Буратино. Правда и вымысел. Как закалялся дуб

Глава 1

Процесс

Это вам только кажется, что найти мальчишку в небольшом городе легко, тем более что его ищет другой мальчишка. Всё не так просто. И Буратино пришлось немало побегать, прежде чем он нашёл своего друга.

Рокко с другими пацанами в это время играл у старых пирсов в судебный процесс. Впрочем, это только для нас с вами судебный процесс был игрой, а вот драному, сиамскому коту вовсе так не казалось. Так как обвинения, предъявляемые ему, были очень серьезные и грозили животному смертной казнью через повешение. А пока кот сидел в пятилитровой стеклянной банке и жалобно орал, судья, по имени Франко, курил папироску, матово поблёскивал фингалом, полученным в драке два дня назад, и слушал прокурора. А прокурором в этот раз был не кто иной, как Рокко Чеснок. И всем пацанам в порту было известно, что раз за дело взялся Рокко Чеснок, коту — висеть, потому что Рокко за провальные дела не брался.

— Ваша честь, перед вами подсудимый, — говорил Рокко, — этот драный, сиамский кот тётки Фелиции, что торгует зеленью на рынке, а тётка Фелиция — всем известная жаба. Эта тётка Фелиция в прошлом году обварила маленького Конту кипятком, когда он пытался своровать у неё полведра клубники.

— Я протестую, — вскочил адвокат по кличке Жмых, — я считаю, что бедный котик не виноват, что тётка Фелиция такая сволочь. При чём здесь она со своим кипятком, кипяток к делу не относится. И вообще, какого чёрта маленький Конто полез воровать клубнику пьяный. Отчего и упал с забора прямо под кипяток. Там и забор-то смешной. Был бы трезвый, он его бы перешагнул.

— Протест принимается, — пустив дым, заявил судья, — кот не несёт ответственности за свою сволочную хозяйку.

— Ваша честь, я и не собирался ставить в вину этому сучьему отродью сползающую лохмотьями обваренную шкуру идиота Конто. Просто я хочу напомнить всем известную поговорку, можно даже сказать, народную мудрость: «Скажи мне, кто твой друг или хозяин, и я скажу, кто ты».

Буратино сначала ничего не понимал, он просто хотел отозвать Рокко в сторону и поговорить с ним, но процесс его заинтересовал. Здесь было много поучительного. Поэтому наш герой присоединился к десятку зрителей и стал наблюдать за действием.

— Синьор прокурор Рокко Чеснок, — снова взял слово судья, — что же вы трёкаете языком, как на посиделках с девками. Давайте ближе к теме, а то развозите про клубнику да поговорки всякие, а время идёт.

— Хорошо, ваша честь, — согласился Рокко и достал из-за пазухи растерзанную в клочья тушку птицы, — вот ваша честь, это — жертва. Это беззащитный голубь сидел себе на ветке и никого не трогал, а этот гад на него накинулся и пожрал ему всё, что мог. Вот поглядите: ни головы, ни живота, ни других нужных птичке вещей.

— Голубь, — определил судья, туша окурок об ботинок, — голубь жратый, а красивый был.

— А как летал, как летал! — сокрушался Рокко.

— Да, — продолжал судья, он в голубях разбирался, — это не дикий голубь. Не могу определить, что за порода, сильно уж пожран. Но по лохматости ног вижу, что пижон был из благородных.

— Вот и я о чём. А как пел!.. — продолжал Рокко.

— Слушай, Чеснок, ну что ты мелешь, — возмутился адвокат, — ты его дохлым первый раз увидел. Откуда ты знаешь, как он пел?

— Тебе же, болвану, сказали, — огрызнулся Чеснок, — что птица была из благородных, по лохматости ног видно. А раз из благородных, значит, и пел хорошо.

— А ты «болваном» полегче швыряйся, а то, ишь, моду взял «болванами» людей метить, — обиделся адвокат.

— А как тебя не метить, если ты и вправду болван, — не уступал Рокко.

— Сам ты — осёл безрогий, видал я таких, орнитолог хренов.

— Ну, гад, — разозлился Рокко, — я тебя всякими орнил… ортог… Такими словечками не обзывал. Сейчас ты у меня…

— Синьоры, синьоры, ну, что вы, в самом деле, как дети, честное слово, — вмешался судья, — прекратите скандалить, как бабы. Вот закончим дело, а потом врежете друг другу по паре разков.

— Хорошо, — угрожающе согласился Рокко.

— Хорошо, — не менее угрожающе ответил Жмых.

— Так вот, — продолжал прокурор, — эта скотина облезлой масти сожрала бедное животное. Причём не какое-нибудь, а лохмоногоэлитное. Кстати, ни в чём неповинное.

— Не факт, — заявил адвокат, — может, это вовсе не кот сожрал её. Её, может быть, телегой переехало. А может, и пацан какой-нибудь сожрал.

— Где же это ты видел, уважаемый адвокат, чтобы пацаны жрали голубей неощипанными и нежареными? — язвительно заметил Рокко. — Или ты думаешь, мы звери какие-нибудь дикие? Или, может быть, ты сам их жрёшь сырьём и с головой?

По рядам зрителей прокатился смешок.

— Ну, может, не пацаны, может быть, другие какие кошки, — не смутился адвокат.

— Согласен, — заявил судья, — может, и вправду этого голубя другой кот сожрал.

— Он, не он, какая разница. Давайте этого кота повесим, — донеслось из «зала». Публика явно желала крови.

— Ну-ка, вы там потише, а то по шеям накостыляю, — пригрозил судья, — и что это за беззаконные предложения? Синьоры — мы люди цивилизованные. И пока я здесь судья, кота линчевать никому не позволю. Итак, синьор прокурор, есть ли у вас доказательства вины этой облезлой животнины?

— Конечно, ваша честь. У меня есть свидетель этой ужасной драмы. Этой кровавой бойни, которую устроил этот кот. И прошу ввести в зал свидетеля, синьора Руджеро Соплю, что из слободы.

— Я протестую, — завопил адвокат, — всем известно, что слободские пацаны — наши заклятые враги. И нам бы этого Соплю самого повесить нужно, а то на прошлой неделе слободские Карло-молочнику нос сломали, смотреть страшно. Он сейчас, этот Сопля, врать будет, лишь бы нашего портового кота повесить.

— Протест принимается, гоните Соплю в шею и пинков ему дайте, — заявил судья.

— Ваша честь, — возмутился прокурор, — это что за дела? Я обещал свидетелю неприкосновенность на нашей территории, чего же вы меня фуфлагоном выставляете?

— Ладно, — согласился судья, — гоните без пинков.

— А почему нельзя привлечь его как свидетеля? — упорствовал Рокко.

— Потому, что слободские шибко брехливые. Мы, вон, с ними договаривались, что они у нас лодку на мысе воровать не будут и в наши сети лазить не будут. Думаете, не спёрли? Спёрли, сволочи. Как им после этого верить? Гоните Соплю, — вынес вердикт судья.

Руджеро Сопле все эти оскорбления шибко не понравились. Обидно ему было за свой слободской флаг. Но так как перевес был не на его стороне, он спокойненько отошёл подальше и швырнул в судью камень. Не попал и крикнул:

— Сам ты, судья, сволочь брехливая. Вот мы уж тебя словим, одним фингалом не отделаешься, козёл!

Парочка зрителей кинулась за ним, но он быстро слинял. А судья только развёл руками, как бы говоря: «Ну, что, убедились? Слободские — сволота законченная, не зря я его выгнал».

Рокко стало немножко неловко за такого свидетеля. И виляя, как противно скалится адвокат, он заявил:

— Тогда обвинение приглашает другого свидетеля. Коломбо Пробка, войди и предстань перед судьёй.

Коломбо Пробка был невысоким, щуплым пареньком и лучшим игроком в пробки в округе. Он вышел немного вперёд, и судья обратился к нему:

— Итак, синьор Пробка, имеете ли вы что-нибудь сказать по этому делу?

— А тож, имею, конечно, — нехотя сказал парень.

— А что же имеете сказать?

— А что надо, то и скажу.

— Вот я тебе по уху сейчас волью разок, — пообещал судья, — ты чего тут надсмехаться вздумал? Надо говорить, что было, а не то, что надо, балда.

— Синьор судья, — начал адвокат, ехидно улыбаясь, — о чём вы вообще говорите с этим идиотом? Ведь у него на морде написано, что он скажет всё, что надо прокурору. Ему Рокко скажет сознаться в убийстве матери, он и сознается.

— Это ты загнул, — покачал головой Пробка, — нипочём не сознаюсь.

— А за что, любезный мой друг, — не отставал адвокат, — перед заседанием суда тебя прокурор за нос таскал? Поведай судье и публике.

— Да не таскал он, — насупился свидетель, — так, пару раз дёрнул чуть-чуть.

— А за что? — адвокат продолжал ехидно улыбаться, а Рокко раздражённо пыхтел, поглядывая на него.

— Да так, он меня кое о чём попросил, а я не хотел. Вот он и вцепился, как клещами.

— А о чём он тебя попросил? — продолжал цепляться Жмых.

— Я протестую, — возмутился Рокко Чеснок, — может, у нас с ним личные дела. Может, он мне четыре пробки лимонадные должен.

— Чушь, — перебил его адвокат, — не может быть такого, чтобы синьор Пробка задолжал кому-нибудь пробки. Он — лучший игрок в порту.

— Согласен, — согласился судья, — а ну-ка, Коломбо, говори, за что тебя Рокко за нос таскал?

— Да он говорит: «Будь свидетелем», а я говорю: «Не хочу, я лучше палачом». А он: «На палача за месяц вперёд люди записываются». А я ему: «Ну, тогда хоть подручным палача», а он меня за нос схватил и шипит: «Будь свидетелем, да будь свидетелем», вот я и согласился.

— Что и требовалось доказать, — победно сказал Жмых, — прошу, ваша честь, отвода свидетеля.

Рокко молча глядел на адвоката, то сжимая, то разжимая кулаки. Он даже не знал, кому он больше хотел врезать, то ли этому проныре-адвокату, то ли ослу-свидетелю. А публика приуныла — дело шло к оправдательному приговору. Только облезлый кот в банке продолжал орать с прежним упорством.

— Ладно, — принял трудное решение судья, — отвожу этого свидетеля. У обвинения есть еще свидетели?

— Нету, — буркнул Чеснок, — что же я их леплю что ли?

— Ну, тогда, — нехотя произнёс судья, — вина этой облезлой кошки не доказана, и я отпускаю обвиняемого.

Мальчишки недовольно загалдели, выражая негодование.

— Тихо вы, — рявкнул на них судья, — сами меня сегодня выбрали. Просили судить по-честному, что же теперь ревёте, как ослы какие-то.

— Это Рокко виноват, — заявил кто-то из пацанов.

— При чём здесь Рокко, — вступился другой, — у этого гада адвокат просто зверь. С таким адвокатом этот кот всех голубей в городе пожрать может безнаказанно.

— Да не адвокат это, — вставил третий, — это Пробка, дурень законченный. Зачем всё рассказал про нос свой бараний?

В эту решающую минуту, когда пара самых сердобольных пацанов готовы были выпустить кота из банки, встал прилично одетый мальчик в очках и произнёс:

— Прошу слова у суда.

— Что тебе, Сальваторе Швейман, надо? — спросил судья.

— Я хочу высказаться по существу дела.

— Ты что, Швейман, видел, как кот жрал птицу?

— Нет, этого я не видел, но моральный облик этого кота мне неприятен.

— Это ещё не повод, чтобы его прикончить, — сказал Жмых.

— Естественно, не повод, я вообще противник смертной казни. Но я хочу рассказать о том, что видел.

— Ладно, — согласился судья, — говори.

— В общем, этот кот — маньяк.

— Иди ты? — не поверили мальчишки. — Неужели?

— Да, маньяк. И садист, — настаивал Сальваторе. — Я сам видел, как он над кошками издевается.

— Это как же он над ними измывается? — не без ехидства полюбопытствовал Жмых.

— Да так. Однажды ночью кошки орали, а я заснуть не мог…

— Веская причина, Швейман, чтобы перевешать всех кошек, — съязвил Жмых.

— Так вот, они орали, а я пошел посмотреть, чего это они так орут. Выхожу на улицу и вижу…

— А ты очки-то нацепил? — не отставал от него адвокат. — А что ты без них увидеть мог?

Все засмеялись, а судья сказал:

— Ты, Жмых, поменьше языком трёкай, пусть человек расскажет, что видел.

— И вижу, — упрямо продолжал Сальваторе, не обращая внимания на адвоката, — как этот кот поймал молодую кошку, прыгнул на неё сзади и вцепился ей в спину когтями. Та, бедная, орёт, что есть силы, а этот гад не отпускает. Закогтился так, что за задние лапы не оттащить.

— Вот гад, — сказал кто-то из публики.

— Повесить его, — добавил другой.

— Как же мы его повесим, — раздражённо произнёс судья, если ни потерпевшей нету, ни даже её трупа.

— К чёрту эту юриспруденцию, — заявил Рокко, — есть же и гражданская позиция, в конце концов. Как мы будем жить в одном порту с такой заразой! — при этом он указал пальцем на кота.

— Точно! — заорали пацаны. — Мочить его, козла!

— Ну, раз так, — заявил судья, — то я снимаю с себя полномочия судьи и предлагаю решить судьбу этого облезлого садиста простым, гражданским голосованием.

— Ура! — заорали пацаны. — Да здравствует судья и голосование!

— Итак, господа, — взял слово Чеснок, — кто за то, чтобы повесить этого ублюдка?

— Почему вешать? — возмутились некоторые кровожадные. — Отрубить ему башку при помощи маневрового паровоза.

— Или утопить, — предложили другие.

— Синьоры, синьоры, — урезонивал их Чеснок, — что за варварство, что за дикость? Мы же цивилизованные люди, а вы собираетесь кота на рельсы бросать. А вдруг маневровый паровоз уже в депо ушёл, а обратно пойдёт только к вечеру. Это что же, мы его до ночи казнить будем? Что у нас других дел что ли нету?

— Ну, утопим тогда.

— Неинтересно.

— А может, спалим его на костре? — предложил веснушчатый малый.

— Рыжий, — серьёзно сказал Рокко, — ты знаешь что? Ты болтай-болтай, да знай меру. Ты уж что-то больно жестокий какой-то — это, во-первых, а во-вторых, сжигание — это прерогатива инквизиции. Вот если б мы его уличили в ереси, дело другое. А так повешение или что-нибудь такое же милосердное.

— Ну, давай голосовать, Чеснок, долго ты болтать будешь? — зашумели пацаны.

— Давайте, — согласился Рокко, кто за то, чтобы этого сиамского подонка казнить гражданским судом через повешение?

Все подняли руки, кроме Буратино и Сальваторе Швеймана. Бывший адвокат Жмых, видя такое дело, полюбопытствовал:

— А ты что, очкарик, не голосуешь?

— Я категорически против смертной казни.

— Вечно найдётся какой-нибудь ренегат, — сказал Жмых.

— Я — не ренегат и к этому коту испытываю чувство острой неприязни, — сказал Сальваторе, — но убийство я не приемлю даже в форме правосудия.

— Эй, ты, полегче. Ты тут незыблемость устоев общества не колебай, — сказал ему Рокко, — а то вот с этого и начинается. Сначала критикуют, а потом бомбу кидают, а потом рыдают, что их в кандалах пожизненно держат.

— И вообще, ты давай тут не пропагандируй, — произнёс бывший судья, — самому, может быть, голова не дорога — это твоё дело, а нам попадать в политические списки резону нету.

— Да я же не в том смысле, — перепугался Сальваторе, — я не пропагандирую. Просто как интеллигентному человеку мне неприятна эта грустная действительность и насилие вообще. Поэтому я воздерживаюсь.

— Вот и славно, — поторопился закончить неприятный разговор Рокко, — победило большинство при одном воздержавшемся. Кто сегодня палач?

— Я, — вышел вперёд один из пацанов.

— А я — помощник, — вызвался другой.

— Ну, вот и приведите приговор в исполнение, — сказал Рокко и отошёл в сторону.

Два пацана быстренько вытряхнули кота из банки и когда хотели скрутить ему бечёвкой лапы, животное ловко вывернулось и оцарапав главному палачу лица, упало на землю и кинулось прочь.

На этом судебный процесс был закончен. Но мальчишки не торопились расходиться, ведь не все зрелища на сегодня закончились, так как в отношении Жмыха и Чеснока осталась кое-какая недосказанность.

— Ну, что, Жмых, погутарим за жизнь? — с улыбкой боевой бравады начал Чеснок.

— А тож, чего же не погутарить, — не менее браво отвечал оппонент.

— Ну, давай начнём, — Рокко скинул куртку.

— Давай, — Жмых засучил рукава, а публика заняла места в ожидании хорошей драки.

И драка бы получилась, если бы не Буратино. Он спокойно вышел к бойцам и, остановившись напротив Жмыха, негромко произнёс:

— А известно ли вам, синьор Жмых, что Рокко Чеснок — мой друг?

— Известно, — ответил Жмых, и ему стало немного не по себе.

— Так вот, Рокко Чеснок — мой друг. И на правах его друга я приношу вам свои извинения за него. Надеюсь, вы их примете.

— Чего же не принять.

— Я не знаю, что стало причиной вашей размолвки, но, полагаю, что мои извинения станут причиной вашего примирения.

— Эй, а чего ты за меня распоряжаешься, — вмешался Рокко, — что я сам за себя не могу сказать?

Зрители просто впились в Буратино глазами и затаили дыхание, внимательно слушая, что он скажет. И он сказал:

— Синьоры, ни я, ни Рокко Чеснок драться ни с кем не будем. Это нам ни к чему. Мы не шпана какая-нибудь, мы — люди серьёзные. Отныне любой человек, который захочет подраться с Рокко, будет моим врагом, и я найду способ, как укоротить руки драчливому хулигану. А у меня есть способы. Надеюсь, вам это известно?

— Известно, синьор Буратино, — загалдели пацаны, чувствуя, что драки не будет.

— Ну, так что, синьор Жмых, вы принимаете мои извинения?

— Нет проблем, — ответил тот.

На этом всё и закончилось. А два дружка пошли по своим делам. Дел-то, конечно, у них не было, просто пошли в сторону города.

— Слушай, Буратино, — спросил Чеснок, — что это ты так себя повёл, подраться мне не дал?

— Драться — дело ослов и баранов, нам с тобой заниматься такой ерундой нужды нет. Мы люди серьёзные и должны думать о своём авторитете.

— Мы? — переспросил Рокко.

— Мы, — твёрдо сказал Буратино.

— Так что, мы теперь банда? — огонёк восхищения блеснул в глазах Чеснока.

— Банда, — подтвердил Пиноккио, — и мой враг — твой враг, а твой — мой.

