Буратино. Правда и вымысел

Введение

Мне кажется, что пришло время начать рассказ. Мы не можем себе позволить полуправду или полувымысел, тем более, сегодня, когда открыты все архивы и спецхраны, нам стала доступна истина. Теперь с документами в руках мы с уверенностью можем сказать: Буратино не миф и не вымысел, он так же реален, как Бисмарк, Шопенгауэр, Гарибальди или Лев Толстой. Он был, существовал и на сегодня ни у меня, ни у других специалистов, занимающихся тем временным периодом Тарабарского королевства, нет и тени сомнения в этом.

Несколько лет назад я первый раз посетил эту страну. Я стоял у небольшого, но симпатичного домика с бронзовой доской у входа. Надпись на доске гласила: «Здесь родился и вырос Пиноккио Джеппетто» и все, больше ни слова.

Я стоял и думал, а не фантом ли этот Пиноккио Джеппетто, не призрачный ли Шерлок Холмс, дом которого стоит в Лондоне на Бейкер-стрит и куда ежедневно приходит корреспонденция на имя великого, но никогда не существовавшего сыщика.

Я дал себе слово, что обязательно выясню это.

Милая пара старичков, проживающая в доме с бронзовой доской, была очень любезна и гостеприимна за скромную плату. Они пустили меня в дом и продемонстрировали простоту убранства внутренних помещений, а также надписи, сделанные детской рукой на стенах, на мебели, на крупных каминных камнях. Чем он царапал на таком твёрдом граните, непонятно. Есть одна надпись даже на потолке. Конечно, в этих надписях нет ничего выдающегося, все мы неоднократно видели эти незатейливые слова в лифтах, на стенах парадных, на заборах. Кстати, кто сам не писал таких слов в общественных местах, тот пусть сразу отложит эту книгу, она вряд ли ему понравится.

И вот я стою посреди этой небольшой комнаты, перевожу взгляд от одной надписи к другой и стараюсь проникнуться духом того времени, понять настроение мальчика, написавшего: «Папа Карло — ко…». Что хотел выразить ребёнок в этой надписи и кто не дал закончить её? Или вот картина. Очень интересная. Она выцарапана на дубовой двери с большой любовью и тщательностью, сразу видно, что ребёнок провел не один час с ножом в руке. На двери изображена женщина без головы, рук и ног, но у взглянувшего на эту работу не возникнет никаких сомнений, что это женщина.

Я долго стоял, любовался творением на двери и думал: «А если бы всё сложилось иначе, если бы нашёлся кто-нибудь, кто мог задать мальчику иной, более художественный вектор. Что бы из ребёнка получилось? Может быть, второй Кандинский или Шагал, а может, не побоюсь этого слова, и Гоген какой-нибудь».

Но всё сложилось так, как сложилось, и, скорее всего, это к лучшему.

И всё-таки, почему я здесь? Что удерживает меня в этом доме, почему так интересует эта тема? Все просто. С детства я восхищался деревянным парнем по имени Буратино. С какой ловкостью он расправился с Карабасом Барабасом, директором кукольного театра, кстати, личность историческая, настоящее имя которого Кари Барабасов и который был крупнейшим импресарио того времени. Я восхищался умением Буратино сказать «нет», даже коту Базилио. Он же, Базилио Джаркано, по кличке Безлапый Бэзил, был одним из самых ярких и беспощадных крёстных отцов того периода.

В общем, с детства зачитывался книгой Толстого и знал целые куски наизусть. Буратино был мой самый любимый герой. И вот однажды я случайно нахожу книгу, которая поставила меня в тупик. Вы, кончено, поняли, речь пойдет о книге Карло Коллоди «Приключение Пиноккио». Когда я закончил ее читать, я был в замешательстве. Огромное количество разночтений и даже противоречий нашёл я в этих двух великих работах. «Кто из этих писателей прав? — размышлял я. — Великий классик соцреализма Толстой или гениальный сказочник Коллоди?». Кто знал тему лучше, у кого материал был достовернее? Эти вопросы не давали мне ни спать, ни есть.

И вот в один прекрасный день я решил, что напишу еще одну книгу о Буратино-Пиноккио. Кстати, вопрос об имени был для меня особенно острым. Имя Пиноккио резало слух тому, кто всю жизнь знал Буратино. Тем не менее, именно это имя было настоящим, именно это имя дал ему отец.

Кстати, об отце.

Глава 1

Истоки

Наум Кантор к своим 50 годам стал человеком обстоятельным. Он имел жену, дело, в котором достиг высот, и девятерых детей. Мастер в своём деле, что и говорить, Наум был отменный. Апогеем его портняжной работы был фрак, сшитый им для советника мэра. «Не фрак, — как часто выражался сам Кантор, — а чернослив».

В общем, он имел много заказов, ленивого ученика и мог бы считать себя счастливым, если бы не одно «но». А это «но» заключалось во фразе его жены: «В семье не без двух уродов».

Не подумайте плохого, Наум не гневил Бога и не ругал своих детей. Напротив, двумя старшими сыновьями он мог гордиться. Первый из них, тридцатилетний Соломон, имел свой извоз, четырёх лошадей, две подводы, батрака, а также толстую жену-красавицу. Второй сын Алех, третий по счёту ребёнок, был и того пуще — он был учён не в меру, так, что даже отца стал поучать в толковании Талмуда в пятнадцать лет. А к двадцати имел уже пейсы, Талмуд в дорогом переплёте и очки. И собирался стать раввином. Родители на него нарадоваться не могли. Со стороны казалось, что это вполне благополучная семья. Но четвёртый ребёнок, а именно дочь Роза, уродилась дурой. Ну что поделаешь, дура и всё тут. Наум сначала думал: «Дам, мол, приданое, может, кто и возьмет». Лицом-то девка не лошадь и зад не доской. Да и с переда не сухая'. Но время шло, он уже трёх дочерей замуж выдал, а Роза не сваталась, хоть ты тресни. Наум и плюнул на неё. Тем более что третий его сын Моисей хоть и не был убогим, но причинял отцу не меньше неприятных минут, чем Роза.

Учение Моисею не далось. Читать-писать кое-как выучился, а затем из школы он был изгнан. Причём директор сам не поленился довести до порога школы, держа его за ухо, а на пороге дал такого пинка ребёнку, что, придя домой, мальчик сказал отцу:

— Папа, можете, старый вы человек, меня убить палками по башке, но в школу я больше не пойду.

Что ты будешь делать, коль ребёнок не хочет учиться. Тогда Кантор попытался приспособить его к ремеслу, но после того, как Моисей раскроил подкладку к парадному мундиру господина майора местных жандармов, папаша ему сказал:

— Вот сижу я и думаю, убить тебя палками по башке или привязать к воротам гимназии за пять минут до прихода господина директора. Что лучше?

Но Наум был добр сердцем и ничего мальчишке делать не стал, тем более что остальные дети — поглядите, люди, позавидуйте, лопни ваши глаза, чтобы у вас такие были, кормили вас в старости. В общем, господин Кантор махнул рукой на дочь Розу и сына Моисея. А дети росли себе и росли. И в один прекрасный день выросли эти два урода в большой позор для Наума Кантора. А случилось это так. Наум кроил что-то или шил, как обычно, с удовольствием и любовью, время от времени врезая линейкой по язвительной морде ученика. Настроение у него было прекрасное. А день шёл к обеду. Наум уже был готов крикнуть жене, чтобы ставила на стол обед, как в мастерскую вошёл Алех — умный сын, и, склонившись к поросшему седыми волосами уху отца, зашептал:

— Папаша, не упаньте в апоплексическом ударе, ибо ваш сын Моисей покрыл ваши седины нескрываемым позором.

— Что ты мелешь, учёный дурак, языком своим поганым или тебе не известно, что твоего деда, моего отца, задавил дилижансом пьяный молдаванин, после чего твой дед ещё был и ограблен. И это когда ему исполнилось восемьдесят. А твоя бабка гуляла на свадьбе, когда ей было девяносто два. Зачем же мне тогда твой апоплексический удар в мои молодые пятьдесят лет?

— Папаша, что вы лаете мой язык, не зная дела, и приберегите свою ругань на чуть попозже.

— Ты мне скажешь, что за позор обрушился на мои седины или будешь чепуху молоть?

— Папаша, пойдемте в сарай — там ваш позор.

— Ты забыл, наверное, дурень, что мне время кушать бульоны, как мне сказал тот доктор, что женился на дочери гробовщика, после чего гробовщик сильно разбогател и умер, когда зять взялся его лечить.

— Папаша, не будьте упрямее обоих соседских ослов. Пойдемте в сарай, и вы сразу расхотите свои бульоны.

Наум Кантор был удивлён такой настойчивостью сына, который обычно был почтителен с отцом, и, наконец, согласился пойти в сарай, где он обнаружил своего старшего сына Соломона с увесистым дрыном в руке, всхлипывающую жену, сына Моисея с синяком под глазом и дочку Розу в исподнем. Что сразу бросилось в глаза Науму, так это то, что все удручены и ждут его.

— У-у, — завыла жена, увидев главу семейства, — чтобы вы все поздыхали вместе с телёнком, что подох в мае, как только моё чрево могло вынести таких детей, что покрывают седины своего отца позорами!

В унисон ей завыла и дочь Роза, но значительно мелодичнее и выше, чем мать.

— Э-э, глупые бабы, что воете, как молдавский оркестр на похоронах, чтобы вас пораскорячило. Скажите мне, где мой позор в моем сарае, и я пойду есть бульоны, — произнёс Кантор, немного нервничая.

Но осмотрев всех присутствующих, он понял, что никто не хочет объяснять ему, в чём его позор. Даже старший сын Соломон отвёл глаза.

— Ладно, любимый сын мой Алех, скажи мне ты, если ты всё время носишь книжку под мышкой и очки, что здесь произошло и почему я не могу идти есть свои бульоны?

— Папа, да что вы со своими бульонами, как дурень с писаной торбой.

— Ну, так скажи мне, что происходит в моём сарае?

Сын вдохнул воздуха побольше и произнёс:

— Папа, ваш глупый сын Моисей покрывал вашу дуру дочь Розу, когда мы их застали с Соломоном, — молодой человек говорил, стараясь не глядеть на отца.

— Что значит «покрывал»? — спросил отец, леденея сердцем.

— Как бык покрывает тёлку, — еле выдавил из себя Алех.

Наум вытаращил глаза на своего умного сына, как будто это он совершил этот мерзкий поступок:

— Сын мой, зачем же ты мне говорил сегодня про апоплексический удар, тем более перед обедом, — простонал Кантор, хватаясь за сердце.

— Папа… — только и смог произнести сын в ответ.

— Боже мой, Боже мой, — запричитал Наум, когда осознал, что произошло, затем заорал на своего непутёвого сына Моисея. — Как ты мог, негодяй, она же твоя сестра⁈

К нестройному хору завываний женщин присоединился уже почти мужской басок Моисея.

— Прекрати рыдать, негодяй, и скажи, зачем ты это сделал? — отец стал потихоньку приходить в себя и теперь его душу посетил праведный отцовский гнев. — Сучий сын мой, ответь своему отцу, зачем ты обесчестил свою сестру и всю свою семью?

Тут Моисей заревел ещё громче, уже уверенно перекрывая мать и сестру, вместе взятых. По его румяным щекам потекли крупные слёзы. В общем, он до конца прочувствовал ситуацию и понял, что трёпки ему на этот раз не избежать и одним синяком, который ему уже поставил старший брат, дело не кончится. Тем более что отец и Алех стоят в дверях сарая и ему мимо них не проскочить, будь он даже кошкой.

«А как хорошо всё начиналось, — думал Моисей, хороня последние надежды на бескровный исход дела. — Надо было дуру в рощу вести, а теперь всё пропало».

Папаша тем временем отобрал у старшего сына палку, которую тот до сих пор держал в руках:

— Ну, так что, ты скажешь, зачем ты совершил эту богомерзость, или мне тебе врезать и посмотреть, что треснет быстрее: твой хребет или эта палка? — спросил Наум.

— Хо… — всхлипнул сын.

— Что «хо»? — продолжал задавать вопросы отец.

— Хотелось, — давясь слезами, произнес сын, — сильно.

— Хотелось? — завизжал Наум.

— А что, всем можно, а мне нет? — заревел ещё громче Моисей.

— Что? — прохрипел глава семейства. — Кому можно? Что можно?

— Всем, — продолжал завывать сын, — всем пацанам с нашей улицы. Все хвастаются, а некоторые аж по два раза, а надо мной смеются, говорят, что сапожник без сапог, а я всего первый раз хотел попробовать.

— Господи, пусть мои уши этого не слышат, — прошептал Наум и перед его глазами поплыли круги, — пусть мои уши этого не слышат, чтоб я лопнул.

— А что же она в одном исподнем по двору шастает, сами знаете, какой у нее зад, — продолжал Моисей.

Глава семейства влепил звонкую пощёчину жене:

— Дура, что же твоя корова-дочь без юбки по двору ходит?

— Я думала, может хоть кто-нибудь её из-за забора заметит, может, мужа ей найдём, — плакала женщина.

— Нашла, дура? — и уже обращаясь к дуре-дочери и даже протягивая к ней отцовскую длань, отец спросил: — Ну как ты могла, дочка?

— У-у, — с новой силой заревела Роза.

— За что? За что? — Кантор воздел руки вместе с палкой к потолку сарая, как бы взывая к всевышнему.

— За значок, — вдруг произнесла Роза.

— За какой ещё значок? — заинтересовался отец.

— За депутатский, — рыдала дочка, сотрясая всем своим аппетитным телом, — и за два сольдо. Он мне обещал ещё два сольдо.

— Господи, Господи, моя дочь — шлюха! Моя дочь — шлюха! За два сольдо, отвались мои руки, — заорал Кантор, багровея.

— И за значок, — добавила Роза.

— И за значок? — продолжал бушевать Кантор, — Зачем же тебе, пустоголовой корове, значок депутата? Отвечай, а то убью!

— Он красивый, — выла девица, — беленький, синенький и там ещё орёльчик жёлтенький.

— Убью! — тихо сказал Наум, снова хватаясь за сердце, и выронил палку из ослабевших пальцев.

— Папа, не волнуйтесь, вам надо поесть бульоны, — нежно поддержал за локоть отца учёный сын Алех.

— Уйди, — отец пятернёй оттолкнул лицо сына от себя, — ослиная морда. Ты бы поменьше читал свои книжки, а побольше следил за своими братьями и сёстрами, они же доведут меня до апоплексического удара.

А дочь продолжала реветь, как паровая молотилка, не снижая ни тембра, ни мощности звука.

— Прекрати орать, кобылища. Что ты орешь?

— Пусть значок отдаст, — отвечала Роза, — и два сольдо, раз пользовался.

— Значок тебе? — взорвался Наум и, подняв с земли палку, начал дубасить дочь по чём ни попадя, приговаривая при каждом ударе: — Вот тебе значок, вот тебе ещё значок, а вот тебе кокарда. Ты у меня будешь вся в значках, как королевский улан на смотру. Да что там улан. Как лейб-гвардеец Его Величества.

Дочка прибавила ещё децибел, да так, что старший сын прищурился, как от сильного ветра.

— Прекрати реветь, да прекрати же ты реветь, как ноябрьский шторм, — устало сказал отец, опуская палку.

Мать взяла дочь под руку и повела её в дом, где та не унималась еще некоторое время.

— Так, ладно, теперь разберёмся с тобой, — произнёс Наум, переводя дух и глядя в упор на непутёвого сына.

Но в его голосе и тоне Моисей почувствовал усталость и первый раз за всё это время у мальчишки мелькнула надежда, что, может быть, ему повезёт и он не отведает отцовской палки.

— Отвечай, мерзавец, где ты взял депутатский значок? — начал Кантор.

— Я его нашёл, папа, — тонко всхлипывая, отвечал сын.

— Ещё бы, депутатских значков на дороге, что конского навоза в ярмарочный день. И где же ты его нашёл?

— За дровяным сараем, он был приколот к депутату. Он каждую субботу утром там валяется.

— Он наш дровяной сарай за сортир принимает, — пояснил отцу Алех, — всегда в пятницу ложится там спать. От него там уже вся сирень пожелтела.

— Помолчи, — шикнул на умного сына Кантор и, уже обращаясь к непутёвому, спросил: — так ты что, с пьяных депутатов значки снимаешь?

— Ну да, — признался Моисей.

— А где взял два сольдо?

— У него же, у депутата, из кармана и вывалились.

— Да ты и вор к тому же, — простонал Кантор, — Боже мой, Боже мой. Горе мне, горе. Мой сын — вор. Ворует, чтобы платить моей дочери-шлюхе. Он обворовывает депутатов.

— Ничего, — опять вставил Алех, — этот депутат — взяточник, бабник и пьяница, у него денег куры не клюют. Тем более от него нам одна неприятность: в дровяной сарай не зайти, ужас как воняет и дрова в правом углу вечно сырые, и взятки этот депутат берёт о-го-го как много.

— Помолчи, ради Бога, — сказал отец, — все депутаты берут взятки, для этого в университетах учатся. А ты, негодяй, давай значок и деньги.

Мальчишка полез в карман и стал медленно там копаться.

— Быстрее, сукин сын, — рявкнул Кантор и для убедительности взмахнул палкой.

Моисей стал шевелиться чуть быстрее. И вот из кармана его мальчишеских штанов показался кусок грязной тряпки. Парень стал суетливо запихивать её обратно, одновременно пытаясь извлечь вещи, завёрнутые в неё.

Наум не сдержался и ударил сына по руке палкой. И на земляной пол вывалился из тряпки толстый, как трёхгодовалый боров, жёлтый и круглый, как головка сыра, полновесный золотой цехин. Он упал на пол и словно прилип к нему, настолько он был тяжёл, лежал себе на замусоренном полу и желтел, как луна на ночном небе. Все присутствующие смотрели на него, словно заворожённые, не произнося ни слова несколько секунд. Наконец Наум не выдержал:

— Где ты, коровья жвачка, взял столько денег за раз, сколько твой отец зарабатывает за месяц?

— Папаша, я… — только и смог выдавить из себя Моисей, жалостливо глядя отцу в глаза и ища там сочувствия.

— Отвечай, вор, паскудник, негодяй, развратник, скотина, — снова начал свирепеть глава семейства.

— Папаша, — снова жалобно простонал сынок, отчётливо ощущая, насколько сучковат тот воспитательный инструмент, который отец сжимает в руке.

— Отвечай, осёл, не то я тебе сломаю твои козлиные мозги и пообламываю рога.

«Ой, мамочки, что сейчас будет, — подумал мальчишка, — надо бежать».

— Отвечай, последний раз прошу, — предупредил отец.

«Бежать, бежать, бежать», — молоточками постукивало в голове Моисея. Только вот бежать, не подняв с пола такой соблазнительный золотой, ему не хотелось. Зря что ли пропадать монетке в папашином кошельке, а ведь сколько страха пришлось натерпеться, пока обшарил все карманы депутата.

— Ну, держись, — прорычал отец, не выдержав паузы сына, и замахнулся палкой.

Мальчишка упал на колени и взмолился, одновременно тихонько подгребая монетку к себе:

— Папенька, не бейте, я всё расскажу, — загнусавил он.

— Говори, паршивец, а я посмотрю, убить ли тебя палкой или повесить, как последнюю свинью на бойне.

— Значит, всё было так… — лепетал мальчишка, зажимая цехин в кулак.

И кто знает, чем бы кончилась эта история и история о Буратино вообще, не заметь отсутствие монеты бдительный Алех:

— Папаша, гляньте — гляньте, он ваш цехин уже обратно заныкал!

«Всё, это конец, надо бежать», — подумал Моисей и бросился к выходу. Проскользнув под рукой отца, он оттолкнул Алеха, да так, что тот уронил книгу и чуть не потерял очки.

— Ловите его! — заорал папаша, — Ловите и держите!

Двое старших кинулись за непутёвым.

— Догоните его и держите, сейчас отдышусь и будем убивать.

Но было поздно. Моисей перемахнул через забор, отбежал и, почувствовав себя в относительной безопасности, заорал своему отцу:

— А что же вы, папаша, думали, я вам свой цехин отдам? Ишь раззявили варежку на мой цехин. Ваш он что ли?

— Побойся Бога, гадёныш, ведь с отцом разговариваешь. Отдай цехин по-хорошему, иначе полицию позовём, — крикнул ему Алех.

— А у тебя, очкастый, я из книжки листы вырвал, а ещё один раз об твои новые штаны жирные руки вытер, а то больно ты умный. А моего цехина вам не видать, как своих ослиных ушей.

— Верните его, — хрипел отец из-за забора, — скажите, если отдаст цехин, то ему ничего не будет.

Но Алех никак не мог простить свои штаны и поэтому, не слушая отца, орал:

— Тебя, собаку, за Святую книгу на порог синагоги не пустят, а за штаны тебя тем более повесить надо, они же из английского сукна, папаша шили.

Тем временем старший, прокравшись за забором, попытался зайти мальчишке в тыл, но тот был воробей стреляный и сразу раскусил этот незатейливый братский манёвр. Поэтому он моментально забрался на соседский сарай и уже оттуда прокричал Алеху:

— А мне ваша синагога недосуг, я вообще крещусь. И цехин мой, сами депутата обшариваете, он, между прочим, весь в блевотине был. А то вы ишь ловкие какие, чужими руками жар загребать.

— Прокляну, — прошептал отец, в который раз хватаясь за сердце, — Боже мой, я этого не слышал — он крестится.

— А что же, от него всего можно ожидать, — сказал Алех, — если он у родного отца цехин ворует, то и креститься может или даже убить кого-нибудь.

— И это мой сын! Боже, чем я прогневил тебя? И этой мой сын, мой сын. Алех, скажи ему, если отдаст деньги, я, клянусь здоровьем своей жены, не трону его даже пальцем.

— Отдай папе деньги, подлюка! — послушно выполнил волю отца Алех. — Он тебя бить не будет, клянётся маминым здоровьем.

— А ты, дурень, что стоял? — продолжал Наум, обращаясь к умному сыну. — Ты что, цехин с земли не мог сам поднять? Или у тебя ума только на книжки хватает?

А сосед Еремей, на чьём сарае приплясывал молодой Кантор — известный хулиган, которого Еремей пытался заколоть вилами в прошлом году за то, что тот бросил ему в колодец дохлую собаку, был привлечён шумом, но увидел только конец действия. Он увидел лишь, как мальчишка повернулся к отеческому дому задом и крикнул:

— Поцелуй меня сюда, очкастый, — затем, чем-то швырнув в сторону родного очага, спрыгнул с сарая и проследовал в неизвестном направлении, в сторону железнодорожного вокзала.

— Боже мой, Боже мой, — причитал отец, — лучше бы меня задавил дилижанс, а потом меня ограбили, чем видеть этот позор. И это мой сын!

— Пойдемте, папа, вам пора кушать бульоны, — Алех взял отца под руку, — а этот гадёныш пусть подавится нашим цехином. А ещё, гад, об мои штаны, подлец, жирные руки вытирал. А я-то думаю, откуда на штанах, ещё совсем новых, такие подлючие пятна.

— И это мой сын, — стонал отец, — чтобы он лопнул с моим цехином вместе.

Наум Кантор сильно постарел за этот день, а Моисея в этом маленьком городе никто и никогда больше и не видел.

Глава 2

Гражданская позиция папы Карло и его вклад в борьбу. с антигосударственным элементом

Достоверных фактов о том, что Моисей Кантор крестился, у меня нет. Но вот передо мной лежит дело Секретного полицейского управления за номером 296. И вот что мы можем из него почерпнуть: 'Моисей Кантор, он же Карло Джеппетто, принят на службу в качестве секретного дознавателя в городе Портанно согласно приказу за подписью инспектора по кадрам тайной канцелярии. И за подписью о приёме на работу самого министра Соцци, одного из самых могущественных людей того времени, министра внутренних дел и директора тайной канцелярии. Того самого Соцци, который беспощадно истреблял в королевстве все ростки свободы мысли и любого политического мнения, идущего в разрез с государственным.

Чем Карло Джеппетто заслужил покровительство этого реакционного министра остаётся загадкой. Но то, что он не даром ел свой хлеб — это факт. Целых три толстенных тома его донесений до сих пор хранятся в архиве. Пролистав эти тома, я нашёл несколько очень любопытных. Вот некоторые из них:

'А ещё рыбак Сальконе, будучи пьяным, обзывал господина урядника свиньёй, свинской мордой и пузатой свинской скотиной, а также свиньёй в мундире. И грозился вытряхнуть свинью урядника из его свинского мундира и засунуть эту свинячью одежду в свинский зад господина урядника. А свинскую жену урядника бить по её свинской морде той самой тухлой рыбой, которой она торгует, пока не завизжит, как свинья, и не опоросится.

Тем самым рыбак Сальконе зверски оскорбил Его Королевское Величество в лице мундира урядника, который грозился засунуть в непотребное место, и который он, мундир, утверждён циркуляром о полицейской и жандармской службе.

Подпись Карло'.

А вот ещё:

'Мастер по дереву и мебельщик Антонио, по кличке Сизый нос, есть субъект неблагонадёжный, безбожник и подлая собака. Он подавал конвоируемым в порт бунтовщикам хлеб и называл их бедными, жалея подлецов. Также он говорил, что у них слишком тяжёлые кандалы и что зря их так мучают.

А ещё, напившись, он ругал прелата нашей церкви, отца Павла, жадной церковной крысой, которая не хочет платить за три стула и скамеечку для ног. Также Антонио говорил, что ему на фиг не нужно его благословение и пусть поп отдаст деньги, тридцать пять сольдо, за проделанную работу. А также другими еретическими словами.

И ещё этот же негодяй нашёл в моём огороде заначку виноградного самогона, который я храню на случай похмелья. И, сожрав его, теперь отпирается, собака, говорит, что не пил никакого самогона и что всё даже напротив, будто это я в прошлом месяце взял у него, будучи пьян, шесть сольдо и теперь отказываюсь отдать.

Подпись Карло'.

Боролся Карло Джеппетто также с местным террористом, угольщиком Конци. Имеется документ:

«В таверне 'У дровосека» угольщик Конци неоднократно заявлял, что взорвёт городской вокзал и этого старого козла, начальника станции синьора Перуцио, за то, что тот ему сказал, что вокзал — место публичное и такие грязные люди, как угольщик, портят общую экспозицию своими ботинками, с которых сыплется грязь. И чтобы угольщик убрался из здания вокзала, так как приличная публика на него уже шикала. А угольщик сказал, что вся эта приличная публика — известные ослы. А дамы на себя одеколонов понабрызгают, что хоть покойников выноси, и шикают, как гарпии, а сами дуры дурами, хоть ты тресни. И вся эта кодла с начальником вокзала вместе ему, угольщику, может быть, тоже экспозицию портит своими духами и шиканьями. А у него, у угольщика, лакеев нет ботинки чистить, и что пусть бургомистр смотрит лучше, чтобы коровы и лошади везде по городу не гадили. А в конце угольщик сказал, что пойдёт и взорвёт вокзал к чертям собачим, а заодно и синьора Перуцио, и облитых одеколонами всяких дур, а, может быть, и всю эту чёртову железную дорогу, так как утренний поезд пугает его козу, от чего у неё молоко становится горькое.

Подпись Карло'.

Вот такой был человек, этот самый Карло Джеппетто, незаурядный, можно сказать, человек. Судя по суммам, которые он получал на службе, Карло мог иметь дом и побольше. Нет, я не хочу сказать, что ему платили большие деньги, но, тем не менее, гонорары за его творчество были весьма достойны. Я полагаю, что работодатели даже чуть переоценивали стиль и содержание его работ, но это всё-таки дело вкуса, так что не берусь судить.

Вас, конечно, не удивит тот факт, что мне очень хотелось узнать: а как выглядел этот человек? Но нигде не было его фотографии. То ли тогда было не принято фотографировать сотрудников, то ли он был чересчур секретен. Короче, фотографии нет, и мне пришлось довольствоваться тем, что было в личном деле. А там был только его словесный портрет:

«Мужчина пятидесяти пяти лет, среднего роста, средней упитанности, нос толстый, голос грубый, глаза наглые. Особые приметы: лысый, носит парик жёлтого цвета, на носу бородавка, нет правой ноги до колена, на правой руке наколка „Карло“, на левой — якорь и „Тереза“, также постоянно носит с собой шарманку немецкой работы».

Вот, собственно, и всё. Конечно, у меня возникла масса вопросов по поводу старика Джеппетто, но со мной всегда так: стоит мне хоть что-то выяснить, как количество вопросов сразу увеличивается. Теперь я всё время думаю, а где был этот человек до пятидесяти пяти лет? Что делал? Чем занимался? Мне, конечно, удалось кое-что выяснить о его прошлом. Я твёрдо установил, что когда-то Карло служил юнгой на шхуне «Тереза», но потом корабль потерпел крушение, вернее, он просто пропал, и никто не мог сказать, где это произошло, каким образом и кто, кроме Карло, уцелел.

Вот, в общем-то, и всё, мне больше ничего не удалось выяснить о Карло Джеппетто. Впрочем, это не так уж и важно, ведь главный герой не он.

Глава 3

Накануне, или как получаются дети

Утренняя болезнь, отравление сивушными маслами, остаточная алкогольная интоксикация — можете называть это явление как угодно, название не изменит сути и тяжесть этой болезни. Простонародное же название этого явления — похмелье. Если вы пережили хоть одно похмелье, вы поймёте бедного старика Карло. Впрочем, не до конца, ибо тяжесть похмелья Карло Джеппетто носила характер лёгкого предсмертия.

Сильнейшие спазмы сосудов головного мозга развивались на фоне коронарной недостаточности средней тяжести, на фоне обострённого рвотного рефлекса и жесточайшего ослабления стула.

В общем, Карло страдал, а его почти лысая голова была пунцовой, а веки глаз, выражаясь языком поэтов, — ворота души, были ядовито-лиловыми. Дыхание тоже было ядовитым и настолько, что воздух, вырывавшийся из его отравленных лёгких, по убойной силе вряд ли уступал парам синильной кислоты.

Джеппетто открыл глаза и издал протяжный, трубный стон. Этот стон исходил из самого сердца и был пронизан неизъяснимым трагизмом. В пустой комнате стон прозвучал по-могильному глухо и по-могильному безнадёжно, ибо на него никто не откликнулся.

Карло несколько секунд лежал молча, прислушиваясь к своим внутренним ощущениям, и, когда их до конца ощутил, издал ещё более трагичный стон.

И, о, чудо! Рядом что-то хрюкнуло или всхрапнуло.

«Может, крыса» — тяжело, словно напильником по мозгам, в его голове шевельнулась мысль. И тут же другая, менее болезненная, озарила его: «Не-е, крысы не хрюкают, это что-то другое. Вот набраться бы сил и посмотреть».

Но где их набраться, сил-то нет, сердце и так стучит во всех частях тела, даже в пересохшем горле. И тогда Карло снова застонал, ибо это была единственная малоболезненная операция, на которую был способен его организм. Стон получился долгий, переливчатый, затухающий, как гудок уходящего вдаль паровоза. И очень одинокий какой-то, скорбный даже.

И не менее скорбный был ответ — тишина. Тишина висела в пыльной, провонявшей перегаром и чесноком, комнате.

«Чтобы вы все сдохли, как мне нужно выпить, — подумал Карло. — Вот так вот люди и умирают, а их потом ни одна зараза не хватится целую неделю, пока они не завоняют весь квартал и их не пожрут мухи. И ведь ни один крокодил не стукнет в дверь и не скажет: „Карло, а не надо ли тебе опохмелиться?“ Чтобы вы все сдохли, я вам всем припомню, вы ещё все спляшете у меня сиртаки на собственной селёзенке и прочих почках».

Он опять протяжно застонал и, к его удивлению и восторгу, что-то совсем рядом шевельнулось. Нет, это была не крыса, это шевельнулось так, что скрипнула ещё добротная кровать. И окрылённый надеждой Карло застонал что было сил, вложив в этот стон всю боль души, что накопилась у него за утро. И какова же была его радость, когда он услышал грубый, женский голос — музыку.

— Да что же вы, синьор Карло, ревёте, как стельная корова, всё утро. Что вы там себе думаете, что вы там Карузо какой-нибудь? Всю ночь с вами мучилась, да ещё и утром не даёте поспать. Спите вы уж что ли.

Эта речь показалась Карло спасительной песней, свежим ветром гор. «Всё не так уж плохо», — подумал Карло и прохрипел сдавленно:

— Надо выпить.

Фраза немым вопросом повисла в воздухе и осталась без ответа. Ещё бы, ведь в ней не было ни силы, ни энергии, а только вялое заискивание и просьба. Поняв свою ошибку, Карло отбросил трусливый тон просьб и уже прорычал, насколько мог рычать человек в его состоянии:

— Выпить дай!

— О, Господи, когда же вы нажрётесь, всю ночь жрали-жрали, жрали-жрали, а утром не успели глаза продрать, а уже снова жрать этот ром поганый. Спите уж что ли, а не то, не ровён час околеете, и лежи потом с вами, с мертвяком, как дура.

— А ты и есть дура! Выпить дай!

— Ой, да ну вас! — окончила разговор неизвестная дама и заскрипела кроватью, очевидно, поворачиваясь к Карло задом. — Спите уж что ли.

Но Джеппетто был не из тех, кто легко сдаётся. Собрав всю волю и наплевав на подкатывающую к горлу тошноту, он сжал кулак и что было сил ткнул им в сторону собеседницы. Ткнул и попал во что-то мягкое.

— Дай выпить, а то убью.

— Да что же это такое, всю ночь пил и дрался, а утром опять спозаранку за вчерашнее принялись. Ни стыда, ни совести у человека, — закудахтала дама, — да где я вам выпить возьму, если вы вчерась весь ром дожрали, что ничего не осталось. И дерётся же ещё, кобель старый, прямо мёдом не корми, дай ему кулаками людей с самого утра потыкать. Иначе, видно, ему и дня не будет.

— Выпить, — ответил Карло, чувствуя, что силы его на исходе.

— Вот раздирает его, окаянного. Нету, я вам итальянским языком говорю. Нету.

— Выпить, — не сдавался Джеппетто.

— Да чтоб вас геморроем раскорячило, — взвизгнула женщина и соскочила с кровати. Карло услышал, как её босые ноги шлёпают по грязному полу, а потом и увидел её. Это была шестнадцатилетняя толстуха, дочь мясника с соседней улицы, которую Карло спортил ещё два года назад, но имени которой сейчас вспомнить не мог.

Девка, не стесняясь наготы, шарила по комнате, но не очень-то спешила.

«Быстрее, дура, что же ты тянешь кота за известно что, — думал Карло, наблюдая за ней, — ну вот, корова, стала теперь в носу ковырять, стоит, дурища, выковыривает, а я помираю».

Но он мог только думать и смотреть, а вот что-нибудь сделать или хотя бы сказать не мог, сил просто не было.

А девка, наковырявшись в носу, вытерла палец о пышное бедро и продолжила поиски.

— Была же бутылка, — приговаривала она, — он же вчерась ею на меня замахивался. Может, там хоть что-то осталось. Ну и грязь тут у вас, синьор Карло, у нас в свинарнике чище, и крыса вон дохлая валяется с позапрошлой субботы.

«Да шевелись же ты, толстомясая, какая там ещё крыса, чтоб ты сама сдохла», — с тоской подумал Карло и вдруг услышал дивную музыку, музыку катящейся по полу бутылки.

— А, да вот же она, она под кроватью, — обнаружила ёмкость девица.

«Лишь бы не пустая, хоть чуть-чуть, хоть капельку», — с надеждой и замиранием сердца думал Джеппетто.

Ему повезло. В бутылке кое-что было. Содержимого было мало, но оно было. Этого бы хватило на то, чтобы поставить его на ноги.

— Давай! — прохрипел он, протягивая руку, откуда только силы взялись.

— Нате.

Рука Карло тряслась, как хвост замерзшей собаки, но он капли не пролил. Горячая жидкость проникла в его измученный организм и растворилась там, принося с собой облегчение. Облегчение приходило постепенно и не было окончательным. Сначала перестало бешено колотиться сердце, оно снизило обороты и заработало в почти нормальном режиме, а через две-три минуты чуть-чуть опустила и голова, тошнота отошла. Джеппетто на глазах оживал, и с улучшением самочувствия к нему постепенно стал возвращаться рассудок. Он взглянул на голую девку, которая стояла около окна, что-то жевала и наблюдала за чудесным исцелением.

— Ты бы хоть срам свой чем-нибудь прикрыла, лахудра бесстыжая, — наконец произнёс Карло, тем не менее, отдавая должное прекрасным формам.

— И-и, чегой-то вы набычились, сами же меня спортили, — возмутилась девка, — а вчерась так на меня бутылкой замахивались, когда я заголяться не хотела.

— Оденься, — Карло уже достаточно пришёл в себя и даже сел на кровати, — оденься, да за пивом сходи.

— Денег давайте, — отвечала девка, даже и не думая одеваться.

— Деньги? — Карло наморщил лоб. — Ты это… Сходи к трактирщику, пусть в долг даст, — но в его голосе не было уверенности.

— Да кто это вам в долг даст, вы умом, что ли с рома совсем повредились?

— Молчи, коровища, не тебе, мясничихе, судить о моём уме, ты лучше одевайся и иди к трактирщику. И себе пива в долг возьми, и мне принеси.

— И-и, да вы и вправду рехнулись или меня за дуру наблюдаете, — девица даже рассмеялась, — сожрёте пиво вы, а долг трактирщик на меня запишет. Ох же, и хитрый вы кобель.

— Ты не лайся, не лайся, — примирительно произнёс Карло, — не хочешь — не ходи, так хоть мои штаны найди.

Девка подняла с полу тряпку, видимо, штаны, протянула их Карло, а сама отошла в сторону и стала с любопытством наблюдать, что будет дальше. На её не особо умном лице вдруг появилась тень иронии. А Джеппетто тем временем стал вертеть в руках то, что ему дала девка. Честно говоря, что-то общее со штанами в этой материи было, только вот Карло не мог понять что.

— Это что? — спросил он, и в его голосе чувствовалось недовольство. Джеппетто вдруг стал подозревать, что девка над ним издевается.

— Как что, — девка захихикала, — известно что, это же портки ваши давеча были.

— Какие же это штаны, дура, это же выкройка.

— Сегодня это, может, и выкройка, а вчерась портки были, — продолжала хихикать девка.

— А кто же мне их так? — Карло повертел материю в руках. Материя была добротная, прочная, из такой паруса шьют, а вот нитки гнилые, швов не удержали. — Какой козёл мне штаны распустил?

— А что же, известно какой, — скалилась толстуха.

— Ну и какой?

— А то вы не знаете какой?

— Скажи, кто мне штаны изуродовал, а то убью, — начал свирепеть Карло.

— Да что вы придуриваетесь, сами всё знаете.

— Дура! — заорал Карло. — Или ты мне скажешь, или я отобью тебе твой толстый зад и твою глупую морду хлеще, чем твой папаша отбивает отбивные.

— Что вы свирепствуете, я вам ваши штаны не драла, — перепугалась девка, — это же трактирщик так с вами.

— Как? — продолжал злиться Карло. — Как он это сделал?

— Известно как — собакой.

— Какой ещё собакой?

— Да вот такой, — девка развела руки, показывая, какая большая была собака и чёрная, как дьявол.

— И с чего бы это он?

— Да известно с чего. Вы рома требовали или водки, а он вас из трактира взашей, а вы стекло ему дрыном побили в окне.

— Так этот подлец за какое-то дурацкое стекло так над моими штанами надругался? — негодованию Карло не было предела.

— Да нет, он не за стекло, за стекло он полицейского позвал.

— А что полицейский?

— А полицейский вас признал и сказал, чтобы разбирались сами и ушёл.

— А я что?

— А вы известно что, давай себе снова рому требовать. А трактирщица вышла и говорит: «Синьор Карло, вы нам и так много денег должны, и всё за ром, чтобы вы им подавились. Побойтесь Бога и идите домой».

— А я что ей сказал?

— А вы ей ничего не сказали, вы ей кулаком в морду, да так, что она упала и юбка у неё выше головы, весь срам на улице. Ну вот, вы ей в морду, а сами давай орать: «Давай сюда рому, а то всех запалю». Вот смеху-то было.

— А со штанами-то что случилось? Причём здесь собака? — недоумевал Карло, сам он ничего этого вспомнить не смог.

— Да, при том, всем-то смешно, что трактирщица весь срам заголила. Вот трактирщик и осерчал. Как заорёт: «А-а-а», — и бегом за дом, а оттудова уже с собакой, и давай её на вас науськивать.

— А я чего?

— А вы тикать на забор, да куда там, пёс-то вас за порты и хвать! И ну вас драть, как тряпку. А вы орать: «Пусти, пусти, трактирщик, убери собаку, а то долг не верну». Все со смеху попадали, а народу было много.

— Говоришь, попадали? — зло спросил Карло. — Меня собаки драли, а они смеялись! Разве же это люди? Это собаки злые!

— Ну а пёс ваши штаны так распустил по швам.

— Люди — свиньи, — философски произнёс Карло. Ему было грустно, так как это были его единственные штаны. К тому же похмелье ещё не отступило. Карло чувствовал необходимость в выпивке. Поэтому синьор Джеппетто всё-таки напялил эти штаны как мог и, ощущая необыкновенную свежесть в районе седалища, сделал несколько шагов, стуча деревяшкой по полу.

Девка залилась громким смехом.

— Э-эх, дура, — Карло сплюнул в сердцах, — ты бы лучше мне какую-нибудь верёвку нашла, а не скалилась.

— И что вам верёвка, ваш волосатый зад и так вчерась все видели, — не унималась толстуха, просто закатываясь от смеха.

Не выдержав этого издевательства, Карло попытался влепить этой корове оплеуху, но стоял на ногах он нетвёрдо, а девка оказалась достаточно проворной, несмотря на свои габариты. Как и следовало ожидать, синьор Джеппетто по девке не попал, а попал рукой в каминный камень.

— У-ух, зараза, у-ух, как мне больно, — он зажал руку промеж ног и несколько секунд ждал, пока стихнет боль, а потом поднёс её к глазам. На костяшках руки красовались ссадины, причём несвежие. — Дьявол вас всех зажарь. А это у меня откуда? Наверное, об трактирщицу сбил.

— Да не-е, не об трактирщицу, — заверила его девка, — это вы об моего папашу.

— Об папашу?

— Ну да, он меня с вами пускать не хотел, говорил, что я не шлюха идти с вами всего за пять сольдо.

— А я что?

— Вы-то? Вы, как обычно, папашу по мордасам, а мне пять сольдо пообещали.

— Какие ещё пять сольдо? — насторожился Карло.

— Что такое? — взвизгнула девка. — Вы мне тут театр не разыгрывайте, сначала обещали, а теперь отпираются!

— Что я тебе обещал? Какие еще пять сольдо?

— Ах, и глаза ваши бесстыжие. Может, я и толстомясая, а вы-то меня всю ночь слюнявили и всё задарма, что ли? Вот поглядите, — девица показала пару синяков на плече, — а вот ещё, — она подняла ногу и ткнула пальцем в синяк, находящийся в весьма пикантном месте, — всю ночь меня грыз, как заяц вишню. И всё за красивые глазки, что ли? Обещали пять сольдо, а иначе я с вами в один сортир не пошла бы. У меня и помоложе есть.

— Ты чего мелешь? Ничего я тебе не обещал, — вяло отбивался Карло.

— Обещал, обещал, — завизжала девка, да так, что ложка в стакане звякнула, — у меня и свидетели есть, лживая вы корова.

— Ой, не ори, не ори, оглашенная, у меня и так сил нет, — поморщился Карло.

— Как же не орать, — продолжала девка, — когда вы обещали, а теперь отбрыкиваетесь.

— Да я, может, спьяну что и ляпнул, а ты поверила, а я-то шутил, наверное, — Карло пытался сгладить ситуацию, но пока не знал как.

— Ах, вы… ах, вы… А ещё парик носите, как порядочный, и на шарманке выучились играть, а сами подлец подлецом, — продолжала визжать девка. — Шутит он, видите ли, шутник плешивый. Обещали деньги и не отдаёте, отдайте мне мои пять сольдо!

— Вот ты прицепилась со своими пятью сольдо. Да зачем они тебе, дурёхе?

— Затем! Мармеладу куплю и петушка, и ленту.

— Какого ещё петушка? — Карло чувствовал, что теряет последние силы в этом бессмысленном споре. К тому же эта девица начинала действовать ему на нервы своим визгом.

— Такого петушка, на палочке, — пояснила девица.

— Зачем тебе петушок на палочке? — устало спросил синьор Джеппетто.

— Как зачем? Чтобы лизать.

— Тебе, дуре, давно пора лизать сама знаешь что, а не петушков на палочке. Ты, в общем, давай одевайся и иди отсюда, а то шуму от тебя много, а толку нету, — с этими словами Карло, стуча деревяшкой, добрёл до каминной полки и достал оттуда моток бечёвки. Этой бечёвкой он стал приматывать заднюю часть штанов к передней, но то ли руки у него дрожали, то ли таланта к такой работе не было, в общем, вышло плохо, что неимоверно разозлило его. Да и дура-девка не унималась:

— Ах, вы, подлость, ах, вы… отдайте пять сольдо, иначе я не уйду и не оденусь. Пёс вы шелудивый, чтоб у вас геморрой случился и горячка, и проказа, и триппер, чтоб вам… Отдайте деньги, подлючая морда!

Это окончательно вывело синьора Джеппетто из себя и, плюнув на плохо слаженные штаны, он изловчился и схватил девку за волосы, подтащил к двери и на пороге дал девке под зад коленом, да так, что у самого колено заломило. Девка брякнулась на мостовую ко всеобщему ликованию и веселью прохожих, а также жильцов близлежащих домов. Оказавшись на мостовой, она завыла:

— Одёжу, одёжу отдай, подлец плешивый!

Карло под улюлюканье зевак выбросил девке платье и закрыл дверь. Теперь ему надо было подумать о том, где всё — таки взять выпить. Естественно, о работе с шарманкой сегодня не могло быть и речи, состояние было не творческое. В долг, конечно, ему уже никто больше не даст. Это ясно. Пойти написать донесение нет сил, голова совсем не работает. Была, правда, у Карло одна вещь, тайник души, услада мысли. А именно: был у старого шарманщика небольшой горшочек под половицей у камина. Горшочек, наполовину заполненный золотыми цехинами. Синьор Джеппетто собирал их всю жизнь и ни разу, как бы тяжело или голодно ему ни было, он не взял оттуда ни единой монеты. Мысли взять оттуда хоть немного денег с ним случались в такие дни, как этот. Но Карло гнал их от себя и был верен своему горшочку.

«Вот когда я буду стар, — думал он, — и меня уволят со службы, а ходить с шарманкой сил уже не будет, вот тогда я буду брать оттуда по одной монетке в месяц, чтобы хватило на хлеб с луком и на добрый стакан рома».

Но это была идиллическая картина будущего, а в данный момент он расхаживал по комнате в рваных штанах, мучимый похмельем.

«Дьявол меня раздери. В моей каморке я точно рому не найду, сколько ни ходи. Надо идти на улицу и всё-таки попытать счастье, может, где чего и обломится». С этими мыслями он накинул куртку на голое тело, обул единственную ногу и вышел на улицу, даже не нахлобучив свой любимый жёлтый парик. Джеппетто ещё не знал, куда пойти, и если бы не вчерашний скандал в трактире, то, конечно, направился бы туда. Трактирщик был человек мягкий, даже, можно сказать, трусливый, поэтому там обычно Карло и поправлял своё утреннее здоровье. Но сегодня этот вариант отпадал сам собой. Можно было, конечно, пойти к шахтёрам на край города, у них-то всегда есть что выпить. Да больно люди они грубые, могут и в морду дать, ведь неизвестно, под какое настроение к ним попадёшь. Может, они ещё не забыли, что Карло стащил у них кувшин вина две недели назад, который шахтёры оставили себе на опохмелку.

Ещё можно было зайти в цирюльню, и, если цирюльник дремлет, как это часто бывало, стащить у него одеколон. Но вряд ли цирюльник спит, ещё слишком рано и, скорее всего, сейчас у него клиенты.

Аптека. Ну, нет, этот псих-аптекарь в прошлый раз облил Карло такой мерзкой дрянью, что от него три недели люди шарахались, пока он не помылся, запах был просто ужас. А ещё идиот-аптекарь пригрозил, что если Карло появится на пороге аптеки хотя бы ещё раз, то он обольёт его кислотой, а с него, идиота, станется. Ведь все знают, что этот псих уже дважды лежал в психушке. И один их этих двух раз за то, что зверски зарезал лошадь извозчика Таркони только за то, что Таркони ставил свою клячу рядом с аптекой в течение двух лет и бедное животное, видите ли, гадило аптекарю на порог.

— Эй, шарманщик, — вдруг окликнули Карло с верхнего этажа соседнего дома. Карло поднял голову и увидел почтальона Корботту. Лучик надежды шевельнулся в неопохмеленной как следует душе музыканта, — это от вас под утро вылетают голые девки?

