнату отдыха, на восточную дверь поставь растяжку, как скажу, ты дверь приоткроешь и дашь в кусты пару очередей… Отвлечёшь того, что на крыше…

— А потом? — спрашивает Ряжкин и встаёт; он, пригнувшись, идёт в комнату, где стоят кровати.

— Потом дверь не закрываешь, пусть заходят, а сам бежишь к Денису, садишься в лодку. Встанешь на нос лодки, и Денис тихим ходом носом лодки ворота приоткроет, а ты закинешь пару гранат на крышу. А то там на крыше…

— Да, я слыхал, — отвечает радист.

— И смотри, там Денис вход к стапелю тоже минирует…

— И про то слыхал, — отзывается Василий.

Саблин присаживается у большой двери, за генератор, там хорошее место, осколки не так секут, и теперь всё-таки враг сбивает ставень с последнего окна. И почти сразу за ним в окно влетает ещё одна граната…

Пуфф…

Хорошо, что сел за генератор, его не достают осколки, но за этой маленькой гранатой в помещение закидывают большую, на литр примерно, чёрную пластиковую банку, из которой, плотный, как зубная паста из тюбика, начинает струиться белый дым. Первые секунды дым просто выходит из банки, а потом начинает бить, вырываться с силой и шипением…

— Токсин! — объявляет Саблин и сразу выключает систему вентиляции. Входные прорези для воздуха на маске тут же закрываются створками, а на мониторе появляется надпись:

«Кислород 97%».

— Травят нас? — спрашивает Ряжкин из комнаты отдыха.

— Да, вот… — отвечает Саблин, только он не верит, что офицеры у переделанных такие дураки, что не понимают они, что броня рассчитана на противодействие ОВ.

А дыма от этой одной банки столько, что в помещении уже ничего не видно, сплошная белая пелена. Аким увеличивает чувствительность микрофонов, и делает это не зря. Тут же он слышит, как тот, кто топтался за стеной, забегает за угол и начинает шуршать у окна, выходящего на запад.

Саблин выскакивает из своего укрытия и оказывается рядом с тем окном… Проемы на заставе узкие, огромному солдату в такое влезть будет непросто, но вот разведчик… Прапорщик различает через дым его угловатые плечи и плоскую маленькую голову, всё это уже здесь, его сегментированная грудь уже приподнялась над подоконником, а неприятные хитиново-гладкие руки в длинных редких волосках уже цепляются за стены…

Он вскидывает дробовик…

Пахх… Перезарядка…

Он хотел выстрелить ещё раз, но первый выстрел вымел гада из окна, и прапорщик сразу отпрянул от проёма, когда на улице что-то мелькнуло. Картечница… Один громкий выстрел, второй, а за ними… Что-то влетело и покатилось по полу…

— Граната! — объявляет он, хотя никого тут, кроме него, нет. И прикрывает камеры на шлеме перчаткой.

Пуфф…

На сей раз его обдало градом осколочков, два ударили в перчатку, один из осколков был крупный. И Саблин почувствовал боль в руке. Поднёс перчатку к камере… Вмятина была солидной.

«Неужели кость сломал⁉».

Он пробует сжимать пальцы… Да, пальцы слушаются, но боль в кисти руки весьма ощутима.

— Я всё! — рапортует Ряжкин. — Дверь заминировал. Аким, скажи, когда открывать её и когда стрелять.

— Денис, а у тебя как? — спрашивает Аким.

— Я тоже всё! Вход минировал, лодку развернул, жду приказаний, — отвечает Калмыков.

Глава 41

Саблин, загоняя патрон в дробовик, чтобы был снаряжён полностью, встаёт; за стеной кто-то есть, это точно, но у него осталась всего одна граната, и он быстро идёт к Калмыкову, в проходе останавливается: тут висит дым, нужно быть осторожным, чтобы не зацепить растяжку; он находит нитку и переступает её, подходит к пирсу, возле которого на чёрной воде едва заметно покачивается лодка.

— Денис, дай-ка ружьишко моё и пару патронов к нему, они в рундуке.

— Аким, ты объясни задачу-то! — из комнаты отдыха просит радист.

Да, пора уже объяснить товарищам задачу, и он, забирая своё ружьё десятого калибра у Дениса и проверяя его, начинает:

— Вась, откроешь восточную дверь, дашь пару очередей по кустам, отвлечёшь на себя того, что на крыше сидит, потом бегом бежишь к Денису, он уже отопрёт ворота. Вася, встань на нос лодки и приготовь гранаты; заводите мотор и ждёте сигнала; как я вам скажу, так вы чуть-чуть приоткроете носом ворота, и ты, Вася, закинешь на крышу две гранаты…

— Уж больно мудрёный план! — Ряжкин, кажется, сомневается. — Получится ли?