— Спасибо, — сказал Рокко. Он был явно доволен.

— За что спасибо? — удивился Буратино.

— За то, что в банду взял. У тебя банда крутая. Весь город о ней говорит. Когда со слободскими драться пойдём, им не поздоровится.

— Мы не будем драться со слободскими, — сказал Пиноккио, — это всё ребяческие игры. Мы будем заниматься делом.

— Не будем драться? — разочарованно сказал Чеснок. — А если нас кто тронет первый из слободских?

— Если и тронет, то мы не будем предавать всю слободу мечу. Выловим тех, кто тронул, и покалечим, чтобы в следующий раз все остальные крепко подумали, трогать нас или нет.

— Понятно, — сказал Рокко.

— Хоть слободских покалечим, хоть городских, хоть портовых, нам без разницы.

— А портовых-то зачем, они пацаны свои.

— Если никто не тронет, то и мы не будем. Нам, я повторяю, и без этих детских забав дел хватит.

— А какие же у нас будут дела, — оживился Рокко, — серьёзные?

— Дело у нас одно — красиво жить. Как ты думаешь, это дело серьёзное или нет?

— Это уж да, — сладко поморщился Чеснок, — я знаешь как люблю красиво пожить! Колбасы пожрать до отвала или у фермера гуся спереть, запечь его в глине.

— Воровать гусей, — задумчиво произнёс Пиноккио, — дело, конечно, романтическое, но с гусями мы пока повременим. И с налётами на сады тоже. Нам деньги нужны.

— Деньги? — искренне удивился Чеснок. — Эк куда хватил. Где же их взять, деньги-то? Да и зачем они нам?

— Рокко, а ты на себя в зеркало часто глядишь? — вдруг спросил Пиноккио.

— Не часто, — признался парень, — вообще не гляжу. А чего мне туда глядеть? Чего мне там рассматривать, что я баба что ли?

— Вот именно, — критически произнёс Буратино, — смотреть-то особо не на что. Грязь одна да дыры. В общем, босяк.

— На себя-то посмотри, штаны-то с утонувшего матроса снял, — обиделся Рокко.

— Вот я тебе о чём и говорю, что я босяк, что ты. А нам пора уже синьорами становиться, в штиблетах ходить, в костюмах и шляпах соломенных.

— Эк тебя заносит, — засмеялся Рокко, — мечтатель. А ты хоть знаешь, сколько это стоит?

— Знаю, — сказал Пиноккио, — прилично одеться стоит цехин.

— Цехин⁈ Ну, знаешь, у тебя замашечки, как у графа. Я-то думал, сольдо пять.

— В том-то и дело, что денег нужно много, а ты мне предлагаешь со слободскими драться и гусей воровать.

И тут Буратино вспомнил:

— Кстати, это тебе, — он достал из кармана пятисольдовую монету и протянул её Чесноку.

— Мне? — удивился тот и боязливо убрал руки за спину, как будто монета могла его укусить.

— Тебе.

— А за что?

— Ты же мне помогал.

— Так мы же банда, — нахмурился Рокко, — где же ты видел, чтобы один бандит другому за помощь платил?

— И вправду не видел, — согласился Пиноккио, — но всё равно возьми, мне будет приятно, что тебя отблагодарил.

— Не возьму, — заупрямился Чеснок.

— Бери, я же тебе не последние отдаю.

— Не-а, — Рокко помотал головой, и тут его глаза увлажнились и он сглотнул слюну, — слушай, Буратино, раз они тебе не нужны, айда в кондитерскую. Там есть такие вещи, что аж голова кругом.

— Правда? — оживился Буратино. — Но я хотел тебя отблагодарить.

— Вот и отблагодаришь, — сказал Чеснок. — Погнали?

— Погнали, — согласился Буратино, и мальчишки побежали в кондитерскую.

— Я туда часто хожу, — не без гордости, на бегу, заявил Рокко, — меня оттуда не выгоняют.

— Ну и как, вкусно? — поинтересовался Пиноккио.

— Не знаю, ни разу не пробовал ничего, — сознался Чеснок.

— А чего ходишь?

— Глядеть. Иной раз просто взглянешь на всё это — и сыт.

— Иди ты…

— Чтобы мне сдохнуть. А пахнет как там! Даже колбаска с чесноком не так пахнет, как там.

— Не врёшь?

— Честное слово, зуб даю.

Наконец мальчишки добежали до кондитерской мсье Руа и остановились около витрин. И Буратино увидел всё то великолепие, о котором ему рассказывал Чеснок, и у него даже дух перехватило от такой красоты.

— Да! — восхищённо произнёс он.

— А я тебе говорил? — сказал Рокко таким тоном, как будто сам был владельцем лавки.

А за стеклянными витринами сидели люди. Синьоры, одно слово. Мальчики в костюмчиках, девочки в белых платьях, дамы в роскошных шляпах. Все они пили кофе, лимонады и жрали разные вкусности.

— Ну, что, пойдём вдвоём, — сказал Пиноккио.

— Может, не надо, — вдруг спасовал Рокко, — может, в другой раз, а сейчас колбаски купим, хлебушка.

— Ты это чего? — серьёзно спросил Буратино.

— Боюсь, — признался Чеснок, — вдруг в шею выпрут, а эти, — он кивнул на клиентов кондитерской, — гыгыкать будут, а дамочки будут носы морщить и «фи» говорить. А я всё это страшно как не люблю.

— Пусть только попробуют выпереть, — с угрозой пообещал Пиноккио, — мы им, заразам, витрины побьём. И вообще, Рокко, запомни, этот мир наш. Запомнил?

— Запомнил, — отвечал Чеснок без особого энтузиазма.

— Это всё для нас, — повторил Буратино и постучал костяшками пальцев по витрине, — а знаешь, почему?

— Почему?

— Потому что мы банда, вот почему. Сейчас мы войдём в заведение, и пусть хоть кто-нибудь, хоть что-нибудь нам скажет. Тогда они узнают, что такое банда.

— Пошли, — твёрдо сказал Чеснок, — только ты первый.

— Не бойся, — сказал Буратино и открыл дверь в кондитерскую.

Внутри действительно пахло чудесно, но пацаны этого не замечали. Они шли через зал под ураганным огнём насмешливых и удивлённо-презрительных взглядов, как солдаты идут в последнюю, красивую, но абсолютно бессмысленную атаку.

Наконец они добрались до прилавка, над которым возвышался лысоватый, краснощекий человек в белом фартуке. Он внимательно, без особого восторга, но и без презрения, смотрел на мальчишек и, когда те приблизились, спросил у них с забавным акцентом:

— Что пожелают синьоры?

— Пирожных, — грубовато, хотя и не желая этого, буркнул Пиноккио.

— Пирожных? — повторил кто-то сзади и прыснул со смеху. — Штаны себе лучше купил бы новые.

Буратино повернулся и увидел прилично одетого мальчишку с девчонкой и с двумя расфуфыренными дамами. Он ничего ему не сказал, а только так на него зыркнул, что мальчишка осёкся и усиленно стал пить кофе.

— А синьоры знают цены?

— Нам наплевать на цены, — не без гордости заявил Буратино и кинул на прилавок пятак.

— Одно пирожное стоит полсольдо, у вас хватит на десять.

— Десять и давайте.

— Я положу вам разных.

— Давайте разных, — согласился Пиноккио.

— И ещё я дам вам бутылку лимонада бесплатно, — вдруг заявил кондитер, — только уж вы, ребятки, скушайте это всё на улице, а то, мне кажется, что моей публике вы не очень-то нравитесь. Хорошо?

— По рукам, — сурово согласился Буратино, ему и самому не улыбалось есть пирожные под осуждающими взглядами здешней публики.

Когда пирожные были уложены в красивую картонную коробку, а Рокко уже держал бутылку с лимонадом, месье Руа вдруг наклонился к мальчишкам и тихо произнёс:

— Не обращайте на этих господ внимания, синьоры. Когда я был такой маленький, как вы, такие же господа смотрели на меня так же. А теперь эти дамы приглашают меня в гости и просят у меня денег взаймы.

— А как же вы так смогли? — шёпотом спросил Чеснок.

— Рецепт очень прост. Я ложился спать в одиннадцать, а вставал в четыре.

— А что же вы делали, когда не спали, синьор кондитер?

— Я работал, — засмеялся француз, — я много работал. И так привык, что встаю и сейчас в четыре, хотя теперь могу спать до десяти.

Когда мальчишки вышли из кондитерской, Чеснок сказал:

— А этот кондитер — ничего. Хороший человек. Может, мне к нему в ученики пойти? Научусь пирожные делать, скоплю деньжат и сам кондитерскую открою.

— Ну, да, и будешь всю жизнь ишачить в этой кондитерской, — съязвил Буратино.

— Я бы поишачил.

— А вставать в четыре?

— Ничего, привык бы.

Буратино остановился и внимательно посмотрел на друга:

— Ты же говорил, что мы банда?

— Да ладно тебе, уж и помечтать нельзя немножко, — засмеялся Чеснок, — это я так, просто. Да и не возьмёт меня француз, такого оборванца, и учусь я плохо. Вот тебя, наверное, взял бы, ты умный.

— Да видал я его кондитерскую в гробу. Пусть дураки работают. Работа дураков любит, а мне жизнь красивая нужна, чтобы не работать в кондитерской, а сидеть в ней кофе пить. И чтобы всякие хлюсты про штаны не напоминали. И чтобы девки не морщились при моём появлении. Вот такая должна быть жизнь.

— От такой жизни и я бы не отказался, — заявил Рокко.

За этими разговорами мальчишки добрались до моря и сели пировать. А пирожные и лимонад действительно были великолепны. Они съели всё и объелись. Потом купались в море и валялись на песке под заходящим солнцем.

— Ты не просто отдыхай, — говорил другу Буратино, — ты давай думай, как денег заработать.

— Я думаю, — заверил Рокко.

— Ну и что надумал?

— Ничего особенного. Правда, есть у меня один пацан знакомый, раньше по напёрсткам работал. Потом разбежался со своей бригадой, теперь не работает.

— Ну, и?..

— Давай с ним поговорим, да начнём шарик гонять. У лохов завсегда деньги есть, они их под шарик и выкладывают.

— А чего же мы здесь лежим? Погнали к этому самому пацану, звать-то его как?

— Лука, Лука Крючок.

Мальчишки быстренько оделись и побежали искать Луку. Рокко знал, где его найти. Последнее время Крючок ошивался на базаре, где занимался базарным промыслом. Он и ещё пара пацанов, спрятавшись за горой мусора, наблюдали, как гости с юга разгружают дыни.

— Здорово, Лука, — ещё издали начал Чеснок.

Лука поморщился, как от зубной боли, и зашипел:

— Чеснок, у тебя ум есть? Ты чего орёшь, всё дело завалишь.

— Ой, — зашептал Рокко, — мы не знали, что вы на деле.

— Смотреть надо, — буркнул Лука, — тебе чего нужно?

— Вот мой друг Буратино, у него к тебе дело есть.

Буратино протянул Крючку руку, и тот пожал её со словами:

— Слыхал о тебе, говорят, ты парень серьёзный. Сколько у тебя приводов?

— Два, — не соврал Пиноккио. — И я о тебе слышал.

— А чего вы меня ищете? — спросил Лука.

— Хотим работать вместе.

— По дыням?

— Нет, по напёрсткам. У нас нижнего нету.

— Ну, — сразу сник Крючок, — наверное, ничего не получится.

— Почему? — спросил Буратино.

— Да я уже навык потерял, да и бригада нужна натасканная, чтобы играть могла и озверевшего лоха осадить. И деньги на затравку нужны, а то лох такой нынче жлобный пошёл, что его без лавэ ни в какую не развезти. Да и играть у нас в городе негде.

— Как это негде? — удивился Чеснок. — А в порту у нас никто не играет.

— В порту мне тереться резону нет, — сказал Лука, — а то меня с пирса башкой об сваю кинут ваши портовые.

— А на рынке? — спросил Буратино.

— Про рынок даже и не мечтай, там полицейские дюже лютые, гонять будут. А это уже не игра, а салочки какие-то.

— А ярмарки скоро пойдут, — вспомнил Рокко и запрыгал от радости.

— Про ярмарки забудь, — кисло сплюнул Крючок.

— Почему забыть? Народ там пьяный и с деньгами. Там только и играть, — не сдавался Чеснок.

— Лох там сильно поддатой, это верно. И на лавэ, это тоже верно. Только ты не один, Чеснок, такой умный в городе.

— А чего?

— Да того, там и Фиксатый, и Туз, и третью бригаду они там с собой не посадят. Кого с доской и напёрстком увидят, тот жало в бок сразу схлопочет.

— Да, — приуныл Чеснок, — в ярмарку лучше не соваться.

— А кто такие, эти Туз и Фиксатый? — спросил Буратино.

— Ты чего? — удивились сразу все присутствующие.

— Ты и вправду про Туза и Фиксатого не слыхал? — спросил Крючок.

— Правда, не слыхал.

— Это же самые крутые пацаны из слободы. Они всегда на ярмарках играют, и авторитет у них большой, — и тут Лука перешёл на шёпот, — а ещё поговаривают, что они конокрады.

Добавить к сказанному было нечего. Конокрад — есть конокрад, значит, человек абсолютно отчаянный, жизнью своей не дорожащий. Всем известно, если конокрада ловят, бьют долго и почти всегда до смерти. И никогда полиция это дело раскапывать не будет. Полиция тоже не любит конокрадов.

— Так что, пацаны, давайте лучше на дынях работать. В хороший день мы по сольдо на брата зарабатываем, — предложил Лука.

— Сольдо в день, деньги, конечно, немалые, — согласился Буратино, — а сколько за день на напёрстках в порту поднять можно?

— День на день не приходится, но десять сольдо на бригаду без напряга делать можно.

— А на рынке?

— В выходной, когда фермеры и хуторяне приезжают, — все двадцать.

— А на ярмарке?

— Да забудь ты про ярмарку.

— И всё-таки? — не отставал Буратино.

— Там лохов без меры. Там и полцехины не удивят.

— Полцехина, — Чеснок даже присвистнул, — понятно почему Туз с Фиксатым больше никого на ярмарку не пускают. И то, не дураки же они, чтобы такие бабки делить ещё с кем-нибудь.

Все замолчали. Рокко выглядел разочарованным. Лука — грустным, только Буратино сидел себе и загадочно улыбался.

— Значит, говоришь, объективные причины не дают нам начать дело? — наконец спросил он.

— Не дают, — ответил Лука.

— Значит, обстоятельства сильнее нас? — продолжал спрашивать Пиноккио.

— Значит, сильнее, — продолжал отвечать Лука.

— Чушь собачья! — вдруг заявил Буратино. — И мы будем играть и в порту, и на базаре.

— А как? — спросил Чеснок. — Наши пацаны в порту Крючка прибьют, а на базаре полицейские не дадут.

— Пацаны не тронут, об этом мы с тобой, Рокко, позаботимся. А с полицейскими я сам договорюсь. Так что, Лука, готовься к работе. По рукам?

— По рукам, если с пацанами договоритесь, — сказал Крючок, — и если полицейских не боитесь.

— Ура! — заорал Рокко, так, что гости с юга, разгружавшие дыни, остановили работу и стали пристально смотреть в сторону пацанов. — Мы никого не боимся.

С этими словами Чеснок схватил из кучи наполовину обгрызенное яблоко и запустил им в сторону гостей с юга. Те молча продолжали работу, причём увеличили темп, всё время поглядывая в сторону пацанов.

— Если ты и вправду такой крутой, как о тебе говорят, — начал Крючок, — то я с тобой работать буду. Только ты мне гарантируй, что меня в порту не утопят.

— Гарантирую, — смело сказал Буратино, — а если утопят, то я утоплю тех, кто утопил тебя. Так что, ты давай, бросай свои дыни и иди-ка лучше тренируйся. А завтра здесь, на рынке, после обеда встретимся. Я тебя с бригадой буду знакомить, а ты нас со своими игровыми приёмами. И не бойся — кареглазка будет нашей.

— Кто будет нашей? — переспросил Крючок.

— Завтра после обеда, — сказал Буратино, и они с Чесноком пошли домой.

По дороге домой Рокко спросил:

— А ты и вправду решишь вопрос с полицией?

— Завтра видно будет, попробуем, — уклончиво ответил Пиноккио, — а если сидеть сложа руки и ждать, вряд ли полицейские сами к тебе придут и предложат: «Играйте, мальчики, на рынке, а мы вас не тронем».

— Нипочём сами не придут, — согласился Чеснок.

— Ты мне, Рокко, лучше вот что скажи, не будет ли у нас с портовыми пацанами больших проблем из-за Крючка?

— Не знаю, — честно признался Рокко, — Крючка в порту шибко не любят, говорят, косяк за ним есть, да и слободской он. Но если ты за него скажешь, вряд ли кто этот вопрос поднимет, ты ведь у нас в авторитете, с тобой считаются.

Это польстило Пиноккио, и он даже едва заметно улыбнулся. А потом пацаны попрощались и разбежались по домам. Так и день кончился.

Глава 2

Игра, или как бомбить лохов

После школы мальчишки собрались на рынке, а Буратино ещё успел позвать братьев Серджо с Фернандо и Джузеппе Фальконе. Банда собралась за павильоном для продажи муки, где они и дожидались Луку.

— Хорошая бригада, — восхитился тот, рассматривая здоровяков-братьев, — только вот этих двоих надо держать на подстраховке, а то, если они будут играть, к нам ни один лох не подойдёт.

— Как скажешь, — согласился Пиноккио, — будут на подстраховке, но сначала ты всем должен тщательно объяснить их обязанности: что, когда, как и кто должен делать. И чего не должен. Вот с братьев и начни.

— Запомните, пацаны, — начал Лука, — лох пошёл нынче нервный, как только бабки засадит, сразу начинает расстраиваться, плакать, нервничать, а иногда и драться. Вот тут вы и должны его утихомирить.

— Непонятно, — ответил Фернандо, — а как мы распознаем этого самого лоха, который засадил бабки?

— Я тебе всё объясню, — пообещал Буратино.

— Уж, объясните, а то мы утихомирим кого-нибудь не того, кого надо.

— Игра заключается в следующем, — продолжал Крючок, садясь на корточки, кладя перед собой дощечку и выставляя на неё три напёрстка, — это называется станок. А вот это шарик. Я его гоню по доске и накрываю напёрстком, а лох должен угадать, где он есть, — Лука сделал несколько быстрых движений, — ну, где шарик?

— Можно, я скажу, — полез к напёрстку Серджо.

— Куда лапы тянешь, — треснул его по руке Крючок, — руками не тронь, напёрсток — огонь, глазами смотри — языком говори.

— Вот под этим напёрстком, — заявил Серджо, на этот раз ограничившись указательным пальцем.