— От меня, уважаемый почтальон, — как можно более вежливо отвечал шарманщик.

— Когда в следующий раз будешь выбрасывать голых девок из своего дома, предупреди меня, я встану пораньше, чтобы посмотреть. А то вся улица только об этом и говорит, а я, как последний олух, проспал всё представление.

— Не извольте сомневаться, синьор почтальон, — заверил его Карло, — обязательно поставлю вас в известность.

— Я буду ждать, синьор Джеппетто, — усмехаясь, произнёс почтальон и уже готов был закрыть окно, но Карло его окликнул:

— Синьор почтальон, — шарманщик вложил в тон всю свою вежливость.

— Да, синьор шарманщик, — синьор Карботто сразу насторожился и стал подозрительным, от его добродушия не осталось и следа.

— А найдётся ли у вас, синьор почтальон… — начал было Карло.

— Не найдётся, — отрезал почтальон, — и не надейся.

— … всего одной бутылки вина.

— Ни одной капли.

— Я не прошу у вас денег, дайте в долг всего одну бутылку вина.

— В долг? — взвизгнул почтальон. — Да ты же мне и так должен четыре сольдо уже два года, да ещё бутылку вина, две меры муки, мешок риса. И после этого ты набираешься наглости просить ещё?

— Я вам всё отдам, клянусь честью, но сейчас мне нужна бутылка вина или хотя бы стакан.

— Какой, к чёрту, свинской честью ты клянёшься, бесчестный ты человек, ты уже мне год назад клялся своей честью. И что? Да ничего. Проваливай, иначе я запущу в твою плешивую башку табуреткой.

— Эй, ты, не сильно-то разоряйся насчёт моей чести, ты сам воруешь газеты на почте. Это всем известно, кого ни спроси.

— Что? Ах ты, кобель колченогий, — почтальон на секунду скрылся из вида и тут же появился снова уже с ведром в руках, — вот тебе вино.

И он выплеснул ведро помоев на Карло. Тот, конечно, попытался увернуться от картофельных очистков и рыбных голов, но это удалось ему не до конца.

— Такой свинье, как ты, Джеппетто, — орал почтальон, — и помои — вино. А ещё, если ты не уберёшь свой зад отсюда, я сейчас спущусь и сломаю тебе последнюю ногу.

Зная вздорный характер почтальона, Карло не стал сомневаться в его намерениях и поспешил убраться.

«Ну, мерзавец, тебе это с рук не сойдёт, — думал он, отряхивая с себя картофельную шелуху, — уж напишу на тебя такой донос, что господин капитан за голову схватится, когда прочтёт. Не сомневайся, подлец, ишь взяли моду поливать людей помоями. Что я — сточная канава что ли?»

Отойдя на безопасное от этого идиота расстояние, Карло остановился, чтобы немного перевести дух и поразмыслить. И когда его силы были восстановлены, он понял, что кроме как к столяру Антонио, ему пойти некуда. Вернее, есть куда, но во всех других местах риск получить в морду намного выше, чем возможность получить выпивку. Поэтому Карл направился к столяру.

Столяр жил рядом с ним, их огороды граничили и сильно контрастировали друг с другом. Стройные грядки морковки и пышные заросли бобов казались просто английским парком по сравнению с джунглями, в которых обитали почти уже дикие томаты и картофель Карло.

Кстати, ухоженность огорода и опрятность домика столяра всегда раздражали шарманщика, и за всё это он сильно недолюбливал синьора Антонио. И, как следствие, Джеппетто вредил мастеру где только мог, повторяя при этом: «Нет ничего хуже плохого соседа».

Но всё это не помешало ему погромче постучать в дверь мастера Антонио:

— Хозяин, отворяй!

— Кто там? — донеслось из-за двери, и она открылась. Когда мастер увидел, кто за дверью, его лицо побледнело, а столярный карандаш, торчащий из-за уха, выпал и сухо стукнулся об пол.

— Это я, — сказал Карло, — ваш сосед, пришёл справиться о вашем здоровье.

— Очень рад, — произнёс столяр, но, судя по вибрации его челюсти, это было не совсем правдой, — входите, сосед. Вот вам стул, наверное, вам тяжело стоять, — засуетился синьор Антонио.

— Спасибо, сосед, спасибо. Что-то я последнее время вас не вижу. Где пропадете? Может ездили куда навестить родственников?

— Нет, синьор Джеппетто, — грустно отвечал мастер, его красный нос стал ещё краснее, — никуда я не ездил.

— А где же вы были?

— Я был в тюрьме, — выдавил из себя синьор Антонио.

— Да бросьте, неужели в тюрьме? — Карло хлопнул себя по коленям руками. — Да за что вас туда забрали? Признайтесь, наверное, опрокинули лишнего за воротник и с кем-нибудь подрались?

— Нет, — Антонио тяжело вздохнул, — всё не так просто.

— А что же случилось? За что вас туда упекли?

— За неблагонадёжность, — еле выговорил столяр.

— Да идите вы! — не поверил Карло. — Вы шутите? Это вы-то неблагонадёжный? Да пусть пусто будет той свинье, которая о вас так думает. Я и не знаю человека более благонадёжного и порядочного, чем вы.

— Вы очень добры, синьор сосед, только вот следователь долго не мог поверить в это.

— Да что вы, вот мерзавец. Мерзкая полицейская ищейка.

— Берите выше, он — не простой полицейский. Он из тайной полиции.

— И в чём же вас обвиняли?

— В том, что я помогал беглым каторжникам, особенно политическим, и в том, что я сочувствую социалреволюционерам, а, может, и храню даже запрещённую литературу.

— Эк, куда хватили, — возмутился Карло.

— А ещё меня подозревали в оскорблении церкви и ереси.

— О, Господи, да они ополоумели. Это ж надо, — произнёс Карло, у которого уже не было сил терпеть и вести светские беседы, ему ужас как хотелось выпить, и он перешёл к делу, — вы уж простите меня, сосед, но я к вам по делу.

— Да? Чем могу?

— Должок хочу у вас забрать, если вы не запамятовали, то у меня на огороде вы выкопали бутылку с виноградным самогоном.

— Синьор Карло, — взмолился мастер, — клянусь вам, что никогда я не брал с вашего огорода ни фляги, ни бутылки, ни кувшина. Честное благородное слово.

— Вижу, — Карло встал со стула, — вижу я, что вы не только вор, синьор мастер, а ещё и упрямец, и мало вас держали в тюрьме, я бы вас туда на год упёк бы.

— Но, помилуйте…

— Не сметь меня перебивать! — заорал шарманщик. — Подлый карбонарий и вор. Я про тебя всё знаю, я тебя выведу на чистую воду, я всем расскажу, что ты вообще, может быть, даже и бомбист.

— Помилуй Бог, — синьор Антонио перекрестился, — что вы такое говорите⁈

— Да-да, бомбист, и, может быть, вы тут не табуретки делаете, а бомбы. Вот это что? — Карло ткнул пальцем в великолепное полено, лежащее в ореоле золотистых стружек на столе мастера. — Что это?

— Помилуй Бог, — мастер был еле жив от страха, — синьор Карло, это же обыкновенное полено.

— Полено? — заорал шарманщик. — Полено? А не вы ли, мастер Антонио, в позапрошлом году кинули бомбу в карету полицмейстера города Болле? А? Или, может быть, вы никогда не слышали об этом? Не слышали, как убили честнейшего из полицейских?

— Да что вы, что вы, — столяр схватил полено со стола и двинулся к Карло, — вот глядите, это обыкновенное полено.

— Стой на месте, негодяй, не двигайся, якобинец. Я не позволю себя убить каким-то дурацким поленом, — продолжал орать Джеппетто, — даже во имя вашей поганой революции.

— Да я не имел ничего такого и в мыслях, — Антонио стал даже заикаться, — я просто хотел показать вам это полено. Оно, — он постучал по нему костяшками пальцев, — абсолютно обыкновенное, только из очень хорошего дерева.

— А зачем тебе это полено? — прищурившись, и с большой долей подозрения спросил Карло.

— Судебный исполнитель Кротти просил выточить ему ножку для стола. У него очень большой стол и нужна очень хорошая ножка.

— Это что же, подлец, ты хочешь запугать меня своими высокими покровителями? Даже и не думай. Я выведу на чистую воду и тебя, и твоего Кротти, и всю вашу шайку. Как гражданин и патриот я не позволю… Не позволю! — у Карло во рту всё пересохло, ему очень хотелось выпить, поэтому он не сообразил, чего именно он не позволит, и продолжил: — В общем, не позволю, так и передай этому негодяю Кротти.

Столяр был близок к обмороку, его руки дрожали, едва удерживая полено.

— Может, мы не будем ссориться и что-нибудь выпьем? — предложил он, нетвёрдо стоя на ногах. — По маленькому стаканчику винца.

— Экий вы всё-таки подлец, синьор сосед, если думаете, что настоящего патриота можно купить маленьким стаканчиком вина.

— Ещё у меня есть один сольдо, — уже с некоторой надеждой вспомнил столяр.

— Один сольдо? Пора бы вам знать, синьор Антонио, что меня не купишь за один сольдо и даже за два.

— Но у меня больше нет, — произнёс Антонио так искренне, что Карло поверил.

— Вот такие негодяи, как вы, сосед, и пользуются бедственным положением народа, чтобы творить свои злодеяния. Давайте сюда свой сольдо. Я беру его у вас в долг, и только потому, что падаю от голода. И вино давайте.

Мастер поспешил выполнить все требования шарманщика, и уже через минуту Карло сжимал почти полную бутылку вина, а в его кармане куртки лежал один сольдо. Прямо здесь же Карло начал пить вино и, выпив треть бутылки, произнёс:

— Кстати, и полено давайте сюда, я проверю, не бомба ли это.

— Возьмите, — грустно сказал мастер, отдавая полено.

— И запомните, — Карло забрал деревяшку и погрозил мастеру горлышком бутылки, — и передайте своим: никаких бомб в нашем квартале. Запомнили?

— Запомнил, — тяжело вздохнул мастер.

Карло вышел, а синьор Антонио перекрестился и подумал, что лучше переехать в другой город от греха подальше.

Глава 4

Сам процесс

Меня всегда интересовало, какими качествами должен обладать человек, чтобы сотворить чудо. Не в религиозном понимании этого слова, а в самом что ни на есть бытовом. Каким нужно было обладать мастерством, какой широтой души и внутренней силой, чтобы вот так просто сесть и сделать из полена человека. Лично мне это до сих пор непонятно.

Так что же толкнуло одинокого и немолодого Карло Джеппетто изваять из дерева это удивительное существо, которое очень многие будут знать под именем Пиноккио-Буратино?

* * *

Карло выпил полбутылки, ещё не дойдя до дома. Он выпил бы всё, но шарманщик был из породы людей, которые думают о будущем. Карло экономил. У него, конечно, был ещё один сольдо, но, к глубочайшему его сожалению, иногда шарманщик испытывал голод, и он понимал, что это всё вино, которое отпущено ему на сегодня. Если, правда, где-нибудь не обломится халява. Дойдя до своей каморки, он сел и осмотрелся. Самочувствие его пришло в норму, и вместе с ним в голову полезли разные дурацкие мысли типа: помыть посуду, подмести пол и так далее. Но Карло гнал их прочь и из всей уборки произвёл только выдворение дохлой крысы за порог. Таким образом, улучшив санитарно-гигиеническое состояние своего жилища, он решил сделать себе куклу.

Мало кто в этом городе знал, что синьор Джеппетто двадцать пять лет провёл в море и десять из них корабельным плотником, и резать из дерева кукол было его любимым занятием, во всяком случае раньше.

Конечно, куклы были ещё те уродцы. Они были и мужчинами, и женщинами, может, утонченным эстетам они бы показались похабными и злыми, но матросы с тех кораблей, на которых служил Карло, были людьми простыми, и чем похабнее была кукла, тем больше она им нравилась.

В общем, Карло взял свой матросский сундучок, достал оттуда инструменты и сел к столу. Вино же, треть бутылки, он водрузил на каминную полку, с глаз подальше, чтобы не было соблазну. После чего достал из сундучка специальный плотницкий нож и начал резать.

Сначала он хотел сделать бабу: у моряков именно такие куклы пользовались повышенным спросом. Уже он начал работу и сделал несколько уверенных движений, как вдруг полено дёрнулось и произнесло:

— Эй, полегче, в этом месте срезать много не надо.

Первая мысль синьора Джеппетто была по поводу алкоголя и его влияние на душевное здоровье человека:

— Кажется, достукался, — грустно произнёс он самому себе, затем выждав несколько минут, он снова принялся за работу.

— Эй, ты у меня сейчас и вправду достукаешься, — произнёс всё тот же писклявый голос, который очень не нравился Карло, — не ковыряй в этом месте, я тебе говорю.

— Да что это такое? Кто это мне указывает, где мне ковырять, а где нет? — возмутился шарманщик.

— Я указываю.

— Кто я?

— Полено.

— А какого хрена ты мне указываешь? Что хочу, то и отрежу, — заявил Карло.

— Не надо, — как-то не по-доброму предупредило полено.

— Ты мне что, угрожаешь? — возмутился шарманщик. — Гляньте на него, полено поленом, а туда же, угрожает.

— Не надо там ковырять, — продолжило настаивать полено.

— Молчи, дура, — Карло треснул полено о край стола, — а то вообще в камин полетишь и оттуда будешь указывать.

Полено осталось безмолвно и больше не пищало. Поэтому Карло Джеппетто признал себя победителем и снова начал резать. Но он рано праздновал победу над этой деревяшкой. Она была коварна и сдаваться не собиралась. Карло начал двигать нож по намеченному маршруту, и когда он приложил максимальное усилие, полено вдруг дёрнулось и крутанулось вокруг своей оси. Острый, как бритва, матросский нож соскользнул с дерева прямо на левую руку, сжимавшую полено.

— А-а! — заорал шарманщик и, отшвырнув нож в сторону, заходил по комнате, стуча деревяшкой и капая на пол кровью. — Ну, сволочь, погоди, — пообещал он полену, — ты ещё будешь раскаиваться, пень трухлявый.

— Не надо ругаться, — загнусавило полено, — я же тебя предупреждало, что в этом месте резать не стоит.

— Это ещё почему? — не удержался от любопытства шарманщик.

— Но ты что, совсем глупенький? — в голосе полена послышалась издёвка. — Не понимаешь что ли, я же не баба.

— А кто же ты? — Карло тем временем нашёл грязную тряпку и перевязал себе руку. — Мужик что ли?

— Мальчик.

— Мальчик, — передразнил его синьор Джеппетто, — гадёныш ты деревянный, а не мальчик. Вон как руку изуродовал. Ну да ладно, я тебе этого не спущу, я на тебе суп погрею.

— Суп? — абсолютно спокойно спросило полено. — Суп это иррационально. Ты лучше подумай над тем, кто тебе будет бегать за пивом в похмелье или, к примеру, принесёт воды в старости или когда будешь болеть.

— Не-ет, только суп.

— Какой ограниченный болван.

— Не обзывайся, деревяха, — сказал Карло, но сам стал размышлять над словами полена.

— Хорошо, не буду обзываться, буду взывать к твоему рассудку, если ты его не пропил до конца, — пищало полено, — надеюсь, ты понимаешь, что мы можем сосуществовать, принося друг другу пользу?

— А какую пользу ты мне можешь принести, деревяха?

— Какую⁈ О, Создатель, какой осёл! Ты можешь вырезать из меня мальчишку, воспитать его, выучить и обеспечить себе старость.

— А вдруг он вырастет оболтусом и будет сидеть у меня на шее?

— А это как воспитаешь.

— А вдруг он будет такой же противный, как и ты? Занудой какой-нибудь?

— Не будет, — пообещало полено, — бери нож и режь. И никакого супа.

— Ладно, в случае чего я погрею суп на том, что получится.

— Договорились, но он должен быть мальчишкой. Это обязательное условие. И ещё: не делай из него ещё одного урода, каких ты наделал уже сотню. Сделай его посимпатичнее.

— Не учи, — огрызнулся Карло. Подошёл к каминной полке, взял бутылку и сделал огромный глоток для вдохновения. Поднял с пола нож, сел к столу и сказал: — Будет симпатягой.

«И то, — думал он в творческом порыве, — будет хоть кого за пивом послать. А уж горшочек с цехинами я перепрячу, не найдёт».

И работа закипела. Через определённые отрезки времени, продиктованные жаждой души, Карло вставал и делал небольшой глоток вина, экономя эликсир своего вдохновения, и садился к столу снова. Так он проработал два часа, можно сказать, на одном дыхании, прежде, чем, разметав здоровой рукой стружки, он смог полюбоваться своим творением.

Мальчик получился чудо как хорош. Голова круглая, как мяч для футбола, глаза круглые, как у рыбы. И уши круглые и залихватски торчат в разные стороны, в общем, любо-дорого смотреть. Правда, с волосами вышла незадача. На великолепно-круглой голове торчал только один вихор в районе темени, но зато какой задорный. А нос вышел на славу, куда там какому-то Сирано, он и рядом не стоял, и знаменитый нос Людовика не шёл ни в какое сравнение с тем дыхательным агрегатом, которым располагал деревянный мальчишка.

Но Карло сделал этот роскошный нос не для красоты, и предназначение он имел весьма утилитарное. Представьте себе, протекает очередной воспитательный момент, и папаша то ли спьяну, то ли от плохого настроения хочет врезать пару раз своему деревянному оболтусу, а всем известно, что дети чрезвычайно вертлявы на этот счёт и в такие моменты держать их надо особенно крепко. И за что же, спрашивается, его держать, если уши круглые и плоские, а волос на башке — кот наплакал. Вот тут-то нос и пригодится: если уж за него схватишься, то не вывернется даже самый вертлявый мальчишка. В общем, ребёнок получился — загляденье, да и только. И когда, налюбовавшись им, новоиспечённый папаша отошел к каминной полке, чтобы сделать очередной глоток, то совсем рядом, за своей спиной, он услышал скрипучий и высокий голос:

— И мне дай попить.

Карло чуть не выронил бутылку из рук от неожиданности. Он схватился за сердце и опустил глаза к полу. Перед ним стоял его деревянный сын, весело задрав длинный нос кверху, и таращил свои глаза на Карло. А ещё он тянул свою ручонку к отцу, явно требуя вина, и продолжал гнусавить:

— Ты что, не слышал? Дай мне попить и побыстрее.

— Побыстрее, говоришь? — произнёс папаша тоном, который ничего хорошего сынку не предвещал. — Ладно, не думал, что это будет так быстро.

С этими словами он схватил сына в первый раз и начал отвешивать ему увесистые пинки.

— Ой-ой, за что? — завизжал мальчишка, получая первый пинок. — Что я такого сделал? Я просто хотел попить.

— Ты меня напугал, — объяснял Карло, давая ему второй пинок деревяшкой.

— Ой, как мне больно, осторожнее вы пинайтесь своими ножищами.

— Никогда не смей ко мне подкрадываться сзади, запомнил? — очередной удар сотряс тело ребёнка.

— Запомнил, запомнил, простите меня.

— Никогда не говори мне «побыстрее» и ничего от меня не требуй. Запомнил?

— Запомнил. Да, да. Я всё понял и запомнил. Больше такого не будет, простите.

— А вот тебе ещё один пинок, чтобы ты понял, что жизнь наша полное дерьмо, — произнёс Карло и наконец отпустил нос мальчишки, — а теперь повтори, что тебе надо было запомнить?

— Значит так, — отвечал ребёнок, — вас нельзя пугать, нельзя от вас ничего требовать и что ваша жизнь — полное дерьмо.

— Молодец, — сурово сказал отец, — хороший парень. Только жизнь у нас дерьмовая у обоих. Такая наша планида, чтобы ей пусто было.

— А не скажет ли мне досточтимый синьор, — начал мальчик, — можно ли в следующий раз отделить процесс обучения от пинков, я — ребёнок талантливый, и могу усваивать информацию без подобных педагогических приёмов.

— Без пинков нельзя, — сухо сказал отец, — пинки улучшают память.

— А можно ли мне давать кому-нибудь пинки, если хочется?

— Конечно, только нужно знать, кому можно давать, а кому нет. Нельзя давать пинки тому, кто сильнее, и тому, кто главнее. Остальное лупи почём зря, чтобы уважали. Уважение — основа жизни.

— А как же различать всех этих людей? Как мне отличить, кто сильнее, а кто главнее? На них же не написано.

— Ну тот, кто больше тебя, тот и сильнее. А кто главнее, — тут папаша задумался, и пришёл к выводу, что так просто это не объяснишь, — чтобы научиться различать, кто главнее, а кто нет, нужно учиться в школе.

— И я тоже буду учиться в школе? — спросил мальчик.

— Да учись уж, всё равно бесплатно, — папаша махнул рукой, — может, выучишься на какого-нибудь инженера, врача, адвоката, а может, ещё на какого-нибудь жулика.

— Как славно, как славно, — запищал мальчишка и захлопал в ладоши.

— Э, слышь, не зови меня «достопочтимым синьором», что за моду взял.

— Хорошо, а как же мне вас звать? — деревянный человечек вылупил свои глаза на Карло и ждал ответа.

— Я — твой папаша, можно отец, можно папа, а зовут меня Карло Джеппетто — это моё имя. Понял?

— Да, Карло, то есть папа. Я всё понял. А как в таком случае зовут меня?

— Тебя? Чёрт, я ведь и вправду об этом не подумал, — Джеппетто стал чесать затылок, пытаясь придумать сыну какое-нибудь имя, но в голову лезли одни клички, обзывательства и слишком помпезное имя Сигизмунд.

— Ну, папа, какое же у меня будет имя? — продолжал приставать пацан.

— Имя должно быть, — соглашался отец, — а то интересно получается, только родился, пинков уже получил, а имя ещё нет.

— Может быть, Рафаэль, — предложил сынок, — мне нравится, красиво звучит.

— Что за глупости, Рафаэль — гадость какая.

— А может…

— Помолчи, дурья башка, отец думает, а ты его с мысли сбиваешь, — перебил сына Карло, — да, забавно получается, мальчишка получил пинки вперёд имени. Ха-ха. Пинки… Хм… Пинки, — и тут папаша расцвёл, — Решено. Такого имени я ещё не слышал. Будешь Пиноккио. Ха-ха-ха. Пиноккио.

— Папа Карло, — загнусавил мальчишка, — а нельзя ли мне иметь другое имя, боюсь, что с таким именем я стану объектом насмешек и преследований со стороны сверстников. К тому же полагаю, что это имя будет провоцировать их на всякие недружественные действия. Посудите сами, мало того, что я сам деревянный, так ещё и имя у меня про пинки.

— Ничего, ничего, злее будешь. Жизнь, Пиноккио, тяжёлая штука. И если ты с детства не научишься бить морды и раздавать подзатыльники, то тебя просто заклюют. Запомни это. А то, что имя про пинки — это хорошо. Это ведь не значит, что пинки будут давать тебе. Может, это ты будешь пинаться налево и направо, тем более что ноги у тебя деревянные.

В общем, Карло был доволен, что завёл ребёнка. «Будет ходить со мной по городу с шарманкой, будет петь и плясать, подавать будут больше. Вон он у меня какой красавчик», — думал Джеппетто, но сын прервал поток его приятных мыслей.

— Папа Карло, простите мою дерзость, но мне почему-то кажется, что мне хочется кушать.

— Кушать? Поглядите на него, ещё нигде и ничего, а уже «кушать», — разозлился отец. — Ты мне эти замашки бросай, «кушать», видите ли, ему хочется. Я тебе не граф какой-нибудь. А ну-ка бери веник, вон стоит, и быстро чтоб подмёл каморку. И сходи за водой.

— Хорошо, папа, — сказал Пиноккио.

— А если уж совсем жрать будет хотеться — попей водички.

— Хорошо, папа.

— А я пойду, может, где сворую пожрать.

— Папа, а разве можно воровать? — изумился сын.

— Эх, ты, дурак деревянный, конечно можно. Можно делать всё, если тебе за это ничего не будет. Запомни это.

— Хорошо, папа.

— Ладно, подметай, — произнёс отец и вышел.

А мальчик остался один. Он был очень хороший ребёнок. И как всякий хороший ребёнок, Пиноккио начал подметать каморку со всей тщательностью, на которую был способен и насколько ему позволяли остатки веника. А когда он засунул эти остатки под комод, который почти развалился, оттуда послышалось:

— Поаккуратнее, пожалуйста.

— Эй, кто там? — спросил Пиноккио, заглядывая в тёмную щель.

— Это я, Говорящий Сверчок.

— А что вы там делаете, синьор Говорящий Сверчок?

— Что, что, живу я здесь, вот что. А ты тут своим дурацким веником размахиваешь, пылищу поднял, — было видно по тому, что сверчок тот ещё брюзга.

— Извините меня, пожалуйста, синьор Говорящий Сверчок, но мой папа сказал, чтобы я подмёл пол, — начал оправдываться Пиноккио.

— А ты побольше слушай этого алкоголика, может, он тебе скажет в прорубь головой. Нырнёшь, что ли?

— Синьор Говорящий Сверчок, — произнёс мальчик серьёзно, — прекратите обзывать моего доброго папу Карло. А иначе…

— Ну а что иначе?

— Иначе я не буду с вами общаться. Вот!

— Ах, ах! Какое горе! Как я напуган и расстроен. Сын алкоголика, дебил с дурацким именем Пиноккио, не будет со мной общаться. Как я это переживу?

— А вот и не буду общаться, — твёрдо заявил мальчик, — и назло вам сейчас опять начну мести. И всю пыль загоню к вам под комод.

— Ну ладно, ладно, — примирительно произнёс синьор Говорящий Сверчок, — какой ты, однако, принципиальный.

— Будьте так любезны впредь, синьор Говорящий Сверчок, не обзывать моего папу обидными словами.

— А что ты за него так заступаешься? — спросило насекомое, — он вот как с тобой обходится. Ты только на свет появился, а он уже тебя отлупил. Имя, опять же, дал какое-то дурацкое, а пожрать не дал. А ты за него горой.

— Извините, что я вам это говорю, — твёрдо произнёс Пиноккио, — но мне кажется, что наши отношения с отцом никого, кроме нас, не касаются. И с вашей стороны очень неприлично подслушивать.

— А что мне ещё делать? — взвизгнул от возмущения Говорящий Сверчок. — Тут с самого утра творится какой-то бардак, невольным слушателем которого я являюсь. Сначала скандал с девкой, потом воспитательный процесс с тобой, а я всё это выслушиваю. Что же мне, по-твоему, уши затыкать? Так мне их придётся заткнуть на всю оставшуюся жизнь.

— Хорошо, я не могу обвинить вас в том, что вы подслушиваете нарочно, поэтому оставим этот разговор.

— Оставим, — согласился Говорящий Сверчок.

Пиноккио некоторое время молчал, размышляя о чём-то своём, а затем попросил:

— А не затруднит ли вас, синьор Говорящий Сверчок, вылезти из-под комода?

— Зачем это? — подозрительно поинтересовалось насекомое.

— Мне было бы очень любопытно на вас взглянуть.

— А веником драться не будешь?

— К чему же мне бить вас веником? Я надеюсь, что мы будем добрыми соседями.

— Ладно, — донеслось из-под комода, и из темноты вылезло насекомое.

— О, Господи, — Пиноккио даже отшатнулся, увидев его.

— Что такое? — поинтересовался Говорящий Сверчок.

— Ну какой-то вы… — мальчик не подобрал нужного слова.

— Какой? Какой я? — насекомому было явно не безразлично мнение мальчика по поводу своей внешности.

— Какой-то вы непрезентабельный, — пытаясь смягчить ситуацию, произнёс Пиноккио.

— На себя посмотри, — обиделся Говорящий Сверчок и залез под комод обратно, — чучело деревянное, а туда же, рассуждает ещё…

— Не обижайтесь, я…

— Молчи, деревяшка, тоже мне, верх эстетического наслаждения. «Непрезентабельный», видите ли. Умник выискался.

— Я не хотел вас обидеть, уважаемый Говорящий Сверчок, — горячо произнёс Пиноккио, — и в мыслях не было. Просто я представлял вас иначе.

— Ладно, парень, в общем, я не в обиде. Я и сам себе не очень-то нравлюсь, если честно. Только за то, что ты меня обидел, ты уж, пожалуйста, пыль из-под комода не выметай. Договорились?

— Договорились, — согласился мальчишка и принялся подметать дальше, — синьор Говорящий Сверчок, а давно ли вы тут живёте?

— Да нет, года три.

— А где жили до этого?

— О, — в голосе Говорящего Сверчка прозвучала сладкая истома, — до этого я жил в офицерском клубе.

— Да вы что? — Пиноккио даже перестал подметать. — Как интересно. А почему вы оттуда ушли?

— А, — Говорящий Сверчок, наверное, даже махнул одной из своих лап в разочаровании, — это всё из-за этих идиотов, тараканов.

— Вы что, с ними не ладили?

— Да нет, в общем, ладили. Не смотря на то, что они — законченные тупицы.

— Что же произошло?

— Вот тупые они, хоть кол на голове тещи. Сколько раз этим дуракам повторял: господа тараканы, будьте сдержанны в своих сексуальных порывах, будьте благоразумны, не размножайтесь с такой быстротой и в таких количествах. Я, конечно, понимаю, это дело приятное, но они меня не слушали.

— И что же?

— Тупые болваны отвечали: ты в нашу демографическую политику не лезь, а то мы тебе морду набьём.

— И чем же дело кончилось?

— А чем же это могло кончиться? Конечно тем, что господам офицерам осточертело вылавливать из супа этих ослов, этих демографических хулиганов. И они вызвали санэпидемстанцию. Те приехали и всё залили дустом.

— Какой ужас!

— Ужас — это не то слово. Представь себе, дружок, тысячи и тысячи дохлых тараканов и столько же ещё умирает. Плачут лежат, лапками шевелят, их тошнит. Они и так-то противнее меня, а тут ещё и блюют. Короче, картина — не приведи Господи. Я им говорю: «Ну что, достукались?» А они отвечают, какие же упрямые: «Размножались, мол, и будем размножаться».

— Какие стойкие, — восхитился мальчик.

— Да, в этом плане стойкости у них не занимать. А вообще существа они неприятные, суетливые какие-то, вечно голодные и грубые, что твой папаша.

— Не надо о папе, — предостерёг его Пиноккио, — лучше расскажите мне о господах офицерах.

— Офицеры, — мечтательно произнёс Говорящий Сверчок, — офицеры — это да! Это люди с большой буквы. И мундиры у них красивые, и люди они весёлые, только, по-моему, абсолютно бесполезные.

— Как это?

— Ну, все люди что-то делают, работают, что-то производят. Вот, к примеру, твой бестолковый папаша, и тот на шарманке играет, людям радость приносит или, к примеру, доносы строчит. Тоже дело полезное.

— Не надо про папу, — напомнил мальчик.

— Ладно, не буду, — в который раз пообещал Говорящий Сверчок и продолжил: — Пиноккио, меня самого всегда интересовало, зачем нужны господа офицеры. Они, конечно, красавцы: усы, ноги всякие, уши опять же, кто же спорит? Но вот чем они занимаются и где деньги зарабатывают, я так и не выяснил.

— А что же они делают в этом самом офицерском клубе?

— Днём — не знаю, а вечером режутся в карты, пьют вино, мучают девок. Это, на мой взгляд, самое интересное занятие. А ещё рубятся на саблях и блюют.

— Блюют? — не поверил мальчик.

— Ну да, блюют. Только блюют, как правило, корнеты и поручики. А как получит звание капитана, так всё, с блевотиной как обрезало: либо мордой в салат, либо под стол. В общем, старшим чинам блевать не полагается.

— Как интересно, какая у них забавная дисциплина, — деревянный человек на минуту задумался, а затем продолжил: — А как они мучают девок?

— Это тебе ещё рано знать.

— А если хочется?

— Но если хочется, расскажу. Главное в общении с девками — это их напоить.

— Чтобы пьяными были?

— Чем пьянее, тем лучше. Был там один майор. Ух, красавец! Шпоры звенят, усы торчат, глаза горят, на саблях рубился, как зверь. И вот этот майор любил повторять: «Пьяная баба себе не хозяйка». Вот ты её напаиваешь как следует, а потом раздеваешь.

— Догола?

— До самого, что ни наесть, гола. После чего девку кладут на спину или ставят к себе спиной и наклоняют, получается очень забавно.

— А дальше?

— А дальше, если честно, я сам не мог понять, что они делают. Но посмотреть очень любил.

— Как романтично, — произнёс мальчик, представляя себе картину, — я тоже хочу быть офицером.

— Не стоит, — отсоветовал Говорящий Сверчок, — жизнь у них, конечно, красивая, но живут они больно не долго.

— Почему? — спросил Пиноккио, и ему стало очень жалко господ офицеров, которые так красиво и так мало живут.

— Почему-почему, не знаю я, почему. Порядок у них такой. Сидят себе сидят, спокойно курят, в карты режутся, и вдруг один из них как вскочит и заорёт: «Жулик, жулик». А другой ему под стать орёт: «Я не потерплю» и бац первого по мордасам рукавицей с пальцами. И все начинают орать: «К барьеру, к барьеру». Сколько ни жил в клубе, ни одного барьера не видел. Кстати, а из-за чего весь сыр-бор? Оказывается, один жульничал, а другой заметил. Ну заметил и заметил, обозвал жулика, казалось бы, и всё — конфликт исчерпан, да какой там, как распалятся, что от них сигарету прикуривать можно, а остальные ещё и подначивают, орут: «К барьеру, к барьеру». Это значит, что без сабель и шашек уже не обойтись.

— А что же они делают этими саблями и шашками?

— Для начала порубят всю мебель и посуду вокруг, а когда устанут, то и друг друга.

— Ой, мамочки, и друг друга? До крови?

— До крови — это мягко сказано, любезный друг мой, офицеры уж если рубят, то либо до кишок, либо до мозгов, а просто до крови у них редко бывает.

— Какие храбрецы!

— Этого уж не убавить, не прибавить — храбрецы точно. Или вот ещё случай. Сидят себе играют в карты и вдруг бац! Один встаёт и уходит, гордый весь такой и одинокий. В отдельном кабинете сядет, закажет себе шампанского, посидит, попьёт, попишет письма, а потом себе в башку из здоровенного пистолета ба-бах — и готов огурчик. Спёкся красавчик.

— О, Господи, да зачем же?

— Затем, что спустил папашино наследство.

— В голову из пистолета… Это, наверное, очень больно, — посочувствовал Пиноккио.

— Не знаю, может, и больно, только когда их из кабинета выносят, они уже ни на что не жалуются.

— Какие мужественные люди. А зачем же они папашины денежки продувают?

— Не знаю. Правило у них, наверное, такое: продувать денежки. Они без этого жить не могут: мёдом их не корми — дай деньги попродувать.

— Какие щедрые люди.

— Щедрые — это верно. Иногда девкам последние деньги отдают.

— А как же они в карты режутся? — Пиноккио очень заинтересовал этот вопрос. Ему казалось, что и занятия у таких замечательных людей должны быть замечательные.

— Парень, тебе, конечно, здорово повезло. Если будешь хорошо себя вести, я научу тебя играть в карты и даже жульничать.

— Ой, как здорово, здорово, — Пиноккио даже запрыгал и захлопал в ладоши, — я буду совсем как офицер, а что нужно для игры в карты?

— Нужна только колода карт, и она у меня есть. Так что давай бросай свой веник. Сейчас будем играть.

— Но папа сказал…

— Ну как хочешь, я-то думал, ты хочешь быть офицером…

— Ладно, — решил мальчик, — я сейчас немножко поучусь, а потом подмету пол.

И процесс пошёл. Очень скоро мальчик разобрался в шестёрках, тузах и дамах, а Говорящий Сверчок понял, что ученик ему достался не по годам смышлёный, и после теории карт они перешли к играм.

— Самые распространенные игры — это: очко, сека, бура, деберц, преферанс, бридж, вист, винт, фараон, козёл, дурак.

— Звучит как ругательства, — вставил мальчик.

— Не перебивай. Из-за тебя забыл остальные игры, ну да ладно. Очко, сека, деберц и бура — это игры для профессионалов, то есть для катал.

— Для катал? А кто это?

— Это люди, для которых игра в карты является профессией, и которые всю жизнь разводят лохов.

— А кто такие лохи?

— Это те, кого опускают на бабки.

— На бабки?

— Это значит деньги. Что ж ты такой непонятливый?

— А как на них опускают?

— О, Господи, да что это такое! Опускают — это значит подсаживают, кидают, разбодяживают, нагревают, выкруживают, раскручивают, нахлобучивают в общем, любым способом изымают у них деньги.

— Понятно.

— Так вот, задача любой карточной игры, как думаешь, что?

— Опустить, подсадить, кинуть, разбодяжить, нагреть, выкружить, раскрутить, а попросту — обыграть лоха, — как по писанному отчитал мальчик.

— Ну, а кто такой лох?

— Любой носитель дензнаков, потенциально являющийся жертвой каталы.

— Молодец, — похвалил Говорящий Сверчок, — чётко формулируешь. Дальше идут благородные игры: винт, бридж. В такие игры играют даже знаменитые люди: всякие актёры, министры, артисты и прочие надутые индюки. Затем игра преферанс. Игра игр, услада мастеров. Ну а остальные, всякие типа козла, дурака — игры для болванов. Их названия говорят сами за себя. Хотя нужно обладать незаурядными способностями, чтобы играть в дурака и не проигрывать.

Мы же начнём с самой жульнической игры, с очка. Правило номер один — прежде чем играть, определи, кто твои соперники, если покажутся опасными, никогда не играй.

— А если не покажутся?

— Если не покажутся, то после подрезки обязательно сдвинь и посмотри нижнюю карту так, чтобы оппоненты не видели. А им будешь сдавать с колоды.

Говорящий Сверчок продемонстрировал этот маленький трюк, и Пиноккио запомнил его навсегда, впрочем, как и все остальные, которые демонстрировал насекомое. А их было немало, как и карточных игр, как и правил.

В его детском мозгу навсегда отпечатались фразы типа: «на стуке с банка половину», «с секой кон не поднимают», «два паса, в прикупе чудеса», «молодка без права хода», «под игрока с семака» и прочее, прочее.

В общем, мальчика впитывал всё, как губка, и Говорящий Сверчок был доволен своим учеником. Час шёл за часом, а они играли в одну игру за другой, даже не обращая внимания на темноту, которую принёс вечер.

— Ну ладно, — наконец произнёс Говорящий Сверчок, — кое-чему ты научился, но надо работать дальше, нельзя останавливаться на достигнутом.

— Давайте ещё сыграем в преферанс, я не до конца его освоил, — попросил Пиноккио, — да и бридж тоже.

— Пустое. Без третьего в преферанс играть — что одному любовью заниматься, да и глаза мои уже староваты, в темноте уже плохо вижу, — отвечал Говорящий Сверчок, — а тебе ещё и подмести нужно, и за водой сходить.

— Ах, как я мог забыть, — хлопнул себя по лбу паренёк. Было взялся за веник, но понял, что в полной темноте подметать бессмысленно, сбегал за водой и лёг на кровать.

«Мамочки, что будет, папа сказал мне подмести пол и принести воды, а я заигрался и забыл», — думал мальчик. Но вскоре горестные мысли покинули его, и, если бы не голод, можно было бы сказать, что ребёнок уснул счастливым. «Какой интересный этот мир, как хорошо, что папа сделал меня», — подумал он прежде, чем его глаза закрылись.

Папаша в эту ночь домой не пришёл, видимо, у него были какие-то неотложные дела. Поэтому утром, с первыми лучами солнца, Пиноккио встал, позавтракал водой и быстро подмёл пол и навёл порядок. Когда он уже отставил веник, дверь открылась, и на пороге появился папаша:

— Ну? — сурово спросил он.

— Я всё сделал, как вы, папа, хотели, — отрапортовал он.

— Молодец, — скупо похвалил Карло сына и протянул ему штаны, — вот тебе штаны, не новые, конечно, зато чисто выстиранные, только что с верёвки снял.

— Спасибо, — Пиноккио кинулся было поцеловать отца, но тот отстранил его рукой.

— Не люблю слюнтяйства. Вот тебе пожрать, — он дал сыну небольшую головку лука, — А вот тебе гусиное перо, учись, сынок.

После этого Карло рухнул на кровать и, не раздеваясь, заснул.

— Папа, что с вами? — Пиноккио начал тормошить его, но отец был безмолвен. Парень вдруг подумал, что он умер, очень испугался и спросил: — Папа, вы не умерли случайно?

— И не надейся, — донеслось из-под комода, — нажрался просто, как обычно.

— Ах, как хорошо, — воскликнул мальчик, — вот видите, синьор Говорящий Сверчок, какой у меня заботливый отец.

— Ну-ну, — донеслось из-под комода.

Пиноккио напялил штаны с лямками, которые были ему очень велики, взял в руки перо и уселся у стола завтракать луковицей. Ему никто не объяснил нежелательность потребления луковой кожуры. Но и с кожурой завтрак ему понравился, несмотря на слёзы, текущие по щекам. Запив завтрак водой, он оправил свой гардероб и первый раз в жизни вышел из дома. Парень шёл учиться в школу.

Солнце светило, как бешеное, небо было голубое до неприличия, день был великолепен, а люди с насмешкой глядели на Пиноккио, уж больно велики были штаны этому мальчику. Но молодой человек не обращал внимания на насмешки. Он остановил первого встречного мужчину и спросил:

— А не может ли мне досточтимый синьор сказать, где находится школа?

— Вот я сейчас дам тебе в морду, — пообещал мужчина, — чтобы под ногами не путался.

И Пиноккио двинулся дальше.

Вторым человеком, к которому обратился деревянный парень, был человек в мундире, в смешной шапке и с увесистой палкой в руке. Он имел очень важный вид и Пиноккио решил, что уж он-то наверняка знает, где находится школа. Подойдя к нему, наш герой начал:

— А не скажет ли мне…

— Фамилия, подлец, — рявкнул человек с палкой, да так, что у парня в ушах зазвенело и по спине пробежал озноб.

— Я? Моя? Моя фамилия…

— Почему в таких штанах, негодяй?

— Но без штанов я бы вам еще больше не понравился, — логично заметил мальчик.

— Умничаешь, да? Дубинки захотел? — увесистая палка приблизилась к носу мальчика. От неё веяло угрозой.

— Нет, дубинки не захотел.

— А почему такой нос неподобающий?

— Нос? — удивился мальчик. — Не знаю. Какой есть.

— Не знаешь, подлец? Но ничего, ты у меня узнаешь. А ну марш за мной в околоток, пусть твоим носом околоточный занимается, а я не физиономист какой-нибудь.

— Синьор, но мне надо в школу.

— А, ты еще и в школе учишься? Образованный, значит, — с этими словами человек в мундире врезал Пиноккио по спине дубинкой и, ухмыльнувшись, спросил: — Что, больно?

— Больно, — поморщился мальчик, — но за что?

— Не люблю образованных и прочих подлецов. А то ишь повыучиваются, понанимают себе этих мерзавцев-адвокатов, что даже и дубинкой им не врежь.

— А вам очень нравится бить людей дубинкой?

— А как же, я свою работу люблю, и для этого, то есть для битья, тут и поставлен, а ты мне зубы не заговаривай, я вас, носатых, знаю, марш вперёд и ни слова больше.

Больше они и не разговаривали. И вскоре Пиноккио оказался, как вы уже догадались, в полицейском участке. Там ему не очень понравилось, было грязновато, окошко давало мало света, а в клетке на полу валялся человек и пел песню, другой не валялся, сидел на узкой скамеечке в драном пиджаке и с подбитым глазом. Пиноккио был перепровождён в отдельный кабинет, где за большим столом сидел мрачный человек с усами и залысинами.

— Вот, господин околоточный, привёл, — отрапортовал полицейский, отдавая честь лысому с усами.

— В чём вина? — резко спросил околоточный.

— Лицо неизвестной национальности и невообразимо носат, как видите.

— Вижу. Нос, так сказать, налицо, — произнёс лысый тоном, не обещающим ничего хорошего для Пиноккио, — ладно, идите, Маркони, а я выведу этого негодяя на чистую воду.

Человек с дубинкой ушёл, а усатый на минуту склонился над бумагами.

«С гитарою и шпагою я здесь под окном стою», — доносилась из-за двери песня, которую пел лежащий на полу.

«Какой весёлый человек», — подумал Пиноккио.

— Так-с, — произнёс околоточный, откладывая бумаги в сторону и вставая из-за стола, — и что мне с тобой делать?

— Не знаю, — признался мальчик. Он и вправду не знал, что этому усатому синьору с ним делать.

— Ладно, а какова твоя национальность?

— Не знаю, сударь.

— А вероисповедание, подлец?

— Не знаю, синьор околоточный.

— Понятно, — констатировал начальник, — нигилист и бродяга. Ни флага, так сказать, ни родины. А ну-ка быстро отвечать, без запинки. Гранатами и мандаринами на рынке торгуешь?

— Нет, сударь, никогда в жизни.

— Дынями, хурмой?

— Нет.

— И арбузами, конечно, нет?

— И арбузами не торгую, — признался мальчишка.

— Ясно, значит, вор.

— Нет, досточтимый синьор околоточный, ни разу в жизни я ничего не воровал. Клянусь вам честью.

— Отпирательства тебе не помогут, мне по твоему носу и так всё ясно. Нос, братец мой любезный, всё о тебе скажет. Это тебе не пальцы на ногах какие-нибудь. Нос, братец, это нос.

«Что же с моим носом такое, что я сразу кажусь ему вором?» — размышлял Пиноккио.

— Вот сейчас составим протокол, что ты у нас вор и отправим тебя в места не столь отдалённые. Пусть там с твоим носом специалисты разбираются. Там люди относительно носов грамотные. Как загонят тебе пару иголок под ногти — ещё как запоёшь и всё про свой нос расскажешь. А знаешь, какие там мастера своего дела, — околоточный даже покачал головой и уважительно поцокал языком, — виртуозы, поэты, можно сказать. Так, знаешь, отдубасят, что ты и помрёшь, а судмедэксперты ни одного синяка не обнаружат.

У Пиноккио даже голова от страха закружилась при мысли о так живописно описанных местах не столь отдалённых.

— Ну что, милостивый сударь, будем в молчанку играть или, может быть, признаетесь в своих мерзких злодеяниях? — продолжал околоточный, расхаживая вокруг побледневшего мальчика.

— Признаюсь, — выдавил из себя Пиноккио, пошатываясь от страха, — только вы мне напомните в каких, а то я сам не помню.

— Так-с, — произнёс околоточный, усаживаясь за стол и открывая книгу регистрации происшествий. — А не ты ли, подлец, украл две недели назад на улице Свинопасов простыню, две наволочки и женские нательные рейтузы розового цвета с верёвки во время сушки?

— Я, — признался Пиноккио.

— Эх, подлец, — гримаса отвращения легла на лицо околоточного, — как ты мог взять у женщины её, так сказать, самое сокровенное. У вас, у носатых, ничего святого. Ладно, продолжим: а не ты ли в порту оскорблял моряка негритянской национальности киданием в него камнями, чем причинил ему вред через выбивание переднего зуба и, обзывая его шоколадкой, допытывался, какой же у него зад, чёрный или нет, и требовал удостоверить это демонстрацией оного зада.

— Я, — признался Пиноккио.

— Чем же тебе арап не угодил? И зачем тебе в таком тонком возрасте негритянские зады? — мягко и даже по-отечески укорял околоточный мальчишку, — или ты, дурень носатый, не знаешь, что я на то тут и поставлен, чтобы никто не мог упражняться, подобно тебе, в расовой ненависти, национализме и всяческих там сегрегациях. Ишь, расист малолетний, поглядите на него, от горшка два вершка, а туда же — арапам зубы выбивать по расовым признакам. Ну ладно, это всё патетика, вернёмся к нашим баранам.

— К каким ещё баранам? — спросил Пиноккио, понимая, что дело его дрянь, если ко всему вышеизложенному будут прибавлены ещё и бараны. — К баранам я никогда никакого отношения не имел.

— Это метафора, — пояснил околоточный, — а не ты ли, негодяй, убил старуху-процентщицу, а? Старуха-то чем тебе помешала? Жила себе старушка, Божий, можно сказать, одуванчик, а ты её топором по жадной старушечьей башке! Стыдно-с, некрасиво даже.

— Ну, нет, — возмутился мальчик, — я старушек не бил, рейтузы — ладно, бес попутал, негра я тоже не со зла, а из озорства. А вот к старушке я никакого отношения не имею.

— Ишь, как заговорил, — усатый даже улыбнулся, — говоришь-то со знанием дела, ты случайно не судим?

— Нет, и старушку вы на меня не повесите.

— Про старушку я пошутил. Там остался топор, так он больше тебя будет. Я думаю, что это один заезжий студент. Ладно, перейдём к следующему делу. Так, что тут у нас? — околоточный опять склонился над книгой. — Это не то, это дурь какая-то. Ага, вот: а не ты ли, подлец, воруешь яйца и кур из курятника синьора Капоцио, прикидываясь хорьком? И не смей отпираться, я тебя насквозь вижу.