— Ты, Вася, делай, а я выйду наружу и вас прикрою, — говорит ему прапорщик, сам же подходит к бойнице, которая слева от ворот, и через неё выглядывает наружу.

Солдат переделанных так и сидит в рогозе. Аким видит его мощное плечо и часть пуза с ляжкой.

«Это повезло, что Денис его заметил».

— Выйдешь? — удивляется Калмыков и напоминает Саблину: — Там же пухлый с картечницей сидит.

— А это, по-твоему, для кого? — Саблин возвращается к лодке. — Патроны давай.

Берёт у товарища патроны, идёт к лестнице, спускающейся в воду, и не спеша, но в то же время и не мешкая особо, начинает спускаться по ней в зыбкую черноту воды, кинув на ходу:

— Я вам скажу, когда начинать.

«Кислород 87%».

Компрессоры тихо урчат, гоняя воздух по замкнутому циклу, в воде сразу становится прохладнее. Фонари снова высвечивают муть, и он делает первый шаг, он уже знает, куда идти, там впереди, вверху, светлое пятно.

Он проходит под воротами, и сразу становится светлее. Над головой плавает ряска, до неё прапорщик может дотянуться рукой; он понимает, что она покрывает не всю поверхность воды, а значит, лучи его фонарей можно разглядеть с суши, и Саблин фонари выключает. И идёт не спеша дальше.

На самом деле очень непросто определять расстояние в воде, а ещё сложнее соотносить его с расстоянием на суше. Солдат сидел в рогозе метрах в тридцати от ворот… А он прошёл под водой сколько? Метров десять?

«Кислород 81%».

А ещё у него болит левая кисть, когда ею шевелишь, боль короткая, но острая, кажется, рука начинает опухать, но он старается о ней не думать, это всё потом… потом… Сейчас постепенно глубина начинает падать, если при спуске в воду она была два метра, не меньше, то теперь… Он уже начал пригибаться, чтобы, не дай Бог, на потревожить ряску шлемом. Наконец он прошёл ещё десять метров и, присев на колено и подняв ещё мути со дна, остановился.

— Денис! Слышишь? Вася?

— Слышу я, — откликается Ряжкин.

— Я тоже, — говорит Калмыков.

— Я на месте, ты, Денис отпирай ворота, только тихонько постарайся.

— Я засовы смазал уже! — отвечает Денис. — Открою тихо.

— Молодец, правильно… Как отопрёшь, так заводи двигатель и жди Васю, а ты, Василий… начинай.

— Есть, — отзывается Ряжкин.

Сам Аким замирает, ждёт. Он надеется услышать выстрелы, но ничего не слышит, в воде тихо, муть уже осела, прохладно, всё словно замерло, только ряска над головой ходит, гоняемая ветром.

— Ну, Вась! Как там у тебя? — наконец спрашивает он.

— Так я уже в лодке! Ждём, когда ты скажешь выходить!

Ну вот, и его время пришло.

Саблин взводит на своём большом ружье курки, начинает медленно привставать, чтобы не привлечь к себе внимания солдата, сторожившего ворота. Вот уже и свет… Аким прищуривается. Это камеры поднялись над водой, вот только ряска немного мешает, налипает на шлем, но одной фронтальной левой камеры ему хватило, чтобы увидеть врага. Аким рассчитал всё верно, вышел на него правильно. До жирняка в рогозе было не больше пятнадцати метров. Саблин разгибает ноги, воды ему по грудь, он вскидывает ружьё; и теперь видит лицо двухсоткилограммового монстра и понимает, что тот тоже его заметил. Нет, физиономия от этого у солдата никак не изменилась, он оставался всё так же бесстрастным, холодные глаза, маленькие для вросшей в плечи лысой головы, были спокойными, но вот его пальцы… Пальцы солдата тут же сжались на картечнице, что лежала у него на жирной ляжке…

Саблин уже мог стрелять, но ему ещё нужно было вылить воду из стволов, на это ушла секунда, за которую переделанный, не меняя ни позы, ни выражения лица, успел поднять своё страшное оружие…

Но прапорщик всё равно успел выстрелить первым…

Ба-бахх…

…разнеслось над болотом. Уж если десятый калибр бьёт, так его слышно очень далеко. Отдача у ружья дикая, Акима даже в броне заметно откидывает назад. Хорошая горсть картечи бьёт солдата в лапищу, чуть выше локтя. И едва не отрывает её.

— Вася, выходи, кидай гранаты, — приказывает Саблин, а сам жмёт на спуск снова…

Ба-бахх…

Вторая порция картечи ударяет солдата в его огромное брюхо и разрывает его… Аким уже думает вытянуть висящий на плече дробовик и доработать солдата из него…

И у него меркнет свет в глазах. Нет, это не мониторы перезагрузились, и не в наушниках стоит этот звон, преходящий в шипение. Голова стала тяжелой.

Он не чувствует в руках ружья. Его нет.