— А вот и нет, — засмеялся Лука и повалил напёрсток на бок, там действительно не было шарика.

— Вот ты дурень-то, — обругал Фернандо брата, — ума нет — так и пальцами не тыкай, шарик-то вон там, — он, в свою очередь, указал на другой напёрсток.

— Опять не угадали, — снова засмеялся Лука и опрокинул второй напёрсток, там тоже не было шарика, — ну, и где по-вашему, шарик?

— Конечно, в этом, — сказал Рокко и указал на третий напёрсток.

— А если подумать? — усмехнулся Лука.

— Чего там думать, — произнёс Рокко и поднял последний напёрсток, но шарика не было и там.

— Чудо! — выдохнул Фернандо.

— Какое там чудо? Надувательство, — обиделся Рокко.

— Это не надувательство, — важно сказал Крючок, а гарантия, что лох никогда не выиграет, — положил шарик, который сжимал в ладони, снова на доску.

— Жулик, — сказал Фернандо, — вот как сейчас дам тебе по башке.

— Спокойно, Фернандо, — урезонил его Буратино, — мы все — одна команда. И то, что Лука немного жульничает, принесёт нам много денег.

— Чего-то я не пойму, — недоумевал Джузеппе, — а как же ты его мог взять в руку, мы же на тебя глядели? Мы же думали, что он под напёрстком.

— В том-то и весь фокус, лох думает точно так же.

После этого все сели в кружок, и Крючок стал объяснять все тонкости этого дела. А тонкостей было немало. Самое главное в этом процессе, как ни странно, было внимание. Все стоящие должны были смотреть и главное слушать, что говорит нижний. А тот, в свою очередь, разными поговорками даёт понять, где шарик, а еще нужно ли у него выигрывать или денег у него уже нет, и нужно чтобы кто-нибудь ему срочно проиграл. А у стоящего, грамотного, конечно, тоже есть своя основная задача. Ему желательно иметь хоть какой-то актёрский дар, ведь стоящему необходимо убедить лоха, что этот «пень», сидящий внизу с напёрстками, — полный болван, у которого можно выиграть пару монет и который играть-то не умеет, а только проигрывает деньги. А для этого стоящему нужно уметь радоваться при «выигрыше» и уметь соблазнить сомневающегося лоха начать игру. А если клиент тугой и всё равно боится, нужно втянуть его в долевое участие в игре предложением типа: «Братан, я только что видел, как этого дурня с напёрстками обыграл какой-то фраер, я бы сам его обыграл, да у меня денег только на полставки. Давай скинемся».

В общем, обдуривание людей — дело не такое уж простое, как может показаться на первый взгляд. Тут нужна сноровка, артистизм, доля наглости и, конечно, опыт. Но коллектив, изголодавшийся по деньгам, внимал всю информацию моментально, да и учитель был, безусловно, грамотный. Уже через полчаса было ясно, что братьев лучше в дело не тянуть, а держать рядом на случай кикоза или шухера. А вот Джузеппе Фальконе оказался прирождённым игроком, он даже был отмечен мастером:

— Молодец, — сказал ему Крючок, — на лету схватываешь.

А Буратино мастером отмечен не был, но и в хвосте не плёлся, зато с Рокко пришлось Крючку поработать. Он долго разглядывал его, а потом сказал:

— Ох, и рожа у тебя, Чеснок.

— А ты свою-то видел, — парировал Рокко.

— Моя нормальная.

— И моя нормальная, — заявил Чеснок.

— Больно она у тебя чумазая, а лох нынче пошёл нынче нежный. И твоя чумазая морда будет вызывать подозрение.

— Ну, может, и чумазая мальца, — нехотя согласился Чеснок, — сегодня-то четверг, а я в баню по субботам хожу. Да и что я барышня какая-то чтобы мыло тратить каждый день?

— Синьоры, — произнёс Пиноккио, — работать нам придётся с людьми, и поэтому наша внешность для нас становится важной. От этого зависит наш бизнес. А тебе, Фальконе, и побриться было бы неплохо.

— Не извольте беспокоиться, синьор Буратино, побреюсь. И для такого дела даже рубаху новую сопру, присмотрел уже, — обещал Джузеппе.

— А мне, чтобы не выглядеть жуликом, может повязку на глаз повязать? — предложил Рокко, который не на шутку переживал плутоватость своей физиономии и боялся не попасть в коллектив.

— Ага, — съязвил Крючок, — а ещё пару пистолетов за пояс и саблю абордажную. Тогда от нас не только лохи, но и полицейские шарахаться будут.

— А что же делать? — не успокаивался Чеснок.

— Для начала умойся.

— А нам что делать? — спросил Фернандо. — Тоже умываться?

— Вам-то уж особо не надо, — задумчиво произнёс Лука.

— Ну и слава Богу, — обрадовался Серджо.

— Впрочем, умойтесь тоже, — продолжал Крючок, — а то мы будем похожи на людей, а вы нет.

— А им это не сильно поможет, хоть в море их полоскай, — хихикнул Джузеппе.

— Вот сейчас как дам по башке, — не очень зло пообещал Серджо, оценив шутку по достоинству.

Так за занятиями и шутками коллектив провёл остаток дня, в конце которого мастер Крючок блеснул ещё одним своим талантом. Прямо из-под носов гостей с юга Лука спёр четыре дыни. Поужинав таким нечестным путём, приятели разошлись и решили встретиться завтра после уроков в порту.

Так началась новая работа Буратино. И началась она с двух подпитых морячков, которые неспешно прогуливались по пирсу, когда увидели кучку народа, собравшуюся недалеко от таверны. Это были наши ребятки и ещё пара болванов-зевак, которые всегда найдутся. Болваны с интересом наблюдали за Крючком, который услаждал их слух разными прибаутками.

— Синьоры и синьорины, обратите внимание: бразильское лото — поставишь шляпу, выиграешь пальто. Моя ловкость рук против вашей зоркости глаз. Отгадавший, где шарик, получает гонорарик. Ну, синьор, сыграем? — Лука ткнул пальцем в одного из зевак без особой надежды на успех.

— Нету денег, — сокрушённо произнёс тот.

— Нету денег — привяжите к попе веник, — пошутил Крючок, и все засмеялись.

— А вы, синьор моряк, или вас в море укачало и солнышком напекло?

— Вон там, — сказал моряк, — в правом.

— Покажите пальчиком, — попросил Лука.

Моряк не поленился, нагнулся и тугим мозолистым пальцем перевернул напёрсток.

— Правильно, — заорал Лука, как будто это он выиграл, — морской глаз не обманешь — он зоркий.

С этими словами он протянул моряку пятисольдовую монету. Тот хотел было её взять, но пацан отдёрнул руку со словами:

— Я-то денежки ставил, а ты на них варежку раззявил. А тогда руку протянешь, когда денежки поставишь.

— И поставлю, — разгорячился моряк.

— Вот и поставь, — настаивал Лука.

— Да ну его, пойдём лучше что-нибудь поесть купим, — пытался оттащить своего друга второй моряк.

И тот было уже согласился, но в это мгновение появился Джузеппе, он был великолепно выбрит и в белой, как вершина гор, рубахе.

— Мальчик, это вы здесь на деньги играете, — вежливо осведомился Фальконе.

— А вы что, тоже хотите сыграть, синьор интеллигент?

— А почему бы и нет, — заявил Фальконе, — какие у вас ставки?

— Пять сольдо, — гордо произнёс Крючок, — и не полсольдо меньше.

— Пять сольдо? — на лице Джузеппе появилась насмешливая улыбка. — А они у вас есть?

— У меня-то есть, — Лука показал монету, — а у вас, синьор интеллигент?

— Вот, — Фальконе достал пятак.

— Тогда играем, — Крючок взял монету у Фальконе, положил её на доску рядом с напёрстками и начал гонять шарик, приговаривая, — вот он шарик есть, а вот его нет. Кручу, верчу, обмануть хочу. Кто не обманется, тому денег достанется. Ну, что, синьор, где шарик?

Фальконе, не торопясь, нагнулся с улыбкой победителя поднял напёрсток и не угадал.

— Не угадал, — охнули зеваки, — плакали его пять сольдо.

— Что, синьор интеллигент, ошибочка вышла? — злорадствовал Лука.

— Вот и мы бы так, — снова потянул за рукав один матрос другого, — пойдём отсюда.

— Чепуха, — браво заявил Фальконе, доставая из кармана монету номиналом в десять сольдо, — вот мои десять сольдо против твоих десяти, но я угадываю из двух напёрстков.

— А вы азартный, синьор интеллигент, — произнёс Лука, даже прищуриваясь от уважения к оппоненту, — угадывайте.

И тут Джузеппе поднимает напёрсток, и все присутствующие видят шарик.

— Молодец, — восхитился Буратино, — какой отчаянный синьор, смелым всегда везёт.

Победно забирая двадцать сольдо у раздосадованного Луки, Джузеппе улыбается и смотрит на всех снисходительно, особенно он смотрит на моряков и произносит при этом:

— Смелость здесь не при чём, везёт умным, а если дурак, то нечего и браться. Впрочем, пойду, выпью.

С этими словами он подкидывает пятак на ладони и, насвистывая весёлую мелодию, медленно удаляется.

— Я тоже сыграю, — заявляет моряк, он явно не хочет быть хуже этого пижона в белой рубахе, да и денег ему охота халявных, — давай крути, парень, вот мои пять сольдо.

— Хорошо, — не очень весело говорит Лука, забирая у моряка монетки, — играем. Кручу, верчу, выиграть у моряка хочу, а моряк — не очкарик, он видит, где шарик. Ну, синьор моряк, где же шарик?

Поддатой матрос натруженным пальцем опрокидывает напёрсток и слышит слова своего товарища:

— Ну, что, доигрался, дуралей. Пойдём, пока всё не проиграли.

— Ну, уж нет, — злится матрос, особенно его злит то, что над ним потешаются зеваки, — я ещё сыграю.

— Ваши деньги — ваше право, — соглашается Лука, снова берясь за напёрстки. — Любимая игра Раисы Горбачевой и Аллы Пугачевой. Угадывайте.

— Не торопись, я тебя умоляю, последние деньги проиграешь, — гундосит второй матрос.

— Ой, да не скули ты под руку, что за человек. Вот возьму правый.

— Ты что совсем ополоумел, шарик в левом, — продолжает лезть второй матрос.

— Как же в левом? Это не я ополоумел, это ты ослеп.

— А по-моему он в среднем, — заявляет Чеснок.

— Уйди, шкет, а то башку оторву, — пообещал матрос и поднял левый напёрсток, там ничего не было.

Лицо матроса медленно багровеет, а глаза начинают буравить приятеля немым укором.

— А шарик-то был в правом, — добавляет масла в огонь Лука и демонстрирует всем шарик.

— Зачем ты мне сказал, что шарик в левом? — сурово спрашивает друга матрос.

— Да кто же знал, — оправдывается тот.

— А раз не знал, зачем же лез под руку.

— В глаз ему, дяденька, дайте, — рекомендует Чеснок.

— А у тебя, что своей башки нет? — отвечает второй.

— А ведь я тебя просил не гундосить под руку.

— А у тебя, что своей башки нет? — продолжает настаивать второй матрос.

— А ты гундосил. А зачем? Чтобы деньги проиграть?

— А зачем ты играл?

— Да в глаз ему, дядь, — не отставал Рокко, — а то, ишь, лезет под руку.

Но моряки, видимо, были друзьями, и вместо того, чтобы драться друг с другом, игравший повернулся к Луке и произнёс:

— Знаешь, парень, отдай нам пять сольдо, а остальные оставь себе.

— Нашёл дурака, — хмыкнул Крючок и уже зная, чем всё это закончится, отложил дощечку в сторону, а напёрстки с шариком спрятал в карман.

— По-хорошему прошу, — продолжал моряк, — а то всё отниму и ещё уши оторву.

— Нечестно это, дядя, — вмешался Пиноккио, — он с вами честно играл, вот вы разве отдали бы деньги, если бы он вам проиграл? Думаю, что нет.

— А ты молчи, а то нос сломаю, — пообещал моряк.

— Это вы что же, — начал Буратино, прищуриваясь, и в его прищуре таилась явная угроза, — сами денежки засадили, а теперь мне грозитесь нос сломать. Я что ли вас на игру подбивал? Совесть поимейте.

— Уйди, я сказал, — произнес моряк и поднёс здоровенный кулак к носу мальчишки, — вот, видел. Одним ударом убью.

— Видел, — зло сказал Пиноккио, и в его глазах, мелькнула искра, он обеими руками схватил руку моряка и, прежде чем впиться в неё зубами, крикнул: — Наших бьют!

Тут всё и началось. Серджо и Фернандо кинулись на обидчика Пиноккио. Чеснок вытащил из кармана свинчатку и тоже кинулся на него. Крючок схватился со вторым, с тем, что помельче, и ему на помощь, правда, не очень торопясь, поспешил Фальконе. Неожиданная помощь пришла со стороны зевак, которые встали на сторону банды, а не на сторону обыгранных моряков.

— Нос, говоришь, оторвёшь? — шипел сквозь зубы Буратино, нанося удары руками и ногами.

А впрочем, драка была так себе, не очень кровавая. Из-за сумбура и неслаженности превосходящие силы вели себя достаточно бестолково. Чеснок дал хорошего пинка в скулу братцу Фернандо, когда тот, повалив моряка, упал на него сверху. А Фальконе так и не смог лягнуть второго моряка, несмотря на неоднократные попытки. И Крючку пришлось бы несладко, не приди к нему на помощь Серджо. В общем, моряки отделались достаточно легко: парой синяков да порванной одеждой. И в итоге драки их общими усилиями дотащили до края пирса и сбросили в грязную воду. В пылу борьбы туда же, по ошибке, был сброшен один из зевак, принимавший участие в сражении, где он плавал среди мусора и злых моряков, пока не получил в морду. Моряки и дальше его бы били, не пригрози им Рокко, что будет кидать в них камнями. Только после этого мореплаватели оставили в покое разбитую морду зеваки и уплыли на зюйд от пирсов.

А пострадавший зевака был благополучно вытащен на сушу, после чего Буратино посоветовал ему идти домой, так как пребывание в такой водичке не улучшает здоровья. Так всё и закончилось, но это были только первые деньги коллектива, а не последние. И, по сложившейся многовековой традиции, все рассказали историю сражения со своей точки зрения. Как оно им виделось с их стороны, но забыв при этом упомянуть свои подвиги и придать им нужную окраску. А после этих самовосхвалений Буратино сказал:

— Ладно, ребята, надо дело делать.

И они стали делать дело. Вскоре появился какой-то тип, который проиграл им еще два сольдо. А затем появились и портовые пацаны. Буратино сразу заметил, как засуетился Лука. Одного из этих портовых мы уже знаем, именно он был судьёй на кошачьем процессе.

— Здорово, пацаны, — сказал Буратино, подходя к ребятам и протягивая руку судье.

— Здорово, — поздоровались те.

— Денёк сегодня жаркий, — продолжал Пиноккио.

— В сентябре всегда так, — ответил один из незнакомых.

— А вот к октябрю дожди зарядят и шторма, — сказал другой.

— Это точно, — согласился судья и, посчитав, что церемониал завершён, перешёл к делу, — Буратино, а этот гад Лука с тобой или как?

— Да, — ответил Пиноккио нейтрально, — играем вместе, а что?

— Да так, косяк есть за ним один.

— Иди ты? — искренне удивился Пиноккио. — А с виду не подумаешь, нормальный, вроде, пацан.

— Это с виду, — вставил один из незнакомых, — а на самом деле крыса.

— А ты, братан, поаккуратней с такими обвинениями, — предостерёг его Буратино, — может, промеж вас просто непонятка вышла. А ты сразу его крысой метишь.

— Крыса, — произнёс судья, — какие там непонятки. Натуральная крыса. Мы его как человека к себе в землянку привели, он ел с нами, курил, вино пил. А через два дня пришёл, когда никого не было, и спёр пять метров лески, два крючка, полную бутылку керосина и шесть копчённых сардин.

— А точно, что он? — не сдавался Буратино.

— Он, собака. Его Рональдо Бычок видел. С тех пор, гад, в порту не появляется.

— Да, — задумчиво произнес Пиноккио, — и что же нам теперь делать?

— Если он в твоей бригаде работает, то мы, конечно, не можем ему ничего сделать. Может, ты ни о чем об этом и не знал. Но теперь мы тебя в известность поставили. И тебе решать, отмазывать эту крысу или нам отдать?

Дело было сложное, и Буратино понимал это. Отдавать Луку на растерзание не хотелось, но и идти на прямой конфликт с портовой шпаной тоже. И если бы просто конфликт — это понятно, а тут вещь серьезная. Отмазывать крысу — потерять свой авторитет. И Пиноккио решил.

— Пацаны, — начал он, — дело паршивое. Но раз вопрос поднят — надо его решать. Может, Лука и крыса, но давайте вспомним, что сказала Иисус по этому поводу — Интересно, — заинтересовались пацаны, — а что же такого сказал Иисус по поводу крыс?

— Иисус сказал: «Кто сам без греха, тот пусть первый бросит в меня камень». Или, может, среди вас, пацаны, есть какой безгрешный? Или святой? Или великомученик, на худой конец?

— Может, и нету среди нас святых, — насупился судья, — но крыс тоже нет.

— Согласен, — сказал Буратино, — но как говорится, от сумы да от тюрьмы не зарекайся. Сегодня ты, к примеру, судья и судишь Луку, а завтра, может быть, всё будет наоборот.

— Ну, может.

— Так не суди и не судим будешь. А человек, может быть, ошибся и теперь сам раскаивается, а вы ему сразу за это почки опускать.

— Так он же крыса, — вставил один из незнакомых, — а мы через него пострадали.

— Вот! — Буратино поднял указательный палец. — Теперь мы перешли к главному вопросу. Он виноват, а вы пострадали. Это и есть суть проблемы. А я, как человек, ратующий за справедливость, не хочу, чтобы по вине парня, работающего со мной, кто-то страдал, тем более такие честные и порядочные ребята. Поэтому, — Буратино достал две монеты по одному сольдо, — я предлагаю вас сатисфакцию.

Пацаны как-то нерешительно посмотрели на деньги. Конечно, им хотелось их взять, но они размышляли над тем, как это будет выглядеть в глазах других пацанов. А выглядеть это могло по-разному, смотря как повернуть. Ведь всегда мог найтись такой, который потом сказал бы: «Да они подняли весь вопрос из-за денег, они же шкуры»

— Парни, не надо думать, что я от вас откупаюсь, — продолжал Пиноккио, держа деньги на ладони, — но мне было бы неприятно работать с человеком, который закосарезил и косяк которого мне не удалось бы исправить.