— Конечно, я, синьор околоточный, — согласился Пиноккио, и тут ему стало любопытно и он, не выдержав, спросил: — Синьор околоточный, а как это я прикидывался хорьком и как вы меня насквозь видите?

— Молчать, дурак, негодяй, ещё насмехается, подлец! Но, с другой стороны, я восхищаюсь твоей выдержкой и присутствием духа, даже когда речь идёт о каторжных работах.

— Ой, мамочки, — вырвалось у мальчика при упоминании о каторжных работах.

— Итак, оформим все твои признания протоколом, — околоточный с удовольствием потёр руки, — надеюсь, у нас всё будет хорошо.

— Оформим, — грустно произнёс Пиноккио и заплакал: ой, как ему не хотелось на каторжные работы. Конечно, он не знал, что это такое, но звучало это угрожающе.

— Ну, выше голову, прекрати рыдать, будь мужчиной: умел напакостить, умей и отвечать. Тем более что суд учтёт твоё чистосердечное признание и раскаяние, а также твой юный возраст. Дадут тебе год или два. И всё, считай, свободный человек.

— Я не хочу на каторжные работы, — хныкал мальчишка, — простите меня, дяденька околоточный.

— Ну что ты как баба, вытри сопли. Давай к делу. Так-с, полагаю, что прописки у тебя нет.

— Не знаю, — ревел Пиноккио.

— А имя-то у тебя есть?

— Есть.

— Ну и как оно звучит?

— Пиноккио.

— Ха-ха, — засмеялся околоточный, — хотел бы я взглянуть на того болвана, который дал тебе такое имя.

— Он — не болван, он — мой папа.

— Ладно-ладно, не обижайся. Я не хотел обидеть твоего отца, — околоточный не поленился встать, подойти и потрепать парня по вихрам. Он был очень доволен, что списал на этого болвана несколько глухих дел, и был даже ему признателен. А так как околоточный считал себя ещё и добряком, то собирался дать пацану ещё пару сольдо на дорожку в тюрьму. — Хорошо, вернёмся к делу, — продолжал он, садясь за стол. — Итак, как имя твоего отца?

— Карло Джеппетто, — всхлипнул Пиноккио.

— Как? — не сразу сообразил околоточный, и его душу посетило сомнение.

— Карло Джеппетто, — повторил парень.

— Это не тот ли Карло-шарманщик, что вечно пьян и всегда буйствует?

— Тот.

«Чёрт бы его драл, этого одноногого козла, как он мне надоел, самый скандальный тип в околотке, а начальство строго-настрого трогать его запретило, он какой-то секретный, а значит, и мальчишку придётся отпустить. Да, день с самого утра пошёл насмарку», — размышлял околоточный, вылезая из-за стола в который раз. Он сильно разозлился, поэтому схватил пацана за ухо и спросил:

— Ты куда шёл, гадёныш?

— В школу, — завыл мальчик от боли.

— Ну вот и иди в свою школу, оболтус! — околоточный потащил мальчишку за ухо к двери, сопровождая движения пинками, — и чтоб я тебя больше не видел. Хорошенько дав ему ещё и по шее, напоследок пообещал: Ещё раз попадёшься — так просто не отделаешься.

Шея, зад и, особенно, ухо у Пиноккио болели, но он снова стоял под ярким солнцем и под великолепно синим небом. Он был свободен, и больше никакие каторжные работы ему не угрожали. Мир был ослепительно прекрасен, у парня было перо, которое ему дал папа, и он снова шёл в школу.

— Жизнь, — философски произнёс Пиноккио, — это сплошные пинки, но всё-таки как она прекрасна в промежутках между пинками.

И вот мальчишка отправился в школу. Он встретил добрую женщину, которая ему объяснила, где находится школа и как она выглядит. Также она рассказала ему, как выглядит учитель, к которому надо обратиться, чтобы записаться в класс. И вскоре Пиноккио нашёл приятное, можно даже сказать, симпатичное здание с уютным двориком, в котором визжали, бегали, прыгали, играли и дрались мальчишки. Уроки ещё не начались, поэтому полсотни сорванцов разных возрастов всячески развлекались. Тут же был и учитель. Пиноккио узнал его сразу, так как женщина описала его очень точно: длинный, как жердь, ходит, как аист, одет прилично — в пенсне, волосы до плеч, а физиономия кислая. Пиноккио к нему и направился. И путь его лежал мимо играющих пацанов, которые обратили на него внимание:

— Глядите, какое чучело носатое!

— Эй, чучело, дай штаны поносить!

— Он, наверное, эти штаны с пугала снял!

— Какое прекрасное у него гусиное перо. Ученичок, видать, учиться пришёл!

— А может, ему морду набить?

Кто-то даже из «лучших» побуждений залепил ему комом земли в спину. Были также и многие другие приветствия, которые наш герой оставил без внимания. Он видел только длинную фигуру учителя и, наконец, добрался до него.

— Добрый вам день, глубокоуважаемый синьор учитель, — вежливо начал мальчик.

Учитель несколько секунд смотрел на Пиноккио сверху вниз, как бы пытаясь рассмотреть: кто это там разговаривает. И, наконец, ответил:

— Чем обязан?

— Не могли бы вы, синьор учитель, записать меня в какой-нибудь класс, — заискивающе произнёс паренёк.

— Вас? — очевидно, учитель не очень-то верил, что подобный тип может просить его о записи в класс. Но зато Пиноккио очень понравилось, что такой достопочтенный синьор никак его не обзывает и даже, напротив, обращается к нему не иначе как на «Вы».

— Да, синьор учитель, меня, мне очень хочется учиться.

Учитель не спеша обошел вокруг мальчишки, внимательно рассматривая его. И, видимо, удовлетворившись осмотром, произнёс:

— Я не вижу у вас ничего, кроме штанов, гусиного пера и желания учиться.

— А у меня больше ничего и нет, — признался мальчик.

— В таком случае, я не могу записать вас в класс.

— Почему?

— Потому что вам сначала нужно завести куртку или, на худой конец, рубаху, вам надо завести обувь, вам надо завести азбуку и тетрадки, и только после этого я запишу вас в класс.

— А без рубахи и обуви нельзя? — грустно спросил Пиноккио.

— Нет. Ибо существуют дисциплина. Сегодня вы, к примеру, пришли без рубахи и ботинок, завтра кто-нибудь повторит вашу выходку, а послезавтра ещё кто-нибудь закурит в кабинете астрономии или зажарит и сожрёт морскую свинку из живого уголка. Через неделю они начнут пить прямо на уроке, а ещё через неделю станут таскать сюда распущенных девиц из сиротского приюта. А в итоге пырнут меня ножом где-нибудь в тёмном углу. А мне это не нравится. Вот вам понравится, если вас будут тыкать ножами в тёмных углах?

— Наверное, нет, — признался Пиноккио, до конца осознавая всю важность дисциплины. — И если речь идёт о вашей жизни, синьор учитель, я, конечно, постараюсь найти всё требуемое для учёбы.

— Я рад, что мы с вами поняли друг друга. Попросите вашего отца купить вам всё необходимое. А теперь разрешите откланяться.

Пиноккио стало грустно, и он побрёл домой.

— Что, уже выучился, долгоносик?

— А он экстерном.

— Конечно, башка-то у него деревянная. Всё, что хочешь, запомнит, — зубоскалили мальчишки, и кто-то опять залепил ему в спину ком земли.

Мальчик вышел со двора школы и горько заплакал. Он понимал, что отец не купит ему ни ботинок, ни тетрадок. Теперь жизнь не казалась ему такой замечательной и прекрасной.

Он шёл домой.

Глава 5

Введение 2

Я всегда удивлялся стойкости этого человека. Его неутомимой жажде борьбы. Какое детство надо пережить, чтобы всю оставшуюся жизнь прожить с таким мужеством и силой. В архивах, как и в работах всех авторов, писавших о нём, я не нашел ничего об этом самом важном периоде жизни ребёнка, периоде становления, формирования характера человека. Что именно, какие невзгоды выковали сталь его души? Кто были те люди, которые сделали его таким? Я считаю, что огромный вклад в становление личности мальчика сделал его отец. Морской бродяга, музыкант, любитель жизни и борец с несправедливостью, именно он заложил основы того фундамента, на котором выросла эта выдающаяся личность. А умница и интеллигент Говорящий Сверчок дал верный вектор его развитию, и, может быть, именно он является духовным отцом Пиноккио, Наставником с большой буквы. А полицейские чинуши и дуболомы с дубинками уже в самом юном возрасте научили его сопротивляться грубой силе и воспитали в нём дух нетерпимости к насилию.

В детстве я всегда думал, как этот маленький ещё тогда мальчишка не боялся противостоять полицейскому произволу, который царил в то время в королевстве? А сейчас меня не удивляет, что тогда царил произвол. Дела в государстве шли из рук вон плохо. Королевство потеряло весь свой флот в последней войне за колонии. Финансы были в удручающем состоянии, король, постоянно нуждающийся в деньгах, клянчил их у врагов страны, погружаясь всё глубже в долговую пучину. Огромные деньги он тратил не на модернизацию производства и развитие новых технологий, а на латание дыр в бюджете. Промышленность была в упадке и не могла стать тем локомотивом, который выведет экономику из тупика. Сельскому хозяйству требовались решительные реформы, но до идиотизма консервативный парламент боялся реформ. Рабочий класс ещё не был классом, а профсоюзы были продажны. Бездарные, вороватые генералы и понятия не имели о новой армии. В своём подавляющем большинстве это были немолодые люди, не имеющие представления о новых способах войны, не говоря уж о новой военной доктрине в целом.

Некоторые министры-идеалисты пытались провести бесполезную и бестолковую, а во многом вредную аграрную реформу. Они надеялись всучить неграмотным, а зачастую и тупым крестьянам землю, чтобы те кормили кучку банкиров, промышленников и высшее чиновничество. Но народ сразу раскусил эту аферу и никакую землю брать не собирался, как и, впрочем, и кормить кого бы то ни было: ни банкиров, ни промышленников, ни чиновников, ни самих себя.

В массах зрело недовольство, даже какой-то антагонизм: то тут, то там возникали революционные кружки, во главе которых вставала образованная молодёжь, которая ни под каким видом не хотела работать, а хотела делать революцию. Эти пламенные борцы, носившие всякие красивые псевдонимы, предлагали гнать в шею всех помещиков и капиталистов, а также кулаков. А всё экспроприированное у них разделить по-честному. Эта идея, глубокая по своей сути, прижилась в порабощённом народе, пустила корни. И вскоре в любом самом грязном кабаке и самом опасном трактире вы без труда могли бы найти пару-тройку пламенных борцов, готовых воплощать эту идею в жизнь.

Естественно, это движение не могло не напугать власть предержащих, которых, кстати, поддержала и церковь. Над страной повисли мрачные годы реакции. То и дело то тут, то там, ловили революционеров, обвиняли в сфабрикованных терактах и вешали или гноили в тюрьмах. Но это было ещё не самое подлое, что делало правительство. Некоторых борцов, подстрекаемые провокаторами, крестьяне ловили и били кольями, как конокрадов. На какую низость надо было пойти, чтобы выставлять честнейших людей конокрадами, грабителями банков, мошенниками и жуликами.

Не спорю, у революционеров с банками были не всегда простые отношения. Зафиксирован случай, когда, по нелепой случайности, один революционер при экспроприации денег у банка со словами «получайте, фраера поганые, чтобы помнили Беню» абсолютно случайно застрелил из двух «наганов» кассира, охранника, клерка банка, а также даму и её маленькую собачку. Случай, конечно, прискорбный, но мы-то с вами знаем, что «революция не терпит чистоплюйства, её не сделаешь, рук не замарав, лес рубят — щепки летят». Так-то.

А до какой низости может распространиться подлость правительства, которое ни разу не предотвратило ни одного погрома мест компактного проживания революционеров. Конечно, правительство делало вид, что пытается ловить этих тупых крестьян и глупых поселян, которые устраивали погромы, но всё это было фикцией. Не могу понять, почему эти низкие и подлые люди не хотели жить рядом с революционерами и громили их. Наверное, из-за необразованности и темноты.

Вот такая ситуация складывалась в стране на тот момент, когда Пиноккио, возвращаясь из школы, открыл дверь своего дома.

Глава 6

Вокальный дебют

— Где ты лазишь, дармоед? — взревел Карло, увидев своего сына. — Сколько тебя можно ждать?

— Папа, я вовсе не лажу, я ходил в школу, — оправдывался Пиноккио.

— В школу — в школу, — передразнил отец, — помешался уже на своей дурацкой школе. А кто будет помогать зарабатывать деньги старому, больному отцу? Петрарка что ли?

— Конечно же я, папа, — обрадовался сынок, — а что мы будем делать?

— А то тебе дурно невдомёк, ты же родился в семье музыканта.

— Мы будем петь?

— Будем, но сначала тебе нужно выучить песню, а ты шляешься, чёрт тебя дери, по своим школам вместо того, чтобы учиться.

— Я готов, папа.

Они уселись на кровать друг против друга, и папаша, дыша перегаром и луком, прочитал сыну текст песни:

'Солнышко палит кудри мои,

Дождик меня поливает.

Кушать охота, а злой полицейский

Палкой меня избивает.

Добрые люди, дайте поесть.

Может, хоть корочку хлебную,

Может, огрызок, не вечно ж глодать мне

Веточку тонкую вербную.

Храбрый папаша мой рисковал

В кровавом бою головою,

Ну а кресты капитан получал,

Папаша простился с ногою.

С тех пор он не может землю пахать,

Жизнь стала — сплошные мытарства.

Все бьют и ругают его, старика,

Он кушает только лекарства.

Мы с ним голодаем, врачи говорят,

Он сдохнет, наверное, скоро.

Прошу вас, синьоры, подайте нам сольдо,

Ночуем мы с ним под забором.

Текст оказался очень трогательным и душевным. Он очень понравился мальчику. Папа Карло даже удивился, как быстро он его выучил.

— Ладно, — произнёс он, беря в руки шарманку, — а теперь попробуем под музыку. Три-четыре, начали.

— Солнышко палит кудри мои, — запел Пиноккио изо всех сил.

— Так, хватит, — мрачно остановил его отец, — слух у тебя отсутствует полностью, но зачем же ты, подлец, так орёшь? Это ж тебе не кавалерийская атака.

— Надо петь тише? — расстроился Пиноккио.

— Тише и жалостнее, и больше души. Понял?

— Понял.

— Три-четыре, начали.

— Солнышко палит кудри мои, — застонал мальчик, и на этот раз допел песню до конца.

— Да-а, — сказал отец, отставляя шарманку и почёсывая затылок, — вот я думаю: может, тебе морду набить как следует?

— За что, папа?

— Для предания художественного образа. Ладно, не буду. Пойдём, правда, с твоим пением существуют два варианта: либо нам дадут много денег, либо надают пинков. Второе вероятнее.

Они вышли из дома и не спеша добрались до площади.

— Мы будем петь здесь? — спросил Пиноккио.

— Что за дурак у меня родился? — отвечал отец. — Перед кем ты здесь собираешься петь, перед полицейским что ли? Перед ним хоть джигу пляши — кроме как дубинкой ничего не получишь.

— А где же мы будем петь? — не унимался мальчик.

— Там, где жизнь кипит круглые сутки.

— Неужели в порту?

— В порту — в порту, — пробурчал отец.

Они прошли ещё немного и вскоре почувствовали солоновато-свежий, даже терпкий ветерок моря, запах моря, вкус моря. И мальчик первый раз в жизни увидел корабли.

Мир порта сразу покорил Пиноккио. Он обрушился на него подобно девятибалльной волне, смял и ошарашил мальчика буйством впечатлений.

Здесь бушевал пожар жизни, и это место страшно понравилось ему. Он смотрел на все широко открытыми глазами.

Корабли, огромные, как дома, в грязных потемках и угольной копоти. Красные от злости подрядчики, страшно матерящиеся друг с другом. Суетливые докеры, черные от угольной крошки, с паклей во рту, наполняющие пароходы углем. Бочки, огромные тюки, а как удивил паренька мусор, плавающий в воде. Казалось, что это не вода, а шевелящаяся земля, по которой можно ходить и даже танцевать. А какие здесь были колоритные люди! Шлюха-алкоголичка, валяющаяся на пирсе, юбку которой задрал какой-то шутник. Пьяный матрос, по пояс голый, в смешных наколках, с разбитой в кровь физиономией стоял недалеко от кабака и грозил заведению кулаком, при этом матерно ругался. А дальше по пирсу, где швартовались пассажирские корабли, публика была поприличней. Туда-то и направились наши музыканты.

Пароход был белый и удивительно чистый, а капитан прохаживался по палубе, не капитан, а картинка. Ловкие матросы в белоснежной форме суетились на палубе. А публика — сплошные баре. Дамочки в белых платьях, господа в цилиндрах, котелках, с часами и тростями.

— Какие красивые, — восхищенно прошептал Пиноккио, глядя на господ, отплывающих и провожающих.

— Ага, — согласился папаша с завистью, — богатые твари. Ладно, тут и станем. Соберись, плохо споёшь — убью.

И они начали:

— Солнышко палит кудри мои, дождик меня поливает…

— О, Господи, — перекрестилась одна молоденькая дама с перепугу.

Мужчины, все как один, неодобрительно посмотрели на музыкантов. А маленькая собачка, которую держал огромный лакей в бакенбардах и великолепной ливрее, залилась не то лаем, не то визгом и со злости на такую музыку цапнула лакея за белую перчатку, от чего тот исподтишка пригрозил папе Карло кулаком.

«Да, — понял Карло, — сборов здесь не будет. Сейчас прибежит дежурный по пирсу и выгонит нас отсюда».

Но он ошибался, надеясь на столь благоприятный исход, всё сложилось иначе. Из толпы отплывающих вдруг вышла дама, на полголовы выше самого Карло, весила она не меньше центнера и лет ей было около сорока. На её лице красовался огромный нос с маленьким пенсне, бородавка на щеке и растительность на верхней губе.

Воздев руки с зонтиком к небу, дама заревела басом:

— Божья Матерь, Дева Мария, что же ты делаешь, изувер?

Поняв, что дама обращается к нему, Карло слегка присел, втянул голову в плечи и перестал играть. Он стал ей делать какие-то жесты, которые можно было истолковать как: тише, синьора, что же вы орёте. Но дама не унималась:

— Вы слышали, господа, — продолжала она, — как тоскливо кричал этот ребёнок⁈ Так кричат дети только от невыносимой боли.

— Синьора, что же вы так орёте, — продолжал попытки сгладить ситуацию шарманщик, — мой сын не кричит, он поёт, просто голос у него такой.

— Голос такой⁈ — не унималась женщина. — А почему вид у него такой измученный? Каким надо быть сатрапом, чтобы довести ребёнка до такого мерзкого голоса и вида. У-ти, — засюсюкала дама, обращаясь уже к Пиноккио и доставая из ридикюля конфету, — вот тебе конфетка, мой маленький, бедненький ребёночек, — и тут же взревела: — Изувер, сатир козлоногий. Надо же ребёнка до такого довести.

С этими словами она сильно врезала ручкой зонтика по голове Карло. Пиноккио даже услышал звон головы своего отца.

— У-я, — вскрикнул Карло, хватаясь за голову, роняя шарманку и падая на спину.

— А ты, мой мальчик, — снова засюсюкала дама, — не бойся, мы заберём тебя у него и отправим в приют, бедненький.

— Что вы дерётесь, как дура какая, — стонал Карло, — говорю же голос у него такой.

— Ты ещё здесь? — с удивлением произнесла дама, снова берясь за зонтик.

— Беги, сынок! — крикнул отец, вскочил, подхватил шарманку и поскакал на своей деревяшке вдоль причала.

Второй раз мальчику повторять было не надо. Он побежал вслед за отцом, сжимая в руке конфету. А Карло летел, как птица, несмотря на отсутствие ноги и присутствие шарманки. И беглецы остановились только у таверны.

Здесь было тихо и спокойно. Подрядчики всё так же ругались, а моряк в наколках всё так же грозил кабаку кулаком.

— Фу, — выдохнул Карло, садясь на свёрнутый в бухту канат, — какие же мерзкие бывают бабы, — произнёс он, почёсывая здоровенную, лиловую шишку величиной с палец у себя на лбу, — а всё из-за чего? Ну не глупость ли получить по башке за песенку любимого сына. Охо-хо, грехи наши тяжкие.

И тут он влепил оплеуху сыну, чтобы он прочувствовал момент до конца, и музыканты направились в трактир.

— Там люди простые, не то, что эти знатные сволочи, — объяснял отец Пиноккио, — уж чем-чем, а зонтами бить не будут.

В таверне деревянному человечку понравилось. Там было много мух, пахло подгорелым луком и дешевым спиртным, а люди занимались всякими интересными делами. К примеру, один человек лежал на лавке, по пояс голый, а другой сидел на нём верхом и при помощи кружки и шила, которое он то и дело макал в солонку с тушью, делал ему наколку. Ещё один синьор, пьяный в хлам, пытался лезть под грязную блузку толстой девки. А та пихала его в лицо и приговаривала:

— Я вас, козлов, знаю, денежки вперёд.

Был там и ещё один любопытный господин. Пиноккио он понравился больше всех. Синьор сидел за столом слева, положив руки на край стола, а голову на руки. Закрыв глаза, он умудрялся пускать слюни до самого пола, чем немало удивлял мальчика.

— Не подведи меня ещё и здесь, — зло прошептал Карло, отвлекая сына от созерцания слюнявого синьора, — соберись, и побольше души, а то я из тебя душу вытрясу. Три-четыре, начали.

— Солнышко палит кудри мои, дождик меня поливает, — запел мальчик сначала тихо, но видя, что все присутствующие, кроме слюнявого синьора, бросили свои дела и внимательно на него смотрят, он прибавил громкости и, как ему показалось, души, — кушать охота, а злой полицейский палкой меня избивает.

— Карло, — вдруг заорал трактирщик из-за стойки, — на выбор: рюмку водки или кружку пива, только заткни своего скрипучего ублюдка.

— Две, — не стал торговаться Карло, — рюмки.

— Чёрт с тобой, вот ещё хлеб с колбасой, дай своему уродцу, только чтобы он здесь больше не пел, он мне публику пугает.

Карло взял хлеб с колбасой и разделил всё это на почти равные части, одну из них дал сыну и сурово произнёс:

— Убирайся отсюда, домой иди или хоть своруй что-нибудь. Глаза б мои тебя не видели, Карузо хренов.

Пиноккио на секунду растерялся, когда папаша выпер его из таверны. Но хорошее расположение духа вернулось к нему, когда он откусил бутерброд с колбасой. О, это было настоящее наслаждение вкусом, мальчик ничего такого до сих пор не пробовал, а ведь у него была ещё и конфета в красивой обёртке. И вообще всё было прекрасно. Светило солнце, по акватории порта сновали буксиры, на бочке расположились две чайки, а колбаса была удивительно вкусна.

Глава 7

Воровской дебют

«Ну и что, что певца из меня не вышло, — думал мальчик, — может быть, я стану хорошим вором. Вот папа сказал что-нибудь своровать — так пойду и сворую».

А что же своровать? Конечно, в порту всего много: огромные бочки, тюки величиной с маленький домик, уголь, опять же, целыми горами везде разложен. Но разве такую бочку укатишь или тюк унесёшь? Угля, кончено, взять можно, но много ли его унесёшь в карманах. Таким образом размышляя, мальчик увернулся от гудящего локомотива и направился дальше, вдоль пирса'.

«Интересно, а воровать — это как, — думал он, — как песни петь или ещё интереснее?» И тут Пиноккио увидел, что один из подрядчиков достал из кожаного портфеля великолепный, никелированный термос. Он открутил никелированную крышечку, налил в неё какой-то тёмной жидкости и, обжигаясь, стал пить. Его невероятно красное лицо стало ещё более красным не то от удовольствия, не то от напряжения, с которым он пытался не обжечься.

— Ах, какая замечательная вещица, — прошептал Пиноккио, — вот её и сворую.

А подрядчик в своём светлом и не совсем чистом пиджаке расхаживал вдоль железнодорожных путей, отпивая из никелированной крышечки и ругая железнодорожников. А термос стоял себе, такой же сияющий, на бочке рядом с портфелем.

Некоторое время мальчишка прятался за ящиками, как тигр, выжидая удобного момента. И дождался его. Двое докеров подошли к подрядчику и протянули ему бумагу:

— Вот, синьор подрядчик, подпишите наряд, мы всё сделали, — сказал один из них.

— Э, нет, ребятки, в договоре было сказано, что вы должны погрузить всё в вагоны, а вы только выгрузили на пирс.

— А что мы виноваты, что ли, что вы эти вагоны не подали?

— Я не подал⁈ — возмутился краснощёкий подрядчик. — Это железнодорожники не подали.

— А нам плевать, кто их не подал, вы или министр путей сообщения. Что ж нам теперь здесь палатки поставить и ждать, пока вагоны придут? У нас и другая работа есть, подписывайте по-хорошему.

Пиноккио не стал дослушивать этот разговор до конца, он понимал, что подрядчику сейчас не до термоса. Парень вышел из-за ящиков, спокойно подошёл к бочке и взял блестящую вещицу. Взял и пошёл себе не спеша. Сердце его бешено колотилось, хотелось побежать изо всех сил, но он говорил себе: бежать нельзя, это привлечёт внимание, надо быть хладнокровным. Зато папа Карло меня похвалит.

И вдруг подрядчик зачем-то обернулся, ну не должен был он обернуться, а обернулся и увидел Пиноккио с термосом в руках. Секунду он смотрел на него, не понимая, что происходит, а потом спросил, ни к кому особо не обращаясь:

— Это что такое?

— Где? — поинтересовался один из докеров.

— Вот же, — подрядчик указал пальцем на мальчишку, — это что, он у меня термос ворует что ли?

Пиноккио остановился и голосом, абсолютно невинным, произнёс:

— Да нет же, синьор, как вы могли подумать. Я только хотел рассмотреть получше эту удивительную, блестящую вещицу.

— А куда ты его понёс, жулик? Ты что хотел его дома рассматривать?

— Ага, — мальчик кивнул головой и бросился бежать что было сил.

— Ловите скотину, — заорал подрядчик, — пять сольдо тому, кто принесёт мне мой термос и ещё пять за эту носатую башку, что его стянуло. Можно без туловища.

Услышав это, двое здоровенных докеров с огромными кулаками, не раздумывая, бросились за Пиноккио.

Мамочки, кто же знал, что воровать так страшно. Вернее, воровать-то не очень, страшно становится, когда тебя могут поймать. Всем своим юным организмом паренёк чувствовал этот страх. Он бежал так, как не бегал никогда в жизни, а сзади топали огромными ботинками два здоровенных докера и орали при этом:

— Держи вора! Эй, пацан, стой, а то хуже будет.

«Куда уже хуже, — размышлял на бегу Пиноккио, чувствуя, как в термосе булькает жидкость, — хуже не бывает».

Один из прохожих, услышав крики докеров, попытался схватить Пиноккио, но тот, ловко сманеврировав, ушёл от него и… И выронил этот замечательный предмет, из-за которого всё и случилось. Термос грустно звякнул об булыжную мостовую и остался где-то сзади. Вернуться за ним не было никакой возможности. Докеры не стали догонять мальчика, заработав пять сольдо на термосе, они вернулись к своим делам, а деревянный человечек бежал до самого дома.

Глава 8

Советы верных друзей

Забежав домой, Пиноккио залез на кровать и горько заплакал:

— Никудышный я человек: ни в школу меня не берут, ни вор из меня не получится, и петь я не умею. Я неудельный.

— Прекрати рыдать — донеслось из-под комода.

— Ах, уйдите от меня, синьор Говорящий Сверчок, а то как дам вам веником, — пообещал мальчик.

— Ну, хватит, хватит убиваться. Что ты так расстраиваешься? Что случилось?

— Всё плохо, всё плохо. В школу я пойти не могу: у меня нет ни ботинок, ни рубахи, ни азбуки. А без этого меня учитель в класс не записывает.

— И всё? — спросил Говорящий Сверчок.

— Нет, не всё. Я сегодня с папой на пирсе пел.

— Ну и?..

— Так за моё пение папе по башке зонтом врезали. Сильно.

— Это и вовсе не беда. Не тебе же врезали, а этому болвану Карло, а он того заслуживает. Надо было не зонтом, а ломиком.

— Как же он того заслуживает, если он хороший, — вступился за отца сын.

— Дурак он, я-то сразу понял, когда вы ещё песню учили, что из вашего пения ничего хорошего не выйдет. А этот осёл Карло, пока ему зонтом по башке не врежут, ни о чём и не догадается. Тоже мне, композитор.

— Ладно петь, — продолжал реветь Пиноккио, — я даже и воровать не умею. Хотел стырить термос у портового подрядчика, так и этого не смог.

— Это хорошо, — вдруг заявил Говорящий Сверчок.

— Почему? Что же в этом хорошего?

— Потому что воровать термосы у портовых подрядчиков, а также кошельки на базаре и бельё с верёвок — последнее дело.

— Вы и вправду так думаете?

— Правда.

— А почему же это последнее дело?

— Потому что, глупость ты несусветная, надо быть последним дебилом, чтобы заниматься такими делами.

— Да что вы говорите? Разве воровать плохо? — удивился Пиноккио.

— Прежде чем воровать, надо долго учиться. Учиться, учиться и учиться.

— А зачем?

— Ну, например, чтобы стать муниципальным депутатом, ответственным чиновником, учредителем акционерного общества или руководителем общества инвалидов. Тогда ты сможешь воровать красиво, с размахом, и никто не посадит тебя на пять лет как за украденный кошелек. В общем, образование это сила! Это путь в светлое будущее. Понимаешь?

— Я понимаю, — грустно сказал мальчик, — да только как мне записаться в школу, где мне взять всё необходимое?

— Выиграй в карты, зря я тебя учил что ли?

— У кого? — оживился Пиноккио.

— У оболтусов.

— А где же мне найти этих самых оболтусов?

— В их природной среде обитания, в учебных заведениях.

— А в гимназии они есть?

— И в гимназии, и в лицее, и в университете. Добрая половина учеников — настоящие, можно сказать, стопроцентные оболтусы.

— А как же мне их отличить от необолтусов?

— Очень просто. Они ленивы, не хотят учиться, а хотят веселиться и развлекаться. Подавляющее их большинство, как правило, тупые и хулиганистые. В общем, ты их сразу узнаешь. Они с удовольствием играют в карты, курят, рано начинают пить и плохо учатся.

— А вы дадите мне карты?

— Дам, но это завтра, а сегодня давай отработаем некоторые приёмы.

— Хорошо, давайте, — сказал мальчик, поудобнее усаживаясь.

— Запомни, — начал Говорящий Сверчок, доставая колоду, — оболтусы не играют в умные игры, их любимые игры: сека, очко, бура, деберц. Поэтому мы займёмся именно ими.

Они сели играть и играли до тех пор, пока не стемнело. А когда стемнело, Пиноккио лёг спать, перебирая в уме все хитрости и уловки карточных игр, которые он помнил. Парню очень хотелось есть, но конфету он есть не стал: завтра ему придётся поставить её на кон. Завтрашний день был важен, и ради этого можно было потерпеть.

Рано утром пришёл папаша и скинул мальчика с кровати со словами: «А ну кыш отсюда, певец», сам завалился, не раздеваясь, спать и тут же захрапел.

— Здравствуйте, папа, — поздоровался мальчик с храпящим отцом, — сегодня у меня важный день, надеюсь, вы будете мной гордиться.

Пиноккио надел штаны, умылся, попил водички, положил в карман конфету и колоду карт, взял в руки перо и направился к двери.

— Ты у карт все рубашки запомнил? — спросил Говорящий Сверчок прежде, чем мальчик вышел.

— Все, синьор Говорящий Сверчок.

— Иди и не опозорь меня.

— Я постараюсь.

— Разорви их! Вытряси из них всё, включая и золотые коронки с зубов!

— Что вытрясти? — не понял парень.

— Иди, иди.

Глава 9

Первая победа или как разозлить хулигана

И Пиноккио пошёл в школу второй раз. Но теперь он знал, что такое жизнь и что без борьбы ничего в этой жизни не получишь. И он был готов к этой борьбе. Во дворике ещё никого не было, кроме угрюмого дворника.

— Здравствуйте, — храбро поздоровался пацан.

— Принесло уже, — невесело ответил дворник, оглядывая мальчика, — вот ведь солнце ещё не встало, а эти уже здесь, бедокуры чёртовы.

Но мальчишку не смутил столь недружелюбный приём. Он нашёл себе небольшой ящичек и ящичек побольше, подтащил их к забору в тенёк и соорудил себе стул и стол. На стол он положил колоду карт и конфету. Всё это парень делал на глазах у удивлённого дворника. И когда закончил, дворник не выдержал и подошёл посмотреть. Он осмотрел конфету и карты и подозрительно спросил:

— Продаешь, что ли?

— Да нет. Сижу себе, отдыхаю.

— А конфету зачем выложил?

— Проветриваю, знаете ли, — уверенно ответил Пиноккио, — а вы что, конфеты любите?

— С чайком иногда, в охотку. А так я их и не ем. Только эта, — дворник кивнул на конфету, — красивая больно, я таких не видел.

— Хотите? — не то спросил, не то предложил Пиноккио.

— Так ты продаёшь, что ли? Почём?

— Не продаю. Если хотите, сыграем. Я ставлю конфету на кон, а вы полсольдо, синьор дворник.

— Да я только в дурня умею.

— Да хоть в дурня.

— Ну, давай. А не жалко конфетку-то? Я же в дурня лет тридцать уже играю.

— Игра есть игра, проиграю — заберёте.

И они стали играть. Уже в середине партии Пиноккио понял, что человек, перед ним сидящий, играл много, но сути игры не понял. Дворник, как и все дилетанты, играл, собирая к концу кона козырей, а мальчик так, как учил его Говорящий Сверчок, — собирая ряды, то есть всех королей, или всех дам, или тузов. Естественно, в дураках остался дворник.

— Ах, ты пострел, — восхитился дядька, доставая монету из глубокого кармана, — обыграл. Давай-ка ещё сыграем.

Они сыграли ещё. Потом ещё. И ещё.

— Ну, всё, хватит, — дворник встал, — вот тебе два сольдо, чувствую, мастер ты отменный. Молодец, жулик!

Пиноккио был на вершине блаженства, он первый раз сжимал в кулаке настоящие деньги. К тому же он их выиграл честно, даже не прибегая к жульничеству, а чисто на мастерстве. Только вот есть ему хотелось сильно. Но это могло и подождать, ведь во дворе стали появляться первые ученики и, судя по виду, оболтусы.

«Куртка, ботинки, азбука, тетрадки», — как заклинание произнёс Пиноккио и стал ждать. А ждать ему долго не пришлось, двое из первых появившихся во дворе оболтусов подбежали к нему.

— А чья это конфетка? — один даже попытался её взять.

— Моя, — сказал Пиноккио и треснул оболтуса по руке.

— А чего она тут у тебя лежит? — поинтересовался второй.

— Отдыхает. А что, нравится?

— А то нет, дай куснуть. Я такие конфеты никогда не пробовал, — попросил первый конопатый мальчуган.

— А ты её выиграй, — предложил Пиноккио.

— В карты? — спросил второй, тот, что в картузе.

— Ну не в прятки же.

— А у меня нечего на кон поставить, — произнёс конопатый.

— А тетрадки есть?

— Есть. Две.

— Вот одну из них и ставь.

— А у меня есть резиновый индеец, — сказал владелец картуза и достал из кармана цветного, резинового, наишикарнейшего индейца с томагавком, — только он дороже, чем конфета.

— Ладно, — сказал Пиноккио, которому страшно понравился этот злобный индеец, — против индейца ставлю ещё один сольдо. Во что играем, в очко?

— Не, я в очко не играю, не люблю, — сказал конопатый, — давай в буру.

— Давай, — согласился Пиноккио и взял карты, — ну что, на раздачу до туза?

Раздавал, естественно, он сам, и игра получилась хорошей, но несколько сумбурной. В один момент парню показалось, что «плакала» его конфета, но всё обошлось. И вскоре тетрадка и индеец перекочевали к нему. А вокруг игравших собрался кружок из других пацанов. Все подсказывали и лезли с советами до тех пор, пока оба противника Пиноккио не встали разочарованные, уступая место другим.

— Ну, синьоры, — сказал Пиноккио, обводя взглядом всех присутствующих, — кто не струсит и поставит против этой замечательной, очень вкусной конфеты ещё что-нибудь?

— А что можно поставить? — спросил толстый пацан, которому очень хотелось попробовать конфетку.

— Да что угодно, — улыбнулся Пиноккио, — вот я вижу у вас замечательные деревянные башмаки. Ставьте, сыграем.

— Больно жирно будет, за одну конфету — целые башмаки.

— А я поставлю ещё индейца, — молодой Джеппетто достал из кармана заокеанского воина, — гляньте, какой он красивый.

— Ну не знаю, — замялся парень, — отец мне голову открутит.

— А ещё два сольдо поставлю, — произнёс Пиноккио, и монетки легли рядом с индейцем.

— Быть мне битым, — сказал толстяк, садясь на землю и снимая башмаки, — сдавайте, синьор игрок, играем в буру.

Пиноккио играл так, как будто на кону была его жизнь. Отступать ему было некуда: проиграй он сейчас, и можно было идти домой. А зрители вокруг просто бесновались и даже делали ставки, но они чувствовали, что толстому «не светит». И толстый проиграл. Он заплакал и ушёл. Пиноккио стало жаль парня, но он понял: «Либо я, либо он, кто-то должен пострадать». А вскоре у него было всё, что нужно, правда, вместо выигранной куртки ему отдали рубаху, но Пиноккио согласился и на неё. К тому же наш герой выиграл нож-заточку из куска рессоры с ручкой, обмотанной изолентой, свинцовую биту для игры в пробки, железный пиратский перстень с черепом и костями, бутерброд с маслом и пирожок с требухой. Последнее он тут же употребил.

— Этот парень играет в буру, как Бог, — шептались пацаны, и Пиноккио слушал это с наслаждением.

— Точно, просто бурра-тино какой-то, наверное, в буру с рождения играет.

Сначала Пиноккио хотел обидеться на прозвище «Буратино», но потом подумал и решил: «Всё равно мальчишки дадут мне какое-нибудь прозвище. Пусть уж лучше 'Буратино» чем, например, «Нос» или «Деревяха». И он стал отзываться на эту кличку.

Но все мы знаем, что жизнь — сложная и тяжёлая штука, и выиграть в ней что-либо не просто, а если уж выиграл, то всегда найдётся кто-то, кому это не понравится и тот, кто этот выигрыш решит присвоить себе.

И вот мальчишек растолкал парень, вид которого внушал уважение. Он был широк в плечах и бёдрах, лицо его было мрачно, а кулаки сбиты:

— Этот что ли Буратино? — спросил он.

— Этот, — из-за его плеча выглянул мальчишка с хитрой, лисьей физиономией.

— Ты тут всех обуваешь что ли? — спросил здоровяк.

— Синьор, — начал Пиноккио, которому почему-то стало страшно, — я никого не обуваю, я играю честно.

— Честно? — не поверил оппонент. — А ну-ка сдавай.

— А на что вы собираетесь играть? — спросил Пиноккио.

— Вот, — об ящик звякнула трёхсольдовая монета, — сдавай.

Буратино, а именно так мы будем звать героя теперь, раздал карты и, естественно, выиграл, несмотря на страх и дрожь в руках.

Хулигана-здоровяка это разозлило:

— А ну гони деньги обратно, а то я сверну тебе твой длинный нос на бок! — здоровенный кулак оказался в опасной близости от физиономии Пиноккио.

— Но, синьор, вы же проиграли эти деньги. С вашей стороны это просто непорядочно, просто западло, требовать их обратно, — слабо возмутился Буратино.

— Что? Это я непорядочный? — хулиган влепил Буратино звонкую оплеуху, — непорядочный, говоришь?..

Он встал, и в его намерениях у Пиноккио не было никаких сомнений. И в этот момент раздался голос:

— Поджеро, вы опять дерётесь?

— Что вы, синьор учитель, я не дерусь, я только защищаюсь и еле отбился от этого громилы, — заявил хулиган.

— Я вижу, — спокойно произнёс учитель, разглядывая щуплого Буратино, — вам могло бы крупно не поздоровиться, Поджеро, если бы этот дохляк разозлился.

Все ученики захихикали.

— Хватит ржать, дебилы, — вдруг рявкнул синьор учитель, — вы что, пустоголовые, звонка не слышали?

Мальчишек как ветром сдуло, а Пиноккио остался один на один с учителем, потому что не знал, куда ему бежать.

— Итак, вы пришли учиться? — начал учитель. — И сразу устроили драку.

— Нет, синьор учитель, я не виноват, честное слово.

— Не надо говорить честных слов, обезьяна вы бесчестная. Так как я видел, каким путём вы приобрели всё необходимое для обучения.

— Да, синьор учитель, это не самый лучший способ, но у меня не было иного выбора. Я очень хочу учиться, — грустно произнёс Буратино.

— Запомните одну вещь, мой юный катала, в класс я вас, конечно, запишу, но не дай Бог вы совершите хоть ещё один проступок, сразу вылетите из гимназии, как забулдыга из трактира.

— Хорошо, я запомню. Надеюсь, я не дам вам повода быть мною недовольным.

— И запомните ещё, я беру вас только потому, что вижу вашу тягу к учению. А теперь идите в класс, а я пойду к синьору директору, чтобы записать вас. Назовите своё имя.

— Пиноккио Джеппетто.

— Пиноккио, — учитель хмыкнул, — хорошо, идите, Пиноккио.

Учитель пошёл к директору, а Буратино прямо в лапы хулиганов, которые поджидали его в коридоре. На этот раз их было трое: здоровяк Поджеро, парень с лисьей физиономией и долговязый мальчишка без зуба.

— Ну, что, козёл, попался? — мягко и даже ласково спросил Поджеро.

— Как пить дать, попался, — зашепелявил беззубый, — ой, как мы тебя сейчас уделаем — мамочка родная не признает.

— А рёбра ему ломать будем? — деловито поинтересовался хитрый.

— А что? — Поджеро даже удивился такому вопросу. — Нельзя что ли?

— Да нет, можно, — пояснил хитрюга, — только не люблю, как они хрупают, когда ломаются, у меня аж мурашки по коже.

— Но тогда не будем, — пообещал Поджеро.

— А вот зубы выбьем обязательно, — тоном, не терпящим возражений, произнёс беззубый.

«Ой, мамочки-мамочки, — у Буратино даже голова закружилась от страха — сейчас меня будут так бить, так бить, как не били ещё никогда в жизни».

— Надо, вообще-то, и ноги сломать, — в некоторой задумчивости сказал хитрюга.

— Да, это дело хорошее, — согласился Поджеро.

— Главное, зубов побольше выбить, — не унимался долговязый.

— А может, не надо? — выдавил Пиноккио.

— Не надо? — разозлился хулиган Поджеро. — А деньги у меня выигрывать надо? — и первый удар принёс в ухо Буратино отвратительный звон. — А выставлять меня дураком перед всей школой, надо? — второй удар под дых согнул деревянного человечка пополам.

— А может быть, денежки отдашь? — прямо в звенящее ещё ухо зашептал хитрюга. — А мы тебя сильно бить не будем.

— Отдам, — превозмогая боль в животе, выдавил Буратино.

— Давай, — широкая ладонь хулигана появилась прямо перед носом согбенного мальчишки.

«Ой, как мне не хочется отдавать деньги, — думал Пиноккио — какой-то я неудачник: термос своровал — так уронил его, деньги выиграл — так их отняли».

— И конфету давай, — добавил Поджеро.

— И индейца, — добавил беззубый.

— И вообще, всё давай, а то убьём, — подвёл итог хитрюга.

«И конфету, — с тоской подумал Буратино, — вам, и индейца». Он полез в карман и вдруг нащупал там то, что изменило его настроение.

— И конфету отдать? — переспросил он, разгибаясь.

— Всё давай, всё, — кивнул Поджеро, продолжая держать раскрытую ладонь.

Пиноккио ещё раз ощупал тот предмет в кармане, который придал ему сил. Это была заточка.

— Получай! — произнёс со злости Буратино и располосовал руку хулигана. «Пусть лучше убьют, чем я отдам им денежки», — при этом думал он.

— А-а, — заорал Поджеро, отдёргивая руку.

— А вот и тебе — продолжал Пиноккио, пытаясь ткнуть в живот долговязому заточку.

Но тот отскочил. Хулиганы на несколько секунд растерялись, но они не были бы хулиганами, если бы испугались одного хлипкого пацана с заточкой.

— Ладно… — многообещающе произнёс Поджеро. — Ты сам вырыл топор войны.

— Ты покойник, — пообещал хитрюга.

— И зубы тебе повыбиваем, — добавил беззубый.

«Мамочки, вот теперь они действительно меня прикончат, потом ограбят, а напоследок выбьют зубы», — подумал Пиноккио, чувствуя, что хулиганы окружают его по всем правилам военного искусства.

— Что там происходит опять? — донеслось из другого конца коридора. — Почему не в классе? А ну марш по местам! — это был учитель, второй раз за день спасавший Пиноккио.

Шпана сразу исчезла, как её и не было. А Буратино поспешил спрятать заточку в карман и облегчённо вздохнул.

— Джеппетто, а вам что, особое приглашение нужно? А ну марш в класс.

Так наш герой первый раз оказался в большой и светлой комнате со смешными столами под названием «класс». Окна там были огромные, на стенах висели карты и картинки с людьми, у которых были разрезаны животы. Из животов вываливались внутренности. А на шкафах стояли сушенные и страшные звери.

Все дети встали, когда учитель вошел, и стояли до тех пор, пока учитель не произнёс:

— Садитесь, говорящие обезьяны, а вы, Патроли, прекратите гримасничать, у вас и так физиономия — не приведи Господи. Кто дежурный?

— Я, синьор учитель, — встал один из мальчиков.

— Кто отсутствует?

— Никто, все присутствуют.

— Хорошо, хорошо, — произнёс учитель тоном, который не выражал никакой радости, — кто выучил урок?

Гробовая тишина повисла над классом. В голове каждого мальчишки в это мгновение любой, кто умеет читать мысли, прочёл бы: «Господи, только не меня», или «чтоб ты сдох, очкастая морда, со своими уроками», или «скажу, что у меня живот болел».

— Так, — констатировал учитель, — добровольно получить «пару» никто не хочет. Хорошо, я посмотрю по журналу, — при этих словах кто-то облегчённо вздохнул, а у кого-то начались спазмы в кишечнике. — Итак…

Некоторые захотели спрятаться под парты.

— Итак… — учитель водил карандашом по журналу.

— Да не тяни же ты, долговязый чёрт, — прошептал самый морально слабый ученик.

— Синьор Карбоне, что вы сказали? — оживился учитель.

— Я ничего не говорил, — вскочил несдержанный ученик.

— А мне показалось, что вы говорили о каком-то «долговязом чёрте»?

— Нет, нет, синьор Колибри, вам это послышалось, — стал уверять Карбоне.

— Да нет же, друг мой, не послышалось, — улыбался учитель Колибри, протирая пенсне, — я отчётливо слышал это.

— Вам показалось.

— Нет, не показалось! — вдруг заорал учитель, и от его благодушия не осталось и следа. Он вскочил так, что стул отлетел до самой доски, схватил указку и энергично пошёл по классу, раздавая удары по головам, рукам и прочим частям тела. — Прекратите жевать, Самато, — бац по башке, — хватит карябать парту, Сальтио, — бац по рукам, — прекратите, вертеться, Делоро, — штыковой удар остриём указки в рёбра.

Наконец он продрался сквозь ряды «неприятеля» до самого Карбоне и, торжественно пленив его за ухо, потащил к доске, приговаривая:

— А ну-ка отвечай мне, человекообразное, почему сын Газдурбала Ганнибал разбил римлян при Каннах, перевалил через Альпы и не взял Рим? Отвечай!

— Ухо больно! — повизгивал Карбоне.

— Я тебя не про ухо спрашивал. Отвечать про Ганнибала и про вторую Пуническую войну!

— Ну этот, как его… — начал ученик, почёсывая ухо.

— Ганнибал — добавил учитель.

— Ну да, Ганнибал начал войну и… и при Каннах напал на римлян и разбил их.

— Далее.

— Ну, в общем, разбил их в пух и прах, очень сильно разбил.

— Ну, далее, далее.

— Ну, этот самый парень их так разбил, что им мало не показалось.

— О, Господи! — взорвался учитель. — Лучше этот самый парень разбил бы тебе твою пустую башку. Садись, «два».

— За что? — искренне возмутился ученик.

— Уйди отсюда, а то вылетишь из класса, — закончил учитель, — Так, а кто из вас, говорящие обезьяны, знает, что было при Фермопилах? Ответит Делордо.

— Я не расслышал вопрос, синьор учитель, — сказал тот, вставая.

— Что было при Фермопилах? — устало повторил учитель.

— Я болел, — вдруг заявил ученик.

— Да? Очевидно, с вами случился острый приступ слабоумия, и именно при Фермопилах, — произнёс учитель. — Ладно, мне с вами всё тоже ясно, объявлять оценку нет смысла, вы и сами её знаете.