«Выронил, что ли?».

А возвращающееся изображение на мониторах ему показывает, как огромный солдат, измазав вокруг себя весь рогоз своею чёрной кровью, несмотря на разорванное брюхо, пытается левой, неповреждённой рукой поднять с земли картечницу…

«Какие же они всё-таки живучие!».

Саблин срывает с пояса последнюю гранату, выдёргивает чеку и кидает её в монстра! А сам подгибает колени и опускается под воду. Ружьё должно быть где-то здесь, но он не может его найти, зато слышит, как урчит мотор, где-то совсем рядом, прямо над головой, и слова какие-то… Это, кажется, Вася…

— Аким… Аким… Руку давай… Слышишь… Руку!

«Хрен с ним, с ружьём!».

Саблин выныривает из воды, и его почти сразу цепляет за левую перчатку крепкая рука товарища. Правая у прапорщика занята, она придерживает дробовик. Визжат сервомоторы, выкручиваются с натугой приводы… Его с усилием тянут наверх… Боль в кисти сильная, но Саблин только тяжко дышит, когда его затягивают в лодку, и тут же мотор переходит на визг…

Он несколько секунд приходит в себя, ждёт, пока боль в руке утихнет хоть немного, и слышит, как Ряжкин говорит ему:

— Ух ты! Шлем тебе серьёзно помяло… Голова как?

Голова у прапорщика всё ещё гудит, а Денис ему поясняет:

— Это разведчик с крыши успел тебя раз полоснуть, пока Вася ему гранату туда не закинул.

«Немножко я всё-таки не рассчитал».

Саблин потихоньку приходит в себя, рука болит, но голова, кажется, светлеет, он оглядывается и вдруг говорит:

— Денис, бери-ка вправо, на север.

— Как же на север, — удивляется Калмыков, — нам же на юг надо — или на восток.

— Лодка, — поясняет Саблин, — у них там в рогозе должна быть лодка… Последняя… Нужно с нею решить… А то опять увяжутся…

И Денис, не говоря ни слова, ложится на север. Радист Ряжкин берёт свою винтовку, а прапорщик Саблин — винтовку казака Калмыкова, и они оба усаживаются на носу у рундука. Денис ведёт лодку по открытой воде, по краю огромного омута, и уже через несколько секунд радист поднимает руку:

— Вот она!

Да, теперь и Саблин её видит, корма торчит из рогоза. До цели метров двести, не так уж и много тем более что они настраивают камеры и оба, как по команде, вскидывают оружие:

Та-та-та-та-та…

Та-та-та-та-та-та-та…

Пули выбивают фонтаны рядом с кормой вражеской лодки, режут рогоз, но находят и свою цель…

Та-та-та-та-та…

Та-та-та-та…

От большого мотора и от самой лодки отлетают куски, но они не останавливаются, пока не пустеют магазины. И тогда Денис без приказа снова берёт курс на юг и, прибавив оборотов, уходит с большой, открытой воды в заросли. И при этом спрашивает:

— Слышь, Аким, а это были ловцы, или вот эти вот за нашими ящиками охотились?

У прапорщика болит рука, болит голова, справа на затылке, кажется, уже образовался отёк, облизывая губы, он чувствует привкус крови, немного крови и в носу, Аким устал и ужасно хочет курить, но ответить товарищу силы в себе находит:

— Да, бродяги, охотники за людьми.

— А с чего ты взял-то? — не очень верит в эту версию Ряжкин.

— Шли бы за ящиками — знали бы, что нас тут трое, и знали бы точно, что мы из Второго полка, — объясняет Саблин. — Пулемётов бы больше взяли. Гранат серьёзных, а не той ерунды…

— Лодок бы взяли больше! — теперь Денис смеётся, он согласен с таким объяснением. — Народу больше.

Тут уже и Ряжкин хмыкает удовлетворённо:

— Хех… Да, наверное, всё-таки то блудные были, не думали, что наскочат на Второй полк.

— Второй полк — это да… — соглашается с ним Денис и тоже посмеивается.

А Аким Саблин приваливается к рундуку, закрывает глаза. Он думает малость поспать, пока рука болит, заспать боль, если, конечно, получится.А потом проснуться и покурить.

Продолжение следует.

10.04.24 Санкт-Петербург.

Nota bene

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту через VPN. Можете воспользоваться Censor Tracker или Антизапретом.

У нас есть Telegram-бот, о котором подробнее можно узнать на сайте в Ответах.

* * *

Если вам понравилась книга, наградите автора лайком и донатом:

Глубокий рейд

Content

Глубокий рейд

Глава 1–2

Глава 3–4

Глава 5–6

Глава 7–8

Глава 9–10

Глава 11–12

Глава 13–14

Глава 15–16

Глава 17–18

Глава 19–20

Глава 21–22

Глава 23–24

Глава 25–26

Глава 27–41

Nota bene