— Всё равно мы деньги не возьмём, — неуверенно произнёс судья. — Что же мы, барыги какие-нибудь, со своих пацанов деньги брать?

— Так не берите, — радостно согласился Пиноккио, — я вам денег и не предлагаю, а это, — он подкинул на ладони монеты, — это маленький корефанский подгон от нашей бригады вашему портовому коллективу, чтобы впредь между нами не было косых взглядов. Идёт?

— Ну, если это корефанский подгон, — нехотя согласились пацаны, — тогда ладно.

— Конечно, пусть пацаны, потерявшие своё имущество, побухают и отдохнут как следуют, — продолжал Буратино, — а в следующий раз вы нас чем-нибудь подогреете.

— Ладно, — согласились портовые пацаны, — без базара. Вот у рыбаков понаворуем рыбы из сетей, вас позовём жарить.

— Мы придём, — пообещал Пиноккио, — только у нас в бригаде два паренька, так они вдвоём целую корзину рыбы съедят.

— Этого добра у нас хватает, — заверил судья, — пусть хоть каждый по корзине ест.

— А мы хлеба купим, винца, папирос, — улыбался Буратино, чувствуя, что вопрос решён, — только вы уж, парни, не обижайтесь на Луку. Не со зла он, а по дурости.

— Да чёрт с ним, — не обиделись парни и ушли.

А Крючок, не находивший себе места во время всего разговора, с надеждой в голосе спросил:

— Ну, что они сказали?

— Сказали, что, если будешь плохо шарик катать, они тебе ноги поломают, — смеялся Буратино.

— Да ну тебя, я же серьёзно.

— Всё нормально, не бойся. Они пригласили нас на ужин. Я пообещал, что придём.

— Я не пойду, — сказал Лука, — неудобно как-то.

— И слава Богу, — вставил Чеснок.

— Давайте лучше играйте, пацаны, а об остальном я позабочусь, — сказал Буратино.

В этот день они выиграли ещё четыре сольдо у одной страшно жадной, известной всему городу торговки. На этом им пришлось закончить, так как женщина, огорчённая проигрышем, развизжалась на весь порт:

— Ой, люди добрые! Что же это творится? Что же это происходит? Посреди белого дня жулик обыграл бедную вдову. Да ещё деньги обратно не отдаёт. Где полиция, где власти?

— Молчи ты, дура, — пытался урезонить её Чеснок, — как сама тухлой рыбой торговать, так тебе ни власть, ни полиция не нужна, а тут распричиталась.

— Ой, уйди, — сухо произнесла торговка и, переведя дух, заголосила с новой силой, — и нет закона в этом государстве, и каждый бедную вдову хочет разуть, раздеть.

— Нужна ты была, тебя раздевать, — прокомментировал Фальконе, — у тебя под одеждой жалость одна, да рыба тухлая.

— Это морда у тебя тухлая, — парировала обиженная вдова, — а меня даже полицейские щипают. Я ужас какая горячая.

— Послушайте, горячая синьора, идите отсюда подобру-поздорову, — посоветовал ей Пиноккио, — а то как бы чего не вышло.

— А то и вправду разденем, — пригрозил Чеснок.

— Ой, да я и сама разденусь, только деньги отдайте. Что же я без них делать буду, чем питаться?

Тем временем крики вдовы стали собирать любопытных, а сама торговка рвала на себе одежду, рыдала и требовала у Крючка денег.

— Ладно, пацаны, — тихо произнёс Буратино, — рассыпались, встречаемся на рынке.

Крючку дважды повторять было не надо. И видя, что общественное мнение не на его стороне, а на стороне ограбленной им вдовы, он дал стрекача. Один из зевак попытался было его догнать, но случайно споткнулся об ногу Рокко Чеснока, а в создавшейся суматохе Фернандо наступил на него. На этом погоня и прервалась. Остальные члены бригады, не торопясь, последовали за Крючком.

— Ой, глядите, да их тут целая банда, ограбили вдову и уходят! А ещё грозились раздеть меня и снасиловать. Держите их, люди добрые, полицию зовите!

Но видя, как тяжело поднимается с земли тот человек, который пытался догнать Крючка, никто вслед пацанам не побежал, а только смотрели осуждающе.

— Ну, что ж, — подсчитав деньги в конце дня, произнёс Буратино, он был удовлетворён сегодняшней работой, — немного, конечно, но лиха беда начало.

— А сколько? — поинтересовался Серджо.

— А как делить будем? — поинтересовался Фальконе.

— Денег мы выиграли шестнадцать сольдо, но два сольдо мы отдали портовым пацанам.

— Лучше мы бы им морду разбили, чем деньги отдавать, — заявил Фернандо.

— Когда я решу, — твёрдо заявил Пиноккио, — тогда и будем морды бить.

— Хорошо, синьор Буратино, — согласился Фернандо.

— Так вот, денег осталось четырнадцать сольдо. А делить мы их будем так. Каждый получит по полтора сольдо. Итого девять сольдо. Пять остаются.

— А эти пять сольдо вам, синьор Буратино? — поинтересовался Джузеппе.

— Нет. Они пойдут в общак.

— Какой ещё общак? — Джузеппе явно не был доволен каким-то там общаком.

— Это будут наши общие деньги, которые мы будем использовать на нужные для нас акции. Например, на подкуп полицейских.

— А, понятно, — невесело произнёс Фальконе, — а можно будет брать эти общие деньги на личные нужды?

— Нет, — твёрдо сказал Буратино, — для этого ты получаешь долю. Возьмёшь свои полтора сольдо — и делай с ними что хочешь, только не пропей, а то…

— Да, понятно, понятно, — вздохнул Фальконе, — это мне на новый костюм придётся долго копить.

— Копи, не торопись.

— А кто же будет хранить общак? — спросил Лука.

— Вопрос по существу, — сказал Буратино, — предлагаю хранителем общака назначить Чеснока. Надеюсь, возражений против этой кандидатуры не будет?

— Конечно, не будет, — заявил Фальконе, — но почему не я?

— Потому что, в отличие от тебя, Рокко не пропьёт общак, — отрезал Пиноккио, — итак, давайте голосовать: кто за кандидатуру Рокко, поднимите руки.

— Я, конечно, «за», — сказал Фальконе, поднимая руку, — только больно он молодой, чтобы ему такие деньги доверять.

Но на него никто не обратил внимания, и Рокко был утвержден единогласно, если, конечно, не считать его самого, так как он сам воздержался из скромности. Безусловно, парню было приятно, так как он был избран вторым человеком в банде.

— Вот тебе, общаковые пять сольдо, — сказал ему Буратино, вручая деньги, — а остальные дели по равным долям. Теперь мы все деньги будем отдавать Рокко. Вопросы есть?

— Есть, — вопрос был у Фальконе, — мы вообще все деньги будем отдавать ему?

— Нет, только те, что заработали вместе, а те, что ты заработаешь сам, твои. Понятно?

— Теперь понятно, — облегченно вздохнул Фальконе.

После этого состоялась первая выдача зарплаты, причём Чесноку пришлось даже сбегать в лавку для размена монет. Получив деньги, бандиты разошлись по домам, довольные, предварительно договорившись встретиться на следующий день после школы. А Чеснок домой не пошёл, он догнал Крючка, который пошёл воровать арбузы, и заговорил с ним:

— Ты знаешь, Лука, хороший ты, конечно, парень, но есть в тебе какая-то невнимательность.

— Это ты о чём? — насторожился Лука.

— Это я о том, как ты разговариваешь с Буратино.

— А как я с ним разговариваю?

— Невежливо. Ты слышал, что к нему все обращаются не иначе как «синьор Буратино»?

— Слышал, — сказал Крючок, — только не все, да не все. Ты-то его просто зовёшь по имени.

— Так я его друг. Вот когда он назовёт тебя своим другом, тогда и ты его по имени звать будешь. Понятно?

— Понятно, — нехотя согласился Лука.

На том они и расстались.

Следующий день, хотя и обошёлся без потасовки, но таким удачным, как предыдущий, уже не был. Бригада, конечно, выиграла, выражаясь языком специалистов, — подняла всего семь сольдо.

— Итого: всем по одному сольдо, — подсчитал Чеснок, — и один сольдо в общак.

— Разве ж это деньги, — расстроился Фальконе, — стараешься, стараешься, из сил, можно сказать, выбиваешься, а всего один сольдо.

— Да, — согласился с ним Лука, и задумался, — порт — не лучшее место. Вот если б выходные на рынке поиграть?

Буратино промолчал, он видел, как все выжидательно глядят на него и ждут его слова. Ему было приятно ощущать ту уверенность, которая была в глазах его дружков. «Наш синьор Буратино решит этот вопрос, ему это раз плюнуть», — читал он в их взглядах. Но если быть честным до конца, он сам этой уверенности не испытывал.

— Ладно, — после долгого раздумья произнёс он, — под лежачий камень — вода не течёт. Завтра — суббота, завтра и попробуем.

Если рассматривать Пиноккио объективно, надо признаться, что парень был, безусловно, талантлив, он сочетал в себе желание работать и желание учиться. Также ему были присущи такие качества, как целеустремленность, смелость и гибкость ума. Он не пасовал перед трудностями, а всегда пытался их преодолеть. Работать и учиться было непросто, ведь он возвращался домой, когда темнело. Тем не менее, уроки он делал весьма прилежно и подходил к этому вопросу ответственно.

Мне, как исследователю, непонятно, почему оба автора не акцентировали внимание читателя на этих качествах его характера. Мало того, Буратино выглядит в их работах недалёким шалопаем, который продаёт свою азбуку, чтобы купить билет в театр. Я заявляю: никогда! Никогда бы он так не поступил. Это становится ясным, как только вы возьмёте в руки архивные документы из гимназии. Вот, к примеру, журнал успеваемости. И что же мы видим напротив графы Джеппетто? Одни пятёрки. Есть, конечно, четвёрки, но их мало, и за весь журнал всего одна тройка. Тройка по греческому языку, смысл преподавания которого мне не очень-то понятен. Если латынь ещё и встречается где-то, то древнегреческий — давно уже мёртвый язык. И непонятно, зачем учить детей языку, на котором уже тысячи лет никто не разговаривает.

Впрочем, это неважно. А заинтересовала меня больше всего докладная записка классного руководителя на имя директора гимназии. Не любил нашего героя классный руководитель. Вот не любил и всё. И записочки мерзкие строчил, сигнализировал, так сказать, чтобы потом не в чем было его упрекнуть. Подстраховывался «педагог»: случись что, а у него записочка докладная за номером таким-то, и фразочка приготовлена: 'А я же вам говорил, что этот Пиноккио Джеппетто — законченный мерзавец! Я вам сигнализировал, что же вы меня не слушали, синьор директор? А смысл записочки стандартный, ничего нового:

«Довожу до вашего сведения, что обучающийся в моём классе Пиноккио Джеппетто отличается примерной успеваемостью. Пользуется безграничным уважением среди подростков и обладает среди них непререкаемым авторитетом. Но авторитет и уважение он поддерживает при помощи запугиваний и грубой силы. Чем принуждает учеников к низкопоклонству. Считаю, что сей ученик является типом социально опасным. К тому же на уроке древнегреческого языка, не согласившись с выставленной ему оценкой, он подстрекал учащихся класса к бунту, чем вызвал срыв урока, после чего учителя этого языка, синьора Базамболи, ученики постоянно преследуют, кидая ему в спину комья земли и делая в его кабинете надписи непристойного содержания типа: 'древнегреческий баран», «античная сволочь» и так далее.

Также довожу до вашего сведения, что благодаря виртуозной игре в карты, пристенок и чу Пиноккио Джеппетто постоянно имеет наличные деньги в недопустимых для его возраста количествах. И ещё он постоянно носит с собой самодельный нож и каретные рессоры.

Сегодня в приватной беседе в туалете гимназии Пиноккио Джеппетто заявил сверстникам, что работают одни дураки, а нормальные люди красиво живут. Считаю, что подобные речи развращают неокрепшие умы учеников, сея в них социалистические идеи и нежелание становиться полезными членами общества. Полагаю, что подобные речи противоречат нормам человеческой и церковной морали и являются антигосударственными.

Прошу сделать выводы из всего вышесказанного, во избежание потери контроля над ситуацией.

Колибри'.

Вот такой учитель был у нашего героя. Впрочем, учителей, как и родителей, не выбирают. К счастью, на эту докладную записку директор наложил резолюцию: «Принято к сведению». И на этом её хождение прекратилось, а Буратино не попал на карандаш и тайную полицию. Пока что. Впоследствии он не только будет считаться «политическим», он станет одним из самых разыскиваемых людей королевства.

Но об этом, даст Бог, я расскажу в следующих книгах, а в этой мы продолжим свой рассказ о детстве и отрочестве нашего героя.

* * *

— Калабриа, — начал учитель, — ты хочешь получить хоть одну оценку больше единицы?

— Это в каком смысле? — насторожился Рокко, чуя, что дело пахнет неприятностями.

— Хотите ответить урок?

— У меня живот вчера болел. А какой вопрос? — спросил парень, надеясь, что знает тему.

— Ты когда-нибудь слышал о Гётезберге? — без особой надежды спросил учитель.

— Как же, слыхал, то скупщик старья из Слободы, известный мошенник, — сказал Рокко.

— Болван, — кричит ему кто-то из ребят, — того разбойника зовут Гинзбург.

— Всё ясно, — констатировал преподаватель, — опять кол.

— За что? — возмутился Чеснок. — Спросите что-нибудь ещё. Откуда же мне знать, кто такой был Гётезберг.

— Хорошо, подготовьтесь к вопросу: предпосылки гражданской войны Севера и Юга, а про Гётезберг нам ответит ваш друг Пиноккио Джеппетто. Надеюсь, что вы-то готовы?

— Я готов, — встал Буратино и вышел к доске.

— Ну, так расскажите нам, что случилось при Гётезберге.

— Там случилось крупное сражение, происходившее на территории Соединенных штатов. После ряда побед южан под руководством легендарного генерала Ли конфедераты вышвырнули захватчиков-северян с юга и перенесли военные действия на территорию противника. Прямо, можно сказать, к столице севера, к Вашингтону. Генерал Ли настолько уверовал в свою звезду и непобедимость, что искал встречи с главными силами севера.

— И что же?

— И нашёл их у городка Гётезберга, где и развернулось трехдневное сражение. Несмотря на крайне невыгодную позицию, Ли решил атаковать превосходящие силы противника. И проиграл.

— А почему он решил атаковать? — спросил синьор Колибри.

— Не знаю наверняка, но могу предположить.

— Попробуйте.

— Думаю, что секрет прост. В городе Гётезберге был огромный склад обуви.

— Обувь, — сказал учитель, — это, конечно, исторический факт, но при чём здесь ботинки и атака генерала Ли?

— Как это при чём. А кому, по-вашему, неохота получить ботинок на халяву? А генералу, надо думать, не одна пара досталась бы. И не две, — рассуждал Пиноккио.

— Интересно у вас получается, Джеппетто, — произнёс учитель, — вы хотите сказать, что величайшее американское сражение произошло из-за ботинок, что ли?

— Из-за большого количества ботинок, — уточнил Пиноккио.

— Любопытная теория, но достаточно спорная. Впрочем, если вы назовёте мне дату сражения, я поставлю вам пятёрку.

Буратино без запинки назвал дату.

— Пять, — сухо сказал педагог и, занеся оценку в журнал, посмотрел на Рокко, — ну те-с, сударь, вы знаете тему?

— А когда это я не знал, — нагло заявил Рокко.

В классе все засмеялись. Учитель стукнул по столу указкой, призывая учеников к тишине, и сказал:

— Спокойно, синьоры. Я понимаю, конечно, что подобное заявление синьора Калабрио приводит вас в состояние бурного веселья. Но всё-таки давайте его выслушаем. Прошу вас к доске, синьор Калабрио.

Рокко вышел к доске, где обычно чувствовал себя неуверенно, но на сей раз он был настроен на решительную борьбу за высокую оценку.

— Значит так, — начал парень, откашлявшись, — бедные и несчастные, замученные непосильной рабской работой на плантациях хлопка негры изнывали от непосильной работы на хлопковой плантации.

— Очень трогательно, — произнёс учитель, — мы все тронуты до глубины души и прониклись состраданием к бедным неграм. Поэтому больше можете не упоминать о хлопковых плантациях и непосильной работе. Только уточните, где изнывали эти бедные негры?

— Известно где, в Америке.

— Уточните, в какой Америке, Америк, знаете ли, много.

Это заявление учителя поставило ученика в тупик. Для Чеснока и одной Америки было много. А оказалось, что их несколько.

— В Северной, — шепнул мальчишка с первой парты.

Учитель заметил это и пообещал ему:

— Оторву уши.

— В Северной, — нашёлся Рокко.

— Хорошо, продолжайте.

— В общем, изнывали они, изнывали на хлопковых плантациях, изнывали, изнывали…

— И что? Изныли? — спросил учитель.

— А эти на них деньги зарабатывали.

— Кто эти? — уточнил учитель.

— Рабовладельцы деньги зарабатывали, а негры изнывали.

— Понятно, негры изнывали. И так всё время? — спросил синьор Колибри.

— Ну, не всё время. Когда у них были выходные, они в Новом Орлеане блюз придумывали или степ какой-нибудь.

— Какие талантливые. И что же произошло дальше?

— А на Севере жили всякие люди-северяне, янки называются. И больно этих янков коробило, что плантаторы на неграх столько денег зарабатывают, а они нет, поскольку эти самые негры на их фабриках не работали. И было от этого янкам очень обидно. А ещё эти янки очень злились, что эти южане-плантаторы больно уж культурные были. Только их частенько ветром уносило.

— Каким ещё ветром? — не понял учитель.

— А я почём знаю, каким, может, северным, а может, восточным? В учебнике про то не сказано. В учебнике сказано про культуру Юга и про унесённых ветром. А кого, куда, каким ветром уносило, ни слова не написано.

— Продолжайте. А то ещё выяснится, что уносило их в терновник, где они благополучно пели, — сказал учитель.

— Песни или псалмы? — уточнил Рокко.

— Продолжайте, — настоял педагог.

— Вот значит, и началась у них война. И янки пожгли культурным южанам всякие города. И бились они неизвестно сколько.

— Почему же это неизвестно? — не поверил учитель. — И некоторым очень, даже очень хорошо известно, сколько лет они бились.

— Ну, может, кому и известно, — согласился Чеснок. — Бог им судья. В общем, бились они, бились и победили в конце северяне. И присоединили к себе Юг — не дураки авось. А негров освободили.

— Какая романтическая история. И что же стало с бедными неграми?

— Известно что, негры с Нового Орлеана в Нью-Йорк переехали.

— Зачем?

— Как зачем, чтобы на фабриках работать. И чтобы северяне-фабриканты начали на них денежки зарабатывать.

— Ну и как? Получилось?