— Это откуда же я её знаю? — удивился ученик. — Я что, по-вашему, колдун что ли?

— Нет, вы не колдун, вы болван, и ваша оценка два балла. Ладно, хватит на сегодня истории. Перейдём к правописанию. Писать будем букву «О».

— Господин учитель, — робко поднял руку один из учеников, — позвольте вам напомнить, что мы пишем уже букву «О» четыре занятия подряд.

— Ничего-ничего, вам как следует нужно запомнить эту букву.

— Почему? — спросил кто-то.

— Потому что именно с этой буквы начинаются слова «ослы» и «олухи».

В общем, учитель очень понравился Пиноккио. Он казался ему необыкновенно умным человеком. И школа ему понравилась, и класс, и буква «О». Единственное, что беспокоило нашего героя, так это нерешённый вопрос с хулиганами. Но мальчик надеялся, что если он отдаст им три сольдо, которые он выиграл, то они от него отстанут.

Тем временем уроки шли своей чередой, и правописание сменил урок географии, где Буратино узнал об Африке и об африканских людях. А потом начался английский, и парень уяснил важность и значимость артикля «зе». И что он вовсе никакой не «зе», а на самом деле «сэ» или даже не «сэ», а вообще неизвестно как написать. И нужен он очень сильно, только непонятно для чего. После этого артикля уроки кончились. Но Буратино уходить не торопился, ему было очень жаль, что занятия закончились, и он продолжал сидеть в классе, пока его оттуда не выгнала техничка. Делать было нечего, и он вышел на школьный двор и обмер со страха. Во дворе его ждали. И ждали его хулиганы.

— Ну, вешайся, козёл, — произнёс хитрюга, увидев Пиноккио.

— Заточка на этот раз тебе не поможет, — сообщил беззубый, помахивая хорошей дубинкой.

— И учитель тоже, — заверил Поджеро, он уже ушёл, мы проверили.

«Да, действительно, дело плохо», — думал Буратино. Но на этот раз его не посетил страх, от которого подкашиваются ноги. На ногах парень стоял твёрдо.

— Господа хулиганы, — начал Пиноккио достаточно твёрдо, — а может, мы решим все вопросы без эксцессов? По-хорошему.

— Мы тебя убьём — и никаких эксцессов, — заявил Поджеро, — чтобы другим было неповадно нормальным пацанам руки резать.

Делать было нечего, и Буратино решился: «Будь что будет, но не дам забить себя, как барана». Он достал заточку и кинулся на Поджеро.

— У-х, ты, — воскликнул хулиган, отскакивая, а беззубый в это время врезал палкой Буратино по спине, очень сильно и очень больно. Хитрюга же попытался подножкой сбить Пиноккио с ног, но ловкий деревянный человечек перепрыгнул ногу противника и вдруг понял, что между ним и воротами школы никаких препятствий нет, как говорится, тут Бог дал ему ноги, и он полетел, как птица.

— Что стали! — орал Поджеро своим дружкам. — Догоняйте козла.

Хулиганы бросились за Пиноккио с воплями, улюлюканьем и свистом, как какие-нибудь индейцы. Буратино на секунду обернулся и увидел, как огромными шагами за ним бежит долговязый зубоненавистник. Следом семенит маленький хитрюга, а замыкает погоню самый главный хулиган Поджеро.

— Ловите его, что у вас ноги поотсыхали?

Но ноги у хулиганов не поотсыхали, ноги у них что надо, быстрые. И маленький Буратино понял, что если ему не повезёт, то долговязый его скоро схватит.

«Боже, что будет с моими бедными зубками», — думал Пиноккио, сворачивая к рынку, полагая, что сможет там затеряться в толпе. Но народу на рынке оказалось немного. И когда паренёк был готов заплакать и сдаться, он увидел полицейского. Это был полицейский из полицейских: рост у него был как у трёх Буратин, поставленных друг на друга, а живот такой, что и не описать.

Эта громадина возвышалась в тени навеса с огромным ситом, наполненным сливами. Всё вокруг было усеяно косточками этих прекрасных плодов. В момент появления Буратино полицейский положил в рот очередную сливу и с омерзительным причмокиванием стал её потреблять.

— Синьор полицейский, — заголосил мальчишка ещё издали, — синьор полицейский, спасите меня, за мной гонятся страшные и свирепые хулиганы.

Полицейский даже не взглянул в его сторону. Он спокойно выплюнул косточку и достал из сита очередную жертву.

— Синьор полицейский, — Буратино думал, что полицейский его не расслышал, — спасите меня, хулиганы хотят выбить мои зубки.

Сначала полицейский поморщился, а потом, плюнув в Буратино косточкой, ласково произнёс:

— У меня обед. Скажи своим хулиганам, пусть подождут до двух часов пополудни, тогда я с ними разберусь.

Он достал очередную сливу и отправил её по привычному маршруту. А хулиганы тем временем остановились на безопасном расстоянии и стали наблюдать, чем закончатся переговоры.

— Синьор полицейский, — захныкал мальчик, — но у них нет времени ждать, они очень занятые люди. Может быть, у них в планах ещё кого-нибудь убить сегодня или ограбить.

— А от меня тебе что надо? — начал раздражаться полицейский.

— Проводите меня домой, пожалуйста.

— Каков наглец, — и очередная слива скрылась за толстыми губами, — оборванец оборванцем, а туда же. Ведёт себя как знатный синьор, упившийся вермута.

А тем временем хулиганы собрали камни и, пряча их за спину, стали приближаться, и хитрюга заорал:

— Синьор полицейский, этот носатый — вор и жулик. У него в кармане заточка, а синьор учитель попросил нас его изловить и привести в школу. Он хочет с ним разобраться.

— Вот видишь, братец, — засмеялся полицейский, — правду, её не утаишь. А ну-ка выверни карманы.

Впрочем, Пиноккио не пришлось этого делать, толстяк сам залез к нему в карман и, действительно, достал оттуда заточку.

— А ты мне врал, что они хулиганы, — назидательно произнёс он, — а они, напротив, хорошие, добрые ребята, и я считаю свои долгом передать тебя в руки этих добрых пареньков и твоего учителя.

С этими словами полицейский засунул заточку обратно Пиноккио в карман и слегка подтолкнул его в сторону хулиганов:

— Берите его, ребята, он ваш.

Хулиганам не надо было повторять дважды, они накинулись на Буратино и тут же надавали ему пинков и оплеух. И тут в голову Пиноккио пришла мысль:

— Синьор полицейский, — закричал он, — я дам вам два сольдо.

Эта фраза решила исход дела. Полицейский сразу отставил сито и двинулся к хулиганам, приговаривая:

— Ты что, скотина, ребёнку руки отламываешь, — при этом он проворно схватил Поджеро и врезал ему по спине дубинкой, — я не потерплю издевательств над детьми на своём участке.

— У-я, — только и смог произнести хулиган, выгибаясь от боли.

Второй удар пришёлся по руке хитрюги.

— У-й, мамочки, — взвизгнул он и отпустил Пиноккио, — как мне больно руку.

Третий удар был и вовсе хорош. Не знаю, хотел ли этого полицейский или у него это вышло случайно, но удар пришёлся прямо в физиономию долговязого.

— Ой, — сказал тот, прикрывая ладонью разбитые губы, а потом добавил сдержанно: — зачем же зубы выбивать, господин полицейский, — и выплюнул на ладонь зуб.

— Скажи спасибо, что не глаз, — так же спокойно ответил ему полицейский и, уже обращаясь к Буратино, спросил: — ну, как ты, у тебя всё в порядке?

— Да, синьор полицейский.

— Сейчас отведу тебя домой к папе и маме, мальчик.

— Я буду вам очень признателен.

— Надеюсь, — сказал полицейский, и Пиноккио понял, что ему действительно лучше быть признательным.

— А вы, — полицейский обратился к хулиганам, — передайте своему негодяю-учителю, что на моём участке ещё есть закон и никто, кроме меня, не имеет право выкручивать руки детям.

И под конвоем этого великолепного человека в форме Буратино проследовал домой, где его с удивлением встречали соседи.

— Гляньте, гляньте, — шушукались они, — молодого Джеппетто конвоирует полицейский. Верно, обыск будет.

— А что от них, от Джеппетто, ждать — жулики всё семейство.

— Яблоко от яблони…

— Давно их пора убрать с нашей улицы.

— Да уж, верно, житья от них нету. Негодяи и пьяницы.

— Удавить их надо обоих, а дом сжечь.

И вдруг на глазах всех соседей полицейский отдал честь Пиноккио. На мгновение соседи оцепенели от такого. А потом заговорили:

— Да, этот молодой Джеппетто — важная птица, порази меня чахотка.

— Куда как важная, даже полицейские честь отдают.

— А что вы хотите, его отца ни один полицейский никогда не трогал, перебей он хоть весь квартал до смерти.

— И сынок тоже в люди выбивается. Глазом не успеем моргнуть, как он будет подкатывать к дому на казённой бричке с казённым конюхом.

— Молчите уж лучше, с бричкой. Если он с юных лет ходит с охраной, то ему и ахтомобиль выдадут.

— Синьор Джеппетто, а почему вы по-соседски не зайдёте ко мне в гости? Я вам покажу, какой зверский у меня живёт таракан.

— Синьор Джеппетто, возьмите яблочко, не смотрите, что оно червивое, оно очень полезное.

— Синьор Джеппетто, вы уж, когда соберётесь потолок штукатурить, не стесняйтесь, обращайтесь ко мне. Сделаю всё в лучшем виде и для вас абсолютно бесплатно, — говорили соседи.

Буратино вежливо, но без тени панибратства, раскланялся с соседями и соблаговолил принять яблочко и поверг в неописуемый восторг всех соседей, поблагодарив подносчика сего фрукта не банальным «спасибо», а витиеватым «премного Вам признателен». Пообещав на неделе обязательно зайти взглянуть на таракана, а также воспользоваться услугами при ремонте дома, Пиноккио пошёл домой. А соседи ещё долго продолжали стоять и болтать:

— Ишь! — восхищался один. — Еле уговорил взять яблоко. А как он мне ответил! Точно граф какой.

— Да, — соглашался другой, — но, наверное, таракана ко мне смотреть не придёт.

— Не пойдёт, что же он, при своей образованности, тараканов что ли не видел?

— Наверное, и ремонт делать не будут. Съедут в особняк.

А Буратино всего этого не слышал. Он влетел в комнату и радостно закричал:

— Синьор Говорящий Сверчок, синьор Говорящий Сверчок, у меня всё получилось! Ну, почти всё.

— Ладно орать-то, — донеслось из-под комода.

— Как же мне не орать, если я выиграл всё, что нужно и меня зачислили в класс. И теперь я — ученик.

— Ученик? — задумчиво произнёс Говорящий Сверчок. — Это, конечно, хорошо, но зачем приходил полицейский?

— А это из-за хулиганов. Понимаете, я обыграл хулиганов. Они сначала хотели меня избить, но помешал учитель, а потом они хотели опять меня избить, но опять помешал учитель. И в третий раз они хотели меня избить, но я дал два сольдо полицейскому, и он проводил меня домой.

— Да, — задумчиво произнесло насекомое, — дело дрянь. Эта шпана от тебя не отстанет.

— А что же делать? — приуныл паренёк.

— Пока не знаю, — Говорящий Сверчок помолчал, — впрочем, нам надо обязательно выяснить, что это за шпана, к какому району относится и как нам на неё найти управу. Так, значит, ты обыграл одного из них?

— Ну да, а ещё распорол ему заточкой руку.

— Заточкой? — удивилось насекомое.

— Да.

— Н-да, ситуация.

— А полицейский одному из них выбил зуб дубинкой.

— А сколько же их было?

— Трое.

— Замечательно, — саркастически заметил Говорящий Сверчок, — ну и как ты собираешься дальше жить и учиться в этой школе, где вся шпана спит и видит тебя покойником?

— Не знаю, — грустно ответил мальчик, — а что же делать?

— Я тоже не знаю. Это же надо, в первый день учёбы настроить всех самых активных учеников против себя. Совсем мозгов нет в этой деревянной голове.

Буратино сел на край кровати. Ему стало грустно и страшно. Он мысленно стал прощаться со школой и заплакал.

— Что ты рыдаешь, дуралей? Надо думать, искать выход, а не рыдать, — раздражённо произнёс Говорящий Сверчок.

— А может, папе сказать? — всхлипывая, предложил Пиноккио.

— И что дальше? Давай проанализируй эту ситуацию до конца. Допустим, я повторяю, допустим, твой тупоголовый отец будет трезв, и ты ему всё расскажешь. Допустим, он не испугается хулиганов и пойдёт с тобой в школу, чтобы их утихомирить. И что из этого выйдёт?

— И что же?

— А то, что эта вся шпана оторвёт ему его деревянную ногу и врежет тебе этой деревянной ногой по твоей деревянной голове.

— Как это плохо. Мне беда и папе без ноги будет совсем туго, — печально произнёс Буратино.

— Ты поменьше думай, как будет туго твоему скоту-папаше без его деревяшки, лучше думай о том, как утихомирить хулиганов.

— А может быть, попросить полицейского, чтоб он водил меня в школу. Он мне кажется добрым человеком, он не откажет.

— Не откажет, но только до тех пор, пока будешь давать ему деньги. А что будет, когда деньги у тебя кончатся?

— И что же будет?

— А то, что он даст тебе пинка и скажет, что в охранники к тебе не нанимался.

— Как грустно, — Пиноккио всхлипнул.

— Прекрати распускать сопли. Это делу не поможет, распусти ты их хоть до пола.

— Но ведь есть какой-нибудь выход? — с надеждой спросил Буратино.

— Кончено, есть. Даже три. Первый — это для людей, у которых много храбрости и нет мозгов.

— Какой же?

— Взять в руки заточку и выйти к хулиганам лицом к лицу. Получить хорошую трёпку и порезать одного из них как следует.

— А есть ли способ без получения трёпки?

— Есть. Этот способ для более умных, но для более слабых. Он называется встать «под крышу».

— Под какую крышу?

— Есть несколько «крыш». Одна из них — это государственная «крыша». Государство якобы обеспечивает нам гражданские свободы, соблюдение процессуального кодекса при уголовном преследовании, а также право на свободу слова и вероисповедание. Также оно якобы гарантирует охрану жизни и прочую неприкосновенность личности, включая имущество.

— Ой, какое славное и хорошее у нас государство! Только мне непонятно, что значит слово «якобы»?

— Это слово значит, что государство у нас никакое ни славное, а самое что ни на есть заурядное. В нашем государстве все жулики, воры и особенно взяточники-казнокрады, в тюрьму не садятся, так как они пользуются всеми услугами государства, обеспечивающего им права и свободы. За денежки, естественно. Зато всякие болваны типа рабочих фермеров, мелких чиновников, шлюх и так далее в любой момент могут оказаться за решёткой и никакие процессуальные нормы им не помогут. Ну а как государство заботится об имуществе этих болванов всем известно.

— А мне неизвестно, — признался Пиноккио.

— Тогда я тебе скажу. Государство с болванами работает по принципу: «заплати налоги и живи спокойно». А это значит, что государство говорит болванам: «заплатите лавэ и до следующего раза мне на глаза не попадайтесь».

— Неужели? А если болваны не хотят платить лавэ государству? — спросил Пиноккио.

— Конечно, не хотят, но для этого их всех переписали, и за всеми наблюдает налоговая полиция. И если они — злостные неплательщики, их тут же вычисляют и заламывают «ласты» при помощи полицейских, которые должны якобы этих болванов охранять.

— Как это грустно, — произнёс Пиноккио.

— Это не грустно, это политическая экономика. Есть лавэ — ты барин, нет лавэ — ты лох. Таков непреложный закон жизни. Впрочем, разговор у нас не об этом. Разговариваем мы про «крыши». Сейчас мы разобрали «крышу» государственную. Теперь поговорим о связях. Связи образуют самые мощные «крыши». Первая и самая крутая — это королевская «крыша». Наш вечно пьяный король, любитель подирижировать оркестрами — самое влиятельное лицо в королевстве, если не болен, конечно. И тот, кто расшаркивается на королевском паркете, может творить всё, что угодно: воровать, пришпиливать крупные предприятия, стрелять, убивать и даже предавать национальные интересы, правда, если это не интересы короны и не интересы королевской семьи. В общем, если ты находишься под королевской «крышей», тебе не о чем волноваться, ну разве что отправят в отставку на приличную пенсию.

— А как же попасть под эту «крышу»?

— Тебе — никак, мордой не вышел. Там все воры и жулики с приличной родословной. Вторая «крыша» — это «крыша» депутатская. Тоже вольготная штука, хотя на королевский размах не тянет. Воровать депутаты, конечно, могут, чем и пользуются, но до определённого момента и желательно на основании закона, который сами и придумают. А вот убивать и вешать им, конечно, уже нельзя, хотя и очень хочется. Впрочем, убивать друг друга им можно. Но убийство одного депутата другим за убийство не считается. Вот они и лупят друг друга на заседаниях почём зря. Отводят, так сказать, душу: вечером напьются, с девками натешатся в закрытой гостинице, а утром с похмелья дубасят друг друга. К депутатам относится также и высшее чиновничество: министры, губернаторы, мэры и прочие жулики. Но пока тебе и об этой «крыше» можно и не мечтать. Это, кончено, кровь не королевская, но попасть в эту касту можно, только очень и очень много работая. Да и то если повезёт.

— Синьор Говорящий Сверчок, если за тех, ко шаркает по королевскому паркету, всегда заступится король и прочая олигархия, то кто заступится за депутата, если его поймают на воровстве? — поинтересовался Пиноккио.

— Кто заступится за депутата? — Говорящий Сверчок даже засмеялся. — За депутата заступаются сами депутаты. Стоит одного из них тронуть, как они набросятся на обидчика всей сворой, да так, что от него клочья полетят. Очень они в этом смысле дружные.

— Но вы же сказали, что они лупят друг друга? — спросил Буратино.

— Конечно, лупят. Чтобы один не своровал больше, чем другие. Но это до тех пор, пока кто-либо со стороны не тронет одного из них. Будь это даже сам генеральный прокурор. Да что там прокурор, сам король с ними не связывается.

— Как это интересно. Как забавно, — произнёс Пиноккио.

— Интересного мало. Всё это печально, — грустно ответил Говорящий Сверчок.

— А какие ещё «крыши» бывают?

— Это «крыши» для простых смертных. Одна из них полицейская, другая бандитская. Впрочем, они мало чем отличаются. Не всё ли тебе равно, кто из тебя кровь будет пить: простые бандиты или бандиты в мундирах?

— В каком смысле «кровь пить»? — глаза мальчишки расширились от ужаса. — Как вампиры, что ли?

— Ну, что-то типа. Понимаешь, ты всё равно попадаешь в зависимость либо от одних, либо от других. И ещё неизвестно, кто лучше. Одни, конечно, покруче будут.

— Это кто?

— Полиция, конечно. И чем выше чин, с которым ты сотрудничаешь, тем вольготнее ты себя можешь чувствовать.

— А что значит «сотрудничать»?

— Болван, это значит платить им долю с бизнеса. Тогда они тебя защитят от бандитов, от налоговой полиции, по возможности, и лишний раз не посадят.

— Какие же заботливые, эти наши полицейские!

— Это уж точно. Жаль, что только заботятся они о себе.

— А бандиты?

— Бандиты, если они, конечно, не фуфлыжники, тоже будут блюсти твои интересы за твои денежки. Но люди они алчные. И если твой бизнес пойдёт хорошо, могут тебя отодвинуть в сторону.

— В какую?

— Как правило, вниз, на полтора метра в землю. Это у них быстро, шесть секунд — и готово.

— Так быстро?

— Да, уж поверь мне, в этом они мастера: не успеешь и «мама» сказать, как окажешься под землей. Кроме того, у них есть существенный недостаток: больно они высоконравственные.

— А разве это плохо?

— Хорошего мало. У них есть закон, который называется «заподло»

— Звучит как-то страшно, — поёжился Буратино.

— Ещё бы. Эти их законы суровые, хотя и странные: например, нельзя иметь дело с гомосексуалистами, нельзя воровать у своих же. А ещё бандиты ведут себя как графья и обзывают всяких мелких жуликов «коммерсантами» и прочими обидными словами.

— Наверное, мне больше нравятся полицейские, — задумчиво произнёс мальчик.

— Согласен, они чуть получше. Но есть одно «но».

— Какое «но»?

— В общем, если ты не можешь давать им деньги столько, сколько они считают необходимым, тебе придётся оказывать им услуги. Услуги пикантного свойства.

— Это какие ещё услуги?

— Услуги эпистолярного жанра.

— Не понял.

— Тебе придётся доносить на всех, кого ты знаешь.

— На всех? — удивился Пиноккио.

— Конечно же, не на всех, — раздражённо произнёс Говорящий Сверчок, — это делается выборочно. Вот, к примеру, не понравился тебе синьор почтальон…

— Почему же? Он мне нравится, — сказал Пиноккио.

— Да не перебивай, болван. Я же тебе говорю: «например». Так вот, не понравился тебе синьор почтальон — ты берёшь и пишешь: так, мол, и так, почтальон ворует газеты и журналы, особенно похабного содержания, и реализует их по знакомым за полцены. И ты отправляешь такое письмо куда следует.

— Ой, тогда, наверное, у синьора почтальона будут неприятности, — размышлял вслух Пиноккио.

— Конечно, будут, для этого ты и пишешь.

— Я должен буду писать на всех, кто мне не нравится?

— Поначалу — да. Потом привыкнешь и будешь писать на тех, к кому ты равнодушен, а потом уже и на тех, кто тебе симпатичен.

— А зачем писать на тех, кто симпатичен? — искренне удивился мальчик.

— Не зачем. А по привычке. Смысл моего рассказа в том, что донос — штука тонкая, им надо уметь пользоваться, иначе могут быть неприятности.

— Я думаю, если не напиваться в трактире и правильно обращаться с корреспонденцией, всё может быть по-другому, — произнёс Пиноккио, — как вы, синьор Говорящий Сверчок, считаете?

— Может, обойдётся, а может и не обойтись. Ты, может, и не напьёшься в трактире, а где гарантия, что и секретарь окружного полицейского участка тоже не напьётся? Такой гарантии никто дать не может. Вот, помню я, как-то был один случай. Один добропорядочный гражданин в сговоре с двумя другими добропорядочными гражданами на ярмарке у крестьянина увели лошадь, предварительно выпив с этим крестьянином водки. Крестьянин, как полагается, от клофелина умер. Сердце, понимаешь, не выдержало. Казалось, всё кончилось для граждан хорошо: лошадь они продали и стало было деньги делить, но в одном из них вдруг проснулась совесть. И чтобы не делиться добытым с остальными, он накатал на них донос: так, мол и так, тот-то и тот-то есть подлецы и, вовсе даже, конокрады. И как полагается, на этом доносе поставил свою подпись и число. А видишь ты, какая незадача вышла: у племянника шурина секретаря окружного полицейского участка были именины и к тому же этот секретарь любил выпить, как свинья. И пошёл этот болван-секретарь именно в тот трактир, где сидели за кружечкой с пивом именно те двое добропорядочных людей, на которых третий добропорядочный написал донос. И, как следствие всего этого, нажрался водки наш секретарь, что называется «в рык» и упал в лужу как раз около трактира. А те двое господ, что сидели за пивом, тоже вышли из трактира и, увидев, что в луже спит человек, решили ему помочь. И давай у него по карманам шарить, а заодно и в папочку к нему заглянули. А как ты думаешь, что у него было в папке?

— Донос на этих приличных людей, — сообразил Буратино.

— Точно, а ты говоришь, обойдётся, вот ведь как бывает.

— Ой, синьор Говорящий Сверчок, а что же было дальше?

— Дальше эти два приличных человека взяли этот самый донос, а также часы и бумажник этого идиота-секретаря, и пошли к тому, кто его написал. Выволокли его из дома, разбили ему морду, сбросили его в отхожее место и до самого утра топили его там шестами, пока он не утоп. Только вот ошибочка у них вышла.

— Какая же ошибочка?

— Спьяну, ночью они не того вытащили, кто донос написал, а его родного брата, а сказать ему ничего не дали, били всё время.

— Бедняга, — пожалел невинно убиенного брата Буратино.

— Это уж да. А утром убийц поймали, потому как утопив бедолагу, они решили ещё выпить и пили прямо там же, возле сортира, пока не попадали. Дали им каждому по двадцать лет каторжных работ. А тот, кто писал донос, получил в наследство от утопленного брата две коровы, жену и падчерицу, и стал жить-поживать припеваючи. Вот такая грустная история про доносы. А этого болвана-секретаря выгнали с работы за утерю папки с документами. И поделом дуралею.

— Это очень грустная история, — сказал Пиноккио, — значит писать доносы — это, наверное, плохо.

— Плохо то, от чего плохо тебе. А если от написания доносов тебе хорошо, пиши их хоть целыми днями. Но тут надо быть очень аккуратным.

— А это как аккуратно? Не оставить кляксы?

— Причём здесь кляксы? Фу, какой глупый мальчишка. Главное в доносах — не ставить подпись. И вообще желательно печатать их на печатной машинке.

— Зачем?

— Затем. Вот представь себе ситуацию: мы живём не в очень-то стабильное время, понимаешь?

— Нет.

— Ну, двадцатый век же на носу. Кругом пар, даже электричество, дирижабли, аэроплан, говорят, уже изобрели, то есть на носу промышленная революция.

— Неужели?

— Поверь старому Сверчку. А как следствие этого, возникновение новых общественных формаций, то есть классов. Со всеми вытекающими отсюда последствиями.

— Синьор Говорящий Сверчок, а какие же последствия вытекают из этих классов? — спросил Пиноккио, ему было очень интересно.

— Из этих новых классов ничего хорошего вытечь не может, дрянь какая. А вот неприятностей эти новые классы себе и остальным доставить могут, и в очень больших, скажу я тебе, количествах.

— Не уж то? И что же это, неотвратимо?

— Конечно, неотвратимо. Это закон диалектического материализма.

— Какой мерзкий закон.

— Верно, но как говорили римляне: «Закон суров, но это закон».

— А неужели эти неприятности нельзя отвратить?

— Эх, ты, необразованный осёл, — ласково сказал Говорящий Сверчок, — неприятности неизбежны, но в большей или меньшей степени, а степень неприятностей зависит от умения руководить политическим процессом. Понимаешь ли, парень, новые классы, новые финансовые структуры не могут жить в старых рамках и законах, как не может акселерат-переросток носить свои старые штаны. И тут возникают самые курьёзные антагонизмы между этими классами: одни идиоты требуют восьмичасового рабочего дня, другие жулики — защиты инвестиций. И в этом все они готовы дойти до абсурда. Они готовы даже женщинам дать право голоса.

— Глупые какие-то эти новые силы.

— Вот-вот, если так дальше пойдёт, вскоре они потребуют восьмичасового рабочего дня для ослов и лошадей. А дальше животных, и даже курей, поволокут к избирательным урнам. Эти балбесы не понимают, что надвигается полная эмансипация и прочие катаклизмы.

— Ой-ой, какой ужас, неужели это будет? — испугался Пиноккио.

— Увы, мой друг, увы. Это, к сожалению, неизбежно, как и загрязнение окружающей среды или социальное расслоение общества.

— Это что же получается, женщины смогут стать начальниками? — Пиноккио с трудом рисовал в своём воображении женщину-министра или, хлеще того, генерала.

— И начальниками, и даже политиками. Но не стоит этого пугаться. Их на руководящих постах будет немного.

— Почему?

— Потому что наличие свободы для женщин ещё не гарантирует появление у них мозга. Так что женщин-руководителей будет мало.

— Ну, слава Богу, — Буратино вздохнул с облегчением.

— Рано радуешься, сынок, ой, рано. Если женщину уравняют в правах с мужчиной, то у последнего автоматически возникают проблемы неприятного свойства. Вот, к примеру, ты приходишь домой с работы, жрать нечего, дом и дети в грязи. Естественно, ты возмущен и, естественно, спрашиваешь её: «Что происходит?». А она лежит себе на диване с женским журнальчиком необыкновенно тупого содержания и говорит тебе: «Вандал и варвар! Ты пытаешься уничтожить меня как личность, навязывая своё видение мира и свои кулинарные пристрастия. Отныне я ни стирать, ни готовить не буду!»

— А я ей по физиономии! — заявил Пиноккио.

— А она подаст на тебя в суд. Отсудит у тебя дом и ещё половину зарплаты, как алименты на детей, заведёт себе какого-нибудь жигало, а ты их потом содержи всю жизнь, пока дети не вырастут. И это только одна сторона ситуации. Рассмотрим другую — интимную: ты, как и положено супругу, проявляешь интерес к своей жене, а она говорит тебе «нет», ты на следующий день опять за своё и опять слышишь «нет». И так целый месяц, хоть кол ей на голове теши. Тогда ты делаешь своё дело, не взирая на возражения. И какие, как ты думаешь, будут последствия?

— Не знаю, она, наверное, будет злиться.

— Правильно, будет злиться. Да так, что пойдёт в полицию и напишет на тебя заявление. И ты получишь срок за изнасилование собственной жены. Приятная перспектива, не правда ли?

— Не очень, я лучше с ней разведусь.

— Она отсудит у тебя дом, алименты, заведёт жигало и так далее.

— Ну, тогда я не буду с ней разводиться, а заведу себе подружку.

— Она уличит тебя в супружеской измене, отсудит у тебя дом, алименты, заведёт жигало и так далее.

— Какая-то безвыходная ситуация получается, — задумчиво произнёс Пиноккио, — что же делать?

— Выход есть. О нём часто пишут в детективных романах. Правда, средство слегка радикальное.

— Какое же? — оживился мальчик.

— Убийство.

— А другого нету? За это ведь можно попасть в тюрьму?

— Можно. Но свобода и независимость всегда сопряжены с риском.

— Да-а, — произнёс Буратино, — эмансипация — страшная штука.

— И это ещё не всё.

— А что может быть ещё хуже?

— Хуже могут быть только сексуальные домогательства.

— А что это значит?

— Это значит, что женщина на сексуальной почве выколачивает из тебя деньги.

— Это как?

— К примеру, ты — состоятельный человек.

— Хорошо бы.

— Принимаешь на работу какую-нибудь девицу. Причём девица носит такую юбку, что её и юбкой не назовёшь. У неё самая прозрачная блузка, какую ты видел в своей жизни, и она нагибается при первой возможности, едва ты показался на горизонте, она улыбается самой тупой твоей шутке и всячески с тобой заигрывает. Но стоит тебе хоть пальцем её тронуть, как женщина падает на пол, рвёт на себе волосы, обливается слезами и орёт, что такого оскорбления у неё в жизни не было. Затем подаёт на тебя в суд. Но на суд она приходит в одеянии монахини с молитвенником в руке. И судья уличает тебя в домогательствах и штрафует тебя на половину твоего состояния в пользу жертвы.

— Но это же непорядочно! — воскликнул Пиноккио.

— Эмансипация и порядочность — две вещи несовместимые, так как одним из постулатов эмансипации является сексуальная свобода женщин.

— Какая распущенность! — возмутился Буратино. — Я никогда не буду даже пальцем прикасаться к женщинам на работе.

— Вряд ли тебя это спасёт от неприятностей. Представь себе ещё одну ситуацию: на вечеринке ты знакомишься с девицей, приятной во всех отношениях, вы болтаете, выпиваете, ты её трогаешь за все места во время танца и всё у вас замечательно. Ты чувствуешь, что девица уже готова к настоящему веселью и предлагаешь ей поехать в номера. Она, как порядочная женщина, начинает возмущаться и шипит на тебя: «За кого вы меня принимаете! Я вам не какая-нибудь…» После чего вы благополучно едете с ней в номера и занимаетесь там всякими безобразиями. А утром эта женщина идёт в полицию и пишет заявление об изнасиловании. После чего говорит вам, что готова замять дело за небольшой подарок в виде шикарного особняка на берегу моря около модного курорта. Естественно, ты, негодуя, говоришь «нет». После чего тебя волокут в суд. Там ты и твой, в общем-то, неплохой адвокат хором кричите: «Но она же сама пошла в номер ночью к мужчине». А прокурор-женщина заявляет, что потерпевшая пошла в номер к пьяному мужчине только для того, чтобы поговорить с ним о поэзии. А ты, похотливый сатир, так неприлично себя повел.

— Какая низость! — поморщился Пиноккио.

— А что ты хочешь от этих поэтических натур? В итоге бедный судья под давлением своей эмансипированной жены присуждает тебе десять лагерей.

— Но это же несправедливо!

— Какая может быть, к дьяволу, справедливость? Это же женщины, а как сказал о них поэт, в прочем, к чёрту поэтов, они в женщинах не разбираются.

— Абсолютно, они же романтики. А романтизм в отношении женщины ничем иным, как трагической и несчастной любовью кончиться не может.

— А почему?

— А потому, что он смотрит на неё своими бараньими, слезливыми глазами и восхищается её нежностью, красотой и чистотой, а это только верхушка айсберга.

— А что же внизу?

— Внизу? Внизу известно что: приспособленчество, тунеядство, лень, похоть, жадность, праздность, лживость, тяга к перемене нескольких увеселительных заведений за одну ночь, эгоцентризм, эгоизм, эксгибиционизм, ревность. Ко всему к этому перхоть, прыщи и мигрень.

— Ох-ох-ох, а какие они приятные внешне, — произнёс мальчик, чувствуя себя жестоко обманутым.

— К нашему мужскому сожалению, они приятны не только внешне. Так же они приятны и изнутри, подрастёшь, сам всё узнаешь. Резюмируя вышесказанное, скажу, что женщина — твой враг, так их и рассматривай.

— Неужто враг? — не поверил Буратино.

— Враг и причём коварный, беспощадный, кровожадный, как и все дети природы, они не знают ни пощады, ни жалости, они не брезгуют никакими, даже самыми грязными средствами в достижении своих меркантильных целей.

— А как же любовь?

— Это и есть одно из самых опасных женских орудий. История полна случаев, когда оно ниспровергало монархов и разрушало царства и так далее, и тому подобное, Алиенора Аквитанская тому пример. Из-за неё началась столетняя война. Запомни, мой мальчик, единственно правильный способ общения с женщиной — это изощрённая хитрость. Неплохо действует на их слабый ум лесть. Их не так уж и трудно дурить, ведь, по большому счёту, с мозгами у них не важно.

— Не знаю даже, может, так и надо обходиться с женщинами, только я не уверен, что мне это по силам.

— Ничего, ничего, ты ещё молод и слаб, но жизнь сделает из тебя настоящего мужчину, — тут Говорящий Сверчок на секунду замолчал, — а, кстати, о чём мы с тобой говорили прежде, чем перешли на эмансипацию?

— Об антагонизмах и классах.

— Вот, дьявол, иногда меня заносит, должен признать. Да больно уж тема заноса животрепещущая. Так вот о классах, появление новых классов создаёт революционный момент со всеми робеспьерами и кромвелями, из него вытекающими. Кромвели и робеспьеры первым делом режут своих королей и всех, кто под руку попадёт. Что ведёт к смене политической формации хотя бы на время.

— А зачем они это делают, ведь это нехорошо.

— Такая у них революционная судьба: сначала режут они, потом режут их, правда, Кромвель является исключением, помер сам. Но даже после смерти, через несколько лет, эти идиоты-англичане выкопали его и повесили.

— Это ещё зачем?

— Да кто их знает, этих островитян, ментальность у них такая. Они вон всю жизнь жрут овёс, как лошади. И вообще, не поддаются нашему континентальному осмыслению, и ездят они по правой стороне. Но сейчас речь не о них. Речь о революционном моменте. Так вот, как правило, после того, как правителя зарежут, первым делом революционеры бегут в казну, но там они сильно разочаровываются, так как правитель, который дал себя зарезать, перед этим, как правило, разбазарил казну. Это непреложный момент экономики. Раздосадованные пустотой казны, революционеры тогда бегут в архивы, чтобы хотя бы выяснить, куда правитель эти деньги дел. А в архивах много всего интересного. И представь себе такую ситуацию: один из революционеров сидит за огромным столом и листает архивы полицейского управления. На нём красный фригийский колпак, его сапоги забрызганы кровью. Он устал, он не брит, он голоден. Идут третьи сутки работы революционного трибунала, и всё зелёное сукно стола, за которым сидит революционер, залито воском свечей, прямо рядом со столом высятся папки с делами. Слева от стола — дела уже решённые, справа — ждущие своего решения. На стуле перед революционером сидит роскошная аристократка. Революционер смотрит на неё красными, воспалёнными глазами и говорит:

— Гражданка графиня, впрочем, сословные звания упразднены постановлением конвента, гражданка Собрэ, вы уличены в связях с реакционным офицерством и состояли с одним из них в переписке. Это так?

— Сударь, что вас удивляет? Этот офицер — мой муж. Почему же мне с ним не переписываться?

— Потому что он — враг революции и народа.

— Но…

Революционер махнул на даму рукой:

— Я признаю вас виновной в контрреволюционном заговоре, молитесь, если верите в своего Бога.

Дама сползает со стула, на коленях ползёт к своему палачу, пытаясь схватить его за руку. Но тот презрительно морщится и отдёргивает руку от женщины, как от зачумлённой, и продолжает:

— Властью, данною мне конвентом, приговариваю вас к гильотинированию. Приговор окончательный, обжалованию не подлежит.

Женщина завыла от страха, повалилась на пол, хватая судью за сюртук.

— Лакруа! — закричал человек во фригийском колпаке. — Уберите от меня эту истеричку. У меня голова от неё болит.

Но Лакруа не торопится этого сделать. Он склоняется над ухом судьи и шепчет ему:

— Гражданин судья, я же вам говорил ещё вчера, что гильотина сломана, её починят только завтра.

— Чёрт бы вас побрал, Лакруа. Как можно работать в такой обстановке, — раздражённо говорит судья и вдруг начинает орать: — Заткните ей кто-нибудь глотку, я не могу слышать этого рёва. Капрал, выведите её во двор и расстреляйте.

Немолодой уже капрал сжал мушкет так, что побелел обрубок пальца: память о Лотарингии, его шрам на лице, который оставил испанский кавалерист, дёрнулся и побагровел:

— Гражданин судья, наверное, забыл, — тихо и сурово начал капрал, — что расстрел есть процедура сугубо военная, к гражданским лицам неприменимая. Я без письменного приказа офицера никого из гражданских расстреливать не буду.

— А мне плевать, что она гражданская! — орёт судья, брызжа слюной.

— А мне — нет, — спокойно продолжает капрал. В его глазах без труда читается презрение к судье. — Приказ по полку за номером 106 запрещает тратить заряды в небоевой обстановке, у нас их и так мало.

— Он боится потратить заряд! — судья вскакивает из-за стола. — Баба, а не солдат. Судья оббегает катающуюся по полу и орущую женщину и выхватывает мушкет у одного из подчиненных капрала, молодого и ещё неопытного солдата.

— Учитесь, капрал, — говорит судья и бьёт орущую аристократку штыком между лопаток. Та сначала начинает визжать еще громче, но через секунду стихает, а через минуту она уже мертва.

Багинет пробил тело насквозь, пригвоздив его к дорогому паркету. Новые брызги крови появились на сапогах судьи.

Человек во фригийском колпаке вытаскивает штык из тела и протягивает мушкет солдату, говоря при этом:

— Капрал, так мы должны поступать с врагами революции: ни жалости, ни милосердия, ни сострадания, ни прочих химер.

Капрал продолжал смотреть на судью молча. А тот тем временем сел за стол и произнёс удовлетворённо:

— Хорошо. Тихо. Лакруа, принесите стакан вина и давайте следующее дело. Кто у нас там?

Лакруа копается в бумагах, морщит нос и с трудом читает:

— Некий Пиноккио Джеппето.

— В чём обвиняется?

— Доносительство. Сотрудничал с королевской полицией.

— Лакруа, прикажите убрать труп и давайте сюда этого доносчика. Ох, как я не люблю доносчиков, — судья отпил глоток вина и стал читать досье на Джеппетто Пиноккио.

Буратино сидел, широко раскрыв глаза и рот тоже. Его лицо было бледным. Он всё ещё находился под впечатлением картины.

— Мамочки, — наконец произнёс парень, — я никогда не буду писать доносов, я никогда не буду сотрудничать с полицией.

— Ну и зря, — вдруг заявил Говорящий Сверчок, — полиция в умелых руках штука очень даже полезная.

— Но ведь…

— А главное в революционной ситуации не попасть под горячую руку. Просто смутное время надо пересидеть подальше от всяких неприятных ситуаций, например, за границей. А потом, когда революция, как это у них революций водится, пожрёт сама себя и своих детей-революционеров, то можно спокойно возвращаться обратно. Настоящей власти, которая приходит на смену революционной, всегда нужны хорошие доносчики, ибо хороший доносчик есть основа любого государственного строя. И особенно в развитых демократиях власти всегда приветствуют граждан, наделённых талантом к эпистолярному жанру, так как те способствуют собиранию налогов и другим важным государственным мероприятиям.

— И всё равно, мне что-то не хочется писать доносы, — с сомнением сказал Пиноккио, — а то вон как дамочку штыком к полу пришпилили, словно жука к гербарию, а что бы со мной стало бы и подумать страшно.

— В общем, твое решение правильно, но тогда у тебя всего два выхода.

— И какие же?

— О первом я тебе уже говорил. Это выйти с ним драться, и драться до тех пор, пока они тебя не убьют. Но этот вариант тебя вряд ли устроит ввиду полной летальности исхода. Поэтому мы остановимся на последнем. Он менее рискован, чем первый, и значительно эффективнее его.

— Что же это за вариант? — оживился мальчик.

— Он прост и стар, как этот мир. Хулиганов надо подставить.

— Подставить? А подо что их подставить? — не понял Буратино.

— Дубина! Людей подставляют под большие неприятности. Под такие неприятности, чтобы им стало не до тебя.

— А как это сделать?

— Пока не знаю. Для начала мне нужна информация. Как можно больше информации об этих болванах. Для этого тебе придётся пару дней за ними последить.

— А как же школа?

— Ну, милый мой, ты уж сам выбирай: либо пойти в школу и погибнуть, и больше туда не ходить, или пару дней пропустить, чтобы ходить туда спокойно до тех пор, пока синьор учитель тебя оттуда не выпрет.

— Да, — грустно согласился Буратино, — видимо, лучше пару дней пропустить.

— Тогда давай те три сольдо, что у тебя остались.

— Но…

— Не волнуйся, я тебе их отдам, а то твой папаша их у тебя сегодня вечером вытрясет. И завтра, когда они тебе понадобятся, у тебя их не будет.

Пиноккио покорно отдал монетки насекомому.

— И ни под каким видом не говори отцу, что ты дал мне деньги на сохранение. Иначе этот идиот разворочает весь комод, чтобы до них добраться.

— Хорошо.

— Я повторяю, ни слова про деньги. Ты слышал?

— Слышал, — произнёс Буратино и, так как Говорящий Сверчок с ним больше не разговаривал, сел учить уроки.

Выучив уроки, он немного поиграл с индейцем, померил пиратский перстень и стал грызть яблоко. Вскоре пришёл отец. Как ни странно, в этот день Карло был в добром расположении духа, хотя и изрядно пьян. Он поставил шарманку в угол и, осмотрев сына, спросил:

— Ты где это, негодяйская морда, наворовал себе столько вещей? И ботинки у него, и книга, словно он умник какой.

— Я выиграл всё это в карты, — радостно сообщил Пиноккио.

— Выиграл в карты? Да ты у меня ловкач, — папаша уселся на кровати и поудобнее устроил свою деревянную ногу. — Я тоже когда-то играл в карты.

— Неужели?

— И играл неплохо. Я тоже был ловкач, но как-то в таверне на Ямайке я сел играть с двумя негодяями, стал играть и проиграл всё в дым.

— Как жалко.

— Карты — грязное дело. На них никогда нельзя положиться. И дело здесь не в удаче. Просто как бы ты ни был ловок, всегда найдётся парочка негодяев, которые ловчее тебя, ты вдруг проигрываешь им всё, включая и любимую левую ногу, — вспоминал Карло. И вспоминание это было настолько тягостным, что по небритой отцовской щеке покатилась скупая мужская слеза.

— Неужели вы, папа, проиграли им свою ногу?

— А что мне было делать, осёл ты этакий. Я проиграл им девять пиастров, все деньги, что дал мне капитан на закупку материала для ремонта шхуны. Поэтому из-за этих подонков, этих жуликов, красавица «Тереза» не вернулась из плавания.

— Какой ужас!

— Ужас — не то слово. Если бы ты видел, сынок, и слышал, как ругались бедные морские бродяги, когда я и ещё пара ребят отталкивали их вёслами от шлюпки, а капитану так и вовсе пришлось врезать веслом по башке, он был уж очень цепкий. Так вцепился в борт шлюпки, что оторвать его не могли. А как он ругался! Это был настоящий виртуоз. Он всё время орал, что это я виноват в крушении судна. Пришлось ему врезать.

— Как жаль бедненьких моряков.

— А меня тебе не жаль, бездушный ты жираф? Я, между прочим, пожертвовал ногой, чтобы отыграть свои деньги обратно. А эти двое негодяев смеялись и говорили: «Зачем нам твоя нога?» Она и вправду была им ни к чему, но они всё равно её выиграли, — Карло на некоторое время задумался, — да, зря я предложил им играть на ногу, но надо было отыгрывать проигрыш.

— Как мне жалко вашу ногу…

— Я, конечно, пытался сбежать, когда нога была уже проиграна, но в любом кабаке всегда найдётся какая-нибудь сволочь, которая подставит тебе ногу, а потом поволочёт тебя обратно, приговаривая: «По векселям надо платить, мил человек». И отдаст тебя в руки твоих палачей. В общем, вся таверна собралась вокруг меня: кто-то, чтобы помочь при ампутации, а кто— то, чтобы поглазеть. Хорошо, что хоть кружку рома мне дал добрый трактирщик. Он выдал мне ром, а этим негодяям острый топор для рубки мяса. Вот так, сынок, я и лишился своей ноги.

— Папа, а что было дальше?

— Это грустная история. Когда мне отрубили ногу, я орал от боли и обиды. Одному из негодяев стало меня жалко, и он сказал своему дружку: «Пабло, верни ему ногу, видишь, как человек убивается». А тот ответил: «Пусть заберёт, что мне её жрать что ли?» А потом меня отвезли в больницу и оплатили лечение добрые люди. В общем, когда капитан вышел из запоя, я уже прыгал на деревяшке и говорил ему, что всё готово и мы можем плыть. Но вишь, как всё повернулось, незадача какая, только отплыли и попали в шторм. Вот такая грустная история.

Папа Карло откинулся на подушку и захрапел, а мальчик остался наедине с собой и со своими не очень весёлыми мыслями: «Да, оказывается, в карты можно не только выигрывать. Надо быть предельно осторожным, а то таскайся потом с дурацкой шарманкой всю оставшуюся жизнь».

Солнце, между тем, село, день кончился, и Буратино, постелив себе тряпку возле комода, лёг спать.

— Ты не забыл? — донёсся шёпот из тёмной щели.

— Нет, не забыл, а что я не должен забывать? — так же шёпотом спросил Пиноккио.

— О хулиганах не забыл? Ведь тебе завтра нужно выяснить о них всё, — шуршал Говорящий Сверчок.

— Нет, конечно, не забыл. Но могу проспать. Вы уж разбудите меня.

— Ладно, с первыми лучами солнца.

— Синьор Говорящий Сверчок, а мне в школе дали кличку.

— Ну и как, она тебе нравится?

— Не знаю ещё, вроде она не очень обидная. Меня прозвали Буратино.

— Буратино? Буратино, Буратино, — хмыкнул Говорящий Сверчок и добавил: — Впрочем, это лучше, чем дурацкое Пиноккио. Ладно, спи, а то завтра не встанешь.

С первыми лучами солнца Буратино уже сидел на дереве, что росло рядом с гимназией, и наблюдал пока за воронами и дворником, так как больше вокруг никого не было. Но парень к делу слежки отнёсся со всей ответственностью, разумно полагая, что лучше прийти пораньше, чем что-то пропустить, опоздав.

Сидеть на ветке, конечно, было не очень-то удобно, но он мужественно терпел. Тем более, что вскоре у себя в комнатах, находившихся над классами, проснулся синьор учитель Колибри. Он расхаживал по квартире в одних кальсонах, был нечёсан, небрит и почёсывал своё тело в самых интимных местах и при этом распевал песни.

— Вот какой лицемерный человек, наш учитель, — прошептал Пиноккио, — сам чешется, где ему заблагорассудится, а стоит кому-нибудь из учеников хоть раз чесануть себя на уроке, как он тут же подлетит и орёт: «Стоять, не шевелиться! Признавайся, подлец, что у тебя: чесотка, вши, блохи или ты месяц не мылся?».

А в другом окне его кухарка плюёт в чашку прежде, чем вытереть её полотенцем и поставить на стол. А после окончания сервировки женщина зычно кричит: «Синьор учитель, завтрак готов», — и садится ковырять в носу.

В общем, Пиноккио нравилось наблюдать за людьми, хотя физически это было не очень-то и легко. Вскоре во дворе гимназии стали появляться ученики, наполняя его шумом и гвалтом, бегая по двору туда-сюда. А Пиноккио, сидя на дереве, выискивал глазами своих врагов и повторял про себя, как заклинание, слова Говорящего Сверчка: «Мы должны знать о них как можно больше. Мы должны знать о них всё». И вот, когда до урока оставалось совсем немного времени, появились и они. Держались парни по-хозяйски, с достоинством. Они не бегали и не играли, а стояли в углу двора, покуривая «в рукав» или лениво прохаживаясь по двору, раздавая всем, кто мешался, пинки и подзатыльники. Вокруг этих троих собралось ещё десяток хулиганов, рангом поменьше, и, видимо, Поджеро был среди них самым влиятельным. Все перед ним выкаблучивали, старались развеселить или угостить чем-нибудь, а он принимал это как должное, милостиво улыбаясь шуткам, и снисходил до принятия даров.

В общем, кое-что Буратино выяснил уже во дворе школы. Но парень понимал, что этого мало, и продолжал сидеть на дереве, даже когда прозвенел звонок и все побежали в класс.

Солнце поднималось всё выше и выше, а наш герой продолжал сидеть на дереве, как ворона какая-нибудь, и мужественно терпел все неудобства. До конца уроков было ещё далеко, и Пиноккио решил слезть с дерева, сходить к колодцу — попить воды. Но в это самое время открылось окно туалета и из него сначала высунулась морда Хитрюги, а затем и он сам. Потом вывалившиеся длинные ноги предваряли выход из окна туловища с беззубой головой. И, наконец, еле пролезая в окно своими плечами, появился сам Поджеро. Троица быстро пересекла двор и скрылась за углом школы. Буратино спрыгнул с дерева и бегом бросился за хулиганами. Вскоре он догнал их и стал следить за ними издалека.

Надо признаться, хулиганы стали казаться ему людьми достаточно любознательными и весёлыми. Первым делом они направились к пруду. Там они сначала подсматривали за купающимися прачками и даже попытались стянуть одежду, что лежала на берегу, но одна из прачек была оставлена специально на этот случай, и она дала им отпор. Потерпев это маленькое фиаско, хулиганы искупались сами. После чего они проголодались и влезли в сад, где нарвали себе яблок, груш и сломали сливу. Ввиду этого им пришлось залепить большим и твёрдым яблоком в глаз хозяина сада, который при помощи маленькой трусливой собачки и палки пытался получить сатисфакцию за причинённый ему ущерб. После вегетарианского обеда пацаны отправились к рынку вдоль железной дороги, где они не отказали себе в удовольствии покидать камнями по окнам проезжающего пассажирского поезда.

Вскоре ребята оказались на рынке, где некоторое время общались с себе подобными. Но ничего на рынке предпринять не могли ввиду появления там того самого полицейского, с которым мы уже знакомы.

Слежка оказалась делом интересным. Чувство опасности будоражило, волновало, это походило на игру, серьёзную игру, но в то же время Пиноккио осознавал необходимость всего этого занятия. А хулиганы и не подозревали, что за ними следят. Сначала они издали наблюдали за полицейским, надеясь, что он уйдёт. Но вскоре пацаны поняли всю тщетность своих надежд и убрались с рынка в направлении церкви.

Пиноккио не мог понять, что они замышляют. А хулиганы вели себя так, словно хотят ограбить алтарь или ризницу. Они не выходили на открытое пространство, передвигались крадучись и всё время озирались. Наконец, двое из них спрятались, а Хитрюга направился к двери храма, но не вошёл туда, а стал рядом с дверью и что-то начал делать. И, очевидно, сделал то, что хотел. В это время из храма вышел служитель и, увидев Хитрюгу, попытался его схватить, но тот кинулся прочь.

— Держите его, — заорал служитель, — он опять кружку для подаяния обчистил!

Кое-кто из слепых попытался его схватить, а один хромоногий даже побежал за ним вслед, но Хитрюга летел, как ветер. Одна нищенка, правда, успела врезать ему по ноге костылём, но это только подзадорило беглеца. Хромоногий нищий продолжал было преследование и, набрав уже неплохую скорость, готов был схватить Хитрюгу, но, страховавший беглеца, Поджеро выскочил и толкнул хромоного так, что тот проехал на боку метра три по мостовой от чего получил разные телесные повреждения. Потом хулиганы скрылись и Пиноккио пришлось приложить усилие, чтобы их догнать.

Пацаны были веселы, видимо, дело удалось. Они с удовольствием вспоминали, как хромоногий нищий кувыркался на мостовой, и смеялись при этом. Причём каждый не преминул упомянуть свои заслуги в этом криминальном деле. Веселясь, они добрались до портовой лавочки, где приобрели две бутылки самого дешевого вина, немного сыра, краюху хлеба и пачку плохих папирос. После чего, покуривая, пацаны направились к морю. Но не в порт, а чуть севернее, вдоль берега, за город. Тут Пиноккио почувствовал, что следить стало сложнее, местность стала открытой, и людей вокруг не было.

«Тут никто и крика не услышит, если меня поймают, даже и могилки не найдут», — размышлял он со страху. Но, как известно, страх — плохой помощник, и Буратино гнал от себя это чувство, продолжая своё дело. А хулиганы, наконец, вышли на чудесный берег моря. Жёлтый песок пляжа был окружён невысокими горами, которые были покрыты кустарником. По склонам этих гор бежал крупный ручей, а на песке посреди этого дивного пейзажа стоял симпатичный сарайчик и лежала лодка.

«Вот здесь их логово, — решил Пиноккио, прячась при этом в кустах на горе, — их бандитский вертеп. А какое красивое место себе выбрали!» А хулиганы тем временем разделись догола, искупались и, взяв из сарая удочки, сели в лодку и стали ловить бычков и другую рыбу. Пиноккио тем временем наблюдал за ними, отвлёкшись от наблюдения всего один раз, чтобы попить водички из ручья.

«Какая хорошая жизнь у этих хулиганов, — с завистью думал он, глядя, как пацаны ловят рыбу, — я бы тоже хотел быть с ними, жаль, что всё так сложилось и мы оказались по разные стороны баррикад». А солнышко тем временем покатилось вниз, к вечеру. А наш герой продолжал занимать свой пост и страшно завидовал пацанам, которые, наловив рыбы, снова искупались и начали готовить себе еду. Они собирались жарить рыбу. Хитрюга вытащил из домика сковородку, Беззубый собрал дров и развёл костёр, только один Поджеро бездельничал. Он отламывал маленькие кусочки хлеба и сыра и запивал их маленькими глоточками вина, совмещая этот процесс с курением. В общем, все были при деле.

Когда рыба начала жариться, а ветерок донёс её запах до Пиноккио, тот чуть не потерял сознание, ему ужас как захотелось рыбки, но усилием воли парень вернул сознание на место и, несмотря на завывания желудка, продолжал наблюдать за хулиганами. А те наслаждались жизнью, они ели рыбу, сыр, хлеб, запивая всё это вином. И пиршество продолжалось до захода солнца. После захода хулиганы собрались по домам. Они были сыты, довольны и слегка пьяны. Пацаны прошли мимо сидящего в кустах Буратино, распевая задушевную песню:

Мы бежали по шпалам, уходя от конвоя,

Ты внезапно упала на вагонном пути.

Я бы отдал полжизни за один только вечер,

Проведённый с тобою, у тебя на груди.

Пиноккио продолжал следить до тех пор, пока они не разошлись по домам. Не смотря на страшный голод, он не поленился выяснить, где живёт главный хулиган Поджеро. И только узнав адрес этого бандюги, Буратино побежал домой.

Как хорошо оказаться дома после долгого дня, где есть хоть один родной человек. А папаша мирно храпел, как убитый. Пиноккио с удовольствием повалился на свой коврик-дерюжку, служивший ему постелью, и подумал: «Теперь я понимаю, что значит отеческий дом. Жалко, что кушать уж очень хочется».

— Ну как прошёл день? — заскрипел из-под комода Говорящий Сверчок.

— Хорошо, — ответил Буратино, поудобнее укладываясь, — только…

— Что только? Не тяни, рассказывай.

— Только ничего такого важного я не узнал, и кушать очень хочется.

— Кушать? — несколько секунд под комодом происходило какое-то таинство, а затем оттуда появилась здоровенная горбушка высохшего хлеба, вся в пыли и паутине. — Возьми сухарик, размочи его в воде, ешь и рассказывай давай.

— Ой, спасибо, — радостно воскликнул Пиноккио.

— Да не ори ты так, а то разбудишь своего недоделанного папашу. А у него неприятности какие-то. Ему кто-то сегодня набил морду. Так что он не в духе.

— Хорошо, — прошептал мальчик, отряхивая сухарь от грязи. Затем сбегал налил в кружку воды, взял шепотку соли и сел к комоду поближе пировать и рассказывать. — Значит так, хулиганы — они и есть хулиганы. Первым делом они сбежали с уроков, потом хотели своровать платья у купающихся прачек, потом подбили глаз садоводу, у которого ограбили сад, потом ограбили кружку для подаяний в церкви, что у рынка, потом отправились за город. Там у них есть сарайчик, приличный и запирается на замок, и лодка есть, а ключ от замка они прячут над косяком. Вот и всё, вроде. Наверное, это мало?

— Не так уж и мало, — как-то зловеще произнесло насекомое.

— Вы полагаете, этого может быть достаточно? — спросил Буратино и очень громко откусил сухарь.

— Потише ты хрумкай сухарями, — зашипел Говорящий Сверчок, — может быть, того, что ты узнал, и достаточно, а, может быть, и нет. А что в этом сарайчике?

— Не знаю точно, сковородка, вёсла, удочка, полбутылки оливкового масла, остатки хлеба, пустые бутылки.

— И всё это они запирают на ключ?

— Да.

— Очень хорошо, — задумчиво произнёс Говорящий Сверчок, — очень даже мило. Всё складывается в твою пользу.

— Правда? А что складывается в мою пользу?

— Всё. Я думаю, мы сможем решить проблему с хулиганами, они нам за всё заплатят, но тебе придётся как следует потрудиться.

— А как это «как следует»? Что мне придётся делать?

— Ограбить лавку галантерейщика Паоло.

— Мамочки! Я, наверное, не смогу, — Пиноккио даже перестал грызть сухарь.

— Прекрати ныть раньше времени. При правильной организации это несложно. Разве что только тебе придётся потаскать ворованное. А его для твоих хлипких плеч будет немало, но делать нечего, — партнёра проверенного у тебя нет, поэтому придётся все делать самому.

— Я боюсь. Знаете ли, синьор Говорящий Сверчок, я когда термос украл, у меня сердце в пятки падало, а здесь целую лавку ограбить.

— Прекрати трусить, что ты как баба. Всё сделаем в лучшем виде, комар носа не подточит.

— Какой ещё комар? — не понял Буратино.

— Слушай внимательно, болван деревянный. Мы аккуратненько грабим галантерейщика, а лавка, надо признаться, у него богатая: там и сукно английское, и перчатки барские. Так вот, мы его грабим и при помощи награбленного уберём хулиганов. Короче, убьём двух зайцев.

— А зайчиков убивать зачем?

— Слушай, дурень, внимательно: завтра ночью ты грабишь лавку Паоло, половину награбленного отнесёшь в сарай к хулиганам, а потом напишешь анонимку в полицию на Поджеро и его дружков, что это сделали они. А половину из награбленного продашь. Вот и всё.

— Легко вам говорить «вот и всё», вы-то под комодом останетесь, синьор Говорящий Сверчок, а мне на дело идти, — захныкал Пиноккио.

— А я, между прочим, из жадности хулиганов не обыгрывал и руки им не резал, и полицейских на них не натравливал, и придумываю, как от них избавиться, не для себя. Если мой план тебя не устраивает — действуй сам, а я умываю лапы.

— Нет-нет, синьор Говорящий Сверчок, не умывайте своих лап, прошу вас, я без вас пропаду. Как же я буду грабить магазин Паоло, если вы не расскажете мне, как это сделать?

— Вот то-то же, — хмыкнуло насекомое, — и чтобы я больше хныканья не слышал. Полная сосредоточенность, жёсткий план — это залог нашего успеха.

— А какой же он будет, этот самый жёсткий план?

— А такой: завтра ты встанешь рано и пойдешь к столяру Антонио и попросишь сделать тебе лестницу для чердака, так как ты решил избавиться от осиного гнезда, которое якобы завелось у вас на чердаке. Платишь ему один сольдо за работу и идёшь на другой конец города к тётке Джульетте, у которой приобретаешь две бутылки виноградного самогона, то есть чачи. Потом ты садишься и пишешь анонимку в полицию. Затем ты идёшь в скобяную лавку, покупаешь пергамент и столярный клей. По дороге оттуда ты заглянешь в лавку Паоло, тщательно всё там осмотришь и запомнишь, что где лежит.

А ночью ты ограбишь лавку, половину сворованного отнесёшь в сарай к хулиганам, а утром подбросишь анонимку. Полиция схватит хулиганов, а ты с половиной награбленного останешься на свободе и будешь спокойно ходить себе в школу.

— Ой! — восхитился мальчик. — Как красиво вы всё это описали, просто прелесть какая-то.

— Ты раньше времени не восхищайся, а лучше поспи. Завтра будет тяжёлый день. Так что выспись как следует.

— Хорошо. Спокойной вам ночи, синьор Говорящий Сверчок.

— И тебе спокойной ночи, парень.

Пиноккио сразу же заснул, чтобы набраться сил для завтрашнего дня.

Глава 10

Хлопоты, или странный разговор с Антонио

Утром рано, согласно плану Говорящего Сверчка, Пиноккио встал и огородами добрался до домика мастера Антонио.

— А не рано ли я пришёл? — спрашивал Буратино самого себя. — А вдруг мастер ещё спит?

Но волновался он напрасно, на то они и мастера, чтобы вставать с первыми лучами солнца, не то, что эти музыканты-шарманщики. В общем, в мастерской вовсю кипела работа. И Буратино постучал в дверь.

Шум работы стих, и из-за двери донеслось:

— Кто там?

— Синьор Антонио, это я, ваш сосед, — произнёс Пиноккио.

— Боже мой, Боже мой, какой ещё сосед? — испуганно забормотал мастер. — Не вы ли это, синьор Карло?

— Нет, синьор, мастер Карло — это мой отец, а я — Пиноккио Джеппетто.

Дверь слегка приоткрылась, и в щель Буратино увидел красный нос.

— А, — сказал мастер, разглядывая парня, — так это вы — сынок почтенного синьора шарманщика?

— Да.

Дверь открылась полностью, и, пропуская Буратино в дом, мастер сказал:

— Входите, юноша, входите. Уж простите меня, старика, что держал вас за дверью. Это хорошо, что вы пришли, мы, соседи, должны поддерживать отношения. Не хотите ли кофе или чаю?

Буратино, конечно, хотелось кофе или чаю, правда, он не знал, что выбрать, так как не пробовал ни того, ни другого. Тем не менее он отказался, ведь у него было так много дел:

— Нет, спасибо, синьор мастер, я к вам по делу.

— Неужели? — мастеру стало не по себе. «Бог его знает, что ожидать от этой семейки?» — подумал он и спросил: — А какое же дело, мой юный друг, привело вас ко мне в столь ранний час?

— Знаете ли, меня волнует мой чердак, — и тут у Буратино зачесался лоб, и он его почесал, — мне кажется там много лишнего, надо бы с ним разобраться.

Мастер Антонио с удивлением посмотрел на мальчика, и, если бы Буратино не чесал лоб, он бы ничего такого и не подумал, но это почёсывание натолкнуло Антонио на мысль, что юноша использует слово «чердак» в молодёжном смысле.

— А у вас, я думаю, — продолжал Буратино, — чердак в порядке?

— У меня? — переспросил Антонио и подумал: «Кажется, у этого парня и вправду чердак не в порядке, если он с этим вопросом пришёл к столяру». — У меня вроде бы в порядке, правда, пошаливает иногда к перемене погоды.

— Пошаливает? — удивился мальчик. — К перемене погоды?

— Да, — сказал Антонио, — это, я думаю, после тюрьмы, там, знаете ли, сквозняки и спину иногда ломит. А как дождик собирается, так и чердак, как вы изволите выражаться, начинает гудеть.

— Гудеть? — Пиноккио с подозрением посмотрел на мастера. — А может, там у вас осы живут?

— Осы? — в свою очередь удивился мастер.

— Да, дикие осы. У меня-то точно живут, у них там гнездо, — заявил мальчик, — они у нас по двору так и шныряют.

— Так они у вас прямо там живут? — мастер показал как-то неуверенно не то на свою голову, не то на потолок.

— Ну да, там и живут, и очень, скажу вам, злобные существа, — зачем-то врал Буратино, — я их оттуда выгнать хочу, да и всякий хлам повыбрасывать, а то он места занимает много, а толку от него мало.

'А мальчик, кажется, серьёзно болен, у него что-то с головой. Надо же, с чего это он решил, что у него в голове осы? — подумал мастер и сказал:

— Ну, вы не расстраивайтесь так, мы живём в цивилизованное время и, я думаю, что есть специалисты, которые вам смогут помочь. А если даже и не смогут, то ничего страшного, некоторые люди живут с навязчивой идеей спасти мир или, к примеру, что они — Наполеоны.

«Ой, ой, — подумал Пиноккио, — а дядечка, кажется того… С головой не дружит, я ему про ос на чердаке, а он мне про Наполеонов. Надо быть с ним поосторожнее, а то вон у него на верстаке какой здоровый молоток лежит, как бы он не разгорячился».

— Да вы не волнуйтесь, синьор мастер, — вкрадчиво начал Буратино, — я ничего такого не имел в виду. А то знаете как получается: разговаривают два приличных человека про ос и ненароком один другого обижает словом, абсолютно не желая этого. А обиженный, не разобравшись, что к чему, хвать молоток и обидчика по башке. Тот и умер. А кому это надо? А всё из-за чего? А всё из-за того, что два приличных человека просто друг друга не поняли. Вот, к примеру, вы меня понимаете?

«О-о, да у него, кажется, бред начинается, — подумал мастер, — и про молоток он зачем-то начал говорить, нервный он какой-то, как бы чего не вышло. А чего же ему не быть нервным, если папаша пьёт, не просыхая. Результат налицо: вон у него нос какой — сплошная деградация. Наследственность!».

Так размышляя, синьор Антонио, стараясь не делать резких движений, приблизился к молотку, аккуратно взял его и спрятал за спину.

— Конечно, я вас прекрасно понимаю, синьор Джеппетто-младший, — сказал столяр, — а может, вам водички дать? Холодненькой?

«Мамочки, — со страхом подумал Буратино, — это зачем же он молоточек за спину прячет. Кажется, он буйный. Говорит, что понимает меня, водичку предлагает, а я сейчас только отвернусь, он мне голову и расшибёт, как орех. И надо ж, какой хитрый, встал около двери. Ой, как страшно!». Думая так и продолжая дрожать от страха, Пиноккио огляделся и увидел стамеску, та лежала рядом, и мальчик взял её в руки, делая вид, что хочет рассмотреть инструмент.

— Нет, спасибо, синьор мастер, водички мне пить не хочется чего-то, — сказал Буратино, сам большим пальцем пощупал, остра ли стамеска, и при этом покосился на мастера.

«У, как зыркает, убийца. Ну, вылитый убийца. И стамеску на остроту проверяет. Господи и пресвятая Дева Мария, спаси и сохрани. Маленький какой, а сразу видно — злобный, — подумал мастер и потихоньку двинулся к двери, — в случае чего сбегу и позову людей».

— А что же вы от меня хотите, раз не воды? — спросил Антонио, передвигаясь в сторону двери.

«Всё, путь отрезан, убьёт. Это и ежу понятно, убьёт. Зря я, кажется, от воды отказался. Да кто же знал, что он так обидится, — подумал мальчик и двинулся к окну, как бы ненароком выставив стамеску вперёд, — в случае чего разбиваю окно и бежать отсюда».

— А знаете, — сказал он, — я хотел попросить сделать мне лестницу. Я бы вам заплатил сольдо.

«Вишь-то, как он со стамеской управляется, — со страхом думал синьор Антонио, глядя, как Пиноккио выставил инструмент вперёд, — видать, не впервой ему таким инструментом орудовать. Просто живопыра какой-то, людоед. Вот дал Бог соседей: один бандит-пьяница, а другой и вовсе убийца».

— А какой же длины вам нужна лестница?

— Да чтобы до чердака доставала.

— До чердака говорите? Где осы живут? — уточнил мастер медленно и внятно.

Он старался, как и Буратино, не делать резких движений и не шуметь. Весь их разговор протекал тихо, а движения были плавны. Сторонний наблюдатель мог бы подумать, глядя на них, что два этих человека танцуют какой-то медленный балет. Несмотря на то, что оба говорили тихо, собеседники прекрасно слышали друг друга и видели тоже хорошо, так как каждый внимательно следил за малейшим движением оппонента.

— Так значит, чтобы достала до вашего, так сказать, чердака? — уточнил мастер.

— Ну да, до чердака.

— То есть высотою лестница должна быть один метр?

— Ну, зачем же один метр, мы же с папой не в землянке живём.

— Ах, ну да, не в землянке, — столяр покачал головой, как бы соглашаясь, — а сколько же метров должно быть в лестнице?

— Ну, метра три, как минимум, — произнёс Буратино и подумал: «Совсем старик из ума выжил, как же мне отсюда убраться живым?»

«О, да этот шкет считает себя трёхметровым великаном, — думал столяр, — чёрт с ним, сделаю ему хоть четырёхметровую лестницу, лишь бы убрался отсюда или хотя бы стамеску положил».

— Как пожелаете, синьор сосед, хотите три метра — сделаю три. А почему бы вам в таком случает стамесочку не положить. Зачем она вам? — спросил синьор Антонио.

— А зачем же вам молоточек? — в свою очередь поинтересовался Буратино.

— Так я им работаю, — ответил столяр.

«Представляю, как ты им работаешь, мясник», — подумал Буратино и произнёс:

— А зачем же вы его за спину прячете?

— Да я его и не прячу вовсе, — ответил мастер и решил действительно достать его из-за спины, но как назло то ли от нервности ситуации, то ли от дрожания рук он его выронил, и молоток, пролетев немного, упал между ним и мальчишкой.

На секунду в комнате повисла гробовая тишина. И мальчик, и мастер замерли в положении боевого нейтралитета: я не двигаюсь, пока ты не двигаешься, я не стреляю, пока ты не стреляешь. Но бесконечно так продолжаться не могло. У кого-то должны были сдать нервы. Они оба вращали зрачками, следя друг за другом и одновременно высматривая молоток. Синьору Антонио ещё приходилось следить и за стамеской. Наконец, нервы у старика не выдержали, и он кинулся на пол за молотком. Пиноккио понял: развязка близка, и она будет кровава. Поняв это, он заорал:

— А-а-а, не позволю, — и головой вперёд, с разбегу, кинулся в закрытое окно.

Выбив его вместе с рамой и отбежав на безопасное расстояние, он закричал:

— Синьор Антонио, я на вас надеюсь. Лестница мне нужна к вечеру. Я к вам за ней зайду.

— Не извольте беспокоиться, синьор сосед, и заходить ко мне нет никакой необходимости, я её сам вам доставлю, и причём бесплатно, — крикнул в ответ столяр, выглядывая в ту дыру, которая некогда была его окном.

— Заранее спасибо, — крикнул Буратино, — приятно иметь такого хорошего соседа, как вы.

— А уж мне как приятно, кто бы знал, — отвечал Антонио, оглядывая остатки оконной рамы.

Пиноккио вернулся домой. Отца уже не было. И поэтому он по-хозяйски улёгся на кровать.

— Ну что? — спросил Говорящий Сверчок. — Заказал лестницу?

— Заказал.

— А стамеску зачем у мастера спер?

И вправду, мальчик до сих пор сжимал стамеску в руке.

— Не знаю, я её не спирал, просто в руках завертел.

— Не надо в руках заверчивать, — предостерёг Говорящий Сверчок, — тем более какую-то дурацкую стамеску. Завертел бы хоть что-нибудь путное, а то стамеску.

— Я не специально.

— Всё равно верни. У тебя должна быть безупречная репутация.

— Хорошо, только мне с ним не хочется видеться лишний раз.

— Почему? — удивился Говорящий Сверчок.

— Ну не знаю, странный он какой-то. Чепуху какую-то несёт. С молотком не расстаётся.

— Чепуху и ты в его возрасте нести будешь, а молотком он работает, и причём мастерски.

Пиноккио поёжился от страха, представляя, как мастерски может работать молотком этот человек.

— Ладно, я верну ему его стамеску, положу её на порог, он сам найдёт.

— Вот и славно, а теперь приступим ко второму пункту нашего плана.

— А какой у нас второй пункт?

— Иди к самогонщице Джульетте и купи у неё две бутылки самой дешёвой чачи. Вот и весь второй пункт.

— Хорошо, уже иду.

— Кстати, не давай ей больше одного сольдо, а если попытается тебя обдурить — громко ори, что пойдёшь в полицию.

— Понял.

— А если спросит, зачем тебе самогон, скажи, что для отца, но не говори, кто твой отец, а то она не даст — он наверняка ей должен. Ну, иди.

И парень пошёл. Он не знал где проживает тётка Джульетта, но язык, как говорится, до Киева доведёт. И чтобы язык довёл до Джульетты, он подошёл к одному почтенному синьору в порванной шляпе и в одном правом ботинке. Под глазом у синьора красовался здоровенный синяк.

— А не скажет ли мне многоуважаемый синьор, как мне добраться до досточтимой синьоры Джульетты? — вежливо спросил Пиноккио.

— Это какая Джульетта? Не самогонщица ли? — как-то невежливо осведомился синьор в одном ботинке.

— Она самая.

— Какая же она «досточтимая»? Жаба она визгливая, — ответил синьор с синяком и чуть тише добавил, чтобы никто не слышал, — вот возьму где-нибудь кол и всю морду ей в кровь изобью.

— Тем не менее, подскажите, как мне её найти, — не унимался Буратино.

— Уйди по-хорошему, а то я и тебе разобью, ишь, тоже мне нашёл «досточтимую», урод носатый, — продолжал злиться одноботиночный господин.

— Хорошо, извините, — произнёс Пиноккио и решил спросить у кого-нибудь другого, но в это мгновение человек с синяком окликнул его, резко изменив тон на доброжелательный:

— Эй, парень, а зачем она тебе, эта некультурная женщина?

— Я хотел купить у неё самогон.

— Вот как? — синьор даже как будто обрадовался. — Самогон говоришь? А я думал, ты просто так болтаешься, как какой-нибудь дурак-бездельник, и от нечего делать занятым людям вопросы задаёшь.

— Нет, нет, я по делу, — уверил его Пиноккио.

— Ну, раз так, то я, конечно, тебе помогу, несмотря на свою занятость, я даже тебя к ней провожу.

— Синьор, а чем же вы так заняты? — удивился Пиноккио. Он, если честно, даже и не подозревал в этом синьоре занятого человека.

— Ну, знаешь ли, я — очень занятой человек, с самого утра хожу туда-сюда, дела всякие делаю. Мне ещё надо встретиться со многими уважаемыми людьми, с золотарём Бонди. Не знаете такого?

— Нет, — признался Буратино.

— Ну а извозчика Моретту?

— Тоже нет.

— Вы в нашем городе, видимо, недавно? Потому что извозчика Моретту в нашем городе знают все. Ну, ничего, я вас выведу в свет, и вы вскоре обзаведетесь приличными связями. А знаете, какие у меня связи! — человек с синяком даже поднял палец вверх, чтобы Пиноккио проникся всей серьёзностью его связей. — Это вам не обормоты какие-нибудь, а люди самые что ни на есть уважаемые.

— Хорошо, я вам буду очень признателен. А не могли бы вы мне сказать, где ваш второй ботинок? — вдруг спросил мальчик.

— Что? — не понял синьор и посмотрел себе на ноги. — Ботинок?

— Ну, да, ботинок, ведь у вас всего один ботинок, а где второй?

— Ах, ну да. Дружище, в наших кругах принято простое общение, у нас без церемоний. Вы уж не взыщите, но теперь я буду обращаться к вам на «ты». А ты обращайся ко мне как и прежде.

— Хорошо, но где же ваш второй ботинок?

— Понимаешь, я настолько занят, что даже не могу вспомнить, где его оставил. Но это не страшно, я без ботинка провожу тебя к Джульетте.

Но Пиноккио не торопился. Он продолжал разглядывать этого типа, не скрывая подозрения. Мальчик первый раз в жизни не верил человеку.

— Ну, что, идём? — не унимался синьор с синяком.

— А синяк у вас откуда? — спросил Пиноккио.

— Ну, а то ты не знаешь, — ответил господин из «общества», — кажется, об дверь треснулся или с лестницы упал, точно не помню.

— Какая досада, — посочувствовал Буратино, — и шляпу, наверное, порвали об лестницу?

— Конечно, об лестницу, — раздражённо произнёс синьор, — ну, так мы что, идём или будем здесь торчать?

— Нет, я с вами не пойду, — твёрдо заявил Пиноккио, — я вам не доверяю.

— Ты? Мне? Да ты кто есть? Кто ты такой, чтобы не доверять Джузеппе Фальконе? — синьор в одном ботинке, видимо, сильно разозлился. Он даже сжал кулаки. — Я тебя сейчас на части порву.

— Полегче, синьор, — не очень-то испугался Буратино, признаться он даже сам этому удивился, но страха не было, — я бы не советовал вам так кипятиться, а то можно попасть в неприятности.

— Неприятности? — спросил синьор Джузеппе, и его кулаки разжались. — А что ты имеешь в виду? Ты мне что, угрожаешь?

И тут Буратино сделал первый серьёзный и осознанный поступок в своей жизни. Он взял и своим деревянным башмаком наступил синьору на пальцы свободной от ботинка ноги. Вернее, даже не наступил, а прыгнул и попал каблуком.

— О-о! — воскликнул синьор Джузеппе Фальконе и запрыгал на одной ноге, вторую болезную схватив обеими руками. — Я тебя сейчас убью! Не вздумай даже бежать!

— А я и не бегу, — нагло заявил Пиноккио, — стою и жду вас, синьор Фальконе. Впрочем, никакой ты не синьор, а самый что ни на есть фуфлыжник. Ну, что, ты всё ещё хочешь порвать меня на части?

— Подожди-подожди, — пообещал синьор Фальконе, я вот возьму кол и башку-то тебе разобью, — но прозвучало это не очень убедительно.

— Да не возьмёшь ты никакой кол, — сказал Пиноккио с усмешкой, — сейчас ты проводишь меня к Джульетте и укажешь её дом.

— Вот ещё. Я что, нанимался в поводыри ко всяким соплякам? У меня дел и так по горло. Я сейчас вообще повернусь и уйду.

— Попробуй, — с угрозой произнёс Буратино.

— А что ты мне сделаешь?

— Скажу папаше, и загремишь за решётку, забулдыга.

— А кто твой папаша? — синьор Джузеппе совсем скис.

— Узнаешь, — пообещал Пиноккио.

— Ты — очень злой мальчик.

— Ответь мне, Джузеппе, а что ты задумал, когда узнал, что я иду к Джульетте за самогоном? — Буратино даже прищурился, первый раз в жизни мальчик злился, и это чувство было очень интересным, оно так будоражило его.

— Да ничего, я так, просто…

— Отвечать! — зашипел Пиноккио сквозь зубы.

— Ну, я хотел отпить у тебя чуть-чуть самогона.

— А точнее, отнять у меня всю выпивку, которую я куплю, так?

— Ну, не-е, — замялся Джузеппе, — что же я — бандит какой-то?

Буратино даже сплюнул от презрения и сказал:

— Ладно, пошли, бандит.

— А вы мне дадите чуть-чуть отхлебнуть? — Фальконе снова перешёл на «вы». — А то, знаете ли, вся душа горит, — для убедительности Джузеппе почесал волосатую грудь в том месте, где у всех остальных под пиджаком находится рубашка.

— Да, — пообещал мальчик, — но немного. Как говорят китайцы: «Не давайте человеку рыбу, научите её ловить».

— Я рыбу не люблю, кости в ней, — сказал Фальконе.

— Пошли к Джульетте, — произнес Буратино.

Они отправились в путь и вскоре Джузеппе указал рукой на покосившуюся хибару:

— Вон дом Джульетты, я туда не пойду, а то у неё оба сынка, ну такие дегенераты, что и убить могут, я же им денег должен.

— А ты знаешь, где находится гимназия? — вдруг спросил Буратино.

— Ну, знаю.

— Так вот, я жду тебя около гимназии в три часа ночи. Будь с тележкой и двумя мешками.

— Это ещё зачем? — удивился Фальконе.

— Денег заработать хочешь?

— Конечно, хочу, а сколько?

— Короче, ночью в три у гимназии, — произнёс Буратино и пошёл.

— Эй, синьор, — окликнул его Фальконе, — а где взять тачку?

— Позаимствуй у угольщиков на шахте. У них там добра хватает, а к утру отвезёшь все обратно.

— Хорошо, — согласился Джузеппе.

— Тогда в три около гимназии.

— Вы сами хоть придите? А то буду стоять, как дурак, ночью с телегою и мешками, а вы не явитесь.

— Явлюсь.

«С какими болванами приходится работать, — думал Буратино, — ему ничего доверять нельзя, всё придётся делать самому». С этими мыслями парень открыл калитку и на убогом дворике увидел толстую женщину, которая по количеству бородавок вряд ли уступала знаменитому африканскому бородавочнику.

— Синьора Джульетта? — вежливо спросил он.

— А тебе-то что? — ответила обладательница бородавок.

— Мне выпивки.

— Выпивки? Всем выпивки, а деньги у тебя есть? А то шастают тут всякие нищеброды и шантрапа, а денег не имеют, — говоря это, тётка взяла жиденькую метлу и стала делать движения, смысл которых означал: я тебя в упор не вижу, а подметаю двор.

— Денежки у меня есть, — Пиноккио достал из кармана монетку и повертел её перед бородавчатым носом женщины.

— Украл либо, — сообразила тётка, и в её глазах появился алчный блеск, — Серджио, Фернандо, идите сюда, лоботрясы. Ну-ка, схватите этого вора, он деньги украл.

Из дома тут же появились две детины, физиономии которых не омрачала печать интеллекта. Они послушно двинулись к мальчишке, разминая кулаки. Парни были огромными. Тут кто угодно испугался бы, но как ни странно, Пиноккио проявил выдержку и заорал, что было сил, вкладывая в крик всю уверенность, какая у него была:

— А, ну, стоять на месте, дауны низколобые, а то будете иметь дело с полицией!

Оба дебила послушно встали и уставились на мать, ожидая нового приказа. Но Пиноккио решил не упускать инициативу и, уже обращаясь к Джульетте, произнёс:

— Ну, ты, мурло дикобразье, давай-ка шевели своим толстым задом и по-быстрому принеси мне две бутылки самой дешёвой чачи, а не то будешь иметь счастье лицезреть синьора околоточного и отведаешь добрых полицейских дубинок.

— Мама, — произнёс один из сынков, — лучше дайте ему чачи и возьмите деньги, а то эти полицейские дерутся, чисто волки.

— Помалкивай, губошлёп, — обрезала мамаша сына, — а вы, маленький носатый синьор, больно грозный, ну да ладно. Давайте ваши деньги, сейчас вынесу вам выпивку.

— Нет, сначала вынеси выпивку и два сольдо сдачи. И побыстрее.

— Вот какие злобные бывают… — дальше Буратино не расслышал, так как Джульетта скрылась за дверью.

Он сам стал внимательно рассматривать двоих бугаёв-сынков и заговорил с ними:

— А вы, я смотрю, крепкие ребята!

— Это да, — согласился один, — мы ужас как сильные.

— Мы вдвоём, — заявил второй, — за день ведро лукового супа съедаем и ещё макарон, и ещё хлеба.

— А картошки сколько! — подхватил первый.

— Вы прямо как Ламе Гудзак или Пантогрюэль какой-то, — восхитился Буратино.

— Мы никаких гудзадов не знаем, — ответил один из братьев, — но на нашей улице больше нас никто сожрать не может.

— А мясо любите?

— У-у, — в один голос произнесли братья и даже прищурились оба от восторга, — ужас как любим, да где его взять, оно нынче дорого.

— Ну, жрать-то понятно, — задумчиво произнёс Буратино, — а вот как насчет подраться?

— Это запросто, — сказал один.

— Раз плюнуть, — добавил другой, — как-то мамаша зазевалась один раз, так мы у неё две бутылки чачи и стянули, выпили и всю улицу погоняли.

— И ещё троим полицейским досталось, — уточнил первый.

— А ещё сортир у скорняка разнесли.

— А ещё…

— Хватит болтать, — появилась из дверей мамаша, — вот ваша выпивка, маленький носатый синьор, гоните мне мою монету.

Пиноккио взял две бутылки, но деньги отдавать не торопился:

— Сдачу, — напомнил он.

— Нате, — Джульетта протянула ему два сольдо, после чего тот отдал ей деньги.

— Надеюсь, все остались довольны? — спросил он.

— Куда там, а дикобразьей мордой кто меня обзывал? — вспомнила Джульетта.

— Приношу свои извинения, мадам, и готов засвидетельствовать своё почтение — сказал Пиноккио, чем немало польстил даме.

— Ой, — охнула та от такой галантности и покраснела от удовольствия.

— Парни, — продолжал мальчик, обращаясь уже к сыновьям, — а могу ли я обратиться к вам, когда мне нужно будет намять кому-нибудь бока, за пару сольдо?

— Только скажите кому, переломаем рёбра за пару сольдо, — заверили парни.

— Уж за пару сольдо мы расстараемся.

— Буду иметь вас в виду, — пообещал Пиноккио.

— А как же нам вас величать? — поинтересовался один из них.

Пиноккио остановился у калитки, и его насмешливые и нагловатые глаза оглядели всю семейку, его большой рот растянулся в благородной усмешке, и чётко выдержав паузу, парень сказал:

— Зовите меня Буратино.

— Какое редкое имя, — удивлённо и даже восхищённо произнёс один из братьев, глядя вслед уходящему мальчику.

— Видать, благородный синьор, — согласился другой.

— Свинская носатая морда, — вставила Джульетта, — чтобы он сдох, носатый дьявол.

Они ещё о чём-то поговорили, а Пиноккио тем временем вернулся домой.

— Вот, — сказал он, выставляя на комод бутылки.

— Ну и как всё прошло? — спросил Говорящий Сверчок.

И мальчишка всё ему рассказал: и про мамашу, и про её сынков, и про Джузеппе Фальконе. Сверчок выслушал его внимательно, потом некоторое время молчал — думал — и наконец заговорил:

— В общем, я не уверен, что ты поступаешь правильно, беря в дело этого идиота Джузеппе, он же никудышный человек, трус, подлец, слабак, дешёвка. Случись какая неприятность, он ведь всё расскажет. Мало того, этот придурок всё расскажет, даже если ничего и не произойдёт, а просто из пустого пьяного бахвальства, сидя где-нибудь в трактире, будет трепать языком.

— А что же делать? Отказаться? — Буратино даже немного раскис от расстройства. — Но ведь мне будет не под силу перетащить всё украденное на берег моря.

— Отказываться, может, и не надо, — задумчиво произнёс Говорящий Сверчок, — но тогда этого болвана надо будет обмануть и напугать. Причём напугать так, чтобы он умер от страха и не то, что рассказывать, чтоб даже вспоминать боялся. Сможешь его так напугать?

— Попытаюсь.

— Хорошо, а теперь к делу. Видишь эту маленькую баночку? — Говорящий Сверчок потряс перед носом Пиноккио аптечным пузырьком.

— Вижу. И что же это?

— Это волшебное средство, называется клофелин.

— Да, и звучит как-то по-волшебному, — восхищённо произнёс Пиноккио и повторил: — Клофелин! А что это там?

— Это чудодейственный эликсир сна. Стоит капнуть в любую выпивку и человек, её сожравший, не проснётся часов десять, хоть за ноги его вешай.

— А зачем нам этот эликсир?

— Дубина, возьми и откупорь обе бутылки. Возьми пузырёк и капни в каждую по пять-шесть капель.

Мальчик сделал всё, как сказало насекомое, но рука его дернулась, и он чуть-чуть пролил эликсир на стол.

— Ну что за безрукий дурень, — забормотал Говорящий Сверчок, — надо же столько пролить. Эту вещь только по рецептам выдают. Это тебе не кокаин какой-нибудь. Аптекарь за него расписывается в специальной книге, которую полиция проверяет. А он льёт его, словно морфий какой-нибудь.

— Извините, синьор Говорящий Сверчок, — смутился Пиноккио.

— Запечатывай бутылки и поставь под кровать, а то, не дай Бог, припрётся твой папаша, так выжрет обе.

Мальчишка сделал это и спросил:

— А что у нас дальше по плану?

— Дальше по плану у нас анонимка. Писать ты толком не умеешь, но анонимщики пишут только печатными буквами. Так что садись, пиши.

Мальчик вырвал лист из тетрадки, взял огрызок карандаша и сел к столу.

— Пиши: 'Довожу до вашего сведения, синьор околоточный, что трое громил-хулиганов во главе с известным громилой Поджеро сегодня в ночь грабили магазин галантерейщика Паоло и свезли награбленное в свой сарайчик, что у ручья, рядом с морем, севернее города.

Аноним'.

— Написал?

— Написал, — отрапортовал мальчик.

— Ну-ка, дай я её прочту, — Говорящий Сверчок взял бумагу и минуту её изучал. — Сколько ошибок и ни одной запятой. Впрочем, анонимщики — люди не шибко грамотные, поэтому оставим всё как есть и перейдём к следующей части нашего плана. Иди в скобяную лавку, купи пергамент и столярный клей.

— Хорошо, — сказал Буратино и пошёл в скобяную лавку.

Через полчаса он вернулся с покупками.

— Молодец, — сказал ему Говорящий Сверчок, — всё идёт по плану. Следующим номером нашей программы, так сказать, будет осмотр места преступления, как говорят военные, проведём рекогносцировку.

— Ой, а что это?

— То есть разведку на местности. Тебе надо обратить внимание на маленькое окошко под потолком, оно всегда в жару открыто и создаёт в лавке сквозняк, чтобы приличные господа не потели. На это окошко ставни на ночь не ставят, как на большие, считают, что в него никто не влезет. К тому же внутри лавки всегда ночует сторож, дед Пискони.

— Ой, а как же я смогу обчистить лавку, если там будет сторож? А вдруг я его разбужу. Ой, что-то мне страшно, синьор Говорящий Сверчок. А ружье у него есть?

— Прекрати скулить, ты что же думаешь, что я собрался тебя убить? Для кого мы, по-твоему, самогонку приготовили, для меня что ли?

— Значит для сторожа, — догадался Буратино, — а вдруг он его пить не станет?

— Ты совсем не знаешь жизни, парень, если думаешь, что дед Пискони откажется от халявного самогона, — успокоило парня насекомое, — если Пискони не возьмёт бутылку, я публично признаю себя ослом.

— А вдруг бутылку он возьмёт, а самогон не выпьет? — не успокаивался Пиноккио.

— А ты в окно заглянешь, если он будет валяться на полу, а его ноги будут на стуле, значит можно работать, это верный признак, что Пискони пьян в стельку.

— Это почему ноги у него будут на стуле, а сам он на полу? — удивился Буратино.

— Потому что он так вставляет грыжу, а грыжа у него, по необъяснимой медицинской причине, всё время выпадает в пьяном виде.

— Ну что ж, с этой грыжей мне всё ясно. А если он не будет валяться с ногами на стуле?

— Тогда тебе лучше не соваться, а то, не приведи Бог, он пальнёт в тебя с своей дурацкой берданки.

— Так значит, ружьё у него всё-таки есть? — похолодел Буратино.

— А что ж, по-твоему, сторожа на работу с рогатками ходят?

— Я не знаю с рогатками или нет, но что-то мне уже не хочется грабить галантерейщика.

— Трус! — констатировало насекомое.

— Но ведь вы мне сразу не сказали, что у сторожа есть ружьё.

— Какие мелочи.

— Ага, мелочи! Между прочим, от этих мелочей в головах людей бываю лишние большие дырки.

— У людей, у которых есть голова вообще, лишних дыр в этой самой голове, как правило, не бывает, потому, как они эту самую голову не суют куда не надо. Ну, а для тех, у кого не голова, а утолщение шеи, лишняя дырка в голове мозгов не уменьшит. И если ты будешь разумно пользоваться своей головой, никакой сторож, даже с самой большой берданкой, тебе не страшен.

— Что-то я ничего не понял, что вы сказали, синьор Говорящий Сверчок. Тем не менее мне всё ещё страшно.

— Нытик! — обозвало парня насекомое.

— Да-а, — всхлипнул Пиноккио, — нытик, а вдруг этот грыжный дедушка пальнёт в меня из дробовика? И всё, конец моей юной жизни.

— Ну, тогда не грабь магазин, сиди дома под кроватью, а иначе, рано или поздно, тебя всё равно найдут хулиганы, и тогда твоей юной и бестолковой жизни придёт настоящий конец.

— Я, конечно, пойду, — вздохнул Буратино, — но как мне всё-таки не хочется получить добрую кабанью пулю в живот или порцию кругленьких картечин в голову.

— Болван, а для чего, ты думаешь, я тратил драгоценный клофелин?

— А вдруг?..

— Никаких вдруг. Иди и смотри магазин, и внутри осмотри, и снаружи, только не маячь там долго. Присмотри, что брать и как отпереть замки изнутри.

И Буратино пошёл. Он без труда нашёл самый шикарный магазин на улице и остановился около него. А магазинчик, сразу видно, процветал. Казалось бы, откуда на этой улице бедняков клиенты для такого торгового заведения. Но синьор Паоло был известный ловкач, и о его магазине знал весь город. Товары здесь были неплохие, а цены весьма умеренные, что объяснялось близостью порта и связями синьора Паоло в контрабандных кругах. Ко всему прочему, владелец магазина был женат на дочери главного таможенного инспектора города, отчего его дела шли в гору, о чём свидетельствовал весьма необшарпанный вид здания, в котором размещался торговый зал. А внутреннее убранство и вовсе было на высоте. Там даже был ковёр и стеклянная витрина.

В общем, роскошь такая, что Буратино поначалу побоялся туда войти в своих деревянных ботинках и первым делом пару раз обошёл вокруг дома. Он осмотрел здание и первым делом уделил внимание маленькому окну, о котором говорил сверчок. А потом Пиноккио увидел, что у входа в магазин остановился извозчик и из коляски вышла прекрасная дама. Она была вся в белом. Ой, до чего же красивая была эта дама. И платье у неё белое, и шляпа у неё белая, и даже зонт белый, хотя дождя не было. А следом за дамой из коляски выпорхнуло существо и вовсе красоты нечеловеческой, девочка-красавица. И тоже вся в белом, и тоже с белым зонтом. А нос у девочки был красоты неописуемой, курносый-прекурносый, а глаза карие, как жареные каштаны, а волосы, как глаза, и завиток виноградной лозой вьётся из-под шляпы.

У мальчишки даже дыхание прекратилось от такой красоты невиданной. Он стоял, слегка покачиваясь, открыв рот и глазея на это чудо, вышедшее из коляски. Девочка тоже его заметила, но, кажется, её реакция была несколько иной, чем у Буратино. Этот носатый мальчик явно не покорил её девичьего сердца. Девица наморщила свой очаровательный носик, глядя на него, как будто увидела что-то отвратительное, и сказала матери:

— Маменька, гляньте, как на меня таращится вон тот босяк, глазищи вылупил, неровён час, бросится и укусит. Мамаша, может быть, он бешеный?

— Не мели чепухи, дурища. А если ты будешь всяким босякам глазки строить, то всё кончится, как в прошлый раз, когда в тебя такой же босяк помидором запустил, так на сатиновом платье пятно во весь зад, отстирать до сих пор не могут. А всё потому, что тебе захотелось такому же босяку язык показать.

— А что я виновата, мамаша, что они на меня так зыркают?

Так, щебеча между собой, две красавицы скрылись в магазине, а мальчик остался на улице, и горечь поселилась в его сердце, и почувствовал он себя действительно босяком в своих огромных штанах и деревянных ботинках. И разные мысли, глупые и не очень, пчёлами закружились у него в голове, а одна больше всех: «Вот выучусь в гимназии, в университете, пойду на инженера, а может, даже на судью или на портового подрядчика. И будет тогда у меня своя коляска, и я в ней буду ездить целыми днями, да дорогие папиросы курить. А она меня увидит и скажет: „Ах, что это за знатный синьор-вельможа, давайте с вами знакомиться“. А я ей: „Ах, уйдите, а то кони вас потопчут, и платье у вас всё в помидорах. Недосуг мне с такими босячками помидорными знакомиться“. И поеду я дальше дымить папироской, а она останется стоять огорчённая, и в её каштановых глазах будут стоять слёзы, а я с ней буду холоден и жесток».