— Куда там, — усмехнулся Чеснок, — негры, они, конечно же, негры, но не совсем уж и дураки. Они все стали безработными, кому охота на фабрике горбатить. Стали получать пособие. Наркотиками приторговывать. Забросили свои дурацкие блюзы со степами и изобрели себе брэк-данс, хип-хоп и рэп. В общем, стали счастливы.

— Какая удивительная трактовка учебника, — сказал учитель и потёр очки, — вот хоть месяц я буду учебник читать, никогда к таким выводам не пришёл бы.

— А что же здесь такого удивительного? — насторожился Чеснок.

— Да нет там, в учебнике, ни про наркотики, ни про рэп, ни про блюз. Где вы всё это вычитали, любопытно узнать?

— В газетах, — ответил Рокко.

— А где вы такие газеты берёте?

— Да в порту. Там разные баре перед посадкой на пароход старые газеты выкидывают, а новые покупают. Вот я старые газеты беру и читаю.

— Ну, что ж, — подвёл итог учитель, — сегодня у нас был урок исторического мышления. И если я вашему дружку поставил пять, то вам мне совесть не позволяет поставить оценку ниже тройки.

— Тройки? — возмутился Рокко. — Что такое, какой ещё тройки?

В классе прошелестел ропот недовольства.

— Ладно-ладно, — улыбнулся учитель, — под давлением общественности и учитывая вашу сострадательность к несчастным неграм, поставлю вам четыре.

— Другое дело, — удовлетворённо улыбнулся Чеснок и сел на своё место.

После уроков вся банда собралась на рынке. У всех аж дух перехватило от скопления шумного, подпитого и денежного лоха.

— Ох-ох, сколько денег пьяных ходит кругом, — сказал Чеснок, — Буратино, если мы здесь не сядем играть, то всю жизнь потом будем жалеть.

— Знаю, — коротко бросил Пиноккио и пошёл среди толпы, выискивая полицейских.

Он нашёл двух сотрудников правоохранительных органов у лотков с мясом. Буратино знал одного из них. Это был тот самый толстый полицейский, который за один сольдо освободил Пиноккио от преследований Паджеро и его дружков. На сей раз полицейский не ел слив, так как потреблял груши. Груши были большие, сочные. И чтобы не капать на мундир, толстяк стоял в полупоклоне, но всё равно грушевый сок попадал на форму, что очень сильно расстраивало полицейского. Он на время останавливался, вытирал пятна на мундире рукавом и приступал к поеданию плодов снова. Второй полицейский не ел груш, он сидел на прилавке, слегка покачивая ногами, и пытался убить хоть одну муху дубинкой. Но делал он это довольно лениво, и по сему мухи кружили вокруг мяса весьма даже невредимые.

Некоторое время Буратино стоял невдалеке, наблюдая за полицейскими, собирался с духом. И после третьей груши, съеденной на его глазах, решился:

— Здравствуйте, синьоры полицейские, — вежливо поздоровался он, подходя к ним.

Оба полицейских оторвались от своих дел и неодобрительно посмотрели на мальчика. Посмотрели, но ничего не произнесли в ответ.

— Здравствуйте, синьоры полицейские, — уже громче сказал Пиноккио, подумав, что эти двое его не расслышали.

— Чего тебе? — спросил толстяк.

— Дубинкой по башке хочет, — ответил за Буратино неудачливый мухобой.

— Нет, синьоры, дубинкой я не хочу.

— Тогда что тебе нужно?

— Да так, ничего особенного, просто пришёл поздороваться.

— Поздороваться? — переспросил толстый полицейский. — А чего тебе с нами здороваться, мы что, знакомы что ли?

— Мы, наверное, даже друзья? — засмеялся мухоненавистник, — просто мы с тобой Пьетро, забыли, что у нас есть такой носатый дружок.

— А вот вы меня как-то из беды выручали, — обратился Буратино к пожирателю груш, — не помните?

— Выручать людей из беды — это наша святая обязанность, — важно сказал толстый, — для этого мы тут и поставлены.

«А я-то думал, вас тут поставили груши жрать да мух давить» — про себя усмехнулся Буратино, но сказал совсем другое:

— А знаете, синьоры полицейские, мы с ребятами в порту в напёрстки играли и случайно нашли два сольдо.

— Так, — сказал толстый, отбросив огрызок груши и вытирая руки об мундир, — где нашли?

Мухобой тоже насторожился.

— Вот и я думаю, — продолжал Пиноккио, — а не вы ли, синьоры полицейские, потеряли эти два сольдо? Дай, думаю, пойду, спрошу.

— Точно, — сказал мухоненавистник, — а я всё утро маюсь, куда я подевал один сольдо?

— И у меня один пропал, — сказал толстяк, — где наши денежки?

— Вот они, — Буратино протянул им две монеты.

Толстый липкими пальцами воровато взял деньги и спрятал их в карман.

— Синьоры, — продолжал Буратино, — мне почему-то кажется, что вы потеряли не два сольдо.

— Какой умный мальчик, — сказал толстяк, — а сколько же мы потеряли?

— Как минимум четыре. Причём остальные два сольдо вы потеряли именно здесь, на рынке. Может, мы поищем с ребятами, если найдём, клянусь честью, принесём их вам.

— Что ж, — сказал мухобой, — ищите, это законом не возбраняется, только в процессе поиска не заденьте кого-нибудь, чтобы жалоб на вас не было.

— А как же не задеть? — удивился Пиноккио. — Тут, в такой толчее, и не захочешь — всё равно кого-нибудь заденешь. А люди последнее время злобные пошли. Тут же жаловаться побегут.

— Это верно, — согласился толстый, — народ пошёл дрянь, но вы поаккуратней ищите, а мы на обед сходим, уж вы за час расстарайтесь-найдите.

— Постараемся, — оживился Буратино, — уже не сомневайтесь.

— Вот и договорились, — сказал мухобой, и они с напарником стали медленно удаляться с рынка, по дороге треская какого-нибудь бомжа или пьяного дубинками.

А Буратино побежал к своим товарищам и сказал им:

— Садимся, пацаны, быстро, времени у нас в обрез.

И игра началась. Народу вокруг игроков собралась куча, всем было любопытно узнать, что же там происходит.

— Цэ шо забава такая?

— Что это там тот малец колдует?

— Ох, и ловко играют!

— Да не пихайтесь вы меня в бок. Он же вам не чугунный.

— А что же вы столбом стоите, как осёл, мне же тоже посмотреть охота.

В общем, люди лезли смотреть, потом отваживались играть по мелочи, а потом и по-крупному. Банду охватило возбуждение от лёгких денег. И бабки поплыли к ним рекой. Не прошло и полчаса, как у Рокко в кармане позвякивали восемнадцать сольдо. И тут произошёл казус. Лука сплошал. Не успел он взять в руку шарик, когда краснолицый фермер умудрился всё-таки поднять победный напёрсток.

— Я выиграл, — заявил он, — гоните денежки, синьор игрок.

Фермер ставил на кон пять сольдо и теперь рассчитывал получить законные десять. Но очень пацанам не хотелось отдавать деньги лоху, и Чеснок заявил:

— Дядя, игра Московская была.

— Какая ещё Московская? Что это значит? — возмутился фермер.

— Московская игра значит: кто угадал, тот проиграл.

— Да вы тут жулики, — заорал селянин и тут же получил хороший удар по голове от Фернандо.

И такой хороший, что шапка налезла ему на глаза, а в этих самых глазах поплыли пятна. А пока у фермера в глазах плыли пятна, Серджо вытащил его из толпы за кушак и усадил ошарашенного на ящик. Параллельно с этим Фальконе сделал ставку и выиграл. И зеваки тут же забыли об облапошенном фермере.

«Коллектив, кажется, сработался», — удовлетворённо отметил слаженность работы бригады Буратино, а сам подошёл к фермеру, хнычущему на ящике, и предложил ему воды из консервной банки.

— Я же выиграл, — стонал тот, попивая дармовую воду, — вот скажи, пацан, я выиграл или нет?

— Не знаю, синьор, — дипломатично уклонился Пиноккио, — вон синьор в рваной шляпе выиграл, денежки ему отдали.

— А я чем хуже? Деньги не отдали, да ещё по башке двинули, аж земля шатается. Что за жизнь такая, деньги не отдали и жена у меня дура и ещё страшная, как чёрт.

— Выпить вам надо, — посоветовал Буратино.

— Только что и осталось, — сокрушённо сказал облапошенный мужик и пошёл, пошатываясь, в трактир.

И игра тем временем продолжалась. И денежки текли в бригадную кассу. Всё складывалось неплохо, пока мимо Буратино бодрым шагом не прошёл взволнованный господинчик, прилично одетый и с разбитым носом.

— Негодяи, — ругался он, придерживая нос окровавленным платком, — я вам покажу, вы ещё узнаете, с кем связались.

Что он покажет и с кем они связались, Буратино не расслышал, так как его внимание привлёк крик: на этот раз орал Лука, орал как резанный. Пиноккио растолкал толпу и увидел, как сурова жизнь бродяжья. Фермерша, весом пудов семь-восемь, схватила Крючка за волосы и трясла его, словно тряпку, приговаривая:

— Ты что же, поскудник, деток моих без хлеба хочешь оставить?

В толпе хихикали, но Крючку было не до смеха.

А зачем же ты, дура, играла, — шипел он, пытаясь вырваться.

— Так выиграть хотела, — объясняла фермерша, продолжая драть ему волосы, да так, что у пацана ноги от земли отрывались.

К Крючку на помощь поспешили братцы, но даже этим сильным ребятам не сразу удалось освободить компаньона. Да и освободили они его без клока волос, который так и остался в руке фермерши.

— У-я! — заорал Лука, хватаясь за голову.

Чеснок, видя такое дело, очень разозлился и что было сил дал пинка этой здоровенной бабе, приговаривая:

— Что же ты, скотина фермерская, с малолетства парня причёски лишаешь⁈

Но этот пинок фермерши был не более вреден, чем комариный укус, зря только Рокко ногу отбил и ботинок попортил, подошва до самого каблука отлетела. Тётка побагровела от злости, безмолвно грозила Крючку его прядью волос, которую сжимала в кулаке. Она была готова снова броситься в бой.

Зеваки потешались от души. Ой, как им было весело, разве такое бесплатно часто увидишь? И тут Буратино заметил полицейских, а они не спеша приближались к куче людей, а вокруг них, приплясывая и повизгивая от злости, крутился тот самый прилично одетый синьор с разбитым носом.

— Линяем, — сказал Пиноккио Чесноку тихо, а тот так же передал команду всем остальным.

Крючок буквально испарился, за ним медленно удалились братцы, Джузеппе и Рокко. Когда полицейские подошли к месту игры, там оставалась одна раскрасневшаяся фермерша, как флаг врага сжимавшая клок волос ретировавшегося Луки.

— Вот, — суетился синьор с разбитой мордой, — вот здесь они играли.

— Где? — спросил толстый полицейский.

— Вот здесь! Вот здесь, — приличный синьор даже подпрыгивал от злости, — какая наглость, это возмутительно, я ставлю деньги, а этот подлец их у меня выигрывает. Вы понимаете, какой негодяй? Это хамство чистой воды. Сопляк, а туда же, у меня деньги выигрывать! Мерзавец! Скотина!

— Ну, и где же он, этот скотина? — спросил мухобой.

— Не знаю, не знаю. Я что ли должен их ловить? Это ваша работа ловить негодяев, вот и ловите. А я — гражданин… Я не позволю…

— Может, вам эту бабу поймать? — спросил толстый, указывая дубинкой на фермершу, — Подозрительная она какая-то.

— Зачем мне эта дура-баба? — завизжал синьорчик. — Стоит какая-то корова коровой, мне абсолютно ненужная. Вы жуликов ловите. Мальчик, эй ты, с носом, — синьор обратился к Буратино, который наблюдал эту сцену, — ты не видел, куда делся жулик?

— Какой жулик? — искренне удивился Пиноккио.

— Как какой, что значит какой? Вот тут сидел, — синьор подбежал к месту, где сидел Лука, и стал там приплясывать, — вот! Вот здесь он сидел, ты что не видел что ли? Как ты мог не видеть? Он сидел и крутил, как дурак, свои напёрстки. Вот так вот сидел и крутил, — синьор, обладавший, безусловно, артистическим даром, очень натурально показал, как всё было, — я потом за полицией побежал, а он куда-то делся.

— Не видел, — сказал Буратино.

— А что вы от нас хотите? — спросил мухоненавистник.

— А вы что, не знаете? — возмутился синьор. — Хочу, чтобы вы жулика поймали, деньги у него отобрали мои и в тюрьму посадили. А ещё я хочу, чтобы вы ему сломали какую-нибудь кость.

— И всего-то, — усмехнулся мухобой.

— Знаете что, милостивый государь, — начал толстый, — если вы уж настаиваете, мы эту бабу можем забрать для допроса, а больше здесь забирать некого.

— Это свинство, — заверещал синьор, — не нужна мне эта баба. Почему вы такие тупые? При чём здесь баба, у меня жена есть, на арфе играет. Я от неё не знаю куда деться, а вы ко мне со своей глупой бабой лезете. У неё морда страшная, как у каменщика. Вы мне лучше жулика поймайте, идиоты.

Но вместо того, чтобы ловить жулика, полицейский-мухобой обратился к Пиноккио:

— Эй, малец, а ты случайно не слышал, как этот нервический синьор оскорбил представителя закона при исполнении служебных обязанностей?

— Как же не слышать, он орёт на весь рынок. Конечно, слышал. Он называл вас свинством и идиотами. А ещё козлами, скотами и дубинами.

— Как ты смеешь? — аж завизжал от злости синьор. — Маленькое носатое ничтожество. Как ты только осмелился?

— В случае чего могу быть свидетелем, — спокойно заявил Пиноккио.

— Какое нахальство, — приличный синьор даже затрясся, — я не называл козлами и скотинами. Это какая-то комедия. Я — писатель. Как вы смеете? Вы жуликов должны ловить, а не над интеллигенцией издеваться.

— Вот мы и ловим, — сказал толстый, беря писателя за шиворот, — тебя, подлеца, уже поймали. Наш околоточный тебе покажет, поддонку, как обзывать скотинами блюстителей закона. Это тебе, брат, не шутки.

— Но я не обзывал, — чувствуя на своём воротнике длань закона, захныкал синьор, от его боевитости не осталось и следа.

— А вот там и разберёмся, — пообещал толстый, тыча литератора в живот дубинкой, — обзывал или не обзывал. Как заплатишь штраф двадцать сольдо да ещё десять суток на нарах клопов кормить будешь.

— Я не хотел, — захныкал синьор, — это я в состоянии аффекта, я — писатель. Тем более, что скотами и дубинами я вас не обзывал.

— А свинством? А идиотами? — вставил Буратино.

— Я нечаянно.

— А если я тебя нечаянно гвоздону дубинкой по боку, тебе понравится? — спросил мухобой.

— Простите, — зарыдал синьор, — я больше не буду. Отпустите меня, пожалуйста.

— Идите, — отпустил его толстый полицейский и даже костюмчик на нём поправил, — но если ещё раз попадётесь — не обижайтесь.

— Спасибо, синьоры, я никогда… Никогда… Да уж поверьте… — всхлипывал литератор, уходя.

— И не играйте больше в азартные игры, а то видите, как всё это для вас кончается, — крикнул ему в след Буратино.

— Никогда… Никогда, сволочи поганые… Ещё угрожают, подлецы… — литератор скрылся в толпе, а Пиноккио подошёл к полицейским.

— Ну, что? — спросил его толстый. — Нашли что-нибудь?

— А как же, — ответил Буратино и протянул ему два сольдо, — может, мы и завтра поищем.

— Завтра день воскресный, — сказал мухобой, — завтра столько народу не будет.

— А мы всё-таки не поленимся, — настоял Пиноккио.

— Дело ваше, у нас обед с часу до двух, — заявил толстяк, — ищите, если хотите.

На том они и распрощались. И Буратино побежал к пацанам. А пацаны сияли, как солнышки, даже пострадавший Лука улыбался.

— А знаешь сколько денег подняли? — радостно спросил дружка Чеснок?

— Не знаю. Сколько?

— Двадцать семь сольдо.

— Двадцать семь? — обрадовался Буратино.

— Двадцать семь, — подтвердил Рокко.

— Минус четыре сольдо полицейским, — произнёс Пиноккио.

— Четыре сольдо этим сволочам, возмутился Фальконе, — чтоб они подавились нашими деньгами.

— Сможешь договориться дешевле? — спросил Пиноккио.

— Нет, — буркнул Джузеппе, — но всё равно. Четыре сольдо дюже жирно.

— Итого двадцать три сольдо чистой прибыли, — подсчитал Рокко, — по три сольдо на брата, а остальное в общак.

— Предлагаю добавить один сольдо Луке, — предложил Пиноккио, — он пострадал, у него волосы выдрали.

— Ерунда какая, — не согласился Фальконе, — хотел бы я, чтобы мне за пару выдранных волос по сольдо платили.

— Я вот сейчас скажу Серджо и Фернандо, так они тебе бесплатно все волосы подёргают, — пригрозил Буратино.

— Поотрываем, — подтвердили братцы.

— Да ладно вам, что вы в самом деле, — тут же спасовал Джузеппе.

— Тогда помалкивай, — сказал ему Рокко и подвёл последний итог, — всем по три сольдо, Луке — четыре, в общак — четыре. Итого у нас в общаке девять сольдо. Давайте, может, попируем?

— На общаковые? — с надеждой спросил Джузеппе.

— Нет, по сольдо скинемся, купим еды и пойдём к морю.

— Я не могу скидываться, — заявил Джузеппе, — я на костюм коплю, я с вами так пойду.

— Тогда жрать не будешь, — предупредил его Рокко.

— Ладно, — горестно вздохнул тот.

На том и пореили, а вечером весёлый и довольный Пиноккио пришёл домой.

— Ну, как ваши дела? — спросил его Говорящий Сверчок. — Надеюсь, лучше, судя по твоему сияющему виду.

— Лучше? Лучше — это не то слово, — похвалился мальчишка, — наши дела идут блестяще.

— Много выиграли?

— Много, но это не главное. Главное заключается в том, что мы установили контакт с полицией. Хороший рабочий контакт.

— Это действительно неплохо, — согласился Говорящий Сверчок, — а ещё меня радует то, что ты научился выделять главное. Вот взять какого-нибудь болвана и поставить его на твоё место. Что бы он мне сказал? А сказал бы он мне следующее: «Всё отлично, мы выиграли много денег». А ты нет, ты не такой. Ты уже понимаешь, что деньги выиграть или заработать можно всегда, а наладить контакт с правоохранительными органами — отнюдь!

— Я молодец? — обрадовался Пиноккио.