Но врал себе парень, ой, врал. Все мы врём себе время от времени. А стоит поманить нас тоненьким пальчиком с острым крашеным коготком, и бросаем мы свои дорогие папироски, и выскакиваем из своих колясок, и дверцы открываем, и пятен никаких не видим ни на платьях, ни на репутации этих кареглазых существ. И пошёл Буратино в магазин. И попал туда вовремя, так как приказчики и продавцы рассыпались в любезностях перед прекрасными дамами и на Пиноккио даже внимания не обратили. Смотри, пацан, что, где плохо лежит, да как замки открываются. Так нет, он один раз на замок глянет, два раза на девочку, один раз на товары и опять же на неё. А та даже взглядом не одарит, изредка только скосит свой карий глазок, чтобы узнать, таращится на неё босяк или ушёл. И видя, что ещё таращится, улыбнётся сама себе, вся из себя гордая и неприступная.

И пошёл Буратино домой весь грустный, штаны сзади мешком висят до самых коленок, голову вниз опустил, только ботинки и видит. Пришёл, сел на кровать. Сверчок его увидел, даже перепугался:

— Что с тобой, тебя заметили или боишься? — гадал он.

— Не заметили, всё прошло хорошо, — грустно произнёс Буратино, — только пусть сторож лучше убьёт меня из берданки, ибо паскудна мне жизнь эта.

— Бог же мой, — у Сверчка даже лапы опустились, — неужели влюбился?

— Что за глупости вы говорите, синьор Говорящий Сверчок. Какая там ещё любовь, один дым плотских страстей и прочие глупости. А женщин я, так вовсе, презираю, — цинично заметил Пиноккио, падая лицом в подушку.

— Ох, не вовремя, ох, не вовремя, — причитал Говорящий Сверчок, — может, сухарик хочешь? У меня под комодом есть.

— Не хочу я сухарика.

— А что ты хочешь?

— Умереть.

— Куда тебе, дурню, умирать, если тебе от роду и двух недель нет.

— Зачем мне эта жизнь, нету в ней радости, одна пакость всякая.

— Ладно, не убивайся ты. По первости завсегда так: весьма болезненно. Ты лучше расскажи, как всё было: кто на кого смотрел и кто что говорил?

— Она выходила из коляски, такая красивая, такая красивая…

— Подробности можешь опустить.

— И говорит своей мамаше: «Глядите, маман, как на меня тот босяк таращится». А голосок у неё, чисто колокольчик серебряный.

— Понятно, — сказал Говорящий Сверчок, — это всё?

— Нет, не всё. Я пошёл за ними в магазин, а она на меня раз покосилась, другой раз покосилась и давай нос задирать, как будто в упор меня не видит. И улыбается, а улыбка у неё, синьор Говорящий Сверчок, не улыбка, а цветущий сад. Я такой улыбки…

— Да подожди ты со своей улыбкой дурацкой…

— Она у неё не дурацкая, а такая благородная…

— Да понял я, понял. Дай мне сказать хоть слово.

— Говорите, синьор Говорящий Сверчок. Только мне теперь ни до чего нет дела, так как я обречён умереть от неразделённой любви.

— Ну, понёс, ну, понёс. Что ты раньше времени разнылся, как баба. Она что, тебе отказала что ли?

— Нет, но она назвала меня босяком.

— А ты что, принц датский что ли? Ты давно на себя в зеркало глядел?

— Мне теперь зеркала ни к чему. Мой путь ведёт в могилу, — Буратино даже всхлипнул от жалости к самому себе.

— Ну что ж, тогда в добрый путь, — цинично попрощался Говорящий Сверчок, — а я почему-то думал по недомыслию, что ты хочешь завладеть её сердцем и всеми прилагающимися к нему органами.

— А что, это возможно? — оживился мальчик.

— Лёжа в кровати и обливаясь слезами — нет.

— А что нужно, чтобы покорить сердце женщины?

— Деньги, разнообразные аксессуары типа костюмчика, манер, французских словечек и знания эрогенных зон.

— Вот видите, синьор Говорящий Сверчок, у меня нет ни единого шанса. Денег у меня нет, из костюмчика — одни штаны, с пугала снятые, из всех французских слов я знаю только крем-брюле, а где находятся эти самые эрогенные зоны, мне и вовсе не угадать, — расстроился Пиноккио.

— Запомни, дурень, Главное — это деньги. И они у тебя будут, если сделаешь всё, как надо. Будут деньги — будет костюмчик. Французским словам я тебя научу. А насчёт эрогенных зон не переживай, потренируемся на соседском коте.

— Но как же на коте, он же мужского пола? — удивился мальчик.

— Вот дались тебе эти зоны. По большому счёту, настоящему мужчине надо знать только одну эрогенную зону, и у всех женщин она находится в одном и том же месте.

— Вы в этом уверены? — почему-то не поверил Буратино.

— Запомни, балда. Если у женщины в нижней области таза нет её эрогенной зоны, то это не женщина вообще.

— А кто же?

— А чёрт её знает, гомункул какой-нибудь.

Постепенно в душе мальчика стала крепнуть надежда:

— А вы уверены, что эта девочка может быть моей? — начал оживать мальчик.

— А я тебя хоть раз обманывал?

— Не припоминаю, — признался Пиноккио.

— Верь мне, парень, нет ничего такого, что было бы нам не по плечу. Но это вовсе не значит, что всё будет падать тебе в руки, как перезрелая груша. Тебе придётся как следует потрудиться, и тогда кареглазка будет твоей.

— Я готов.

— Готов? — Говорящий Сверчок даже засмеялся. — Ну, раз готов, бери пергамент, столярный клей и заклеивай щели в полу.

— Это ещё зачем? — удивился Буратино, он не мог понять, какое отношение имеют щели в полу к красавице, которую он решил добиться во что бы то ни стало.

— А затем. Не дай, конечно, Бог, но вдруг всё сложится не так, как надо, и полицейские выйдут на твой след.

— Не вижу связи между моим следом и щелями в полу. Причём здесь столярный клей и пергамент?

— Да при том, что на месте преступления ты оставишь и клей, и пергамент, а в полиции есть умники, которые не поленятся сбегать к бакалейщику и узнать, кто покупал клей и пергамент. После чего они будут искать маленького носатого мальчика. А много ли ты знаешь маленьких носатых мальчиков на нашей улице?

— Не много, — признался Буратино, — можно сказать, никого, кроме себя, не знаю.

— Вот и вот. А тут ещё лестница. А они тебя, голубчика, берут в тюрьму и спрашивают там. А спрашивать они умеют: «А не вы ли, синьор Пиноккио Джеппетто, ограбили магазин торговца Паоло?». Что ты им на это скажешь?

— Скажу, что не я.

— А они спросят «А зачем вам тогда столярный клей и пергамент?»

— Ну-у, — Пиноккио замялся, — даже не знаю, что и сказать.

— А ты им скажешь, что заклеивал дыры в полу, а то тараканы ужас как расплодились и ночью по тебе бегают.

— Ох, как это разумно, — восхитился Буратино.

— А лестница тебе нужна…

— Чтобы навести порядок на чердаке, — догадался Пиноккио.

— Точно. Ну, вот если они у тебя на чердаке ворованное найдут… — Сверчок замолчал.

— Дело — дрянь? — спросил мальчик.

— Дело — дрянь, — согласилось насекомое, — я тогда даже и не знаю, что говорить.

— А я знаю, — вдруг произнёс Буратино.

— Да? Ну и что же ты скажешь?

— Я скажу, что это папа Карло ограбил магазин, а я — ни сном, ни духом.

Мудрый и старый Говорящий Сверчок даже опешил от остроты мысли сметливого мальчугана. Он долго и пристально смотрел на него своими глазами-бусинками и, наконец, произнёс:

— Молодец, хороший мальчик. Я чувствую, ты далеко пойдёшь. Очень далеко. Если тебе, конечно, ноги раньше времени не сломают.

Покраснев от удовольствия, Пиноккио принялся за дело. Он стал заклеивать дыры в полу. А Говорящий Сверчок сидел себе под комодом и думал: «Да-с, хороший растёт ребёнок, смекалистый, с ним надо держать ухо востро, а то, как бы чего не вышло».

А папаша в этот день пришёл домой рано, и был пьян-распьян. Увидев сына, он спросил:

— Ну что, болван…?

На продолжении дискуссии сил, видимо, у него не осталось, и старик рухнул на кровать, да так, что его деревянная нога отлетела к стене.

— Ну, вот и поговорили, — риторически заметил Буратино и принялся клеить дальше, и клеил до тех пор, пока Говорящий Сверчок ему не сказал:

— Тебе пора поспать перед делом, парень.

Мальчишка согласился и улёгся на дерюжку, но спать ему не хотелось, а хотелось есть. Впрочем, к чувству голода он уже привык. Так что, поворочавшись немного, он всё-таки заснул и спал до тех пор, пока Говорящий Сверчок его не разбудил:

— Вставай, парень, нас ждут великие свершения и кареглазые женщины.

— Пора? — сухо спросил мальчик.

— Пора, — так же сухо ответило насекомое. — Вот тебе сухарь, быстро ешь и за работу. Погода нам благоприятствует.

— А это как? — спросил Пиноккио, грызя сухарь.

— Сильный ветер, облака, дождь. В общем, страшно и холодно.

— Ой, мамочки, мне тоже страшно и холодно.

— А как ты думал? Прежде чем погреться под юбкой у кареглазой девицы, придётся помёрзнуть под ночным ветром. Это закон жизни.

— Плохой какой-то закон, а нельзя ли сразу под юбку? — спросил мальчик.

— Босякам можно сразу, но только под грязную и драную юбку спившейся шлюхи. А раз уж ты выбрал курносый нос, карие глаза и белоснежное бельё благоухающей девицы, изволь вытерпеть весь ритуал с ветром, дождём и всем прочим.

— Я понимаю, — грустно сказал Пиноккио. — Не могу понять другого: почему в жизни всё так несправедливо устроено.

— Как раз справедливо. Разве б тебе хотелось, чтобы разные босяки лезли грязными лапами под бельё твоей кареглазки?

— Я их в морду, — сурово сказал мальчик.

— Вот то-то и оно. Тогда вперёд. Бери бутылку и волоки её сторожу. Подбежишь к двери, поставишь бутылку перед ней и как следует постучи, а то этот Пискони спит, как настоящий сторож, из пушки не разбудишь. Понял?

— Понял.

— Обязательно убедись, что сторож бутылку взял. Вперёд!

Буратино схватил бутылку и вышел на улицу. И только тут ему стало по-настоящему страшно и холодно. Это сидя в тёплом доме, с сухариком в руке бояться легко, и даже чуть-чуть приятно, а вот под порывами пронизывающего ветра, с шумом рвущего кроны деревьев, да ещё под крупными и холодными каплями дождя, страшно и холодно по-настоящему.

— Ладно-ладно, мне страшно и холодно, зато кареглазка будет моей, а я буду в приличном костюмчике, а хулиганы будут сидеть в тюрьме, — шептал Пиноккио.

В общем, прочитав это детское заклинание, он двинулся к магазину. Нашёл магазин и, подойдя к двери, заглянул в замочную скважину. Внутри магазина сидел дедок за книжкой, у него была трубка, и вообще, он имел очень уютный вид. Пиноккио поставил бутылку на крыльцо и, громко постучав, скрылся за углом, и стал наблюдать оттуда.

— Кто тама? — донеслось из-за двери. — Говори, а то застрелю, — но звучало это как-то не очень угрожающе. Дедушке надо было ещё поработать над угрозами. — Ну, отвечайте же, подлецы, а то долго я буду тут стоять и орать в замок, как дурак? — вопрошал дед.

Но Буратино не отвечал.

— Да, наверное, долго, — констатировал сторож, — так что, никто мне ничего не скажет? Значит, показалось, — сказал дед и, видимо, вернулся к книжке.

Тогда мальчик подошёл к двери и снова постучал.

— Ну, держитесь, сволочи, — заорал сторож из-за двери, выскочил на крыльцо и увидел бутылку на пороге. — Иисус-Мария, значит, услышала меня заступница Святая Дева Матерь Божья. Это знак, — дед схватил бутылку. — Это знак! Завтра отстою всю утреннюю службу.

С этими словами он закрыл дверь и тут же вытащил пробку, но мальчик этого не видел, он побежал домой.

— Ну что? — спросил его Говорящий Сверчок. — Взял сторож бутылку?

— Взял.

— Ну вот, а ты волновался. Бери лестницу, клей, пергамент. Клеем смажешь стекло окошка и наклеешь на него пергамент, две минуты ждёшь, а потом смело бей стекло, звона не будет, только хрустнет, вытаскивай осколки и вперёд. На мелочи не разменивайся, бери что подороже, но убедись, что сторож спит. Всё.

Глава 11

Налет

Легко сказать всё, а вот как всё это сделать, так вовсе и нелегко даже. Парень вспотел, пока дотащил лестницу до магазина, и это несмотря на холодный ветер. А как корячился, когда устанавливал её к окну, а как мёрз, стоя на ней и ожидая, пока высохнет клей. А как мальчишка дышал на пальцы, чтобы согреть их, и шептал:

— Кареглазка будет моей, кареглазка будет моей.

Наконец, клей приклеил пергамент к стеклу, и парень пошёл взглянуть, что делает сторож. А сторож делал как раз то, о чём говорил Говорящий Сверчок. То есть лежал на полу, широко разбросав руки, а ноги, в медицинских целях, положив на стул.

— Всё в порядке, — подбодрил сам себя Пиноккио, убедившись, что ружьё стоит в углу одинокое, и приступил к делу.

Он разбил окно, аккуратно вытащил осколки стекла из рамы, влез в помещение и, стараясь не шуметь, стал укладывать рулоны дорогой материи, кружева, кожаные перчатки на простыню, взятую тут же. Потом он добрался до серебряных пуговиц, сложил их в карман и поволок всё это домой, где спрятал всё добытое под кровать, на которой храпел папаша. Потом вернулся за лестницей и тоже отнёс домой. И в третий раз вернулся, чтобы во второй раз наполнить простыню. Парень здорово устал, но не поленился прежде, чем уйти накрыть старичка куском сукна, так как свежий ветер залетал в окошко, и дедушка мог простудиться. Наконец, прихватив с собой ещё и ружьё, Пиноккио вышел и, закрыв за собой дверь, направился к гимназии.

— Только бы этот осёл был на месте, — твердил мальчик, имея ввиду Джузеппе Фальконе, — а то я сломаю себе спину под этим мешком.

Он шёл, пошатываясь, и каждый шаг давался ему с трудом, но парень понимал, что именно так и только так, то есть неимоверным трудом, можно заполучить костюмчик и кареглазку. Буратино несколько раз останавливался, чтобы перевести дух, и говорил самому себе: «Если Фальконе не ждёт меня около гимназии, этот мешок меня придавит, причём до смерти». Но, как ни странно, Джузеппе ждал его, и был он с мешками и тележкой:

— А я-то думал, что ты уже не придёшь, парень, — обрадовался забулдыга, даже не думая помочь пареньку.

— Возьми хоть ружьё, осёл, — ответил Буратино.

— Ого, — Джузеппе увидел ружьё, — мы что, на охоту идём?

— Охота уже кончилась, теперь надо спрятать добычу.

— Какую добычу, что там у тебя? — похолодел Фальконе.

— Ладно, не придуривайся, а то ты не знаешь.

— Нет, ты скажи, а то мне страшно что-то.

— Да не бойся ты, — Буратино скинул мешок на землю и вытер пот, — там обыкновенный расчленённый труп.

— Труп? — пискнул Джузеппе. — Надеюсь, не человеческий?

— Конечно, не человеческий. На нашей улице эту сволочь за человека никто не считал.

Джузеппе Фальконе попытался задать ещё один вопрос, но всё, что он мог сказать, было:

— Ох, и… — и рухнул плашмя, лицом вверх, без сознания.

Из-за туч выползла луна и осветила его небритое лицо, пальцы левой ноги и правый ботинок. Буратино устало вздохнул и произнёс:

— Господи, с какими идиотами приходится работать.

После чего он стал перекладывать ворованные вещи в мешки, которые привёз Фальконе, и грузить их на тачку. Сделав это, он несколько секунд любовался бликами луны, сияющими на носу Джузеппе. Наконец ему это надоело, и, подойдя к лежащему, он пнул его в бок со словами:

— Просыпайся, истеричка.

— А? Что? — Фальконе открыл глаза, увидел Буратино и вскочил, как ужаленный. — Знаешь что, парень, я тебя, конечно, уважаю, да и деньги мне нужны, но я ухожу. Я ничего общего не хочу иметь с расчленённым трупом.

— А, судя по всему, тебе придётся иметь с ним сходство, — холодно заявил Буратино.

— Ты что, мне угрожаешь? — взвизгнул Фальконе. — Я в полицию пойду.

— Ну да, ну да, — скептически закивал головой Пиноккио, — я как раз только оттуда. И этот труп у меня из нашего родного полицейского отделения.

— Ох-ох, — Фальконе опять зашатался, готовясь рухнуть снова, но Буратино прыгнул каблуком ему на босую ногу, чем привёл его в чувство.

— Эй, не падать! — произнёс он. А ну-ка, соберись.

— Соберись, — передразнил Фальконе, — а куда собраться, в тюрьму что ли? Или, по-твоему, расчлененный труп — это шутка?

— Шутка, да не наша. Не мы же его убили.

— А кто же?

— Кто-кто, полицейские. Вот кто. Случайно. Переусердствовали просто. Ты же знаешь, какие они дуболомы. Если их разозлить, так будут лупить, пока не убьют.

— А кто же этот несчастный?

— Да бродяга один в одном ботинке, а с бродягами у полицейских свои методы работы, сам знаешь.

— Знаю, — грустно сказал Джузеппе.

— Ну, так что, берёшь тачку или идёшь в полицию?

Джузеппе не ответил нашему герою. С глубоким вздохом он послушно взял в руки тачку, столкнул её с места и покатил.

— А куда же мы этого бедолагу везём? — спросил он.

— Куда обычно, — отвечал Буратино, идя рядом и поигрывая берданкой сторожа, на берег моря, там сарайчик один есть, а под утро контрабандисты его заберут и вывезут в море.

— А что значит «обычно»? — Фальконе даже приостановился.

— Ты давай не останавливайся, — пихнул его стволом берданки Буратино, — а то мы с тобой до утра провозимся. А «обычно» — это значит, как всегда. То есть каждый месяц кого-нибудь вожу.

— Каждый месяц?

— Как по расписанию. Вот в прошлый месяц таможенного контролёра вёз.

— А его за что, он же не бродяга?

— Он был слишком внимательный, вот контрабандисты полицейских и попросили, а те его и ухрюкали. Им только скажи. А я вот вожу всё это.

— Ой, как всё это мне не нравится, — застонал Джузеппе, — ой, как мне страшно, и зачем я только с тобой связался?

— Ничего, привыкнешь, — успокоил его Пиноккио, — мой прошлый помощник быстро привык, хороший был парень, сильный.

— А почему «был»?

— Пил много.

— От водки умер? — спросил Фальконе с облегчением, что хотя бы этот умер от естественных причин.

— Можно сказать и так. Как-то в трактире напился и давай болтать про нашу работу, а про нашу работу болтать нельзя.

— Что же произошло?

— Как обычно. Поутру его полицейские и схватили, а ночью я его уже к морю вёз. Такая вот история.

— Ох!

— Вот тебе и «ох». Запомни, в нашей работе главное — молчание. И помни ещё, кто что у тебя спросит — молчи, как убитый, а то таким и будешь.

— Ох, и бандиты эти полицейские, — простонал Джузеппе.

— Как есть бандиты, — согласился Буратино.

Так и шли они под холодными порывами ветра в сторону моря, Фальконе толкал тачку, пытаясь не глядеть на её содержимое, а мальчик нёс ружьё, сочиняя всё новые и новые небылицы. И тут Буратино увидел две крепкие фигуры в свете новомодного электрического фонаря, который уже две недели возвышался на базаре. Сердце парня ёкнуло и упало, если не в пятки, то, как минимум, до колен. В свете фонаря стояли полицейские.

— Иди спокойно, — превозмогая жуткий страх, сказал мальчик, — справа от нас полицейские.

— А чего же нам их бояться? — жутко вибрируя от страха и глотая слюну после каждого слова, загнусавил Джузеппе. — Ты же говорил, они свои.

— Иди и молчи, — зашипел Буратино.

Тем временем полицейские обратили внимание на эту странную парочку. Несколько секунд они рассматривали ребят, и потом один другому лениво сказал:

— Капрал, гляди-ка, кажись, спёрли что-то?

— Кажись, — ещё более лениво ответил капрал, — и это надо же в нашу смену.

— А вон гляди, у маленького, кажись, ружьё.

— Точно, ружьё, может, и не воруют даже, может, убили кого.

— Как есть убили, — приободрился первый.

— Ну, а раз убили, не наше дело, — заявил капрал, — убийствами пусть управление занимается.

— И то верно, что я за пятьдесят сольдо в месяц и убийствами заниматься буду⁈

— Нет уж — дудки, давай уж лучше до порта прогуляемся, — сказал капрал.

— Давай, — согласился первый, — надоело стоять без дела.

Полицейские повернулись и пошли в сторону порта. А Буратино перевёл дух.

— Фу, я уж думал, нас загребут, — признался Джузеппе.

— Да как же они нас загребут, дурья башка, если они его и убили. Да пришли посмотреть, везём мы его к морю или нет, — продолжал врать Буратино.

За этими разговорами партнёры добрались до заветного сарайчика.

— Ты постой тут, — произнёс Пиноккио, когда дверь сарайчика была открыта, а сам понёс мешки, вытряхнул их содержимое в углу, для убедительности бросил пару серебряных пуговиц на землю и поставил бутылку самогона на бочку, которая, судя по всему, заменяла хулиганам стол. — Пейте, гады, и тюрьма заплачет по вам горькими слезами, будете знать, как обижать маленьких.

Он вышел, запер дверь и спросил Джузеппе:

— А ты где живёшь?

— А зачем тебе? — как-то подозрительно покосился на пацана Фальконе. И в его воображении мелькнула картина типа «Смерть свидетеля».

— Зарплату тебе, болвану, принесу, — объяснил Буратино.

— А-а, — понял Джузеппе, а сколько?

— Пять сольдо.

— А-а, тогда я живу на улице Такелажников, что рядом с портом. Там у меня дом. Ты легко меня найдёшь, меня там все знают. А когда будет зарплата?

— Когда надо, тогда и будет, — не стал уточнять Буратино, — а ты лучше не болтай ни о чём, а то сам в этом сарае окажешься. Понял?

— Я — могила, — пообещал Фальконе, и большим пальцем руки, для убедительности своих слов, провёл себе по горлу.

— Смотри, а то и вправду будет тебе могила, а теперь бери тачку, мешки и отвези всё это где взял. Могила. — Пиноккио усмехнулся, думая, что дурачить дураков легко.

— Эй, синьор, а ведь я даже твоего имени не знаю, — окликнул его Фальконе.

— Зови меня Буратино, — бросил мальчишка, поправил ружьё и поспешил домой, у него было ещё много дел.

Глава 12

Налет (продолжение)

Утро было прекрасным: ни тебе ночного ветра, ни тебе холода. Одно только тёплое солнышко на небе, а туч, как и не было, а было вместо туч и дождя плохое настроение у папы Карло.

— Вставай, дармоед, — толкнул он сына ногой-деревяшкой в рёбра, — вставай, не придуряйся, а то башку твою тупую оторву.

Папаша опять испытывал жесточайшее похмелье и поэтому миндальничать с деревянным дармоедом не собирался. Он взял ещё не соображающего с просонья парня за вихры и поставил его на ноги:

— Слушай меня, собака свинская, — обдавая ребёнка перегаром, заговорил родитель, — я тебе отец или нет?

— Отец, — признал родство Буратино.

— Ну, так раз отец, беги в лавку кривого Джулиана, схвати бутылку вина с прилавка и бегом беги обратно. Понял?

— Нет, папа.

— А чего ты не понял, жираф толстомордый?

— А что же мне за вино не платить что ли?

— Да чем же ты заплатишь, осёл глупоглазый, или у тебя деньги есть? — глаза отца сверкнули алчно и даже кровожадно. — Признавайся по-хорошему, есть деньги или нет?

От близости папашиной глотки у мальчика закружилась голова, и ему стало нехорошо.

— Откуда же, папаша, вы мне хоть раз хоть один сольдо дали? Нет, не давали, вы все деньги по тавернам прокушиваете, — произнёс мальчик, морщась от отцовского запаха.

— Ты на отца не больно умничай, — произнёс Карло и для острастки врезал парню по физиономии, а то, ишь, батька погибает, а он умности разводит, вот и учи их потом в школах, давай образование. Значит так, разговор короткий, беги к Джулиану и стащи у него бутылку вина.

— А вдруг меня схватят, — заканючил Буратино.

— Может, и схватят, а может, ещё и не схватят, а я тебя без выпивки точно убью головой об камин.

— Хорошо, папа, я попробую, — сказал Буратино, даже и не собираясь этого делать, ведь у него были другие дела, он собирался отправить анонимку, — ну что ж, папа, пожелайте мне удачи.

— Иди, сынок, с Богом. Вот тебе моё отцовское благословение.

При этом, папа Карло отвесил сыну увесистого пинка. И побыстрее давай, а то я тебе всю башку об камин разобью.

Напутствовав так сына, отец выпил несвежей водички и лёг на кровать ждать спасения и мучиться.

А на улице был переполох. Люди собрались у магазина синьора Паоло и наблюдали, как этот самый синьор, сидя в пыли перед входом, рыдает и ругается:

— Ограбили, ограбили, ну всё дочиста вынесли, чтоб им пусто было. Сукно английское, чтоб оно им поперёк горла встало. Фламандские кружева, пуговицы серебряные, — причитал он, рвя на себе то одежду, то волосы. — А перчатки, куда им, свиньям, столько перчаток из чистой лайки? Двадцать шесть пар отличных перчаток.

Рядом с потерпевшим и слегка склонившись над ним, стоял известный нам синьор околоточный Стакани, тот самый, который уже допрашивал Буратино. Он ласково похлопывал потерпевшего по плечу, успокаивая его:

— Ну, что вы так расстраиваетесь, синьор Паоло, не плачьте, мы с моими орлами весь город перевернём, похищенное найдём.

— Какой там город, — рыдал потерпевший, — с какими там орлами. Вы со своими индюками не то, что город, даже тазик в бане не перевернёте.

— Ну, это вы зря, я обещаю вам, что найду вам ваши товары, — сказал полицейский.

— Ой, да уйдите от меня, синьор околоточный Стакани. Что вы там найдёте⁈ Ну, что вы там можете найти⁉ Вы у себя в ширинке и то ничего найти не сможете, даже если вам жена будет помогать, — продолжал рыдать торговец.

Конечно, если бы не горе, он никогда бы не позволил себе сказать такое при людях синьору околоточному, но теперь ему было всё равно. А вот околоточному всё равно не было. Он медленно выпрямился и сурово оглядел собравшихся зевак. Те из них, кто похабно улыбался словам торговца, забыли, как это делается, а некоторые даже попятились под взглядом блюстителя закона.

— Прошу всех разойтись по-хорошему, — сказал околоточный тихо, но все очень хорошо расслышали.

Синьор Стакани был оскорблён в лучших своих чувствах, и это было видно по его лицу. Его мужское достоинство было поругано и, объективно говоря, абсолютно безосновательно, так как синьору околоточному было чем гордиться в этом плане, что могли засвидетельствовать не только жена и портовые шлюхи, но и весь персонал венерологического диспансера.

— Меня очень огорчает, синьор Паоло, ваше неверие в потенциал правоохранительных сил, — сухо произнёс синьор Стакани, испытывая острое желание как следует пнуть торговца сапогом в почки. Но народа кругом было много, и он мужественно переборол вожделение.

Околоточный сел в служебную бричку и прежде, чем укатить, рявкнул напоследок:

— Всем разойтись, я сказал!

Тем временем двое полицейских вывели шатающегося сторожа из здания магазина. Сторож уже был в сознании и всё время стонал:

— Ох, ох. Бес меня попутал. Ох, не чистое это дело. От лукавого всё, ох, от лукавого.

Увидев сторожа, синьор Паоло даже попытался вскочить, но сил у него не было. И всё, что он смог сделать, это кинуть в дедушку горсть песка с пылью и заорать:

— Ах, ты, сволочь!

— Ох, бес попутал, — отвечал сторож, крестясь.

А полицейский добавил, отплёвываясь и отряхивая мундир:

— Вы песком-то полегче швыряйтесь, потерпевший.

— Песком? — заорал магазинщик. — В него надо булыжниками швырять. Ой, люди добрые, убейте этого старого деда, а то у меня самого сейчас сил нету.

Пиноккио постоял, поглазел несколько минут, но дожидаться кровавой развязки не стал, а побежал к морю. Теперь ему надо было убедиться, что хулиганы нашли награбленные сокровища, а главное, что они выпили чачу с клофелином. Он добежал до моря и занял уже знакомый наблюдательный пост, и оттуда стал наблюдать. Ждать ему пришлось недолго. Шпана, как известно, не любит долго учиться и использует школу в основном как сборный пункт. Этот день не был исключением из правил: хулиганы появились около полудня.

— Давайте, подлецы, берите гостинец, который я вам приготовил, — шептал мальчишка, глядя на резвящихся лоботрясов.

Но те, как назло, не торопились, а долго плескались в море. После чего Хитрюга всё-таки отпер дверь сарая и скрылся в нём на несколько секунд. Затем послышался клич победы индейского воина, скальпировавшего белую женщину, и Хитрюга выскочил из сарая с рулоном материи под мышкой и бутылкой чачи в руке. Его дружки тут же повскакивали с песка и кинулись к нему, после чего они дружно убежали в сарай.

— Ну, — произнёс Буратино, чувствуя, что это самый ответственный момент, — давайте, ребята, такую удачу надо отпраздновать.

Но, честно говоря, мальчик не был уверен, что хулиганы — законченные болваны и тут же начнут пить чачу, даже не попытавшись перепрятать товар. Но он был слишком хорошего мнения о хулиганах, так как те оказались законченными болванами. То ли это наследственность такая, то недостаток образования, нам неизвестно, но эти бараны тут же начали пробовать содержимое бутылки. И Буратино понял, что их судьба предрешена, и ему ни капельки не было жалко этих ослов. Мальчик становился мужчиной. И с улыбкой он глядел, как эти балбесы начинают терять над собой контроль. Самым крепким на этот счёт оказался Беззубый, он сопротивлялся действию снадобья дольше всех. Но вскоре и он упал.

Пиноккио вылез из своего укрытия, подошёл к хулиганам, валявшимся на песке, и, поставив ногу на грудь Поджеро, произнёс:

— Ну, что, толстяк, кто из нас круче? Молчишь? Ну, молчи, а я пока пойду в полицию. Там-то ты разговоришься.

Он поднял пустую бутылку из-под чачи, зашвырнул её в море и направился в полицию. Дойдя до участка, Пиноккио некоторое время коршуном кружил вокруг, раздумывая, каким образом доставить письмо. И парень не нашёл ничего лучшего, чем валявшийся на дороге булыжник. Завернув этот булыжник в письмо, он запулил им в окошко полицейского участка. Послышался звон разбитого стекла, ругань полицейских, и тут же парочка крепких ребят с дубинками выскочила на улицу в надежде найти наглеца, осмелившегося на этот теракт. Но они никого не успели найти, так как следом за ними из околотка выскочил околоточный ещё с двумя полицейскими. И после короткого разговора все уселись в казённую бричку, и та понеслась по городу с гиканьем и свистом в сторону моря.

— Кажется, всё, — произнёс Буратино и вздохнул. И в его вздохе чувствовалась усталость, остатки напряжения и глубокое удовлетворение результатами большой, проделанной работы.

Он вылез из-за забора, за которым прятался после точного броска в окно полицейского участка и бодрым шагом пошёл домой. «А завтра я, наконец, пойду в школу», — думал мальчик, открывая дверь отцовской хижины.

Первое, что он услышал дома, было лаконичное и полное глубокого смысла слово. Это слово было «убью».

— Убью, сволочь, — тихо произнёс отец, уже почти мёртвый от алкогольной интоксикации, а потом заорал так, что стёкла задрожали. — Убью, сволочь!

— Папа, — парень не на шутку испугался, — у меня…

— Убью, сволочь, — продолжал диалог отец.

И тут Пиноккио взял себя в руки, отогнал страх прочь и довольно спокойно произнёс:

— Папа, вы повторяетесь.

— Чего? — взревел отец и даже привстал с кровати.

— Я говорю, вы повторяетесь. А вы всё-таки музыкант, личность, можно сказать творческая, надо импровизировать. Ну, что такое «убью, сволочь»? — спокойно говорил мальчик, глядя, как у отца всё больше и больше отвисает челюсть. — Банально и даже не пошло. А вот послушайте, как звучит другая фраза: «О, подлый сын, твой смертный час приходит». Как вам это?

— Убью, сволочь, — презрел поэзию отец, и прозвучало это так спокойно, что Буратино снова струхнул, так как на сей раз в этой фразе не было эмоций, а звучала она как выражение конкретных намерений.

— Папаша, не надо торопиться, — начал Буратино, глядя, как отец производит смещение своего тела от центра кровати к краю, — ведь мы цивилизованные люди.

Но Карло себе не изменял, и все доводы насчёт цивилизации он отмёл блестящей фразой:

— Убью, сволочь.

«А ведь и вправду убьёт», — размышлял Пиноккио, поглядывая на дверь, и тут ему в голову пришла мысль, и он сказал:

— Папа, не надо убивать сына, приносящего золотые яйца.

— Какие еще яйца, — прохрипел отец вместо привычного уже «убью, сволочь», — ты что, щенок, меня за дурака держишь?

— Папа, это всего лишь метафора, конечно, у меня нет никаких золотых яиц.

— Очень жаль, — кровожадно заметил отец, вставая с кровати.

— Но у меня есть сольдо, — сказал Пиноккио, доставая из кармана монетку, которую обещал столяру Антонио за лестницу и от которой тот отказался, — я заработал её для вас.

— Где взял? — сразу подобрел отец.

— Заработал, — сказал мальчик и протянул отцу монету, — мне было очень тяжело, но я думал: «Папа меня похвалит и скажет мне: молодец, сынок, спасибо».

— Молодец, сынок, спасибо, — сказал Карло и влепил мальчишке такой хук в левую скулу, что тот замахал руками, как птица, и полетел на север, в сторону камина.

Когда Пиноккио пришёл в себя, отца уже не было, а в голове был звон, да ещё боль в опухшей скуле. Но, тем не менее, паренёк был доволен этим днём, ведь хулиганов уже не было, зато была под кроватью целая гора всякого добра, которую он собирался переместить на чердак. Наш герой встал, потёр синяк под глазом и произнёс:

— Кареглазка будет моей.

— Ясное дело, — донеслось из-под комода, — хотел бы я посмотреть на бабу, которая откажет такому парню, как ты. А за папашу не переживай, мы и ему хребтину сломаем.

— Пока не надо. Дам ему возможность исправиться, — сказал Пиноккио, а ещё бы мне поесть. А то очень хочется.

— Э, брат, это хорошо, что хочется. Вот когда не хочется, тогда дело дрянь. А пока что у меня есть ещё парочка сухарей. Но скоро твоя сухарная диета закончится, так как мы начнём реализовывать экспроприированное. Мы ещё будем есть свинину и пить томатный сок. А вообще, голод — это хорошо, только надо уметь это терпеть, — успокаивало парня насекомое.

— А чем же это голод так хорош? — удивился Пиноккио.

— Голод и девки — это те две силы, которые толкают человека к великим свершениям. И именно они…

— Девки?

— И девки тоже. И есть две великие составляющие, которые вращают колесо прогресса. Именно они заставляют мужчин бороздить моря в поисках новых земель, изобретать новые машины, резать друг другу глотки и совершать прочие великие дела. А пока возьми-ка сухарик и наберись терпения.

Буратино взял сухарь, уселся на кровать и задумался о двух великих силах. Он думал и не знал, что по главной улице города двигается полицейская бричка и в ней наполеоном уездного масштаба на английском сукне и фламандских кружевах восседает сам синьор околоточный. А перед бричкой двое полицейских толкают троих громил, один из которых, здоровенный хулиган, всё время повторяет:

— Да чего я сделал? За что забрали? Не брал я. Это мне подкинули всё.

— Конечно, подкинули, — соглашается полицейский, идущий следом, — ты ведь такая крупная птица, что сильно мешал другой крупной птице. И та, другая крупная птица, решила от тебя избавиться. Не дороговато ли?

Хитрюга рыдал, вытирая слёзы скованными руками. А Беззубый шёл, ещё сильно пьяный, и, казалось, ничего не соображал.

Зато как был хорош околоточный Стакани. Орёл! Сколько силы и ума светилось в его взоре, которым он обводил зевак и любопытных. А те, в свою очередь, встречали его как римского триумфатора, то есть радостными возгласами:

— Гляньте-гляньте, наконец-то наш полицейский хоть с одной бандой расправился. Вот так удача!

— Раз в год и палка стреляет!

— А околоточный наш соколом сидит, орлом глядит.

— Бандиты-то больно хлипкие, — говорили некоторые.

— Хлипкие-то оно так, да больно много своровали, — отвечали другие.

Одна особо расчувствовавшаяся бабулька с визгом «Попались, бандюги!» — выскочила из толпы и врезала Поджеро веником по спине. Хотела было ещё, но её оттащил полицейский.

В общем, в этот день правоохранительные органы были на высоте. И местная пресса в лице городской газеты под названием «Мировые глобальные новости», выходившая по субботам тиражом тысячу экземпляров, напечатала похвальную статью с названием «Суровые будни полиции», в которой описывала события грандиозной полицейской облавы: «Благодаря многолетней и кропотливой работе четвёртого припортового околотка околоточному Стакани наконец удалось выйти на след знаменитой банды легендарного Поджеро, одного из самых кровавых бандитов нашего города, который терроризировал жителей в течение одиннадцати последних лет. Три главаря банды схвачены, остальные либо убиты, либо ушли на лодках за границу. Преступление бандитов безусловно и почти не требует доказательств, они взяты с поличным. Губернский депутат Пулли заявил, что эта операция, проведённая под руководством мэрии и парламента города, является образцовой и полицейские чины, участвовавшие в ней, проявили себя блестяще. Также депутат Пулли считает, что такой опытный полицейский, как Стакани, имеет полное право на медаль, о чём он, депутат, будет ходатайствовать перед мэром, а имущество, похищенное бандитами, торжественно передано потерпевшему».

А вот что заявил потерпевший синьор Паоло, газета не сообщила, потому что этот самый синьор Паоло визжал:

— Эти полицейские такие же бандиты и скоты, как и те, что меня ограбили. Они вернули только половину награбленного, а остальное сами стащили. Что же я по их свинским рожам не вижу что ли?

Но околоточный Стакани, узнав об этом, простил бедолагу-потерпевшего. Он, конечно, врежет ему при случае, но не сейчас. А сейчас синьор Стакани любовался благодарностью центрального управления за подписью самого полицмейстера Калабьери. И был счастлив. Вот такие вот события происходили в городе Портано на берегу тёплого моря в конце сентября. А наш маленький герой сидел себе на кровати с подбитым глазом, грыз сухарь и думал о прекрасной девочке с карими глазами. А ещё он готовился в школу, и его абсолютно не волновало, что будет с бедными хулиганами и почему синьор Паоло ругается на полицейских. Впереди у него была большая и яркая жизнь, и он знал это.

Глава 13

Буратино узнает, что вся жизнь — борьба

«Большая потасовка между Пиноккио и его товарищами, причём один из них ранен, и Пиноккио арестовывают полицейские», — так называется двадцать седьмая глава из книги «Приключения Пиноккио» Карло Коллоди.

И действительно, сохранилось каким-то чудом одно полицейское дело, в котором Пиноккио Джеппетто фигурирует именно как хулиган. Правда, потом всё выяснилось и стало на свои места, но сначала Буратино был привлечён к уголовной ответственности за нанесение тяжких телесных повреждений, повлекших за собой болезнь и временную утрату трудоспособности.

Вопрос был достаточно серьёзным, и Буратино мог получить срок от двух до четырёх лет, но потом что-то случилось и делу был дан иной ход. Пропажа некоторых справок, протоколов, исправление нумерации страниц в деле, а также отказ свидетелей от собственных показаний, натолкнули меня на мысль, что кто-то, влиятельный и сильный, вмешался в ход процесса, в корне изменив его течение.

Конечно, у Коллоди вы не найдёте ни объяснений загадочного дела, ни даже описания его, я имею в виду серьёзный и грамотный анализ случившегося, а не той версии, которую преподносит нам сказочник. Единственной достоверной вещью в книге этого писателя, описывающей этот случай, является: первое — это то, что дело происходило на берегу моря, второе — что увечья потерпевшему были нанесены книгой, и третье — это тот факт, что Буратино был арестован и препровождён в полицию. Это, конечно, кое-что, но для объективной картины маловато. Я не стал полагаться на переделанные протоколы и исследовал рукопись некоего Рокко Калабрио, известного больше под кличкой Рокко Чеснок, который был, судя по всему, непосредственным участником всех нижеописанных событий.

Сколько бы вы ни искали, вы не найдёте у Коллоди, ни у Толстого этого имени. Конечно, оба автора знали о близких отношениях Буратино и Рокко, они, одно время даже, были неразлучными друзьями, но в дальнейшем жизнь развела их, как говорится, по разные стороны баррикад. Но случится это не скоро, а пока ребята вместе учатся и вместе безобидно озорничают.

Вы спросите, почему ни один из авторов не хотел упомянуть о лучшем друге детства Пиноккио Джеппетто. А ведь об этом есть надпись на камне в доме папы Карло. Она гласит: «Бур+Чес=Кенты».

Ответ прост. Оба автора боялись скомпрометировать своего героя нежелательным знакомством. Ведь Рокко Калабрио по кличке Чеснок был одним из самых опасных бандитов на побережье, на его счету, к сожалению, недоказанных девять убийств, несколько очень крупных ограблений, скандал о коррупции, бесконечная контрабанда. В итоге он получил пять лет за уклонение от уплаты налогов. Но жизнь в тюрьме у Чеснока не сложилась, и он скоропостижно повесился у себя в камере после того, как начал писать жалобы, а также письма на волю, которые я теперь листаю. В общем, судьба этой рукописи приносила всем её обладателям одни несчастья. Например, журналист, у которого она хранилась некоторое время, был задавлен трамваем. Потом сгорел архив, где она тоже хранилась некоторое время. Но рукопись уцелела, и прокурор, расследовавший дело о пожаре в архиве, заявил журналистам: «Рукописи не горят». Зато погорел сам: он был уличён в связях с преступным миром и получении крупной взятки, после чего был отстранён от ведения дела о пожаре.

В общем, у меня есть предположение, что в уничтожении рукописи были заинтересованы влиятельные персоны. К сожалению, большая часть сочинений синьора Калабрио пропала, но из того, что осталось, мы ещё можем кое-что узнать о нашем герое. И лично я считаю, что в его жизни нет ничего такого, чего можно было бы стыдиться. И зря писатели боялись говорить правду. На дворе конец двадцатого века и разгул гласности, поэтому правду говорить надо.

И всё-таки, что же произошло? И почему Буратино попал в полицию? Что послужило конфликтом с одноклассником? Я отвечу, повод для разногласий был самый банальный. Никого, наверное, не удивит, что в мальчишеской среде царит достаточно жёсткая иерархия, основанная на грубой физической силе, и что в этом обществе не могут уживаться лидеры, предварительно не выяснив между собой отношений и не поделив сферы влияния. Именно это и произошло, то есть банальное выяснение отношений, если, конечно, верить Рокко Чесноку. А судя по тому, как скоропостижно он повесился, я ему почему-то верю. Итак.

* * *

Буратино очень нравилось в школе: нравился ему учитель, очень умный человек, нравились ему предметы — история, география, математика, физика, химия, — а вот разные, — иностранные языки нравились не очень, особенно латынь и греческий. А ещё не нравилось ему то, что свято место пусто не бывает. Не успели остыть от седалищ Поджеро и его друзей, как на его место сразу стали выдвигаться новые лидеры. По сравнению с предыдущими хулиганами — мелкота, но крови Буратино они попортили достаточно. Один из них, конопатый и сопливый по имени Бланко, дал Пиноккио пинка и произнёс:

— Ты что же думаешь, игрочок, Поджеро посадили, так тебе лафа настанет? И не надейся. Я тебя сгною.

Буратино хотел двинуть ему обратно, но двое дружков Бланко тут же подлетели к пацану и заняли угрожающую и выжидательную позицию. Буратино понял, что лучше и не начинать, поэтому, успокоившись, ответил:

— И не надеюсь, Бланко. Я, вообще, не ищу лёгкой жизни.

— Ну, ты, — зашипел сопливый, хватая Пиноккио за нос, — не очень-то задавайся, не то я с тобой по-другому поговорю.

Буратино было больно, но он оторвал руку своего нового врага от своего носа, повернулся и пошёл в класс. В классе он почувствовал себя спокойно, там царствовал учитель.

— Ну, что, обезьяны говорящие, — начал учитель Колибри, — кто из вас выучил урок? Кто расскажет мне про океаны?

В классе повисла гробовая тишина, как обычно, только Пиноккио и очкарик по имени Рудольфо тянули руки. Они были отличниками, поэтому учитель не обратил на них внимания. Он глазами искал того, кто не знает, и, наконец, нашёл:

— Бланко, я надеюсь, вы мне что-нибудь расскажете об океанах, рыба вы говорливая. Или вы только своему соседу можете рассказывать глупые анекдоты?

— Я? — удивился новый предводитель хулиганов.

— Вы, вы. Для начала скажите мне, сколько их всего?

— Да что я, моряк что ли? — продолжал удивляться Бланко.

— Так вы не знаете про океаны ничего?

— Нет, знаю.

— Ну, и?.. Какие океаны вы знаете?

— Ну, я знаю Тихий.

— А ещё?

— Индейский.

— Какой? — не понял учитель.

— Какой-какой. Известно какой, Индейский.

— А почему он так называется? — продолжал любопытствовать учитель.

— Известно почему, там индейцы живут.

— Где, в океане что ли?

— Зачем в океане. В океане крабы живут и другие рыбы. А индейцы живут на берегу, ловят бизонов и ковбоев, а сами раскрашенные и кровожадные. И у них…

— Хватит про индейцев, — прервал его учитель, — я вас про океаны спрашиваю.

— А я вам про них и говорю, про природу ихнюю.

Вот так интересно проходили уроки, а после уроков к Пиноккио подошёл чернявый паренёк и сказал:

— Эй, носатик, тебя Бланко сегодня молотить будет. Он вон в туалете хвастается, как тебя сегодня за нос таскал, и говорит, что это ещё не конец.

— И что же вы предлагаете? — сухо поинтересовался Буратино.

— Предлагаю тебе накостылять ему по шеяке.

— А как же его дружки?

— А дружки Бланко накостыляют тебе.

— И в чём прелесть такого общения? — спросил Буратино.

— В крутости, — ответил Чернявый, — раз пять или шесть тебе бока намнут, а потом зауважают.

— Боюсь, что этот вариант меня не устроит. Не люблю, знаете ли, когда мне бока мнут. Это больно.

— Струсил что ли? — неодобрительно сплюнул пацан.

— Нет, просто у меня есть иной способ решения таких вопросов.

— Жаловаться пойдёшь? — догадался Чернявый и криво усмехнулся.

— Это они жаловаться пойдут. И, надеюсь, ты мне поможешь, — заявил Буратино.

— Может, и помогу, а может, и нет. Это смотря что делать надо.

— А ничего сложного делать не надо. Просто расскажи всем одноклассникам, что завтра, после уроков, я буду с Бланко биться на берегу моря. С ними и с его дружками.

— Один с тремя?

— Да.

— А ты отчаянный, — восхитился Чернявый, — давай познакомимся, я — Рокко Чеснок. А тебя я знаю, ты — Буратино.

— Точно, — пацаны пожали друг другу руки.

Так они и познакомились. А слух про битву на берегу тут же разлетелся по всей школе. Оскорблённый таким вызовом, Бланко не заставил себя долго ждать. Он тут же появился и начал:

— Ах, ты, носатая деревяха, наверное, ты думаешь, что крутой? — с этими словами он дал в глаз нашему герою, добавляя: — Это тебе задаток на завтра.

Пару ударов нанесли его дружки. Буратино мужественно стерпел удары, даже и не пытаясь защититься. И когда хулиганы удалились, он тихо сказал:

— Вы ещё не знаете, с кем связались, козлы. Вы за это ответите.

Сказав это, наш герой побежал домой, где у него была ещё куча дел.

— Синьор Говорящий Сверчок, — заорал мальчик, едва появившись дома, — у меня новая проблема.

— Ну, что ж, меня это не удивляет. Я предполагаю, что вся твоя жизнь будет сплошной вереницей проблем, — философски заметило насекомое.

— Мне срочно нужны деньги, — заявил Пиноккио, — очень срочно.

— Деньги? — удивился Говорящий Сверчок. — Какое странное желание. Да ты, братец, оригинал какой-то.