— Ты давай не очень-то расслабляйся. Умные люди уже давно написали статейку, которая называется «Головокружение от успехов». Там про таких расслабленных пишут. Они, как правило, плохо кончали. Так что давай, думай о будущем.

— А я думаю.

— И что же придумал?

— Считаю, что нам надо пробиваться на ярмарку, там деньги бешеные.

— Да уж, — разочарованно произнёс Говорящий Сверчок, — и этот идиот спрашивает, молодец ли он.

— А что такое? — искренне удивился Пиноккио. — Неужели так плохо играть на ярмарке.

— Для уличной шпаны это отлично, это можно сказать, венец карьеры. Но шпана, они же пацаны, они же бродяги по жизни, люди не очень-то дальновидные. Их дом — тюрьма. Не для всех, конечно. Некоторые с годами умнеют, и начинают понимать, что жульничество, даже такое грамотное, как игра в напёрстки, не имеет перспектив. В конце концов, вы нагреете всех лохов в городе и округе, а дальше что?

— Поедем в другой, — неуверенно произнёс Буратино.

— А в сорок лет ты так и будешь разъезжать по городам?

— Не знаю. А что же делать? Бросить напёрстки? — слегка пригорюнился Пиноккио.

— Ты законченный осёл, хоть и мнишь себя умником. Ну, разве я мог иметь в виду такую глупость. Разве я посоветую тебе бросить бизнес, который приносит доход? Но, видя всю бесперспективность этого направления в будущем, я настоятельно тебе рекомендую подумать о серьёзном деле.

— А о каком? — спросил Пиноккио.

— Неужели у тебя на примете нет ни одного хорошего дела, в котором бы ты смог себя проявить?

— Не знаю, кажется, нету.

— Лопух, — резюмировал Говорящий Сверчок, — а я так в тебя верил.

— Не злитесь, синьор Говорящий Сверчок, но я действительно ещё не знаю серьёзного бизнеса, где я мог бы себя проявить, — грустно произнёс Буратино, — я, наверное, ещё маленький.

— Маленький? — переспросил Говорящий Сверчок. — Ты не маленький, ты просто инфантильный балбес, который, дай ему волю, всю жизнь будет гонять шарик между напёрстков.

— Синьор Говорящий Сверчок, — жалобно взмолился Пиноккио, — расскажите мне про серьёзный бизнес.

— Эх, злишь ты меня, старика, конечно, но почему-то я не могу тебе отказать. Запоминай: весь бизнес в мире делится на три главные части, есть, конечно, и ещё виды человеческой деятельности, но сегодня мы поговорим о главном. Первый вид — это торговля, главный закон торговли гласит: дешевле купить, дороже продать. Самым доходным видом торговли является торговля товарами первой необходимости. Кстати, какие ты знаешь продукты первой необходимости?

— Картошка, хлеб, молоко, — сразу догадался Пиноккио.

— Болван, запомни, товарами первой необходимости являются: выпивка, табак, наркотики, девки, правда, последние попадают у нас в разряд сферы услуг и о них мы поговорим в конце.

— Неужели люди не могут без выпивки? — усомнился Пиноккио.

— А это ты у своего папаши спроси. Даже можешь провести опыт: поставь на стол бутылку молока с картошкой и хлебом, а рядом поставь бутылку самогона. И пронаблюдай, что схватит первым. Полагаю, что самогон.

— Это точно, — грустно согласился Буратино.

— Тогда продолжим: с выпивкой мы решили, с табаком тоже всё ясно, заядлого курильщика легче убить, чем отучить от табака. А с наркотиками… Ну, про них и говорить нечего. Поклонники и ценители этого товара за одну порцию убить смогут родную мамашу.

— Неужели?

— А ты думал? Знал я одного поэта-кокаиниста, так он стишки писал. Аж плакали все от жалости, читая его стишки про безутешную старушку-мать, которая ходила в старомодном ветхом шушуне на дорогу и ела неизвестно что. А поэт этот, бывало, получит гонорар и сидит в меланхолии, решает: денег мамаше послать или купить кокаина и с шалавами в кабак завалиться? Сидит, значит, мучается, а потом хлопнет, значит рукой по столу: «Что за глупость, — говорит, — на дворе весна, тепло уже, да и щавель поспел, а через неделю редиска пойдёт. Авось мамаша копыта с голоду не откинет, она у меня привычная, женщина сельская». Скажет так и, купив себе кокаина, уедет себе к шалавам с иностранными именами. Вот такая вот грустная история.

— А стишки хоть хорошие пишет? — спросил Буратино.

— Не пишет он больше стихов, почил во бозе.

— Это как?

— Да так, холеричный был человек. Поссорился с очередной своей девкой, напился вина, нанюхался кокаина, взял подтяжки и… В общем, не пишет больше стихов поэт. Зато как теперь вся интеллигенция убивается. «Не усмотрели, — кричат, — не уберегли. А какие стихи писал лирические, как маму любил и яблонь белый дым. Осиротели мы, осиротели».

— Жалко поэта.

— Да уж, талантливый был парень. А всё водка с кокаином, да бабы. Это и тебе наука, парень. Не делай, как он.

— То есть не писать стихов? — уточнил Пиноккио.

— Свят-свят! О чём ты вообще говоришь? Если человек начал писать стихи — пиши пропало, ничего путного из него не выйдет.

— А что же с ним может приключиться?

— Он может стать поэтом и покатиться по наклонной. Конец известен — или умер, иди драматург!

— Неужто поэты и драматурги такие пропащие?

— Эх, ты, — пожалел Пиноккио Говорящий Сверчок, — совсем ты ещё маленький, ничего ты не понимаешь. Так вот знай, что в лучшем случае, поэты всякие и драматурги ещё в молодости на себя руки накладывают.

— Ох, — охнул Буратино, — а что же бывает в худшем случае?

— В худшем — психушка, если их успеют изловить психиатры, если врачам после этого удаётся их подлечить, то они становятся интеллигентами.

— А если не удаётся?

— То диссидентами.

— Ой, — Буратино даже от ужаса рот ладонью прикрыл, — какое слово страшное.

— И ругательное к тому же.

— А что же эти интеллигенты-диссиденты делают потом?

— Да ничего не делают, они становятся совестью нации. Если быть до конца честным, то отмечу, что вреда от них, в общем-то, никакого, хотя и пользы тоже. Пишут они себе всякие обличительные статейки и друг другу читают их, а потом ходят туда, сюда и возмущаются над несправедливостью жизни. Иногда они свои статейки печатают в газетах.

— И кто же их читает?

— А кто их галиматью читать будет, кроме них самих, рабочие что ли или крестьяне? Так им их статейки и даром не нужны. Крестьяне всё больше про курс доллара читают и прогноз погоды. А рабочие только про футбол, да кто кому в Думе морду набил. Единственно, кто читает их белиберду, — это тайная полиция, да и то из чувства долга. Читают и зевают от скуки.

— А почему же так плохо быть интеллигентом, раз они такие безобидные?

— Да не любит их никто, не знаю почему. Просто не любят, как, к примеру, тараканов, хотя они тоже безобидные.

— Я не люблю тараканов. Потому что они шуршат по ночам, а мне страшно, — заявил Буратино.

— Хе-хе, — засмеялся Говорящий Сверчок, — наверное, интеллигентов не любят потому, что они тоже шуршат и от их шуршания людям тоже страшно. Это, конечно, шутка. А вот власти не любят интеллигентов потому, что интеллигенты думают о себе, что они умные. Так что все вместе, народ и власть, их не любят. Я не знаю ни одного полицейского, который упустит возможность врезать интеллигенту-очкарику, если ему за это ничего не будет. А рабочий всегда толкнёт этого умника в сторону лужи или конской кучи. В общем, народ и власть в этом вопросе всегда солидарны. Редкое единодушие, так сказать.

— Грустная у них жизнь, — подвёл итог Пиноккио.

— И поделом, чтобы не корчили из себя совесть нации. И скажу я тебе по секрету, парень, что в интеллигенты идут одни неудачники. Если человек не может ничего добиться в жизни, он начинает эту жизнь критиковать. Знавал я одного писателя, отчаянный был диссидент, такой отчаянный, что режим вышвырнул его из страны. А когда сам режим накрылся медным тазом, этот литератор туда вернулся и стал кричать, какой режим был хороший, и даже партию основал в поддержку прошлого режима. А книжечки писал дрянь, хотя и очки носил.

— А раз в очках — значит интеллигент?

— Запомни, парень, даже многолетнее учение в разных учебных заведениях, наличие очков, знание нескольких языков и умение извлекать корни не сделает из стоящего человека интеллигента.

— Синьор Говорящий Сверчок, а что же в них такого плохого, в интеллигентах?

— Да ничего в них особо плохого нет, ну, трусливы они, ну, болтливы, а кто без греха? Лицемерны они, конечно, это факт. Но ведь и стоящие люди лицемерны. Вот ханжество в них развито непомерно, да не способны они ни на что. Но самый главный их недостаток — это слезливость и сердобольность, проистекающие из трусости. Из этой самой слезливости они сделали культ, а посему, из скромности, величают себя совестью нации. Ни больше, ни меньше, хотя нация их почему-то своей совестью не считает, а считает соплями.

— Наглые какие они, интеллигенты, прямо уж так и совесть нации, — возмутился Буратино.

— Да не наглые они, просто глупые. Самомнение у них, бедолаг, гипертрофированное, а с мозгами плохо. Образованность у них одна гуманитарная, а не мозги. Кстати, а чего мы о них разговорились? С чего начали?

— С поэта-кокаиниста, — напомнил Пиноккио.

— Точно, вот чёрт, вечно меня куда-то заносит. Вернёмся к нашей главной теме, к бизнесу. Итак, основным видом зарабатывания серьёзных денег является торговля. Так повелось за тысячелетия до Рождества Христова. Торговлей занимались греки, финикийцы, египтяне, и даже воинственные шумеры не гнушались небольшой торговлей в свободное от нескончаемых войн время. А войны, скажу я тебе, для них являлись национальным видом спорта. А до совершенства довели торговлю эллины. На месте передовых торговых постов по всему бассейну Средиземного моря они строили города, которые, благодаря торговле, и процветали. Впрочем, всё это уже история, так что перейдём к делу. На сегодняшний день в условиях нашего портового города наилучшим способом торговли является контрабанда.

— Неужели вы контрабандистов приравниваете к торговцам? — удивился Буратино. — Наверное, им это не понравилось бы? Они считают себя крутыми.

— Спеси, у них, конечно, много, но сути дела это не меняет — они коммерсанты, нравится им это или нет. Они привозят сюда товар из-за границы и продают его. Там купили, здесь продали. Кто они после этого?

— Коммерсанты, — засмеялся Буратино, — а мнят себя блатными.

— И не зря. Несмотря на то, что они торговцы, люди они, безусловно, авторитетные, так как из-за бешеной конкуренции в этом бизнесе выживают либо самые хитрые, либо самые отмороженные. Да и деньги в этом бизнесе обращаются немалые, и власти в нём участвуют. Так что этот бизнес не для тебя пока.

— Почему?

— Потому что шею тебе там сломают очень скоро. Хоть ты и смеёшься над контрабандистами, они люди очень серьёзные, кстати, не советую тебе смеяться над ними в открытую. Другой вид очень прибыльной торговли — это скупка краденого, но дело это неуважаемое, так как барыг никто не уважает.

— Почему? Они же ворам помогают? — спросил Пиноккио.

— Ворам всегда кажется, что барыги на них сильно зарабатывают, ничем не рискуя. А барыги всегда считают, что они слишком мало зарабатывают, занимаясь столь рискованным делом. Отсюда весь конфликт. А так как воры люди лихие, иногда они грабят барыг. А барыги, в свою очередь, при первом шухере палят воров.

— В каком смысле, неужто сжигают? — удивился Буратино.

— Балбес, не сжигают, а сдают властям. Но друг без друга они всё равно существовать не могут и живут, как в поговорке: «Милые бранятся — только тешатся». Третий вид очень прибыльной торговли — это наркотики.

— Неужто это так прибыльно?

— Конечно. В южных странах мак считается сорняком, а из него, кстати, героин производят. Вот прикинь, за сколько его можно купить там и за сколько продать здесь? Хотя, конечно, от мака до героина далеко, эту штуку производить надо. Впрочем, стоимость производства в двадцать раз ниже стоимости конечного продукта.

— В двадцать⁈ — ахнул Пиноккио.

— В двадцать, так что прибыли бешеные.

— И что же, синьор Говорящий Сверчок, вы советуете мне заняться наркотиками? — спросил Буратино.

— Нет, не советую, — отвечал Говорящий Сверчок, — дело в том, что уважаемые люди очень консервативны на этот счёт. И всех торговцев наркотиками считают бешеными собаками, не знаю почему. Наверное, потому, что завидуют их прибыли. Поэтому авторитетные предпочитают заниматься рэкетом и прочими благородными делами.

— А кто же тогда занимается наркотиками и скупкой краденого?

— Выражаясь языком криминалитета, черти. Черти проистекают из нацменьшинств и беспринципных местных, которым деньги важнее всяких дурацких условностей.

— А кто такие нацменьшинства?

— Цыгане.

— Цыгане? — удивился парень. — Вот уж никогда не подумал бы, я всегда считал, что цыгане — это такие весёлые люди, которые ходят с медведями и песни поют про степь и про свободу. И ещё таборами по Бессарабии кочуют. И будущее предсказывают.

— Так ведут себя только ортодоксальные цыгане. Кочуют по Бессарабии, песни поют и будущее предсказывают только последние романтики. А современные, деловые цыгане давно построили себе на героиновые деньги дворцов, завели по десятку элитных лошадей и живут в своё удовольствие. В общем, ассимилировались и всяких кочующих по Бессарабии родственников считают дураками. И обзывают их при этом босяками и голодранцами. Я не удивлюсь, если скоро дети оседлых начнут учиться в школах и других учебных заведениях.

— Ты глянь, какие цивилизованные стали, — восхитился Пиноккио.

— Вот, в общем, и всё, что я хотел сказать о торговле, — закончил Говорящий Сверчок.

— Жаль, — сказал Буратино, — что-то я не вижу пока для себя места в мире торговли.

— Не отчаивайся. Есть другие виды человеческой деятельности, если и менее доходные, то уж не менее важные. Одна из этих сфер — это сфера услуг.

— А какие это услуги? — подозрительно спросил Буратино, — Наверное, сомнительные какие-нибудь?

— Что за вздор ты мелешь? Неужели ты думаешь, что я посоветую тебе открыть массажный салон, хотя это очень неплохая мысль, — Говорящий Сверчок даже хмыкнул, — я бы там себе комнатку оборудовал…

— Это зачем? — спросил Пиноккио.

— Неважно. В общем, сфера услуг включает в себя две важные составные: первая составная — оказание самих услуг. Вторая — обеспечение безопасности, в простонародии именуемое рэкетом. Хотя рэкет тоже можно рассматривать как услугу.

— Ой, как хорошо бы заняться рэкетом. Рэкет — это по мне, — обрадовался Пиноккио.

— Зато ты пока не по рэкету, — отрезвило его насекомое.

— Почему это? — обиделся Буратино.

— Потому что бизнес этот очень и очень жёсткий. Он требует хладнокровия, выдержки, знания, человеческой психики, зачастую и анатомии.

— А я почему-то думал, что этот бизнес требует физической силы.

— Болван ты, раз так думаешь. Силы требует погрузочно-разгрузочный бизнес, а те болваны, которые думали, как ты, давно сидят за решёткой. Рэкет — это ежедневная и кропотливая работа с клиентом, требующая от рэкетира серьёзной внутренней организации, а также знание темы и направления, в котором работает клиент. А какой нынче пошёл клиент?

— Какой же?

— Дрянь, а не клиент. Меркантильный, мелочный, жадный и нервный. В общем, паскудство, а не клиент. Только понимание между рэкетирами и правоохранительными органами не даёт этому бизнесу засохнуть окончательно.

— Ну, дело-то хоть прибыльное? — спросил Пиноккио.

— Если организовано правильно, то, безусловно, прибыльное. Но это не должно тебя волновать, пока это не твой бизнес.

— А какой же мой? — грустно спросил Буратино, ощущая полную свою никчёмность в этом мире взрослых людей, в котором ему ещё нет места.

— А твой бизнес — это производство, — заявило насекомое, — и не надо смотреть на меня такими дикими глазами. Я повторяю, твой бизнес — это производство.

— Мамочки, а что же я буду производить, я же ничего не умею, — произнёс Буратино, уже пугаясь поставленной перед ним задачи.

— Деревянная твоя башка, да что ты переполошился раньше времени. Я прекрасно знаю, что ты ничего не умеешь. Разве бы ты играл в напёрстки, если бы умел строить корабли?

— Не играл бы, — произнёс Пиноккио и на секунду представил себя инженером-кораблесттроителем. От мысли о больших и красивых лайнерах, пахнущих свежей краской и морским ветром, у него аж дух перехватило, — ой, как мне хочется строить корабли.

— Чтобы строить корабли, нужно выучить термех, сопромат, динамику машин, высшую математику, гидродинамику и ещё кучу всяких занудностей. А в данный момент ты даже алгебру толком не знаешь. Поэтому спустись-ка, брат, на землю и забудь про корабли, мосты, паровозы и авто хотя бы на время. Ты будешь производить нечто иное.

— И что же тогда я буду производить? — спросил Пиноккио. — Табуретки что ли?

— Ну, насчёт табуреток, мы вряд ли сможем составить конкуренцию нашему соседу мастеру Антонио. Ни в качестве не сможем с ним конкурировать, ни в скорости изготовления, ни в цене. Да и имя он уже себе сделал на стульях, столах и табуретках. Мы найдём другой продукт производства.

— Какой же?

— Спиртное, — сказал Говорящий Сверчок, — спиртное — это, тебе, брат, не табуретки. Это горючее для вечных двигателей душ мятежных.

— Спиртное? — кисло переспросил Буратино. — Я-то думал, что-нибудь интересное.

— Ну, знаешь ли, дорогой мой, повторяю, будь поскромнее, а то у тебя амбиции, как у того Каталины, о котором писал Тит Ливий. А амбиций у него было много, зато ума и силёнок мало. И знаешь, как в итоге он закончил?

— Не знаю, — признался Буратино.

— И не знай, я тебе говорю — твой путь к процветанию и большой карьере начнётся с самогона.

— Как-то уж очень прозаично, — произнёс Буратино.

— Прозаично? Может быть, но ведь и Наполеон начинал не с Аустерлица, а с прозаичного расстрела парижан из пушек. Согласен, конечно, в самогоне нет благоухания роз, а даже напротив, он — штука вонючая. Но ты знаешь, что сказал император Веспассиан своему сыну по поводу платных туалетов?

— Не знаю.