— Мне не до шуток. Мне срочно нужны деньги. Посоветуйте, кому продать награбленное?

— Мне кажется, парень, что ты торопишься, в нашей ситуации лучше выждать.

— Нету времени. Я должен себя поставить в коллективе, иначе хулиганы меня достанут.

— Ну, что ж, раз дело обстоит так, сначала продадим серебряные пуговицы. Продать их легче всего, а денег за них дадут немало.

— Кому мы будем их продавать?

— Местному ювелиру, синьору Леону Вайману, что живёт на центральной площади и коллекционирует монеты высокой номинальной стоимости.

— Понял, я побежал.

— Подожди, оглашенный. Запомни, меньше, чем за три сольдо одну пуговицу не продавай, так как они стоят семь, как минимум. Это первое. Второе: торговаться синьор ювелир будет, как настоящий лев, и хитрить будет, и пугать полицией, даже попытается обсчитать. Будь холоден, ничего не бойся, ни на что ни обращай внимание, торгуйся и не отступай. Он человек слабого здоровья, к тому же жадный. Он сдастся. Главное, ниже трёх сольдо не опускай ни под каким видом. И третье. Когда войдёшь, скажи ему «шалом алейхом». Это его деморализует, поначалу собьёт с толку.

— А что это значит? — поинтересовался мальчик.

— Это пароль у них такой, у ювелиров. Они так друг друга признают.

— Понял, — сказал Пиноккио, — я пошёл.

— Иди, и помни, когда будет звать полицию, не бойся — не вызовет.

Буратино залез на чердак, сложил себе в карман двадцать три серебряные пуговицы и отправился к ювелиру.

Леон Вайман сидел за прилавком и дремал. Ему после обеда всегда хотелось вздремнуть, тем более сегодня, когда судак был особенно хорош. Настолько хорош, что синьор ювелир съел на один кусок больше, чем ему позволяло его старое пищеварение. Исходя из этого, в животе у него происходили всякие бурления и другие неприятные вещи. И ещё ему доставляла неприятность крупная и необыкновенно шумная муха. Пользуясь тем, что истома не оставила синьору Леону сил на убийство летучего зверя, муха нагло пикировала на лысину ювелира и, чувствуя полную безнаказанность, бродила там, время от времени делая вылазки в район носа.

— Уйди, нечистая птица, — махал на неё рукой синьор Вайман, но сил прогнать муху или хотя бы сонливость, у него не было, и он только тяжело вздыхал.

Неизвестно сколько бы всё это продолжалось, не звякни колокольчик на входной двери и не появись в магазине мальчишка.

Синьор Вайман несколько секунд осматривал вошедшего, выбирая фразу приветствия. И убедившись, что особо лебезить не перед кем, сказал:

— Какого чёрта я разозлил, что вижу вас, мой обшарпанный юный друг?

— Шалом алейхом, синьор Вайман, — спокойно ответил мальчик и деловито начал прохаживаться по магазину, разглядывая товар.

«Не дай Бог, родственник приехал», — мелькнула в голове ювелира кошмарная мысль, но он отогнал её от себя и произнёс задумчиво:

— Ну, да, ну, да, и вам тоже шалом. А что-то я вас в нашей синагоге не видел, я-то вас бы запомнил. Или вы, быть может, приезжий? Судя по костюму, приезжий, у нас такой фасон штанов ещё не носят.

Мальчик поправил свои мешковатые штаны и, не взглянув даже в сторону ювелира, небрежно бросил:

— Приезжий.

— Позвольте поинтересоваться, а вы просто так, приезжий, шатаетесь или по делу какому-то?

— По делу, — ответил Пиноккио, продолжая рассматривать кольца и броши.

— Ну, да, ну, да, — задумчиво произнёс ювелир и забарабанил пальцами по стеклу прилавка в некотором волнении, — по делу, этого я и боялся. А что за дело привело вас сюда?

— Выгодное, вы уж мне поверьте, — ответил мальчик.

— Выгодное для вас?

— Для нас, — Пиноккио достал из кармана тяжёлую серебряную пуговицу и положил её на прилавок перед синьором Леоном.

Тот несколько секунд рассматривал пуговицу, не прикасаясь к ней, а потом аккуратно одним пальцем отодвинул её от себя и спросил:

— А не та ли это пуговица, которую грабители стянули из галантерейного магазина синьора Паоло, о котором писали газеты.

— Нет, не та, — уверенно заявил Буратино, — это другая пуговица.

— Ну, да, конечно-конечно, это абсолютно другая пуговица, — понимающе закивал головой ювелир, — а вы не будете возражать, если я вызову полицию?

Буратино внимательно посмотрел на ювелира, а затем нагло уселся в дорогое кресло для посетителей. И только после этого многозначительно произнёс:

— Попытайтесь.

— Что такое? — вознегодовал ювелир. — Вы мне угрожаете?

— Нисколько. Просто мне сказали, что вы не такой уж дурак, чтобы вместо выгоды искать себе неприятности.

— А какая мне выгода от этой пуговицы и ваших грязных штанов на моём чистом кресле?

— Выгода прямая, я вам продаю эту пуговицу и ещё двадцать две такие же по пять сольдо за штуку. Ну, как?

— Я вызываю полицию, — заявил синьор Леон и добавил: — или даю по полсольдо за ваши дурацкие пуговицы. При этом ювелир поставил на прилавок стопку монет.

— Вы считаете, это по-божески? — возмутился Буратино.

— А что вы хотите, вам они достались абсолютно бесплатно. А я вам за них деньги даю.

— Где вы видите деньги? — Буратино даже вскочил с кресла. — Или эти жалкие одиннадцать с половиной сольдо вы называете деньгами? Это не деньги, а ограбление. Посмотрите, за такие тяжёлые серебряные пуговицы вы даёте всего несколько грошей.

— Судя по вашим штанам, для вас и это деньги, — заявил ювелир.

— Не надо переходить на личности. Причём здесь мои штаны, — говорил Буратино, — у вас вон, между прочим, лысина есть. Я же не прошу накинуть мне полсольдо за вашу лысину.

— Не вижу связи между этими серебряными пуговицами, нашими торгами и моей не совсем волосатой головой, — с долей обиды заявил Вайман.

— Так же, как и я не вижу связи между вашими жалкими полсольдо и моими грязными штанами. Мало того, я готов идти, из уважения к Вам, на уступки и готов уступить полсольдо. Итак, берите каждую пуговицу за четыре с половиной и озолотитесь.

— Чтобы потом до конца жизни обзывать себя бессонными ночами дураком и рыдать над этими вашими пуговицами? — Нет уж, увольте. Единственное, что могу сделать, исключительно из симпатии к вам и, учитывая скудость вашего гардероба, могу дать вам одну монету за одну пуговицу. И хватит торговаться.

— Что? — возмутился Буратино. — Один сольдо за пуговицу, которая стоит семь? Ай-яй-яй, как вам не стыдно, синьор Вайман. А с виду такой опрятный и упитанный человек, а какая же вы всё-таки жадная рыба.

— Помилуй Бог, а был бы я таким опрятным и упитанным, если бы платил за ворованные пуговицы по четыре с половиной сольдо? — парировал ювелир. — И не смейте оскорблять меня рыбой, сами-то босяк, по виду, а туда же — рыбой обзывается.

— Не трудно стать босяком, а может быть даже убийцей, если ведёшь дела с такими скрягами, как вы. Так что, накиньте два с половиной сольдо к вашему одному и я уйду довольный, а вы останетесь с чистой совестью.

— С чистой совестью? — засмеялся ювелир. — Хе-хе-хе, а где же вы такое видели, синьор босяк? Чистая совесть! Чистая совесть, скажу я вам, понятие субъективное, а вот хороший медный сольдо — понятие весьма объективное. Вашу чистую совесть вместо рубахи на себя не наденешь и суп из неё, знаете ли, никудышный будет. Так что, накину я вам ещё полсольдо и вы идите довольный, а я останусь наедине со своей грязной совестью мучиться.

— Уж вы-то помучаетесь, — не поверил Пиноккио, — вурдалак вы бессовестный. Прекратите жадничать, ведь у вас так много денег.

— Много бывает родственников у жены, а денег много не бывает.

— Не могу понять, как вас, такого жлоба, пускают в синагогу?

— А меня туда уже второй год не пускают. Этот наш раввин, осёл Зяма, говорит, что из серебра, которое он сдал мне для того, чтобы я сделал для него подсвечники, я якобы половину украл и разбавил металл свинцом. Хотя любой дурак знает, что серебро свинцом не разбавляют, а разбавляют его оловом, на худой конец. Говорю же вам, что он — осёл.

— Ваш раввин Зяма не такой уж и осёл, каким вы его выставляете, — заметил Буратино, — впрочем, оставим теологию. Предлагаю вам три сольдо за пуговицу, дешевле я просто не могу.

— Ох, как мне с вами тяжело, — синьор Вайман достал платок и стал вытирать вспотевший лоб и лысину, — а штаны надел как будто и вправду босяк. Думаете, я вас не раскусил? Раскусил, вижу вас насквозь, вы хоть имеете такие штаны, а сами аллигатор нильский, хотя и в таком хрупком возрасте. Представляю, каким вы будете, когда вырастете. Три сольдо! Три сольдо! Я уже вижу, как мои дочери побираются, подобно цыганкам, и отдаются в портовых кабаках грязным морякам за кусок хлеба. Три сольдо! Вы меня разорить хотите.

— Прекрати причитать, синьор ювелир, — поморщился Пиноккио, — у вас наверняка припрятан кладик из ворованного серебра и прочих нужных вещей ценхинов на сто-двести. Ведь, признайтесь, зарыли где-нибудь в саду сундучок, а?

— Тихо, тс-с, — зашипел синьор ювелир и замахал руками, а потом зашептал: — Что вы такое говорите, синьор, выдающий себя за бродягу? Какие там ещё сто или двести цехинов, дурь какая-то.

— А что вы так разволновались? — усмехнулся Пиноккио.

— Да ничего, тем более что в саду у меня ничего не закопано. Но не дай Бог, кто-нибудь услышит, перекопают же ведь весь сад на метр в глубину, а у меня там магнолии, розы всякие.

— Так не будьте ослом, накиньте сольдо, и ваши магнолии ещё вас переживут.

— А вы — негодяй, милостивый государь, — продолжал шептать ювелир, грозя Пиноккио пальцем.

— А вы не скупитесь.

— Нет, вы всё-таки негодяй.

— Всего три сольдо.

— Я бы даже сказал подлец, пожелай я вас оскорбить.

— Ну, будет вам, синьор ювелир.

— Подлец-подлец.

— Три сольдо.

— Два с половиной, подлец.

— Чёрт с вами и вашими магнолиями, так и быть, два с половиной сольдо, — сдался Буратино.

— Чёрт не со мной и моими магнолиями, а с вами и моими денежками. Побойтесь Бога, как вы меня ограбили, — стонал Вайман.

— Ой, ну что такое, хватит ныть, — поморщился Буратино, — давайте же, наконец, деньги и я уйду.

— Давайте сначала пуговицы.

— Какой вы, право, недоверчивый, надо доверять партнёрам, — произнёс Пиноккио и полез в карман за пуговицами.

— Если я вам буду доверять, то уже к вечеру вы будете стоять на моём месте, а я на вашем, причём я буду в ваших штанах и торговать ворованными пуговицами.

— Вы меня переоцениваете, — сказал парень и высыпал пуговицы на прилавок.

А потом они стали торговаться дальше, но наш герой не уступал. И единственное, что удалось синьору ювелиру, так это зажилить полсольдо с общей суммы. Вскоре Буратино уже шёл по улице, слегка пьяный от ощущения крупной суммы денег.

О, что это было за ощущение. Казалось, перед мальчишкой открылся новый мир, мир, который почти полностью принадлежал ему. Пиноккио купил себе пирожков, лимонада, колбасы, хлеба и сыра. А как приятно ему было внимание торговцев, которые пытались ему угодить:

— А вот этой колбаски не желаете, молодой синьор? Вы не думайте, что она воняет, просто у неё запах такой. А в соседней лавке не покупайте колбасу, они колбасу из кошек делают, я сам видел.

В общем, мир был ярок и полон новых красок, которые доступны обеспеченным людям.

— Да, — самому себе сказал Буратино, раскладывая продукты на столе, — деньги это здорово, это чудо как хорошо.

— Согласен, — донеслось, как обычно, из-под комода, — только всегда надо помнить слова одной из акул капитализма, некоего синьора Рокфеллера.

— А кто это такой? — поинтересовался мальчик, принимаясь за колбасу с хлебом.

— А это один из уважаемых людей Америки, один из самых богатых. Правда, некоторые клеветники уверяют, что состояние он скопил, пользуясь исключительно пистолетом. Но кто в наше бурное время обращает внимание на такие мелочи?

— А что же он такое сказал, этот достопочтенный синьор?

— Он сказал, что любой дурак может заработать деньги…

— Пистолетом?

— Может, и пистолетом, это неважно. А вот распорядиться своими деньгами правильно может далеко не всякий дурак, даже с пистолетом.

— А как же ими правильно распоряжаться? — спросил Пиноккио, принимаясь за пирожки.

— Эй, ты на пирожки сильно не налетай, мне хоть один оставь, — возмутился Говорящий Сверчок, — сухари-то мои все полупил.

— Ой, извините, синьор Говорящий Сверчок, — сказал Буратино и засунул один пирожок под комод, — и всё-таки, как нужно обращаться с деньгами?

— Правило первое: денежки надо держать в таком месте, где их никто, кроме тебя, не достанет.

— На чердаке? — уточнил Буратино.

— Да, и в самом укромном местечке. Правило второе: деньги должны работать.

— В каком смысле? — не понял Пиноккио.

— В том смысле, что деньги должны делать деньги.

— Ох, как хорошо бы это было. А как это сделать?

— Об этом мы подумаем попозже.

— Жаль, ну тогда я погнал, — сказал Пиноккио, спрыгивая с кровати.

— А ты куда?

— Решать свои проблемы.

— Моя помощь нужна?

— Не-а, с этими мелочами и я справлюсь, — Буратино побежал к тётке Джульетте, вернее, к её сыновьям, предварительно он залез на чердак и припрятал денежки, которые ему не понадобятся.

Добежав до тётки Джульетты, он нашёл её на боевом посту. Синьора сидела у калитки, ждала клиентов и планомерно заплёвывала всё пространство вокруг себя шелухой от семечек. Эта шелуха была повсюду, включая нижнюю губу, двойной подбородок, огромную грудь и брюхо женщины.

Громко чавкнув и выплюнув очередную порцию шелухи себе на подбородок, Джульетта поздоровалась со всей своей приветливостью, на которую была способна:

— Доброго здоровьичка, маленький носатый синьор. Кто это вам рыло подбил так, что и глаза не видно?

— Так получилось, — ответил Буратино, потирая глаз и вспоминая папашу, — ударился где-то.

— И то видно, что ударился неплохо. Как только свой длинный нос не сломали с вашим вредным характером.

— Ну ладно, — разозлился Пиноккио, — ты свой нос береги, а то его тебе тоже могут сломать, хоть он и не длинный. А сыны твои где?

— Как обычно, — нейтрально ответила тётка.

— А обычно — это как? — не отставал Буратино.

— А зачем они тебе? — спросила торговка, отправляя новую пригоршню семечек себе в рот.

— Здорова ты, тётка Джульетта, семечки жрать, — восхитился мальчик, — а сыны твои, всё-таки, где?

— Да на кухне, опять жрут, наверное. И жрут, и жрут, и жрут, и жрут, как не полопаются только. Верь-не верь, одного лука в неделю мешок сжирают, сытости на них нету. А зачем они тебе?

— Дело есть.

— А что за дело, может, я подсоблю?

— Чем же ты подсобишь, окромя жранья семечек, — засомневался Пиноккио, — ну разве что ещё незаконно самогоном торговать можешь.

— И гляньте, какой умник-законник выискался, — обиделась Джульетта, — вот запрещу сынам с тобой якшаться, тогда узнаешь.

Но тут из дома вышли эти самые сыны, которым мамаша собиралась запретить с кем-то якшаться, и Буратино с невольным восхищением уставился на них: здоровые были парни. А парни, в свою очередь, увидели Буратино и обрадовались:

— Здравствуйте, синьор Бурмандино, — поздоровался Серджо — старший.

— Дубина, — поправил его младший, но более умный Фернандо, — не Бурмадино, а Борматано.

— Здравствуйте, ребята. — Пиноккио даже протянул им руку, не побоялся.

Те пожали руку мальчика своими огромными лапищами аккуратно, даже с нежностью.

— Давненько мы вас не видели, — сказал младший.

— И морда у вас без синяка была в прошлый раз, — добавил старший.

— Да, — погорился Буратино, — побили меня, ребятки.

— Хе! — усмехнулся Серджо, — Разве это побили, это погладили. Вот если бы мы вас били, вы по улицам, точно франт какой, не разгуливали бы, лежали бы себе тихо в больнице, либо ещё где, кровью бы харкали.

— Это точно, — поддержал старшего Фернандо, — уж ежели мы бить начнём, так самим страшно. Вот помню, мы сапожника били, так он потом в овраге два дня валялся. Все вокруг него ходили — жалели: кто водичку ему принесёт, а кто так постоит, пожалеет, а всё равно — издох! Во как!

— Да, было такое, — подтвердил Серджо.

— Вы, ребятки, и вправду подраться не дураки, значит, я пришёл по адресу, — произнёс Буратино.

— По какому? — поинтересовался Серджо.

— Не важно, — ответил Пиноккио, — в общем, мне надо слегка потрясти кое-каких хулиганов, и я на вас рассчитываю. И за это заплачу.

— Это запросто, где они, давайте их сюда, — обрадовался Фернандо.

— Всё будет завтра в полдень, на берегу моря, у ручья. Знаете где это?

— Конечно, знаем, — сказал младший.

— В полдень будем, а то и с утра придём, чтобы не забыть.

— Вот и славно, — сказал Пиноккио и, достав из кармана две монеты достоинством по одному сольдо и протянув их братьям, добавил: — а это вам аванс в знак нашей дружбы. Завтра получите ещё.

— Ух, ты! — восхитился Серджо. — Неужто нам?

— Купите себе колбасы или пирожков каких-нибудь.

— Мне ещё никогда денег не давали, — произнёс Фернандо и мечтательно закатил глаза в предвкушении колбасы, — и пирожков с мясом я никогда не ел. Мы с братаном на рынок ходим их нюхать, да нас полицейские шугают.

— Побежали-ка, брат, — сказал Серджо, — на рынок полакомимся.

— Побежали, — согласился младший.

— Эй, вы только не забудьте, — крикнул им вслед Пиноккио, — я вас в полдень жду у моря.

— Не извольте беспокоиться, синьор Барбандино, мы уж с утра там будем, не подведём, — и они убежали на рынок.

А Джульетта, видя такое дело, вцепилась в рукав мальчика и застонала:

— И что же вы, синьор, как вас там, Бандурино что ли, делаете? И зачем моим сынам неумным денег даёте, они же их в один присест прожрут, лучше бы мне дали, а я бы им применение нашла.

— Не сомневаюсь, — ответил Буратино, освобождая свой рукав.

— А я бедная, а полиция меня грабит и забулдыги долги не отдают, а сыновей-кровинушек кормить надо, а они, заразы, жрут, как лошади, сами видите. А денег у меня нету хлебушка им купить, — запричитала тётка Джульетта, не желая выпускать рукав, — вы уж, синьор Берладино, войдите в положение, раз такой богатый и знатный, дали бы бедной мамаше хоть бы десять сольдо на хлеб для деток. А то ведь помрут или рахит у них разовьётся.

— Денег не дам, — заявил Буратино довольно твёрдо и, наконец, оторвался от прилипчивой торговки, — а как помочь вашей бедности, подумаю.

— Подумает он, — тут же сменила тон Джульетта, — видала я таких думальщиков, и где они — нетути: кто помер, кто в тюрьме.

А Буратино тем временем пошёл к Джузеппе, а лёгкий ветерок доносил до него зычной голос тётки Джульетты:

— Подумает он, видите ли, дурень — думками богат, чурбан носатый, лучше б денег дал, а то понавыдумывают себе фамилий, что не выговоришь, а денег не дают.

Пиноккио без труда нашёл улицу Такелажников, и там ему сразу сказали, где живёт синьор Фальконе. Вернее, почти сразу.

— Синьор, а где здесь проживает некий гражданин Фальконе? — спросил Буратино старичка, что сидел и грелся на солнышке, рядом с симпатичным домиком.

— Эй, Марио, — звонко крикнул дедок вместо ответа, поднимая глаза к окну на втором этаже.

— Ну что вам, папа? — донеслось из открытого окна. — Что не сидится? Или вас опять в туалет вести, а то сидели бы спокойно, грелись.

— Марио, тут какая-то сволочь спрашивает этого скота Фальконе, — пояснил старичок.

— А палка при вас, папа? — спросил невидимый Марио.

— Кончено, при мне.

— Ну, так врежьте ему сами, папа, я всю ночь работал, могу я хоть днём поспать!

— Я и хочу ему врезать сам, но он больно далеко стоит, — продолжал орать дедок, — ты бы вышел, сынок, подвёл этого мерзавца поближе.

— Папа, я же час назад положил вам три камня рядом.

— Так молочник уже два раза проезжал на своём осле.

— Ну, так посидите хоть час спокойно, дайте мне поспать, — взмолился Марио.

Старичок тяжело вздохнул, озираясь вокруг, и потом обратился к Пиноккио:

— Мальчик, а не мог бы ты дать мне вон тот круглый булыжник?

— Мог, — сказал Буратино, — только вы сначала покажите мне дом Фальконе.

— Да вон он, третий дом по этой стороне, — сказал дедушка, — ну, давай сюда камушек.

Но Буратино не дал ему камушка, а пошёл к Фальконе, даже не слушая, что там звонко выкрикивает дедок. Вскоре мальчик подошёл к обшарпанному дому с хлипкой дощатой дверью и постучал в неё. Постучал и, вздрогнув, отскочил от двери, так как из-за неё донёсся душераздирающий истерический вопль:

— Отойди, убью, живым не дамся, где наша не пропадала.

— О, Господи, — перевёл дух Буратино, — Фальконе, что ты так орёшь, идиот? Напугал до смерти.

— Кто это? Ну-ка встань правее, я тебя не вижу, — донеслось из-за двери.

Буратино послушно встал правее и несколько секунд ждал, пока глаз Фальконе мигал из щели в двери.

— А-а, это ты, вестник смерти? — с пафосом спросил Джузеппе. — Уйди, а то у меня полено есть — убью.

— За что? — удивился Пиноккио.

— За то, — зло сказал Фальконе, — ты думаешь, я не знаю, что за мной следят?

— Кто? — опять удивился Пиноккио.

— А то ты не знаешь? Французский моряк, три дня назад как-то очень подозрительно спросил у меня закурить.

— И что же? — поинтересовался Буратино. — Чем всё закончилось?

— Я еле сбежал. А позавчера по нашей улице прошёл полицейский, всё вынюхивал да выглядывал.

— Так они же везде ходят, подумаешь, полицейский.

— Не подумаешь, а прошёл. Два года на нашей улице ни один полицейский не появлялся с тех самых пор, как Антонио Тато убил свою жену, а тут вдруг расходились туда-сюда. Или ты думаешь, я — дурак? Я вас насквозь вижу. Либо и тачку для меня уже приготовили?

— Нет, — сказал Буратино, — и не думали даже.

— А зачем тогда пришёл?

— Зарплату принёс.

— Врёшь.

— Не вру, — сказал Пиноккио и достал из кармана пятисольдовую монету, — вот.

— А зачем тогда полицейский ходил?

— Открывай, поговорим.

— Ладно, — сказал Джузеппе, открывая дверь и впуская мальчика, — но так и знай — у меня полено.

Буратино вошёл, протянул монету, а затем осмотрелся. Видок был в комнате так себе: кровати вообще нет, стол из бочки, стулья из ящиков, на полу матросский тюфяк и завершала интерьер самодельная печка-буржуйка.

— Версаль, — саркастически заметил Пиноккио.

— Чего? — не понял Джузеппе.

— Обстановочка, говорю, спартанская у тебя.

— Да ладно тебе. Ты лучше скажи, зачем тут полицейский шлялся?

— Простая формальность, проверочка.

— Ну и что решили?

— Решили взять тебя в штат, — не моргнув глазом, соврал Пиноккио.

— А не врёшь?

— Если б врал, денег бы не принёс.

— Ну и славно, — вздохнул Фальконе, — а то я тебя уже поленом хотел…

— Горячишься, а в нашем деле горячка вредна, — сказал Пиноккио, усаживаясь на ящик-стул.

Фальконе откинул полено и тоже сел. Сел и горестно обхватил голову руками:

— Несчастный я человек, горе ходячее, не везёт мне в жизни.

— Что случилось? — поинтересовался Буратино.

— Всю жизнь у меня так: то пить можно, да денег нету, а теперь и работа есть, и деньги, зато пить нельзя под страхом смертной казни. Ведь если выпью, то обязательно разболтаю про новую работу и повезут меня вскоре в тачке, расчленённого.

— А зачем тебе рассказывать о своей работе? — спросил Пиноккио.

— Как зачем? Всю жизнь меня за босяка держат, всю жизнь меня пинают кому вздумается, а мне ведь хочется, чтобы меня уважали. Чтобы я пинал. Чтобы, к примеру, поймать булочника Тортилью и по мордасам его. Я его в морду, а он меня уважает. Я его бабу за зад, а он меня всё равно уважает. И хихикает. И на бабу зыркает, чтобы не сильно отбивалась. Вот ты, к примеру, махонький какой, а, видать, тебя уважают, работу важную доверили, а меня, если пьяный где упаду, так только ленивый не пнёт, а уж из трактиров я головой двери раскрывал и не сосчитать сколько раз.

— Хочешь, чтобы тебя уважали? — задумчиво спросил мальчик.

— А кто же не хочет? Вот в прошлом месяце околоточный наш напился и валялся среди улицы, так извозчики боялись его тронуть, по другим улицам ездили. А меня бы переехали, словно тряпку.

— Ну, то околоточный, — важно сказал Буратино, — ты будь скромнее.

— Ладно, буду, — сокрушённо произнёс Фальконе, — что мне ещё остаётся делать.

— А остаётся тебе сменить имидж, — сказал Буратино и улыбнулся, — имидж, знаешь ли, многого стоит.

— Чего сменить? — не понял Джузеппе, он даже подумал, что мальчишка над ним издевается.

— Стиль жизни, бросить пить, например.

— А как же жажда?

— Жажда — ничто, имидж — всё. И костюмчик надо сменить, и ботиночки, желательно в парном исполнении, рубаху чистую нужно и шляпу недраную.

— Ботиночки? — Фальконе посмотрел на свой единственный ботинок. — Да я уж и так привык.

— Отвыкай.

— Рубаху, конечно, можно и новую, — согласился Фальконе, — а то эту я уже год ношу, она, наверное, и не отстирается. И костюм хотелось бы, только денег на всё это не хватит.

— Начни с ботинок, — посоветовал Буратино, — а там видно будет, может, я тебе ещё деньжат подкину.

— А что, опять работаем? — оживился Фальконе.

— Работаем, только работёнка так себе, но лишнюю монету сшибёшь. Приходи к сараю завтра. Помнишь, где?

— Помню, а ночью приходить?

— К полудню, — Буратино встал и пошёл к двери, — ты только в ботинках приходи, чтобы репутацию мне не портить.

— Как скажешь.

— И не грусти, тебя ещё будут уважать на твоей улице.

— Обещаешь? — как-то грустно по-детски спросил Джузеппе, и в его взгляде шевельнулась надежда.

— Если пить не будешь.

Буратино пошёл домой, довольный собой, сегодня он неплохо потрудился. «Но завтра, — думал мальчик, — мне предстоит тяжёлый день. Что-то много у меня последнее время тяжёлых дней. Как бы мне не надорваться».

Он пришёл домой и сел учить уроки, а потом поел, поиграл с индейцем и, когда стемнело, лёг спать. Но поспать ему не дал папаша: среди ночи Карло пришёл необыкновенно трезвый и, как следствие, необыкновенно злой.

— Что такое? — возмущался отец, роясь в пакетах с едой, что лежали на столе. — Сыр? Колбаса? Пироги? Неужели этот мошенник столько выиграл в карты?

И тут Буратино почувствовал, как отцовская длань сомкнулась на его ноге и с силой повлекла его к небу. И уже через секунду наш герой висел вниз головой, а из его карманов на пол сыпались всякая всячина, включая и монеты.

— Ага, — обрадовался Карло, — денежки! Говори, гад, где взял? А то как врежу сейчас башкой об край камина так, что больше не захочешь.

— За что же, папа? Я их по-честному выиграл, — сказал Пиноккио, продолжая висеть вниз головой.

— Идиот, выиграл столько денег и всё на жратву потратил. Это надо же, какого недоноска-чревоугодника я породил на свет. А сколько денег выиграл?

— Девять сольдо.

— Сволочь обжористая, чтоб ты поперхнулся — столько денег на ветер, почитай одного сыра на два сольдо, — с этими словами папа отбросил сына, как тряпку, в угол, а сам стал шарить в темноте по полу, — надо же сколько денег на жратву, а ведь сказано: не чревоугодничай, почитай отца своего, а он жрать, сволочь. Лишь бы набить своё поганое брюхо, а об родном папке даже и не подумает, стервец. А папка нехай сдохнет, зато сынок ливер набил.

Рассуждая таким образом, отец собрал все деньги, что нашёл на полу, и ушёл по каким-то своим неотложным делам. А Буратино остался один лежать на холодном полу. Он хотел было заплакать, но что-то тяжёлое шевельнулось у него в груди, и слёзы ушли. Мальчик встал, поднял с пола заточку и подошёл к столу, где лежали продукты. Отщипнув кусок сыра и отхлебнув лимонада, Буратино сказал:

— А ты, папаша, был не прав сегодня.

От этих слов он почувствовал себя лучше, как-то сильнее. А почувствовав себя сильнее, он взял заточку и стал царапать ею на столе. Через полчаса в лунном свете любой, кто умеет читать, мог бы прочесть надпись: «Карло — крыса».

К полудню следующего дня, когда кончились уроки, человек пятнадцать мальчишек из гимназии шумной толпой отправились к морю смотреть битву. Кое-кто, конечно, смотреть, а кое-кто и участвовать. Буратино сбежал с уроков чуть раньше, этим дав возможность противнику подготовиться:

— Значит, я его бью поддых, — громко, чтобы все услышали, говорил храбрый Бланко, вытирая сопли рукавом, — а ты, Руджеро, в это время лупи его по почкам.

— Ладно, за мной не заржавеет, — обещал Руджеро, — уж дам по почкам, так дам, мало не покажется.

— А ты, — обратился Бланко ко второму приятелю, — тоже не стой в стороне, а то я за тобой знаю это: будешь руки в брюки стоять. Как упанет, лупи с носка по морде, нечего с ним чикаться.

— Я с этим гадом миндальничать не буду, лишь бы ботинки выдержали, храбрился второй.

— Ух, — восхищались остальные мальчишки, — как они отделают этого придурка.

— Как бы не убили, — говорили другие.

— А хоть и убьют — поделом, не будет троих один вызывать, выпендрило.

— Убивать не будем, — пообещал добрый Бланко, — но искровяним в лучшем виде.

Так и шла ватага пацанов к морю, по дороге обчистив сад церковного сторожа, оторвав ведро от колодца, сломав забор, который ей попался на пути, толкнув в лужу пьяного и расстреляв камнями дуру-кошку, которой, на свою кошачью шею, вдруг понадобилось пересечь путь этому маленькому социальному сообществу под названием пацаны.

Дура-кошка получила положенное ей: пару булыжников в бок и голову, с воем юркнула под забор, а пацаны, наконец, добрались до ристалища. Им открылся великолепный вид пляжа, включающий в себя ручей, сарай, лодку и одинокую носатую фигуру на берегу.

— А я думал, что он сбежал, — обрадовался Бланко.

— Не трус, — восхитился кто-то.

— Какой там не трус, просто знает, что хуже будет, если сбежит, — пояснил Бланко.

И мальчишки стали спускаться к морю, веселясь и кувыркаясь. Правда, Бланко и его приятелей слегка смущала поза носатого противника. А стоял он самым что ни на есть наглым образом — руки в боки. Он не шевелился, не разминался перед дракой, просто стоял и смотрел, причём смотрел вызывающе.

Его самонадеянное спокойствие не нравилось трём ребятам, которые собирались его лупить, зато всех тех, кто пришёл посмотреть драку, его поведение сильно интриговало.

— Ну, что, гад, — спросил Бланко, наконец спустившись к Пиноккио и остановившись в шагах пяти от него, — чуешь, чем дело пахнет?

— Не просто чую, я даже знаю, чем закончится, — нагло ответил Буратино.

Пока они перекидывались этой парой слов, зрители заняли свои места, а бойцы свои. Бланко и его дружки стали прыгать, махать руками и ногами, приседать и всячески разминаться, готовясь к предстоящему сражению. А вот их оппонент стоял и не шевелился, только улыбался, глядя на эту физкультуру.

— Ну-ну, — произнёс Бланко, видя эту улыбку противника, — улыбайся-улыбайся, посмотрю я, как ты будешь улыбаться через полчаса, — и уже обращаясь к своим дружкам, добавил: — давайте сделаем его, пацаны.

И тут Буратино заорал так, что все вздрогнули:

— Начинаем!

Дверь сарая тут же открылась, и из сарая вылетели два здоровенных брата Серджо и Фернандо, а за ними и Джузеппе Фальконе в новых ботинках. Они с рёвом морской волны кинулись на врагов Пиноккио, в рядах которых тут же произошло замешательство. Кто-то из врагов попытался бежать, попытались бежать также и все зрители, чувствуя кровавость развязки. Но Буратино заорал во всю мощь своих голосовых связок:

— Всем стоять, а то убью!

Все встали, включая братьев и Джузеппе Фальконе. Единственный у кого хватило духу не останавливаться, был друг Бланко, Руджеро, он припустил так, что не было никаких шансов его остановить. А сам Бланко лежал на песке лицом вниз, придавленный огромным башмаком Серджо, который ругал младшего брата:

— Ты что же, Фернандо, не хватал третьего, дурья башка.

— Так его ты должен был хватать, а я должен был ловить правого. Я правого поймал, а тот утёк.

— Так это и утёк правый, а ты схватил левого.

— Нет, левого ты ногой придавливаешь.

— Ты, балда, вечно ничего не понимаешь, вот лови его теперь по всему городу.

— Хватит ссориться из-за пустяков, господа, — прервал их Пиноккио, — главный у нас в руках, и сейчас мы будем делать ему и его приятелю внушение.

И тут захныкал дружок Бланко, Паскауле, которого держал за шиворот Фернандо:

— Я больше не буду, это меня всё Бланко подбил, простите меня, синьор Буратино.

Джузеппе Фальконе, радостно засмеявшись, дал хнычущему парню хорошего пинка новым ботинком и сказал:

— Теперь будешь знать, как связываться с серьёзными людьми, пацан.

Но не только Паскуале и его сопливому дружку Бланко было страшно, страшно было и зрителям, хотя и интересно. И они в некотором оцепенении наблюдали, чем всё это кончится.

— Кто же знал, что Буратино такой серьёзный человек, — шептали они.

— Незнание не освобождает от ответственности, — цитировали учителя другие.

А Буратино, чувствуя себя хозяином положения, указал пальцем на Паскуале и отдал приказ:

— Фернандо, а ну-ка накрути ему уши как следует и дай ещё пару оплеух.

— А можно, я его ещё кулаком по башке? — спросил Фернандо.

— Не надо, а то убьёшь. Только уши и оплеухи.

— Как скажете, — согласился Фернандо, и с присущей ему ответственностью принялся за дело.

— Ой, а-а, как мне больно, — притворно орал Паскуале, — что же вы, синьор злодей, уши отрываете, вам сказали их только накрутить.

Накрутив одно ухо и, не слушая крики, Фернандо принялся за другое, он был очень добросовестный.

— А-а-а, хватит, прошу вас, — орал Паскуале уже не притворно, и слёзы лились у него самые что ни на есть настоящие, — хоть это ухо оставьте в покое. Синьор Буратино, простите меня, пожалуйста, я больше никогда не буду на вас борзеть, честное слово.

Но Буратино молчал и смотрел на экзекуцию спокойно. Ему, конечно, не было особо приятно созерцать это, но он понимал, что урок должен запомниться всем присутствующим надолго, чтобы ни у кого в гимназии даже и мысли не возникло задеть синьора Пиноккио. А старательный Фернандо тем временем удовлетворился цветом обоих ушей казнимого и перешёл к оплеухам, он врезал мальчику, проговаривая:

— Не смей задираться на синьора Бармантино.

— Ладно, хватит, синьор Фернандо, — прервал казнь Буратино, — вы неплохо потрудились.

— Я могу ещё, — сказал Фернандо.

— Не надо, — ревел Паскуале, — больно мне и так, у него лапища, что доска.

— Хорошо, — мягко сказал Пиноккио, подходя поближе, — надеюсь, парень, мы с тобой больше не будем ссориться?

— Нет, Буратино, не будем.

— Синьор Буратино, — поправил его Пиноккио.

— Синьор Буратино, — послушно повторил мальчишка, попробовал бы он не повторить.

— Кстати, господа, это всех касается, — сказал Буратино и обвёл взглядом всех присутствующих, — отныне мне будет приятно, когда ко мне будут обращаться не иначе как «синьор». Не то что бы я пижон какой-нибудь, просто слишком часто вы называли меня «носатым» или «деревяхой». А я, знаете ли, не люблю фамильярностей.

Все присутствующие, включая отчаянных братцев и Джузеппе Фальконе, закивали головами и забубнили нестройным хором:

— Да, синьор Буратино.

— Мы поняли, синьор Буратино.

Пока всё это происходило, быстроногий Руджеро бежал в полицию, но Пиноккио этого не знал и продолжал:

— Вот и славно, а теперь мы займёмся нашим другом Бланко.

— Можно я буду ему уши крутить? — вызвался Серджо.

— Ты не сможешь, — заявил его младший брат, — это дело тонкое, а у тебя пальцы корявые.

— Ничего не корявые, — обиделся Серджо, — нормальные пальцы, а ухи я накручу так — будет визжать, как свинья.

И ни у кого из присутствующих не возникло и тени сомнений в правоте его слов, особенно у лежащего на песке Бланко.

— Подними его, Серджо, — попросил Буратино.

Старший брат легко, как тряпку, встряхнул пацана и поставил его на ноги:

— Ну, что, начинать ухи крутить?

— Подожди чуть-чуть, — остановил его Буратино и, подойдя к Бланко, сказал: — ну, что, приступим или ты публично признаешь свои ошибки?

— Какие ещё ошибки? — возмутился Серджо, чувствуя, что ухи крутить ему сегодня не придётся. — Сначала давайте накрутим, а потом пусть признаёт.

— Так что, скажешь? — не обращая внимания на Серджо, продолжал Пиноккио, глядя на Бланко.

— Я согласен, — тихо сказал пацан.

— Серджо, влепи ему одну оплеуху, он забыл добавить «синьор Буратино».

Серджо тут же исполнил желание.

— Ну, так что, Бланко, ты согласен? — продолжал Пиноккио.

— Да, синьор Буратино.

— Хорошо, тогда запоминай текст: я, Бланко, вонючий козёл, сам фуфлагон поганый, а загребал на синьора Буратино как будто дельный.

— Синьор Буратино, — жалостно захныкал Бланко, — я прошу вас.

— Надо, Бланко, надо, а то после того, как ты мне бланш поставил, меня что-то перестали уважать в школе.

— Ну, я прошу вас, синьор Буратино, — хныкал Бланко, — меня ведь засмеют потом.

— Твоё дело, можешь отказаться. Только знай: то, что получил Паскуале, не идёт ни в какое сравнение с тем, что огребёшь ты.

— Хорошо, я сделаю это, — сказал Бланко, вытирая сопли и слёзы рукавом.

— В добрый путь, начинай, — произнёс Пиноккио и отошёл на несколько шагов, чтобы лучше видеть реакцию публики, — начинай.

— Ну, — начал Бланко, — ну… Не буду я ничего говорить, — вдруг заорал он и кинулся бежать.

Серджо, пытаясь схватить его, только растянулся на песке. Буратино на секунду растерялся, но только на секунду, и растерянность тут же сменила злость:

— Держите его, два сольдо тому, кто приведёт его обратно.

И тут же несколько мальчишек, а за ними братцы и Фальконе кинулись вслед за беглецом, догнали его, надавали тумаков и притащили обратно. Буратино посмотрел на него с презрением и произнёс:

— Как мне морду бить, так ты не бегал.

— Да пошёл ты, — не скрывая злости, отвечал Бланко, — можешь мне уши совсем оторвать.

«Смешно, — подумал Пиноккио, — со стороны это выглядит, как картина 'Допрос партизана». Он успокоился и улыбнулся:

— Нет, дорогой, одними ушами ты не отделаешься.

«Он подрывает мне весь авторитет, — подумал Пиноккио, — надо поступить с ним примерно, чтобы другим не повадно было». Буратино достал из котомки, с которой ходил в школу, тяжёлый и толстый, в твёрдом переплёте учебник математики.

— Значит, ты — бравый парень? И готов нести ответственность за свои поступки? — спросил Пиноккио, прикидывая тяжесть учебника.

— Значит, — нагло заявил Бланко.

Не произнося ни слова, Буратино замахнулся тяжёлым учебником и сильно врезал по башке наглецу.

— Ох, — охнул Бланко и, если бы его не держал Серджо, наверное, упал бы.

— Вот тебе и «ох», — усмехнулся Пиноккио и ещё один раз врезал Бланко.

Удар был ещё сильнее, чем первый, и у наглеца подкосились ноги, из носа скользнула тёмная, почти чёрная, полоска крови и, сбежав по верхней губе, пролилась на песок. В воздухе повисла недобрая тишина страха. Пиноккио отбросил книгу за ненадобностью и осмотрел всех присутствующих. И мальчишки, и Джузеппе Фальконе смотрели на него широко открытыми глазами, полными ужаса, они боялись даже пошевелиться.

— Ну, что вылупились? — спросил Пиноккио, он продолжал сохранять спокойствие, хотя его терзала мысль: «А не убил ли я его? И свидетелей столько, что срок мне обеспечен».

Но тут же включилась его рациональная мысль и, оценив ситуацию, он начал действовать:

— Серджо, Фернандо, Фальконе, вот вам шесть сольдо, исчезайте отсюда.

Фальконе дважды повторять было не надо, а вот братья не торопились уйти, и, забирая деньги, Фернандо хвалил его:

— Ох, какой вы хладнокровный, синьор Буратондо, просто любо-дорого, я бы так не смог.

— Это точно, — поддержал его старший.

А когда они скрылись, Буратино произнёс, обращаясь к пацанам:

— Вот вам обещанные мною два сольдо за поимку Бланко, — он кинул монету на песок, но никто даже не шелохнулся, чтобы поднять её, — не хотите брать, дело ваше, тогда идите домой без денег, но запомните, если хоть кто языком трёкнет, — тут Буратино сделал многозначительную паузу и обвёл всех взглядом, — горло перережу. А теперь до свидания, ребята.

— До свидания, синьор Буратино, — недружно ответили мальчишки и убрались с пляжа.

Не убрался только Рокко Чеснок, да лежащий на песке Бланко. Рокко сидел на трухлявом бревне, дымил папироской и был абсолютно спокоен.

— А я думал, ты только в карты играть умеешь, — произнёс он с ухмылкой, — а ты и вправду крутой.

При этом он умышленно не добавил «синьор Буратино», но Буратино не придал этому значения, а пошёл к морю, зачерпнул в пустую консервную банку воды вернулся и вылил воду на лицо Бланко.

— Мёртвому припарка, — прокомментировал действия Пиноккио Чеснок, — эй, Буратино, а ты и вправду думаешь, что эти ослы будут молчать, если ты их припугнёшь?

— Нет, не думаю, — сказал Буратино, откинул банку и уселся прямо на песок, — но таковы правила жанра.

— Ну и что ты собираешься делать?

— Не знаю, — ответил Пиноккио, — моё дело — дрянь. Правда, есть одна возможность выкрутиться.

— Какая?

— Нет трупа — нет обвинения, нет обвинения — нет проблем.

— Тогда надо его в море, — заявил Рокко таким тоном, как будто каждый день этим занимался.

— Надо, сейчас только отдышусь.

— А может, тебе лучше слинять куда-нибудь? — спросил Чеснок.

— Может, и лучше.

Но в это время на горе показался Руджеро, тот самый, который успел улизнуть. Он остановился и с высоты стал показывать пальцем в сторону распростёртого тела. А за ним возвышались и темнели на фоне неба своими мундирами два полицейских.

— Э-ге-ге, а не пора ли нам линять, Буратино?

— Ты линяй, — твёрдо заявил Пиноккио.

— А чего мне линять, я ничего не делал.

— Так сделай. Найди моего отца, он где-нибудь в трактире, и скажи, что меня приняли полицейские — пусть вытаскивает.

— Ладно, а ты давай не раскисай, — Рокко встал с бревна.

— Кстати, Чеснок, если он закорячится, пообещай ему десять сольдо.

— Понял, — произнёс Чеснок и рванул от полицейских вдоль линии моря, а те даже не обратили на него внимания.

— Меня брать идут, — невесело хмыкнул Пиноккио, — эх, мне бы с Говорящим Сверчком посоветоваться.

Но Говорящий Сверчок был далеко, а полицейские — вот они.

— Говорил же, они его убьют, — повизгивал Руджеро, путаясь у них под ногами, — вот глядите, убит, как есть убит, вон всё лицо ему раскровянили. Ах, бедный Бланко, а какой хороший был мальчик.

— А ну-ка, — один из полицейских подошёл к Буратино и взял его за шиворот, — говори, кто убил мальца?

— А может, он ещё жив, ты что, доктор что ли? — нагло ответил Буратино.

— Вот видите, он какой, сам убил, а теперь отпирается. Вдарьте ему, синьор полицейский, по глазу дубинкой, — заверещал Руджеро и запрыгал от возбуждения.

— Не трындычи, — отмахнулся от него один из полицейских и стал осматривать лежавшего на земле потерпевшего, — не пойму что-то, то ли дышит он, то ли это ветер.

— Ну, так что, пацан, скажешь, кто убил мальца? — спросил полицейский, держа Буратино за шиворот, его донимало полуденное солнце, и стоять на солнцепёке не хотелось. — Ну, признавайся, да пойдём протокол писать в околоток, там тенёк.

— Не я это, — был краток Буратино.

— Ах, ты крыса, — заверещал Руджеро, — ах, ты крыса подлая. Может быть, это не ты, а дружки твои.

— Помолчи ты, сейчас огрею тебя дубинкой, чтобы не пугал чаек, — сказал усталый полицейский, — фу, жара какая, сейчас бы винца.

— Да, — согласился второй полицейский, вставая с колен и отряхивая руки от песка, — винца бы неплохо, а малец, кажись, издох.

— Умер? — Руджеро упал рядом с трупом товарища. — Убили тебя, Бланко, друг мой любезный. Ну да ничего, крыса носатая за это ответит.

— Ну, всё, нету больше моих сил слушать этого придурка в такую жару, — сказал полицейский и пнул рыдающего пацана в бок, — слышишь, плакальщик, беги в околоток к синьору околоточному, пусть даст для перевозки трупа бричку.

— Ах, мой бедный друг, — простонал напоследок Руджеро и убежал за бричкой.

— Так значит, не ты убивал? — спросил полицейский у Буратино, когда Руджеро скрылся за пригорком.

— Не я, — ответил Буратино.

— А книга чья валяется?

— Моя, — признался мальчик, понимая, что книга всё равно подписана.

— Понятно, — понял полицейский, — фу, жара какая, винца бы. Луиджи, ты хотел бы винца с холодным мачидони?

— Мачидони? Нет, я бы сейчас съел бы хорошей пасты, — ответил второй полицейский, — и чтобы чеснока побольше.

— Луиджи, как в такую жару можно жрать пасту с чесноком? Вот пиццу ещё куда ни шло.

— Можно и пиццу, но тогда лучше с белым вином.

Буратино стало тошнить от этих двух индюков в форме, такой скукой и обыденностью веяло от них, что ему самому хотелось крикнуть: «Эй, вы, тут же человека убили, а вы про пиццу…» Но он сдержался и произнёс:

— Может, вы меня отпустите, у вас и без меня есть о чём поболтать?

— Э-э, нет, дорогой, — сказал полицейский Луиджи, — я тебя сейчас отведу к околоточному, бери-ка книгу да идём-ка потихоньку.

Так они и пошли: Буратино с книгой и крепкой рукой полицейского за шиворотом. А горластые чайки кружили вокруг да смотрели на путников своими страшными круглыми глазами.