— Он сказал своему дураку-сыну, что деньги не пахнут. Запомни эту мудрость, которой почти две тысячи лет. Может, в последствии ты станешь великим инженером или даже учёным, это покажет время. Но иметь приличный доход уже сегодня, а не каком-то там последствии, тебе точно не помешает. А что может принести доход больше, чем нелицензированное безакцизное производство спиртного?

— Что?

— Ничего, если не считать наркотики и оружие. Себестоимость продукта — гроши, а стоимость весьма достойная. Так что перестань упираться и берись за дело.

— Ладно, — вздохнул Буратино, — согласен. Только кое-что меня всё-таки беспокоит в этом деле.

— Что именно? — спросило насекомое.

— У нас в городе уже существует предприятие подобного типа.

— Кто же это? — удивился Говорящий Сверчок.

— Это тётка Джульетта.

— Подумаешь, тётка Джульетта, — хмыкнуло насекомое, — мы её раздавим в два счёта. Она работает по старинке, а мы, вооружившись новыми технологиями и искусством маркетинга, порвём её в клочья. Она нам не конкурентка.

— А ведь я не умею делать самогон, — напомнил Буратино.

— В общем, я тоже, — признался Говорящий Сверчок, — я знаю процесс только теоретически. Слушай, — вдруг оживился он, — а что если обратить конкурента в союзника?

— А это как? — спросил Пиноккио.

— Не знаю, я, вообще, у тебя только советник. Я определяю только стратегические направления, а тактические вопросы ты уж сам решай.

— Легко вам, синьор Говорящий Сверчок, определять стратегические направления, сидючи под комодом, а мне потом корячься.

— А разве тебе было бы легче корячиться без стратегических направлений?

— Нет, конечно, — согласился Буратино, — но всё равно, мне трудно.

— Согласен, трудновато. Но ты уже с детства приобретаешь опыт, а это важно. Когда ты вырастешь, подобные вопросы будут для тебя не вопросы вообще.

— Хорошо бы, — тяжело вздохнул Пиноккио.

— Ладно, поздно уже, — зевнул Говорящий Сверчок, — ложись спать, а я к утру набросаю план действий.

День субботний клонился к своему логическому завершению, и поэтому Пиноккио лёг спать с приятным предвкушением длинной ночи и благостного воскресного сна. Он быстро уснул, в этом возрасте всегда засыпают быстро. Но сон его был недолог, сильная отцовская рука подняла мальчишку за правую ногу с половичка, на котором он спал. И ещё не пробудившись окончательно, парень услышал весьма лаконичный, но полный угрозы вопрос:

— Ну?

— Здравствуйте, папа, — ответил вежливо мальчик, вися вниз головой.

— Ты мне зубы своим «здравствуйте» не заговаривай, — прозвучал ответ, и сильный дух сивушных масел ударил мальчику в нос.

— А что вы от меня хотите, папа? — спросил Пиноккио, которому очень не нравилось висеть вниз головой, но, к сожалению, выбирать ему не приходилось.

— Умничаешь, — констатировал отец, — ну, да ладно, ты у меня доумничаешься.

— В самом деле, папа я ничего не понимаю, что я такого сделал?

Карло, продолжая сжимать ногу сына в одной руке, другой рукой умудрился зажечь свечу. Сел на кровать и, вытянув деревяшку-ногу, казалось, расслабился. Пиноккио понял, что разговор только начинается.

— Что, говоришь, ты сделал? — начал отец, приподнимая сына, чтобы их родственные глаза были на одном уровне. — Ты лучше скажи, чего ты не сделал?

— А чего я не сделал? — спросил Буратино, чувствуя, что дело плохо.

— Убью, сволочь, — пообещал папаша ласково, — ты, гадский ублюдок, сын осла и обезьяны, оказывается, на рынке напёрстки крутишь, в карты играешь. В общем, в деньгах купаешься. Вон даже свечки покупаешь, барин хренов. А родной папочка, инвалид несчастный, почти с голоду помирает.

— Папа, я не знал, что вы умираете с голоду. А свечки мне нужны для того, чтобы учиться. И если вы хотите есть, вон там на столе лежит колбаса, кусок хлеба и помидор. Да и инвалидом, папа, я вас не считаю, вы у меня такой бодрый, такой задорный, — рассуждал Пиноккио, вися вниз головой.

— А я говорю, инвалид, — зло сказал отец и дал сыну в глаз кулаком, — инвалид, — и ещё раз дал, — и не смей перечить своему немощному отцу. Это кто тебя так научил? И объедки мне свои не подсовывай. Колбаса, видите ли, у него есть. Тоже мне граф, колбасу жрёт. А у отца в это время даже полсольдо нету. А ну давай сюда денежки, сволочь, а то убью.

— Папа, зачем же драться, зачем делать из меня боксёрскую грушу, — всхлипывал Пиноккио, — я бы и так вам денежек дал.

— Давай деньги, — прорычал Карло, — нечего здесь хныкать.

— А сколько вам нужно? — спросил Буратино и тут же понял, что вопрос был сформулирован неверно, можно сказать, вопрос был вовсе неуместен.

— Что? — взревел Карло. — Ах, ты, подонок! От родного папы хочешь отделаться жалкой подачкой. Всё давай, подлец! Всё!

С этими словами отец встал во весь рост, взял Пиноккио за обе ноги и начал его трясти, вытрясая всё, что было у мальчишки в карманах вместе с деньгами.

Открытый рот и выпученные глаза были спутниками того удивления, которое поразило старого шарманщика при виде такого количества медных монет, тускло поблёскивающих на полу в свете пляшущего пламени свечи. Карло некоторое время созерцал эти копи царя Соломона, даже отказываясь верить своим глазам. Потом он всё-таки взял себя в руки и произнёс восхищенно:

— Убью, сволочь, сколько денег!

Буратино нечего было ответить, он продолжал висеть вниз головой, проклиная себя за то, что поленился отнести деньги на чердак. Наконец шарманщик, небрежно отбросив сына, взял свечу и стал ползать по полу, собирая медяки и считая их одновременно:

— Один сольдо, полтора сольдо, два сольдо. Надо же вырастить такую гниду на старости лет. Три сольдо. О! Пять сольдо! И три, уже восемь. Надо же — денег словно в банке, а папке родному — хрен. Ни выпить папке, ни закусить, ни с девушкой познакомиться. Одиннадцать сольдо.

Буратино сухими, без единой слезинки, глазами смотрел на широкую, как стол, спину отца. И любой человек, увидевший его в эту минуту, никогда бы не подумал, что это добрый мальчик.

— А я его выпиливал, старался, — продолжал Карло, — одиннадцать сольдо! Думал, родная кровинушка вырастет на старости, скотина, помощником будет. Опора отца, тринадцать сольдо. А он! Негодяй неблагодарный, убить тебя бы, сволочь. А я так сделаю когда-нибудь, четырнадцать сольдо.

«Мои денежки, — про себя шептал Буратино, — мои денежки, давшиеся мне страхами, болью, тюрьмами и драками. Разольются в грязных лапах папаши дешёвым ромом и скользкими ласками жирных кабацких девок. Жалко! Ой, как мне жалко! Ну, да чёрт с ними, с деньгами, а вот ты, одноногий сатир, родитель ласковый, за всё ответишь».

— Вот сварю на тебе суп, — продолжал Карло и от этой радостной мысли повеселел. Он на секунду даже оторвался от собирания монет, чтобы посмотреть на сына, — слышишь, гад? Суп на тебе сварю завтра.

Папаша весело загыгыкал своей шутке, но холодный и пристальный взгляд сына глаза в глаза веселья ему поубавил.

— Ты, сволочонок, волком на меня не смотри, — пригрозил отец, — а то рыло тебе раскурочу. Ты меня своими волчьими взглядами не испугаешь. Я уже пуганый.

Сказав это, он собрал все денежки с пола, встал и подошёл к мальчишке.

— Что, мразёныш, денежки жалко? — ухмылялся папаша.

Буратино не ответил, он молча продолжал смотреть на отца.

— Молчишь? — Карло грязным ботинком несильно пнул сына в лицо. — Силу духа, гадёныш, демонстрируешь? Демонстрируй, только знай, я тебя, ублюдка, всегда бил и всегда бить буду. Ты у меня вот здесь, — отец сжал кулак и поднёс его к носу сына, — захочу — убью, захочу — помилую, так и знай.

С этими словами он ещё разок пнул Пиноккио в лицо и, стуча деревяшкой, вышел из дома. Вышел и скрылся в ночи, позванивая деньгами сына. А бедный Буратино остался сидеть дома у стола, глядя на догорающий огарок свечи. Потом он встал, поднял с пола уцелевшие сокровища и спрятал их в карман. Только заточку мальчик не стал прятать в карман, он сжал её в руке, да так, что ногти побелели. Затем подошёл к стене и стал карябать на ней надпись: «Папа Карло — козёл». Но не успел дописать эту фразу, свеча догорела, и в каморке стало темно и тоскливо.

— Убью его, гада, — без тени эмоций произнёс Буратино.

— Дело, конечно, нужное, — донеслось из-под комода, — но очень серьёзное, ведь он твой отец.

— Гад он, а не отец. Бешеная крыса, — сказал Буратино.

— Родителей, браток, не выбирают, — сказал Говорящий Сверчок, на том они и успокоились.

Буратино лёг спать, но теперь уже сон не шёл. Обида и злость душили мальчишку, и в его голове возникали картины мести, одна кровавее другой. Надо признаться, ни одна из картин не носила летального характера, везде папа Карло был наказан, но не до смерти. И, насладившись виртуальной местью, мальчик всё-таки заснул.

Глава 3

Бизнес и новые технологии

Утром следующего дня, едва позавтракав, Буратино помчался к тётке Джульетте, так как Говорящий Сверчок поставил перед ним задачу: выяснить конструкцию устройства, производящего самогон, а также выяснить сочетание ингредиентов, входящих в напиток.

«Просто какой-то промышленный шпионаж», — говорил себе Буратино. И, чувствуя себя шпионом, улыбался. Честно говоря, он рассчитывал на поддержку своей «агентуры» в лице Серджо и Фернандо. Буратино считал эту задачу выполнимой, во всяком случае реальной, но он вспоминал слова Говорящего Сверчка насчёт самой тётки Джульетты.

— Ничего этого будет не нужно, если нам удастся заполучить саму тётку Джульетту, — напутствовало насекомое, — запомни, парень, уговорив Джульетту, ты убьёшь сразу двух зайцев. Во-первых: безболезненно уберёшь конкурента, а во-вторых: получишь доступ к технологиям. Так что, как говорили древние, вложи в сердце яд, а в уста мёд.

— Это в каком смысле яд? — не понял Буратино.

— Болван, неужели не ясно? Сам языком трещи без умолку о том, какая тётка Джульетта хорошая, и, прости Господи, симпатичная женщина, а глазами зыркай, как устроен аппарат и как организовано производство, и какие в дело идут продукты. Понял?

— Понял, — сказал Буратино и на всякий случай взял с собой листок бумаги и карандаш, чтобы по шпионскому правилу сделать чертёж.

— И ещё, ты не сильно-то расстраивайся по поводу вчерашнего случая с отцом, это всё только закаляет характер. А вот что с ним делать, с животным этим, мы уж придумаем. А деньги теперь ты умеешь зарабатывать.

— Деньги, конечно, жалко, — сказал Буратино, — не на халяву же достались, но дело не в них. Вы уж подумайте, синьор Говорящий Сверчок, как мне этого жлоба урезонить? Хотя деньги всё-таки жалко.

— Запомни одну фразу, её повторял Потёмкин-Таврический: «Деньги — вздор, люди — всё. Деньги наживёшь, были бы только идеи, силы и коллектив». А сейчас беги и уболтай тётку Джульетту.

И вот Буратино бежал, бежал парень и несли его крылья силы и желание горы своротить. Ещё не добежав до дома синьоры Джульетты, Буратино увидел кучкующихся спозаранку страждущих. Сегодня их было немало. Да и понятно, утро было воскресное. От субботних возлияний у бедолаг остался только злой дух от всего тела, головная боль, да дыры в карманах и прочих частях туалета. Страждущие лениво суетились и, подобно волкам, сбивались в стайки по трое. А наиболее неимущие организовывали стаи и побольше.

Тётка Джульетта руководила всем этим броуновским движением из-за забора:

— А ну отойди от забора, скотина безрогая. Как забор починить вас нету, а как виснуть — вы тута. Денег должен мне уже две недели, а ещё на заборе виснешь. А мне его потом чини, заборов на вас, забулдыг, не напасёшься.

— Джульетта, да не лайся ты так, — ласково заискивала перед самогонщицей «безрогая скотина», — налей грамм сто, я и уйду. Неужто мне по заборам висеть удовольствие? А насчёт долга не беспокойся — отдам, я ведь всегда отдавал, ты же знаешь.

— Сначала старые долги отдай, а потом о ста граммах поговорим, — закончила разговор Джульетта.

Тут к ней подобрался другой страждущий. Он нёс в руках пиджак:

— Вот, Джульетта, возьми пиджак в залог.

— А у меня пугала в огороде нету, куда я твой пиджак приспособлю?

— Какое ещё пугало, — обижался страдалец, — пиджак ещё новый совсем, только в позапрошлом годе купленный.

— Позапрошлом годе? — недоверчиво спросила Джульетта, беря пиджак и рассматривая его. — А рукав весь в блевотине.

— В какой ещё блевотине? — возмутился хозяин пиджака. — Это я случайно локоть в подливку поставил.

— Да? — не очень-то верила Джульетта. — Что-то твоя подливка на блевотину смахивает, да и воняет так же.

— Сама ты воняешь, — окончательно обиделся страдалец и тут же, спохватившись, добавил: — Ну, так что, берёшь?

— Ладно, — согласилась торговка, — дам тебе одну бутылку.

Как только сделка была совершена, на счастливого обладателя эликсира накинулись менее счастливые, они всячески заискивали перед ним, выклянчивая хотя бы глоток.

«Да, — самому себе сказал Буратино, — дело-то и впрямь прибыльное. Вон как люди по зелью убиваются. На всё за него готовы». Размышляя таким образом, наш герой подошёл к забору и произнёс со всей вежливостью, на которую был способен:

— Здравствуйте, досточтимая синьора Джульетта, вы сегодня прекрасно выглядите.

Эта фраза привела торговку в замешательство, ещё более её смутил тон. И обычно бойкая на язык тётка невнятно пробормотала:

— Ты это… не очень-то тут… А то ишь… умный больно.

— Вижу, торговля у вас идёт, — продолжал Пиноккио, с любопытством наблюдая трагический конец бутылки в грязных лапах и липких губах бедолаг.

— Ты чего здесь рыскаешь? — пришла в себя Джульетта и почувствовала какой-то подвох. — Чего выискиваешь? Вот сынов позову, они тебе боки намнут.

— Не думаю, синьора, что вы такая дура, вы — женщина умная. Деловая, а посему дальновидная, — продолжал льстить Пиноккио, — и поэтому, прежде чем сынов звать, вы, наверное, захотите меня выслушать. Я ведь пришёл сделать вам предложение.

— Ой! Предложение? Мне? Порядочной женщине? — синьора Джульетта засмеялась. — Хлипкий ты какой-то, предложения мне делать. Мне бы кого покрепче, чтобы в плечах пошире, — она мечтательно улыбнулась, — чтобы обхватил и аж дух перехватило.

Буратино вовсе не имел ничего такого в виду, но он был мальчиком сообразительным и, чувствуя, что задел женщину за живое, продолжал с долей разочарования:

— А жаль, синьора, вы такая аппетитная женщина.

Эти слова опять польстили торговке, тем более что такого ей никто в жизни не говорил. И, расчувствовавшись, она была уже готова согласиться с предложением мальчика, но, видя это, Пиноккио её опередил:

— Нет, так нет, забудем это. Тогда я предлагаю начать со мной бизнес.

— Какой ещё бизнес? — спросила Джульетта, и всё её романтическое настроение тут же улетучилось.

— Общее дело.

— Какое ещё дело?

— Дело простое, будем вместе производить выпивку, вместе её продавать, а денежки делить поровну, — объяснил Пиноккио.

— Какие ещё денежки мы будем делить поровну? — от лирических настроений Джульетты не осталось ни следа, её лицо стало каменным и холодным, в глазах мелькнула ненависть. — А, ну, иди отсюда, хулиган.

— Синьора, Джульетта, я берусь наладить серьёзное производство выпивки и организовать сбыт. Для этого я приглашаю вас в свои компаньоны, вы известный мастер своего дела, поэтому предлагаю вам пост главного технолога. У нас будет много денег. Что вы на это скажете? — Пиноккио улыбнулся, чувствуя лёгкую победу.

— Что скажу? — задумчиво произнесла Джульетта. — А я скажу я тебе вот что: мурло ты деревянное, паразит ты последний, скотина носатая, свинья и хулиган. Вот что я тебе скажу.

— Синьора, — удивился Буратино, — я же предлагаю вам серьёзное дело и приличные деньги, вы будете получать двадцать процентов прибыли. Это же выгодная сделка.

— Выгодная? — неожиданно миролюбиво переспросила Джульетта, и тут же, перегнувшись через забор, попыталась схватить Буратино за волосы. — Убью, морда носатая! — завизжала она, когда Пиноккио умудрился отскочить.

— Да что вы, в самом деле, так волнуетесь? Да что я вам такого обидного сказал? — искренне удивился Пиноккио.

— Подлец ты, ой, подлец, у бедной вдовы и сирот последний кусок хлеба отнять хочешь, ни стыда у тебя, ни совести.

— Да наоборот же, я вам…

— Серджо, Фернандо, — заорала Джульетта, — где вы, лоботрясы, лазите, когда вашу мать лишают дела всей жизни, а вас куска хлеба?

Не дожидаясь появления братьев, Буратино ушёл. Раздосадованный, он прошёл под любопытными взглядами опохмеляющихся забулдыг. Он был в недоумении: «Почему? Почему эта тупая баба отказалась? — спрашивал он сам себя. — Неужели она не видит всех перспектив нашего сотрудничества? Ну, чёрт с ней. Не боги горшки обжигают, научимся и сами, эка невидаль. Обойдёмся и без семейных секретов тётки Джульетты. Да и не нужны нам эти реликвии, уверен, что там кустарщина сплошная, а нам нужны новые технологии».

За этими мыслями он не заметил, как добрался до рынка, где его ожидали остальные члены банды, чтобы начать игру. И они её начали. После игры, не очень-то удачной по сравнению с предыдущим днём, мальчишки разбежались по домам, где Буратино сразу начал:

— Синьор Говорящий Сверчок, у меня ничего не вышло.

— А чего ты такой радостный? — спросил Говорящий Сверчок.

— Да не радостный я никакой, просто возбуждённый, — объяснил Пиноккио, усаживаясь на кровать, — даже злой. Так бы и врезал по её бестолковой тыкве палкой, чтобы бородавки поотваливались.