Глава 14

На нарах

Кто бы знал, какое удовольствие доставило околоточному Стакани известие об убийстве. И не столько само известие, сколько личность подозреваемого. Стакани аж потирал руки в предвкушении. Может быть, он не любил Буратино, а может, его папашу, который доставлял околоточному много хлопот, — неизвестно. Но, выслушав рапорт полицейского, который конвоировал Буратино, Стакани вскочил и забегал по участку, крича:

— Я знал, я знал. Я только его увидел, а сам себе говорю: ну и рожа, не рожа, а рыло какое-то, прости, Господи. Убийца, прямо на лбу так и написано: у-бий-ца! И всякие Ламброзо мне без надобности, слава Богу, двадцать три года в полиции. Вот поглядите на него, — орал Стакани, тыкая в Буратино пальцем, — глаза круглые?

— Круглые, — подтверждали полицейские.

— Уши в разные стороны?

— В разные, — кивали полицейские.

— А нос? Разве же это нос?

— Не нос, — отвечали полицейские.

— Да нет же, судари мои, это нос, самый что ни на есть носатый нос. Нос отъявленного убийцы, убийцы-людоеда.

— Вот тебе и на, — говорили полицейские, — вон как всё оно повернулось то.

— Нет, конечно, это я не в том, так сказать, смысле, чтобы уж совсем людоед, а в смысле фигуральном. А может, и совсем людоед, это ещё неизвестно, — философствовал околоточный, — вот, к примеру: все вы знаете, что за станционным сараем третью неделю дохлая лошадь лежит — воняет. А кто её, по-вашему, обгрыз? По-вашему, собаки бродячие?

— Неужто он? — закрестились полицейские, одному даже плохо стало от такой лошадиной участи.

— Не знаю, может быть, и не он, надо проверить, — продолжал околоточный и, указывая пальцем на учебник математики, который держал под мышкой Буратино, потребовал: — а ну-ка дай мне эту штуку.

Буратино покорно протянул учебник.

— Тэк-с, что это тут у нас? Математика, алгебра и начало анализа, — прочитал синьор околоточный, — это какого такого анализа? Что ещё за анализ? Умника из себя корчишь. Не выйдет, я за тобой давно слежу. Думаешь один раз с крючка сорвался и всё? Нет, дудки-с! — Все больше распалялся синьор Стакани. — Я тут государством и Его Величеством поставлен, чтобы всяких лихих людей и душегубов к ногтю ногтить, — и тут синьор Стакани вдруг подобрел, прямо на глазах, стал мягче, — эх, парень-парень, вот так вот, а ведь я тебя предупреждал: будь хорошим мальчиком, а ты своих одноклассников книжкой глушить, словно они телята какие. Нехорошо. Вот скажи мне, за что ты его так? Ему ведь больно было. Он, наверное, плакал? Ведь плакал?

— Плакал, — согласился Буратино.

— Он, наверное, сильно тебя обидел?

— Сильно.

— Так это твоя книга?

— Моя.

— Так это ты его убил?

— Нет.

— Не ты? — лицо околоточного стало приобретать землистый оттенок, и он начал снова: — А этот самый Бланко перед смертью плакал?

— Плакал.

— Он, наверное, сильно тебя обидел, — глаза Стакани стали вылезать из орбит

— Сильно.

— А книга твоя или нет? — лицо стало абсолютно землистым, глаза вылезли дальше некуда и ус дёргается.

— Моя.

— А убил ты?

— Не я.

— А кто? — сквозь зубы прошипел околоточный.

— Не знаю, не видел.

— Мо-олчать! — заорал синьор Стакани так, что даже привыкшие полицейские струхнули, а он сам мимикрировал из серого в пурпурный. — Молчать, подлец!

И забегал по участку. Запсиховал, размахивая книгой.

— Ты что о себе думаешь? Ты кто такой? Да ты просто — тьфу, — он плюнул в сторону Пиноккио, — он думает, что он что-то. Да я и не таких тигров ломал, они у меня знаешь, как кудахтали, соловьями кудахтали. А ты? Да ты просто конец пищеварительного тракта. Крутого из себя корчит, деятель!

Так ругался синьор околоточный, пока не обратил внимание на книгу, которой размахивал.

— А, — он даже обрадовался, — вот откуда вся зараза. Вот откуда эта крутость у тебя. Из книжек! Я, брат, книжек не читаю, запоры от них, от этих книг. Их одни дураки читают. А умному они без надобности. Про анализы он, видите ли, читает математик.

С этими словами синьор Стакани открыл книгу:

— Так-с, что здесь, интересно, такого пишут, что один ученичок другому башку отбивает. Тэк-с… Дискт… Дисктр… Прости меня, Господи, кто такие слова только придумывает. Джармонто, ко мне!

— Читай, Джармонто, ты грамотный.

— Фунт… Фунтц…

— Какой ещё Фунтц, дурья башка, читай, что большими буквами написано.

— А, понял, — сказал Джармонто, но только тужился, пыхтел и прочитать ничего не мог, наверное, из-за жары.

— Ой, уйди отсюда, балда. Чесноком от тебя несёт, а прочитать не можешь, — кричал на полицейского начальник, а сам подошел к Пиноккио и помахал у него перед носом книгой:

— А ты знаешь, что это такое?

— Знаю, синьор околоточный. Это книга по математике, алгебре и началу анализа.

— Нет, — заявил синьор Стакани и гадостно заулыбался, — нет, это не книга по анализам — это твои кандалы, решётки и арестантская роба. Ибо, — он важно поднял палец, — ибо это улика!

Пиноккио только тяжело вздохнул в ответ.

— Вот вздыхай теперь, как корова, — обрадовался удручённости мальчика околоточный, — Джармонто, в камеру этого убийцу, в одиночку. Полицейский вывел мальчика из кабинета, провёл его по мрачному коридору и втолкнул в тёмную, сырую комнату.

— Ну, ты тут располагайся, отдыхай пока, — сказал он, и, громко хлопнув металлической дверью, ушёл.

А в это время околоточный отдавал приказы:

— Так, ребята, книга, конечно, улика, но нам нужны свидетели. Искать свидетелей всем. Вперёд, ребята, переверните весь околоток, но найдите свидетелей!

И полицейские бросились переворачивать околоток и искать свидетелей.

А в это время достопочтенный синьор шарманщик, не спеша, уселся за стол в одной известной всем харчевне и собирался как следует провести время. Все предпосылки для весёлого времяпрепровождения были налицо. В кармане приятно теплели два с половиной сольдо, а за столом у окна эротично зевала не очень-то мытая дама в драной юбке. Она отгоняла мух, ковырялась в зубах пальцем, в общем, всячески кокетничала и давала понять, что свободна и готова пофлиртовать с каким-нибудь интеллигентным синьором.

Карло заказал пива и стал искать взглядом кого-нибудь, кому он, после того, как станет томно на душе, набьёт морду. И нашёл такого. Это был хлипкий и изрядно поддатой, но достаточно шумный синьор в узких полосатых штанах.

— Не люблю я этих хлыщей-модников, — самому себе удовлетворённо сказал Карло и подумал, что вечер, может быть, удастся.

И не знал шарманщик, что в это самое время, когда он рассматривал полосатые штаны, трактирщик разговаривал с каким-то пацаном, которому он указал на Карло. Не успел старый Джеппетто сделать и глотка, как пацан уже стоял рядом с ним:

— Синьор шарманщик Карло? — наглые глаза пацана изучали Джеппетто.

Что-то неприятное было в этом пацане, что-то тревожное, как будто на нём висела надпись: «Отдых для шарманщика Карло отменяется».

— Уйди, — посоветовал Карло. Он был ещё добр.

— Не могу, синьор Карло, ваш сын в страшной беде. Его схватила полиция, — не отставал пацан.

— Чтоб он сдох, — был лаконичен шарманщик.

— Синьор шарманщик, дело серьёзное, околоточный уже, наверное, его допрашивает, а вы тут пиво пьёте.

— Какой же ты настырный, — удивился Джеппетто и попытался врезать пацану, но тот, как все пацаны, был довольно проворен.

— Что вы машете своими граблями музыкальными, вместо того, чтобы сына выручать, — возмутился Рокко.

— Да уйди ты, надоел, — в свою очередь возмутился Карло.

— Надоел? Ах, вот вы как. Вы ещё пожалеете.

— Я? Пожалею? — засмеялся Карло.

— Пожалеете. Представьте себя лет через десять: вы старый, лысый, без ноги, а, может, и без двух, у вас геморрой и вы мочитесь в штаны, а хлебушка вам никто не принесёт. А всё почему, потому что вы, старый козёл, не хотели сынка вовремя выручить. И внучат своих никогда не увидите.

— Эй, ты козлами-то полегче обзывайся, а то, не ровен час, за козла ответишь, — насупился Карло и начал думать, как бы этого мальчишку поймать и разбить ему его наглую рожу.

— Козёл вы, козёл и есть, если не хотите сына, родную кровиночку, из беды выручить.

— Не козёл я никакой, и сына хочу выручить, только попозже, мне надо отдохнуть, расслабиться, и нога что-то болит.

— Какая там нога у вас ещё болит, деревянная что ли? — насмехался пацан. — Отдохнуть он, видите ли, хочет. Сами-то за пивом вон сидите отдыхаете, да вон на девок непотребных зыркаете, а сынок ваш, умник, на нарах отдыхает, а может быть, даже его прессуют сейчас, показания выколачивают.

— Да уйди ты, гад, надоел, сил моих нет. Чтобы ты сдох. Уйди, по-хорошему ещё прошу, — начинал злиться шарманщик.

— Ладно, — произнёс малец, и Карло даже подумал, что сейчас он уйдёт. Но не тут-то было. — Ладно. Значит так. Ваш сынок Буратино велел передать, что если вы его с нар вытащите, он вам даст десять сольдо.

Карло несколько секунд думал, переваривал услышанное, и в его душе родилось сомнение:

— Что ты мелешь, пустобрёх, откуда у моей кровиночки такие деньги?

— Не знаю, но синьор Пиноккио — человек состоятельный. Это всем известно, кроме вас, строго осла.

— Состоятельный? — спросил Карло и, вспомнив последние события, начал соглашаться с общеизвестным фактом: и жратва у пацана моего дорогая завелась, и монеты находились.

— Состоятельный-состоятельный, — подтвердил Рокко, — это все знают.

— Хорошо, — после некоторых раздумий сказал отец, — только пусть даст мне сначала задаток в пять сольдо.

— Вы, я не пойму, что ли совсем дурак. Ну, как же он вам даст, если его легавые приняли час назад и сейчас он на стене в камере надписи царапает. Откуда он их возьмёт?

— Ну, если так, — задумчиво сказал Карло и тут же добавил: — Тогда я завтра пойду схожу. Поговорю с околоточным.

— В вашем одноногом теле стыда ну ни капли нету, — укорял его мальчишка.

— Завтра, я сказал, — не уступал шарманщик.

— Ну, ладно, чёрт с вами, — разозлился пацан, — сбегаю я к Буратино. Может, он найдёт способ передать вам ваши поганые пять сольдо.

— Ну, так беги, — облегчённо произнёс Карло, чувствуя, что вот-вот избавится от этого хулигана, — и без денег не приходи.

А в это время полицейские тащили в участок свидетелей, всех без разбора. Среди свидетелей были личности весьма колоритные: например, цыганка с подбитым глазом и небольшой кувалдой. На вопрос: «Где взяла кувалду, дура?» она отвечала: «Позолоти ручку, ягодный ты мой, всю правду скажу, что было и что будет открою…» Дальше шли: злой, как чёрт, кучер, не понимающий, за что его забрали, два иностранных моряка, по-нашему не понимающих ни бельмеса, но достаточно драчливых. Сюда же попала цыпочка из заведения мамаши Трези, она всё время охала и подносила к носу флакон с духами. И завершал список свидетелей кочегар Пьетро, он был в форменных ботинках, в кителе и в фуражке, но при этом в кальсонах и сильно пьян. Пьетро ковырял в носу, шатался и через определённые промежутки времени произносил:

— У-у-у, чух-чух-чух, поезд отправляется. Чтоб вас всех затошнило, как меня сейчас тошнит.

Синьор околоточный, глядя на всех этих людей, а также ещё на добрый десяток свидетелей, был сначала обескуражен, а потом заорал:

— Что такое? Кто эти люди?

— Свидетели, ваше благородие, — отрапортовал полицейский.

— Свидетели? Они свидетели чего? Иеговы что ли? — орал околоточный. — Что здесь за бордель?

— Не могу знать, может, и Иеговы. А бордель у нас здесь часто бывает, — не смутился полицейский.

— Постойте, — насторожился околоточный, прислушиваясь к каким-то подозрительным и довольно неприятным звукам, — это что он делает? Вот тот, в кальсонах, в углу?

— Блюёт-с, — отрапортовал полицейский, — по причине пьянства-с, синьор околоточный.

— Всех вон отсюда, — побагровев, заорал Стакани. — Вон! Отберите у цыганки кувалду и вон!

Полицейский отобрал у цыганки кувалду и на требование позолотить ручку дал ей в морду так, что она вылетела из участка. За нею стали вылетать и все остальные неудавшиеся свидетели. Вот только с кочегаром пришлось повозиться. Этот пьяный и изрядно облёванный субъект своими сильными руками вцепился в прутья решетки и на все попытки оторвать его от них только орал:

— Вагоны не расцеплять! Поезд отправляется! Вагоны не расцеплять, это нарушение инструкций.

И с трудом, но все-таки оторвав его от решетки, трое полицейских поволокли синьора кочегара к двери. А тот продолжал орать:

— У-у, чух-чух-чух. Станцию Порт поезд проследует без остановок.

Полицейские, наконец, выбросили его из участка и стали слушать своего начальника, который всё ещё злился и орал:

— Я кого вам сказал привести? Кого? А вы кого привели? Я просил привести свидетелей преступления, а не всякую пьяную шушеру. Или вы не видите разницу между свидетелем и облёванным кочегаром? Или вам не нравится ваша работа? Кому не нравится — шаг вперёд.

Всем нравилась, никто не шагнул.

— Так вот, — продолжал околоточный, — этот, как его там, Руджеро что ли, сказал, что многие мальчишки из класса присутствовали при убийстве. Вот кого надо было сюда тащить, а не кочегара без штанов, от них, от этих кочегаров, вон только блевотина в углу, а мне показания нужны. Ясно вам, ослы?

— Так точно, — отвечали полицейские.

— Ну, раз ясно, идите и найдите мне тех мальчишек, которые видели убийство. Хоть всю ночь ищите и даже не надейтесь на сверхурочные.

Полицейские ушли, а сам синьор околоточный сел писать «дело» об убийстве.

Он писал его грамотно, со знанием вопроса, и почти не сомневался, что всё будет в порядке и этим крысам из управления не к чему будет придраться. А к чему тут придерёшься: околоточный Стакани сам, без привлечения сил из управления, раскрыл убийство. Все скажут: а этот Стакани не промах, что он там делает в этом грязном околотке, не пора ли его перевести в управление, на должность дознавателя. Чего там дознавателя, на должность следователя, а может быть, даже по особым делам.

Но, как говорится, человек предполагает, а Бог располагает. И мечты синьора околоточного испарились с появлением полицейского Алисандро, который должен был привести труп:

— Где ты шляешься? Все работают, а он прохлаждается? — беззлобно спросил его благородие, увидев Алисандро. — И бричку, опять же, забрал.

— Никак нет, не шляюсь и бричку брал для дела.

— Чёрт с ней, с бричкой. Ты труп привёз? Предъяви его мне для осмотра тела и лети за родственниками убиенного для опознания.

— Предъявить труп не могу-с, — ответил Алисандро.

— Что такое? — насторожился околоточный. — Почему не можешь? Ты ведь за трупом ездил?

— Предъявить труп не могу-с, ввиду отсутствия оного, — заявил полицейский.

— Что за бред, мальчишка же сказал, что тебе бричка нужна, чтобы доставить труп. Ты же за трупом ездил.

— Так точно, за трупом.

— Так ты что, балда, труп потерял что ли? — спросил околоточный, чувствуя, как дело об убийстве рассыпается на глазах, какое же это дело об убийстве, когда нет трупа.

— Никак нет, не потерял, — обиделся Алисандро, — что я болван какой-нибудь трупы терять?

— А где же он?

— Доставлен в больницу.

— Вот говоришь, что ты не болван, а сам болван из болванов. Ну, зачем ты труп в больницу доставил? Его же надо в морг или в судмедэкспертизу. Вот скажи мне, зачем ты труп в больницу доставил?

— Так он настоял.

— Кто настоял?

— Так труп и настоял. Я его к вам вёз, а он мне и говорит: «Дяденька полицейский, а куда мы едем?». А я ему говорю: «Молчите, труп, вам разговаривать не положено, а едем мы в участок». А он мне говорит: «А я не хочу в участок, у меня голова болит. Мне в больницу надо». А я ему: «Это пусть синьор околоточный решит, болит у трупа голова или нет». А он мне: «А тогда я сейчас сбегу». Ну, тут мне его жалко стало, и я его в больницу-то и отвёз. Вот доктор бумагу дал, — сказал Алисандро и протянул околоточному бумагу. Это была справка от врача, в которой говорилось о том, что такой-то мальчик был принят от полицейского в приёмный покой с симптомами сотрясения мозга.

Прочитав эту бумагу, околоточный понял, что плакало его убийство, а вместе с ним кресло в управлении и чин дознавателя. Стакани вздохнул и грустно спросил:

— А что за пятна у тебя на рукаве?

— Так блевал, — ответил Алисандро.

— Кто блевал?

— Да труп блевал, всю бричку заблевал, пока я его до больницы довёз.

— Уйди отсюда, — устало произнес околоточный и захлопнул папку с надписью «Убийство», — уйди, чтобы глаза мои тебя не видели. Иди бричку чисть.

И стало грустно синьору Стакани, даже тоскливо, и захотелось ему сильно выпить или допросить кого-нибудь, чтобы зубы повылетали.

— Э-хе-хе, — вздохнул он, — только что было у меня убийство, и улика, и убийца. А теперь что? Только нанесение тяжких телесных повреждений. Вот если бы этот негодяй сдох, как всё было бы хорошо.

Околоточный подпёр кулаком голову и запел грустную песню. Эту неаполитанскую песню поют до сих пор, но раньше она звучала несколько иначе:

Скажите, девушки, подруге вашей:

Её поймаю, ноги обломаю.

Я эти ноги в зелёный цвет покрашу,

Пусть дуре будет стыдно, что зла была со мною.

Без ног-то дурочка сговорчивее будет,

А то вчерась прождал её напрасно.

А может, ноги покрашу ярко-красным,

Пусть знает милая, люблю её я страстно.

Петь околоточный любил и умел, он знал много песен, допел бы и эту до конца, но тут его подчинённые стали приводить свидетелей, и синьор Стакани прекратил петь, так как занялся своим непосредственным делом, а именно: стал снимать показания.

А рыдающие свидетели юного возраста стали прибывать в больших количествах, причём почти все с родителями, которые от серости своей не осознавали своего гражданского долга перед судебно-процессуальной системой и всячески цеплялись к полицейским:

— За что же вы его, моего ребёночка, забрали? — причитали родители. Он ведь не со зла, а по глупости малолетней.

— Он свидетель, — пытались пояснять полицейские.

— Так говорю, он же не со зла, — твердили родители, — а так он добрый, анадысь и картошку прополол. Уж вы его отпустите.

— Отпустим, — обещали полицейские, — только снимем показания.

— Зря вы волнуетесь, — продолжали ныть родители, — а мы бы уж сами показания сняли, отеческой рукой не так обидно.

Это всё ужасно злило околоточного. И тупые родители, и не менее тупые, рыдающие дети. И, не выдержав, синьор Стакани заорал своим полицейским, чтобы всех родителей гнали вон. Полицейские молча переглянулись, мол, чудит наш орёл, и тут же выгнали всех родителей на улицу. А злой Стакани оглядел оставшихся детей и, ткнув в одного ручкой, приказал:

— Эй, ты, с немытыми ушами, ко мне.

Вздохнул, открыл дело и начал снимать показания.

А в это время Рокко Чеснок уже стоял под зарешеченным окном камеры, где сидел Буратино, и орал:

— Буратино, Буратино!

— Не ори ты так, а то вся полиция города сбежится, — отвечал ему приятель из-за решётки.

— А твой папаша козёл, оказывается.

— Рокко, не будь банален. Что он тебе сказал?

— Он сказал, что, пока не дам ему пять сольдо, он своего зада из трактира не вынесет.

— Если ты дашь ему пять сольдо, он не вынесет своего зада из трактира двое суток как минимум.

— А что же делать?

— Не давать ему денег, пока не придёт сюда.

— А когда придёт?

— Тогда дашь ему, если меня выпустят, а сначала только покажи, что они у тебя есть.

— Так у меня их нет.

— Я знаю, — сказал Буратино и замолчал, он стал думать: открыть ли Рокко секретное хранилище денег и ворованных вещей или нет. Но выбора у него не было, и он произнёс: — Беги ко мне домой, залезь на чердак, там в огороде лестница припрятана. На чердаке, на третьей стропилине, в углу слева деньги припрятаны. Возьми десять сольдо и беги за отцом.

«Хотя вряд ли это поможет», — думал наш герой, ещё не зная, что Бланко жив и в эту минуту яростно отбивается от врача и двух медсестер, пытающихся сделать ему укол.

Уже стемнело, когда Рокко залез на чердак, где споткнулся об какой-то хлам и чуть не расшиб голову. Тем не менее, деньги на стропилине он нашёл и присвистнул от удивления, когда пересчитал их, денег было немало. Парень по-честному взял десять сольдо, а остальные положил на место и бегом рванул в трактир за папой Карло. Бежал, торопился, аж запыхался, а всё напрасно.

Народу в трактире прибавилось, и в заведении царила непринуждённая, но весьма душевная атмосфера. Особенно понравилась Чесноку полуголая тётка, сидевшая за столом, за которым пили четверо матросов. Тётка в трактире была, а вот Карло не было.

— Вот сволочь, — раздражённо произнёс мальчишка, и, несмотря на то, что ему очень хотелось узнать, что делает эта голая баба уже под столом и чем всё это кончится, он всё-таки вышел на улицу с чётким намерением найти Карло. — Вот козёл, так козёл, — раздосадовано сказал Рокко, стоя в круге света от небольшого и тусклого фонаря, который висел над трактирной вывеской. — Вот где теперь искать этого козла?

И тут мальчишка увидел в темноте какую-то бесформенную кучу. Он подошёл поближе, готовый в случае чего дать дёру, и опознал тело Карло, а рядом валялась его деревянная нога.

— Эй, синьор Карло, чёрт бы вас драл, — пнул Чеснок лежащего, — что с вами?

— Меня избили, — пьяно заскулил тот, — моей же ногой.

— Кто же вас так? — без тени сострадания спросил Рокко.

— Один мерзавец, а с виду приличный, штаны полосатые носит, денди хренов.

— Синьор Карло, вы идти-то можете?

— Мальчик, дай мне что-нибудь выпить, может быть, и смогу.

— Выпить? — зло переспросил Чеснок. — Вот тебе выпить.

И Рокко что было силы пнул Карло в рёбра. Пнул и пошёл к участку, злой, как собака, и усталый.

Только к утру околоточный отпустил последнего свидетеля со словами: «А ну пошёл вон отсюда, щенок! Не помнит он, видите ли, не знает, не видел». Свидетель тут же сбежал, а синьор Стакани устало протёр глаза, отхлебнул чаю и начал перечитывать дело. А дело было страсть какое запутанное, а свидетели, сволочи, врали кто во что горазд: одни говорили, что у Буратино были сообщники — пятеро взрослых мужчин. Бред какой-то. Другие говорили, что не было никаких сообщников. Третьи уверяли, что были, но всего трое. Четвёртые говорили, что ничего не помнят. И даже был один, который уверял, что потерпевший Бланко пытался с разбегу боднуть головой подозреваемого Пиноккио, а тот всего-навсего закрылся книгой — отчего всё так и вышло.

— Боже мой, Боже мой, и вот эту чушь я должен отвести в прокуратуру, — сокрушался синьор околоточный, он страшно хотел спать, есть и помыть ноги. — Что обо мне подумает помощник прокурора? Конечно, он подумает, что я осёл.

И тут пришёл полицейский, которого синьор Стакани посылал узнать, не умер ли потерпевший, и окончательно развеял остатки дела.

— Ну, что, он не умер? — спросил околоточный с надеждой.

— На сей счёт ничего неизвестно доподлинно, — отрапортовал полицейский.

— В каком смысле неизвестно, болван? Человек, знаешь ли, либо умер, либо нет. Ты его видел?

— Никак нет. Вчерась, по прибытии в больницу, потерпевший лягнул доктора, укусил другого медработника при попытке оказания помощи и скрылся в неизвестном направлении, то есть домой.

— А у тебя ума не хватило к нему домой сходить?

— Сходить к потерпевшему домой у меня завсегда ума хватит, но дома его нет тоже, так как отец отправил его к бабке на ферму ещё в ночь картоху выкапывать.

— А что отец? — спросил синьор Стакани, понимая, что этот вопрос уже лишний.

— А отец про вчерашнее убийство сына даже ничего не слышал, отчего стал лаяться «дураком», за что получил дубинкой по спине.

— Понятно, — сказал околоточный, и ему действительно всё стало понятно — дело об убийстве рухнуло окончательно, — давай-ка приведи ко мне задержанного.

Полицейский привёл заспанного Буратино и усадил его перед столом околоточного. Они долго смотрели друг на друга: один красными от перенапряжения глазами, другой — опухшими от сна. Причём мальчик вёл себя спокойно, но Стакани считал, что тот ведёт себя вызывающе. Посему играть с задержанным в гляделки синьор околоточный не собирался, поэтому начал:

— Ну что?

— Что-что? — парировал Буратино.

— Не придуривайся, ты знаешь, о чём я.

— Полагаю, вам лучше известно — о чём вы.

«Какой наглец, нервы просто железные у сопляка. Надо взять его на контроль, он мне ещё много крови попортит», — подумал Стакани и сказал:

— Будешь говорить или будем играть в вопросы-ответы?

— Могу и поиграть, — произнёс Пиноккио, — вот, к примеру, вопрос: висит груша — нельзя скушать. Что это такое?

— Молчать, — синьор Стакани так треснул кулаком по столу, что стакан с чаем подпрыгнул. Хорошо, что не перевернулся, а только слегка расплескался и причём на «Дело об убийстве», — молчать! Вопросы здесь задаю я, скотина носатая. Запомнил?

При этом синьор Стакани так вылупил свои глаза на мальчишку, что тот даже испугался, как бы они не полопались.

— Запомнил, — произнёс Буратино, стараясь успокоить его благородие, — я всё запоминаю с первого раза, у меня память хорошая.

— Мне плевать на твою память. Отвечать, что ты запомнил?

— Я запомнил, что вопросы здесь задаёте вы.

— Правильно, — несколько утихомирился околоточный.

— А это потому, что вы ответа не знаете. Это все люди так, когда ответа не знают, начинают сердиться и кричать, что вопросы здесь задают они, — спокойно рассуждал Пиноккио, сидя на стуле и раскачивая ногами.

— А вот и нет, ответ-то я знаю, — злорадно произнёс его благородие, — не один же ты умный, бывают люди и не глупее тебя.

— Да что вы говорите? — не поверил Буратино. — А раз вы знаете ответ, так чего же тогда орёте, как резанный, что вопросы здесь задаёте вы. Сказали бы спокойненько ответ, и была бы ваша очередь задавать вопросы. Вот и отвечайте, раз знаете отгадку.

Полицейский, стоявший за спиной у Буратино, снисходительно хмыкнул, даже он знал отгадку на такую простую загадку, а уж его благородие тем более, не дурак же он какой-нибудь. И синьор околоточный тоже улыбнулся, и тоже снисходительно:

— Так ты говоришь, что такое: висит груша, нельзя скушать?

— Ну, да, висит. И что же это? — улыбнулся Буратино.

— Так это любому ослу известно, — вставил полицейский из-за спины Пиноккио.

— Ну, так что же? — взглянул на него Буратино.

— Даже смешно говорить, — сказал околоточный.

— И всё-таки? — не отставал Буратино.

— Это, — синьор околоточный навалился на стол всем телом, его лицо приблизилось к лицу Пиноккио, в глазах Стакани искрилось превосходство интеллекта, и его губы кривила насмешливая улыбка, — это тётя Аграфена повесилась.

Он снова откинулся на спинку кресла с видом триумфатора и был безмерно удивлён, когда наглый пацан, язвительно улыбнувшись, произнёс только одно слово:

— Не-а.

— Что значит «не-а»? — насторожился околоточный.

— Это значит, что ответ неверен.

— Ты тут, знаешь что, дурочку-то не гоняй, эта загадка всем известна. Я назвал правильный ответ. Так что, брат, научись признавать поражения.

— Может, мне и надо научиться признавать поражения, да только не в этом случае, — продолжал наглеть пацан, — потому, что вы назвали неправильный ответ.

— А какой же правильный? — ехидно спросил околоточный.

— А правильный звучит так: это электрическая лампочка с вольфрам-молибденовой нитью накаливания.

— Дурь какая-то, — заявил околоточный, видя, как его подчинённый за спиной у мальчишки пытается скрыть ухмылку. Очень эта усмешка не понравилась его благородию. Где это видано, чтоб какой-то сопляк утирал нос офицеру в присутствии его подчинённых. — Дурь какая-то, ты, наверное, её сам придумал.

— Нет, не придумал, — продолжал упорствовать мальчишка, — это в книжке по физике написано. В каждом электрическом фонаре есть лампочка. Кстати, а вы знаете, что такое физика?

— Молчать! — в который раз заорал синьор Стакани. — Молчать, подлец! — и тут же обратился к конвойному: — А ты что лыбишься? Круго-ом, марш!

Полицейский, испугавшись такого поворота дела, покинул кабинет, а его благородие подбежал к мальчику:

— Умный, значит, да? — его усы топорщились, и плешь вспотела. — Ты у меня ещё попляшешь, ты у меня похлебаешь ещё баланды.

Но Буратино плясать не собирался и баланду хлебать тем более. Мальчик уже обо всём знал. О том, что Бланко ещё вечером уехал в деревню, ему крикнул Рокко рано утром.

— Вы знаете, — заявил Пиноккио, — танцор из меня так себе. Никудышный, можно сказать, танцор. И пою я плохо.

— Попляшешь-попляшешь и ещё как запоёшь, — злорадно говорил околоточный, потрясая делом об «убийстве» перед носом мальчугана — может быть, здесь и не убийство, но уж хулиганство точно. И свидетелей аж четырнадцать человек. А это два месяца тюрьмы. И из гимназии тебя, гада, исключат, чтобы ты поменьше умничал, а то повыучат физик своих с лампочками накаливания, грамотеи.

— Но это ещё надо доказать, — с оттенком неуверенности произнёс Буратино.

— А я постараюсь, можешь не сомневаться, — обрадовался неуверенности мальчика околоточный.

— А зачем вам это? — удивился Буратино. — А зачем вам это нужно? Неужели вам охота возиться?

— Нет, не охота. Возиться не охота. А вот тебя, подлеца, прищучить очень даже хочется.

«А ведь и вправду не отцепится, — подумал Буратино, — наверное, зря я его так сильно разозлил. Ой, как из гимназии вылетать неохота». И тут Пиноккио вспомнил про маленький козырь, который ночью ему закинул в камеру Рокко: у парня в кармане лежали десять сольдо. «Ладно, — подумал Пиноккио, — попробуем этот вариант», и произнёс:

— А знаете, синьор околоточный, накажите меня иным способом.

— Каким ещё? — заинтересовался его благородие.

— Вот десять сольдо, — Буратино достал из кармана два пятака, — заберите их у меня, вот и всё наказание. И вам хлопот меньше, и мне будет очень обидно. Я их, можно сказать, всю жизнь копил.

Околоточный опять вытаращил глаза и завращал ими, как хамелеон, в разные стороны, выражая безграничное возмущение.

— При исполнении? — зашипел он.

— Я не хотел вас обидеть, — ответил Пиноккио.

— При исполнении, — продолжал шипеть околоточный, — должностному лицу?

— А что здесь такого, дружеский презент.

— Нет, взятка, подлец.

— Вознаграждения за старания.

— Я — офицер. А ты…

— А я вам в долг даю.

— В долг? — тон околоточного сразу поменялся. — А с чего ты взял, что я возьму у такого подлеца в долг?

— И всё-таки, я настаиваю, — произнёс Пиноккио, аккуратно сложив монетки стопкой перед околоточным, — умные люди должны помогать друг другу. Нас не так уж много под этим небом.

— Ну ты это… Того… Не очень-то… — как-то неуверенно произнёс околоточный. — Я тебя насквозь… Ишь, деятель.

— Тем более это не взятка какая-то, а знак дружеского расположения.

— А ты мне в друзья не набивайся. И знак твой — дрянь, — испепеляя Буратино взглядом, сказал Стакани. — Где же ты видел, подлец, такие знаки. Мне просто смешно.

С этими словами околоточный сгрёб монеты себе в стол и произнёс:

— Идите, синьор Пиноккио Джеппетто, идите в гимназию и учитесь, как следует. И чтобы мне без фокусов. Я за вами слежу. Вот ваша книга.

— Спасибо, синьор околоточный, — обрадовался мальчик, хватая книгу, — надеюсь, у вас не будет повода быть мною недовольным. Только вот дельце-то моё замните.

— Иди в гимназию, — сухо сказал околоточный.

Когда мальчик вышел, его благородие тяжело вздохнул, взяв в руки «Дело об убийстве», облитое чаем, и уже хотел было бросить его в ведро, но передумал, и сел писать бумагу о завершении дела ввиду отсутствия состава преступления. На всякий случай, мало ли что дальше будет, как оно всё сложится.

А Буратино побежал в школу и еле успел на урок. А школа вчерашним событием только и жила, мальчишки собирались кучками и шептались. Особенно выделялись те, кто мог рассказать что-нибудь об ужасах ночного допроса в околотке. Ну, а тех, кто присутствовал на берегу моря, остальные и вовсе слушали с открытыми ртами. Они собирали вокруг себя толпы мальчишек и под огромным секретом рассказывали им:

— А синьор Буратино — отчаянный малый, ух, не хотел бы я быть его врагом, убьёт — даже не поморщится.

— Так не убил же, Бланко-то жив, — замечал кто-нибудь из слушателей.

— Может, и не убил, — соглашались рассказчики, — но хотел, это точно. Может, он первый раз убивал, а у него ещё навыка нет, ударчик ещё не отработан, а характер уже есть. Решил убить — начинает убивать, и никто его не остановит.

— А банда у него какая! — восхищался другой свидетель. — Смотреть страшно — головорезы величиной со шкаф.

— Я это тоже отметил, когда они крутили ухи дружку Бланко. Даже сам синьор Буратино их отогнать не мог.

— А морды у них — ужас, а сами под два метра. Где их синьор Буратино только нашёл?

— А что вы его «синьор» да «синьор» называете? — удивлялись слушатели.

— Так он всем велел себя так называть, а кто не назовёт — тому кранты, — сказал первый свидетель.

— Ага, — соглашался второй, — вон Бланко его синьором не назвал, и что вышло — математикой по башке до крови, еле выжил.

— Хорошо, что мы больше этого зверя не увидим, — дрожали от страха мальчишки, — теперь, как на него уголовное дело завели, из гимназии его отчислят.

— И слава Богу, а то жутко с ним в одном классе сидеть. Кто его знает, что в его деревянную голову взбредёт?

— А вдруг он мстить будет? — высказал предположение один из учеников. — За то, что вы на него показания в полиции давали.

— Кто давал? Кто давал? — накинулся на него один из свидетелей чуть ли не с кулаками. — Ты что такое говоришь, дурак? По уху хочешь? Я — могила. Полицейские из меня ничего не вытянули. Я всё врал.

— И я всё врал, — говорил второй, бледнея.

— А я вообще сказал, что Бланко сам на книжку налетел, — заявил третий.

И в это мгновение дверь гимназии открылась, и на пороге появился Он. Спокоен, немного ленив и даже вальяжен, и по-прежнему носат. Обведя всех учащихся вовсе незлым взглядом, он спокойно поздоровался:

— Привет, ребята.

— Здорова, — не подумав, ляпнул кто-то и тут же осёкся.

— Здравствуйте, синьор Буратино, — быстро сориентировался другой, и все тут подхватили: «Здравствуйте, синьор Буратино».

Под их красноречивыми взглядами Пиноккио прошёл в свой класс и достал из мешка книгу, которую все присутствующие в классе узнали. Ощущая на себе взгляды, полные самых разных эмоций, Пиноккио спросил:

— А что вы так на меня смотрите? Или у нас первый урок не математика?

— Математика-математика, синьор Буратино, — недружно загалдели одноклассники, а некоторые зашептались, — у него всё схвачено, и полиция тоже.

— Это точно, хоть весь класс перережет, его всё равно отпустят, — так же шёпотом отвечали другие.

И тут прозвонил звонок, и мальчишки разбежались по своим местам. В класс вошёл учитель и первым делом взглянул на Буратино:

— Вас, я вижу, отпустили? На каком основании?

— Ввиду отсутствия состава преступления, — встал и ответил Пиноккио.

— Вот как? — удивился учитель. — Впрочем, это не моё дело.

И урок начался. После уроков Буратино побежал домой. Ему не терпелось рассказать всю эту историю Говорящему Сверчку. И тот с удовольствием выслушал всю эту историю. А потом после некоторого раздумья сказал:

— Хорошо.

— Что хорошо? — уточнил Буратино.

— Хорошо, что всё обошлось — это, во-первых, а во-вторых, хорошо, что это всё случилось. Теперь ты приобрёл репутацию, а она дорогого стоит.

— Я тоже так думаю, — согласился Пиноккио, — теперь меня будут уважать, и никто не будет называть меня носатым.

— Причём здесь «носатый», дело не в этом. Дело в том, что твоё слово теперь будет иметь вес. Слухи об этом происшествии распространятся по городу. И ты станешь значительной фигурой на подростковом, конечно, уровне. И самое главное — ты установил контакт с полицией. И, в довершение ко всему этому, ты обзавёлся коллективом.

— А ещё у меня есть друг, которому я могу доверять, — добавил Буратино.

— С доверием я бы не спешил. Доверие — дело тонкое.

— Почему?

— Потому что никому и никогда нельзя доверять на все сто, — нравоучительно сказал Говорящий Сверчок.

— Но ведь Рокко Чеснок…

— Помолчи и послушай сначала. Вот ты говоришь, Рокко Чеснок такой-сякой-хороший, а ведь, по сути, ты его ещё не знаешь. Сколько вы с ним знакомы?

— Ну, немного. Но из того, что я узнал о нём, мне ясно — он парень что надо, в беде не бросит. И, наверное, не продаст.

— Вот именно, «наверное».

— Но ведь он мне помогал, когда я оказался в беде.

— А чего ему это стоило?

— Ну и чего же? — спросил Буратино.

— Да ничего. В том-то и дело. Ну, не поспал он одну ночь, зато сколько полезного узнал о тебе.

— Чего же он такого узнал?

— Он узнал, что у тебя есть деньги, он узнал, где ты их хранишь. Не сомневаюсь, что он видел товар. Если этот парень теперь пораскинет мозгами, может и догадаться, откуда у тебя всё это.

— Да, — растерянно произнёс Пиноккио, — я об этом не подумал.

— Первый признак молодости — отсутствие привычки думать. Раздумье — прерогатива стариков, — со вздохом сказал Говорящий Сверчок.

— И что же теперь делать? Думать?

— Думать уже поздно.

— Мне кажется, — сказал Буратино, — Рокко на меня не донесёт.

— Конечно, не донесёт. Судя по всему, не такой уж он и дурак. Голову даю на отсечение, что он у тебя даже не своровал ничего. Но тем-то он и опасен, что не дурак. Он о тебе теперь очень много знает, а информация, дружок, великая сила. Ничто не стоит так дешево и может обойтись нам так дорого, как информация.

— Вы меня пугаете, синьор Говорящий Сверчок. Что же мне делать? Неужели надо порвать с ним отношения?

— Нет, тебе всегда будет нужен умный и сильный помощник.

— Это точно. Тем более что Рокко мне кажется хорошим и честным парнем. И не трус к тому же, — твёрдо заявил Буратино, — он не бросил меня в трудную минуту.

— Твой юношеский максимализм и идиотский инфантилизм мешают тебе трезво глядеть на вещи. Откуда ты знаешь, что он честный? Ты же не проверил — взял ли он деньги с чердака или нет.

— А я проверю.

— Вот и проверь.

Пиноккио несколько секунд молчал, не решаясь ни сказать что-нибудь, ни сделать. И, наконец, произнёс:

— Не хочу проверять.

— А знаешь, почему не хочешь? — улыбнулся Говорящий Сверчок.

— Почему?

— Боишься. Боишься разочароваться в своём новом друге.

— Может, и так, — неуверенно ответил Буратино, прекрасно понимая, что так оно и есть.

— Так вот, дурень. Лучше разочароваться здесь и сейчас, чем в ситуации, когда от твоего дружка будет зависеть твоя судьба, а может, даже и жизнь. Так что иди, иди и всё как следует пересчитай. И только тогда мы будем знать, что за человек твой друг Рокко Чеснок.

Буратино молча обдумывал слова насекомого и соглашался с его доводами. Говорящий Сверчок, как всегда, был прав. Наконец, он тяжело вздохнул и, несмотря на то, что душа у него к этому не лежала, всё-таки полез на чердак. Когда Пиноккио поставил ногу на первую перекладину лестницы, он подумал: «Рокко не мог у меня ничего своровать, он — честный парень». Но с каждым движением вверх какая-нибудь мерзкая мыслишка выскакивала из тёмных глубин души: «А может, Говорящий Сверчок прав? А может, я слишком доверчив? А может, Рокко не так прост?» Мальчик гнал от себя этих демонов, произнося как заклинание: «Он — единственный, кто не сбежал, он — единственный, кто попытался помочь».

Вот так, борясь с самим собой, Буратино забрался на чердак и начал считать свои сокровища. Сукно было на месте, перчатки тоже. И, считая их, Пиноккио подумал, что будь он на месте Рокко, он прихватил бы себе одну пару, уж больно перчатки были замечательные, такие приятные на ощупь и такие изысканные, что весь их вид буквально требовал: «своруй нас, мы такие мягкие, мы будем тебе к лицу, с нами ты будешь точно граф». Но перчатки были все на месте. И тогда Буратино, переведя дух, запустил руку на стропила, туда, где лежали деньги.

Говорящий Сверчок даже вздрогнул от неожиданности, когда сияющий Буратино влетел в дом и заорал:

— Синьор Говорящий Сверчок, всё цело, всё до сольдо. Это говорит о том, что Рокко — честный и порядочный человек.

— Прежде всего, — сдержанно ответило насекомое, — как я упоминал выше, это говорит о том, что твой Рокко — не дурак.

— Вот! — радостно воскликнул Буратино. — Храбрый и не дурак. Вот какой у меня есть друг. Вот как мне повезло!

— Голова у тебя деревянная, тяжёлая, но пустая, — сказал Говорящий Сверчок.

— Это почему? — спросил Буратино и даже не обиделся.

— Потому, что храбрые и умные люди очень опасны. И из них никогда не выходят хорошие друзья.

— Почему это из них не выходят хорошие друзья? — не поверил Пиноккио. — Мне так очень нравятся храбрые и умные.

— Это потому, что ты — болван. И, вообще, ты начинаешь меня раздражать своими щенячьими восторгами. Неужели ты не понимаешь, что иметь при себе умного и храброго друга очень утомительно. Вот, к примеру, Джузеппе — трус и дешёвка, с ним всё ясно. Манипулировать таким человеком легко и просто, надо только чуть припугнуть. Или братья, тупые и храбрые, как следствие — преданные. С ними тоже работать одно удовольствие. А вот как быть с умным и сильным? Обмануть его нельзя, запугать тоже. Вывод — придётся с ним считаться. А если он ко всему этому ещё и самолюбив. Что тогда?

— Ну и что же тогда? — спросил Пиноккио.

— Тогда жди беды. Умный всегда найдёт способ избавиться от тебя, если ты не найдёшь способ избавиться от него. Тем более что два умных и сильных в одном коллективе уживаются очень плохо. Два тупых — легко. Два трусливых — отлично. А два умных и смелых — ну никак, потому что они всегда будут выяснять, кто из них главнее. Можно только догадываться, чем кончится их сосуществование.

— И чем же оно кончится? — поинтересовался Буратино.

— В лучшем случае — они разбегутся, а в худшем — один другого съест.

— Грустные вы вещи говорите, синьор Говорящий Сверчок. Мне от вашей мудрости иногда жить на этом свете не хочется, — печально сказал наш герой.

— Так в чём же дело? Купи мыло, срежь бельевую веревку и вперёд.

— А как же тогда кареглазка?

— А кареглазку подберёт другой, у кого соплей поменьше.

— Ну, нет, — оживился Буратино от одной мысли, что кареглазкой может владеть другой.

— Тогда прекрати ныть и давай думать о будущем, тем более что перспектив на будущее у нас никаких. Я, конечно, имею в виду ближайшее будущее.

— Почему это у нас никаких перспектив? — Пиноккио даже обиделся. — Мне казалось, что у нас всё отлично. И коллектив у нас есть, и влияние, и денег полно.

— Денег полно? — саркастично переспросил Говорящий Сверчок. — Вакуума у тебя в башке полно, а не денег. И одежды у тебя нету.

— А это что, не одежда что ли? — удивился Пиноккио, оглядывая свои штаны.

— Это — не одежда, это — рубище, это — лохмотья, это — дерюга, это — общежитие для вшей. В общем, что угодно, но не одежда. Или твоя кареглазка недостаточно дала тебе понять это?

— В общем, достаточно, — вспомнил Пиноккио, почесав затылок.

— А ты знаешь, сколько стоят только одни полакированные штиблеты?

— Нет.

— Тридцать сольдо.

— Мамочки!

— А приличный костюмчик?

— Ой, вы мне даже и не говорите, — взмолился Буратино.

— Скажу, сольдо пятьдесят, а то и шестьдесят.

— Ой!

— А шляпа, а носки, а рубашка, а галстук, а бельё, наконец?

— Где же взять столько денег? — схватился Пиноккио за голову.

— А ведь рубашка, носки и бельё понадобятся не в единственном экземпляре.

— Наверное, мне никогда не видеть кареглазку в своих объятиях? — грустно произнёс Буратино.

— А одеколоны?

— Ох!

— Прекрати ныть. И давай думать, как раздобыть денег, много денег!

— А как же их раздобывают?

— Ну, один способ тебе уже известен. Хороший способ.

— Больно страшный, — вставил Пиноккио, — и тяжёлый к тому же.

— Хороший способ, — продолжало насекомое, не обращая внимания на собеседника, — но, к сожалению, им нельзя злоупотреблять. А насчёт тяжести, сынок, запомни, лёгких денег не бывает. Во всяком случае, у тех, кто родился в такой хибаре, как эта.

— А может, есть ещё какой-нибудь способ заработать деньги? — поинтересовался Буратино.

— Конечно, есть. Например, ходить в порт и на базар, крутить шарманку. Но для этого надо, как минимум, потерять ногу, облысеть и найти музыкальный инструмент.

— Ну, знаете ли, синьор Говорящий Сверчок, меня этот вариант не устраивает. А можно ли найти способ зарабатывания денег без потерь ноги и с минимальным риском попадания в тюрьму? — произнёс Буратино, внимательно рассматривая свои ноги в мешковатых штанах и приходя к выводу, что ноги, конечно, кривоваты кое-где, но очень даже ничего.

— Хорошую работу искать надо. Так что иди и поброди по городу, присмотрись ко всему, обдумай и найди своего дружка.

— Для чего мне искать дружка? — спросил Буратино.

— Предложи ему денег, пять сольдо, сумма значительная. Устоит ли?

— А за что я должен предлагать ему эти пять сольдо? — удивился Пиноккио.

— За то, что он помогал тебе этой ночью.

— А он не обидится?

— А вот мы и проверим.

— Хорошо, — сказал Пиноккио и побежал искать Рокко.

* * *

На этом, друзья, заканчивается первая часть приключений нашего героя. Детство кончилось. О становлении личности и характера Пиноккио Джеппетто, тем кому ещё не наскучило, узнают в следующей книге.

Nota bene

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту через VPN. Можете воспользоваться Censor Tracker или Антизапретом.

У нас есть Telegram-бот, о котором подробнее можно узнать на сайте в Ответах.

* * *

Если вам понравилась книга, наградите автора лайком и донатом:

Буратино. Правда и вымысел…

Content

Буратино. Правда и вымысел

Введение

Глава 1 Истоки

Глава 2 Гражданская позиция папы Карло и его вклад в борьбу. с антигосударственным элементом

Глава 3 Накануне, или как получаются дети

Глава 4 Сам процесс

Глава 5 Введение 2

Глава 6 Вокальный дебют

Глава 7 Воровской дебют

Глава 8 Советы верных друзей

Глава 9 Первая победа или как разозлить хулигана

Глава 10 Хлопоты, или странный разговор с Антонио

Глава 11 Налет

Глава 12 Налет (продолжение)

Глава 13 Буратино узнает, что вся жизнь — борьба

Глава 14 На нарах

Nota bene