— Значит, Джульетта тебе отказала? — задумчиво произнесло насекомое.

— В бизнесе отказала, дура старая, зато глазки строила.

— Наверное, обзывалась по-всякому, — предположил Говорящий Сверчок.

— Это уж как водится.

— А говорила что-нибудь о вдовстве своём печальном?

— Говорила.

— А о деле всей жизни, а о куске хлеба, а о бедных сиротах?

— Ну, да, куда же без её сирот, — усмехнулся Буратино.

— А схему аппарата ты хоть срисовал?

— Какой там, даже за забор не перелез, но я попрошу Фернандо, он посмышлёней, чем Серджо, он мне её срисует.

— Фернандо? — переспросил Говорящий Сверчок. — Ну, да, конечно. Возьмёт ватман, положит его на кульман и при помощи циркуля и транспортира начертит тебе чертёж с расчётом, с масштабами и проекциями. У него же образование инженерное, — насекомое засмеялось.

— Ну, тогда я попытаюсь пробраться в дом, — предложил Буратино.

— Знаешь, что я подумал? — вдруг оживился Говорящий Сверчок. — А что это мы огороды городим с этой дурой. Иди-ка ты лучше к синьору Фарелли.

— А кто это? — спросил Пиноккио.

— А это наш деревенский дурачок, он же наш городской учёный, никем не признанный гений. Кстати, справедливо непризнанный. Кличут его Дуремаром, хотя многим умникам есть чему у него поучиться.

— Какая забавная кличка, — усмехнулся Буратино.

— Эту забавную кличку дали ему наши городские ослы, которые сами ни в чём не смыслят и даже свою фамилию не в состоянии написать.

— Как бы там ни было, — сказал мальчик, — но мне кажется, что зря такие клички не дают, повод, очевидно, есть.

— Много ты понимаешь в кличках, — произнёс Говорящий Сверчок, — он, между прочим, очень талантливый, у него полсотни публикаций в серьёзных научных журналах. И по биологии есть публикации, и по химии, и даже по этой новомодной науке, по генетике.

— А за что его так прозвали? — не унимался Буратино.

— Всё из-за жажды познания, он весь наш городской пруд через свой сачок пропустил, лазил там с утра до вечера, весь в грязи и тине, пиявок ловил да мелких мух всяких и прочих водяных червяков. Человек пытался создать серьёзную научную концепцию о пользе водной фауны для здоровья людей. А когда его дура-служанка перебила ему каких-то мух, он её чуть не убил, сидел и плакал потом: «Дрозофилы, дрозофилы мои, дрозофилы». Из-за этих самых мух к нему даже какой-то иностранец приезжал по фамилии Вейсман. А один раз он спалил свой дом, к нему пожарные приехали, вытащили из огня и спрашивают: «Синьор учёный, что же вы делаете? У вас дом полыхнул, словно из керосина». А он им отвечает: «При чём здесь керосин, я просто вычислял молекулярную массу водорода». А пожарные ему и говорят: «Чокнутый вы какой-то, синьор учёный. Мы вам про пожар, а вы нам про какой-то водород-бутерброд». «Сами вы дурероды, — говорит им синьор Фарелли, — вы хоть знаете, что такое валентность?» «Вот и поговори с ним», — говорили пожарные, поудивлялись и уехали.

— А может, он интеллигент? — спросил Пиноккио.

— Нет, он человек очень достойный, никогда не якает и образованность свою не показывает, тихий и скромный. А главное — очень деятельный, хотя и не без завихрений. В общем, иди к нему и поговори с ним. Если будешь тонок, тактичен и дипломатичен, я уверен, что у тебя всё получился. Он сделает нам чертежи.

— А вдруг он меня прогонит?

— Попытаться надо. Главное в этом деле — преподнести ему нашу проблему как проблему научную, тогда он не устоит.

— Хорошо, — сказал Буратино и, запомнив адрес учёного, пошёл к нему.

Он нашёл уютный новенький дом с крыльцом и загадочной кнопкой у двери. Надпись под кнопкой гласила: «Кнопка электрического звонка. Не звонить — убьёт». И ниже пририсован череп с костями, очень выразительный череп, страшный. Буратино даже расхотелось знакомиться с человеком, у которого на двери висят всякие черепа, но он взял себя в руки и всё-таки решился нажать на кнопку, готовясь если не к смерти, то уж к неприятностям наверняка. Но не успел он поднести к смертельной штучке палец, как его напугал окрик:

— Ты что, негодяй, читать не умеешь? Что в школе не учишься что ли?

— В школе учусь, — заявил Буратино, ища глазами источник звука, — и читать умею.

— А что же в таком случае пальцы свои дурацкие тянешь? Или не для тебя черепа нарисованы и надписи написаны?

Буратино, наконец, увидел говорящего, тот стоял на подоконнике, высунув голову в форточку, на голове у него был ночной колпак, а на теле дорогой восточный, прожжённый в некоторых местах, халат. Под мышкой он сжимал книгу и неодобрительно смотрел на Пиноккио.

— Я свои пальцы тяну из экспериментального любопытства, — заявил наш герой, — интересно мне знать убьёт меня током или нет? А ещё мне интересно знать, как он бьёт, этот ток: больно или не больно.

— Хи, — хмыкнул тип в ночном колпаке, — а вы, я вижу, друг мой любезный, экспериментатор, — тон синьора стал заметно мягче, — а ток бьёт хорошо, вот вчера одного из ваших дружков так током дёрнуло, что волосы у него на голове встали дыбом и, кроме как слова «А-а-а», он ничего сказать не мог долгое время.

— Он был тоже экспериментатор? — поинтересовался Пиноккио.

— Нет, он был просто дурак, целыми днями звонил в звонок. То ли меня позлить хотел, то ли звук ему нравился. В общем, с тех пор, как у него поменялась причёска, я его больше не видел.

— Видимо, это самое электричество — вещь полезная, — задумчиво произнёс Буратино.

— А вы проницательный, мой друг. За электричеством будущее. И не слушайте тупиц, которые говорят, что это всего-навсего развлечение. Электричество пробьёт себе дорогу, помяните мои слова.

— Обязательно помяну, — пообещал Пиноккио.

— Ну, так вы будете нажимать кнопку? — поинтересовался синьор в колпаке.

— Да нет, знаете ли, наверное, не буду, — неуверенно сказал наш герой, — меня пока моя причёска устраивает.

— Жаль, — сухо заметил синьор в колпаке, — а то я статью пишу о вреде электрического тока для организма человека, а экспериментального материала и данных маловато. А делать выводы на одном эксперименте лженаучно. Знавал я таких мастеров, опишут один случай и уже выдвигают целую гипотезу. А я им говорю: «Нет уж, дудки! Где чистота эксперимента? Где экспериментальная база? Сколько экспериментов поставлено? Один? Один эксперимент — не эксперимент вообще!» — синьор в колпаке так разволновался, что даже высунул руку из форточки, чтобы взмахи руки подтверждали обоснованность его слов. — Серьёзные эксперименты не могут базироваться всего на одном опыте. К тому же каждый уважающий себя учёный должен ставить такие опыты и так их описывать, чтобы любой другой учёный мог воспроизвести и дать оценку трудам предшественника. Это и есть наука.

Буратино начал озираться вокруг, замечая, что он уже не единственный слушатель. Перед окном учёного стали собираться зеваки, которые с хихиканьем наблюдали за синьором в колпаке, вылезшим наполовину в форточку и читающем лекцию о правильной постановке эксперимента.

— Значит, кнопочку нажимать не желаете? — прочитав лекцию, спросил синьор из форточки.

— Ну, вам не стоит так расстраиваться, я думаю, у меня есть масса знакомых, которые могут понажимать вам её, — произнёс Буратино.

— Добровольно?

— Конечно добровольно, только вы потом уберите эту надпись с черепом, а я им сам ничего не скажу, пусть это будет для них сюрпризом.

— Хорошо бы, хорошо бы, — задумчиво пробормотал синьор из форточки, — неплохо было бы сделать несколько фотоснимков, опыты и эксперименты всегда надо фиксировать на фотоснимки. Это мой вам совет, дружище. Кстати, — оживился он, — а что вам, собственно, нужно?

— Я хотел поговорить с синьором Фарелли.

— Да? И о чём вы хотели с ним поговорить?

— О том, о чём я хотел поговорить с синьором Фарелли, я буду разговаривать только с этим достопочтимым синьором.

— Да? Любопытно, — сказал синьор в колпаке, — а если я скажу вам, что я и есть этот достопочтенный синьор.

— О! Как я мог не узнать вас, — воскликнул Буратино и для убедительности хлопнул себя по лбу ладошкой, — разрешите представиться, синьор Фарелли, меня зовут Пиноккио Джеппетто, и я прошу у вас чести поговорить с вами о серьёзной научно-технической проблеме.

— Любопытно, любопытно, а какова суть вопроса?

— Я хочу узнать о способах выделения спирта из спиртосодержащих растворов и устройствах, способных производить такие операции.

— Фу, — разочарованно сказал синьор Фарелли, — тоже мне проблема. Эту проблему может решить даже небезызвестная тётка Джульетта. Впрочем, меня радует, что в нашем городе есть ещё пытливые умы. Ах, глупая моя голова, что же я держу вас на пороге, — Дуремар закрыл форточку и вскоре открыл дверь, — входите и объясните мне свою проблему подробно, может, и помогу вам её решить.

Буратино вошёл и прямо с порога понял, что находится он в храме науки уездного масштаба. Вокруг, везде высились утёсы из книг. Колбы, реторты и пробирки составляли удивительные ансамбли. Самодельные трансформаторы и переменные резисторы в сочетании с банками для пиявок и прочими удивительными вещами создавали странную и даже таинственную атмосферу.

— Ой, какие! — только и смог произнести мальчик, рассматривая в банке крупных пиявок. — Какие крупные!

— А вы глазастый, — обрадовался Дуремар, — это редкий экземпляр, альбиум декаранотум. Водится исключительно в верховьях Нила, и я считаю, что это самый крупный из кровососущих водных червей.

— Да уж, — сказал Буратино уважительно, — здоровенная.

— Этот дилетант Шредер утверждает, что в мангровых лесах Латинской Америки водятся ещё более крупные черви. А я ему говорю: «Покажите, вы же там были». А он говорит: «Не могу, подохла, мол». А я говорю: «Покажите труп». А он не может. Да-да, не-мо-жет! А почему? Да потому, что все его латиноамериканские гиганты высосаны из пальца. И не столько из пальца, сколько из записок монаха Юлиуса, который сопровождал конкистадора Писарро. Я, знаете ли, не поленился съездить в Мадрид, чтобы прочесть описание червя, рукопись Юлиуса до сих пор хранится в королевской библиотеке. И что же я в ней читаю? А читаю я какой-то бред, этот самый Юлиус был, скорее всего, бухгалтер, он скрупулёзно подсчитывает, сколько они индейцев убили в бою, сколько повесил, а сколько обратили в христианство. Сколько собрали золота, он тоже подсчитал, а вот как начинает писать про природу, так начинается бред. Этот бухгалтер пытается описать птичку, так, чёрт его дери, он её даже классифицировать не может. Смешно читать, то синенькая птичка с жёлтым клювом, то жёлтенькая с синим, а третья, вообще, красивая и орёт, как резаная. Это, по-вашему, классификация?

— Нет, по-моему, это не классификация, — умудрился вставить Буратино.

— И я так думаю. А описание червя! Разве так описывают водных кровососущих червей! — синьор Дуремар так разнервничался, что забегал по дому, размахивая руками и задевая то и дело книжные утёсы, руша их. — Какая-то галиматья: то есть у неё глаза, то это и не глаза вовсе. Я даже не смог разобрать, кого он описывает: то ли пиявку, то ли измельчавшую анаконду. И я вам, друг мой любезный, заявляю со всей ответственностью, что так наука не делается, есть чёткие правила, придуманные не нами, и не нам их отменять. Есть серьёзная методика классификации водных червей, и никакой Шредер её отменить не в силах! Я этого не допущу. Я обязательно напишу в журналы «Водный мир», «Новости биологии» и даже в такой лженаучный журнальчик, как «Исследователь».

Учёный так распалился, что Буратино необыкновенно радовался тому, что он никакой не Шредер, а всего лишь Джеппетто. И чтобы как-то перевести разговор в другое русло, мальчик спросил:

— А вы что, записки Юлиуса на испанском читали?

— На староиспанском, — коротко бросил синьор Фарелли, — а этому негодяю Шредеру надо по его физиономии врезать его собственным описанием червя, чтобы он не пудрил порядочным людям мозги. Вот в следующем году на конгрессе обязательно врежу по его очкастой морде.

— А откуда вы этот самый староиспанский знаете? — продолжал Пиноккио свои попытки отвлечь учёного от горячей темы.

— Да он не особо от испанского и отличается. Я в молодости от скуки занимался мёртвыми языками…

— И древнегреческим? — уточнил Буратино.

— Да, и древнеарамейским, и шумерским, и древнееврейским.

— И что, всё выучили?

— Ну, не все, конечно, но на мои работы до сих пор ссылаются, сам Шлиман ко мне дважды приезжал. Об этом газета писала. Читали?

— Признаться, нет.

— Ну, как же, в прошлом году приезжал. Мы с ним обсуждали кое-что из истории и письменности древнего Средиземноморья. Умнейший, скажу вам, человек. Неужели не читали?

— Меня здесь не было в прошлом году, — объяснил Буратино.

— Но да Бог с ним, раз не было.

— А какой язык самый сложный?

— Из невосточных самые сложные венгерский и русский. Я их так и не смог постичь.

— Неужели?

— Да, не смог, чёрт бы побрал этих русских, их окончания при спряжениях не поддаются никакому человеческому осмыслению. А падежи! Разве это падежи! Одно слово, азиаты.

— А венгерский? — спросил Буратино.

— Попробуй его выучи, эти венгеры пришли с Аттилой из каспийских степей. Тоже азиаты. Кстати, присаживайтесь, мой юный друг.

Буратино огляделся, куда бы ему сесть, но сесть было явно некуда. Конечно, в доме было предостаточно стульев и кресел, и даже диван, но везде громоздились разные нужные для науки штуки. А на диване возвышалась конструкция из проводов и банок с какой-то жидкостью.

— Ах, да, вам некуда сесть, — догадался синьор учёный и одним взмахом руки сбросил все колбы и пробирки, что были на кресле, на пол, — вот, прошу вас.

Жидкость из одной колбы пролилась на паркет. Паркет в этом месте потемнел, и от него тонкими струйками потянулся дымок. Буратино со страхом посмотрел на это явление, но учёный, увидев беспокойство мальчика, успокоил его:

— Не обращайте внимания, это, растворчик дрянь слабенький, — синьор Фарелли залил дымящийся паркет водой из графина, и только после этого Буратино с опаской забрался в кресло, — мой друг, о пиявках так мало известно, они так мало изучены, что пытливый ум всегда найдёт куда приложить свои силы. А ведь ещё римляне знали о лечебных свойствах водных червей. А, при всём моём уважении к римлянам, они были великими плагиаторами, и это знание о пиявках, скорее всего они заимствовали у более древней культуры. Кстати, пиявки — это великолепное блюдо. Не хотите ли попробовать?

— Кхе-кхе, — закашлялся Буратино, — да нет, я что-то не голоден.

— А зря, очень вкусно. Франки, готы да и вандалы тоже почитали их за великий деликатес. Да и египтяне упоминают о них в гастрономическом смысле.

— А вы, я вижу, любите этих существ всей душой, — произнёс Пиноккио и покосился на банку с огромными серыми пиявками из верховьев Нила.

— Признаться, да. Понимаете ли, о птицах поёт птицелов, слышали арию птицелова Моцарта?

— Нет, не слышал.

— Ну, да ладно, а вот о рыбах поёт рыболов. Я иногда встаю рано утром, когда рыбаки уходят в море, и слушаю эти песни. В них есть что-то трогательное. А вот я пиявках могу сложить песню, ибо мне неизвестно более существа, которое при своей плотоядности не убивает, а приносит организму пользу. Вы хоть ещё одно такое существо знаете?

— Нет, не знаю, — признался Буратино.

— Вот именно! Нету больше таких. Остальные если и не убивают, то приносят вред. Ох, какой же я старый осёл! Я вам даже кофе не предложил. Радушный хозяин, называется. Ничего, сейчас я вас угощу. Моей кухарки сегодня не будет, но я и сам могу варить прекрасный кофе с перцем и корицей. Хотите?

— Я как-то не голоден, — ответил Пиноккио, боязливо оглядываясь вокруг и везде замечая реактивы, кислоты, химикаты и прочие вредные для пищеварения штуки.

— Вы меня обидите, — пригрозил синьор учёный.

— Хорошо, выпью чашечку, только мне перца поменьше.

— Договорились, — пообещал учёный, и, скинув какую-то колбу со спиртовки, водрузил на неё кофейник, предварительно выплеснул из него прямо на пол яркую салатовую жидкость.

«Живым бы уйти», — подумал Буратино, глядя, как учёный готовит кофе, как он бросает туда разные странные ингредиенты и при этом поясняет:

— Я научился делать этот кофе в Нигерии, в племени змееедов. Представляете, этих людей не берёт никакой змеиный яд, они его даже в пищу как приправу используют. И едят скорпионов.

Буратино только сглотнул слюну. И вскоре напиток был готов. И разливая его по каким-то плошечкам из толстого фаянса, учёный спросил:

— Может, вы предпочитаете с молоком?

— Да, пожалуй, — ответил Пиноккио, так как где-то слышал, что молоко нейтрализует некоторые органические яды.

Но вместо обычного молочника в руке учёного появилась коробочка, из которой он насыпал в плошку Буратино белого порошка. И вот напиток был готов. Не спеша насладиться этим творением учёного, Буратино долго рассматривал свой кофе и не видел в нём ничего необычного. На вид это был простой кофе с молоком и запахом корицы.

— Господи, спаси и сохрани, — прошептал Буратино и нерешительно сделал первый глоток.

— Ну, как? — спросил его учёный, ожидая его реакции.

— Никогда в жизни ничего подобного не пробовал, — признался мальчик.

— В следующий раз я угощу вас настоящим монгольским чаем с прогорклым маслом, а может, даже и сладким бульоном из бананов с сушёным суматрским тараканом-прыгуном, — произнёс синьор Фарелли, которому явно польстили слова мальчишки.

— Спасибо большое, — вежливо, но сухо ответил Пиноккио.

— А какое же дело привело вас ко мне, юноша?

— Мне не даёт покоя здоровье нации, — заявил Пиноккио.

— Да-да, система здравоохранения у нас не на высоте, но, тем не менее, должен констатировать тот факт, что пятнадцать лет назад у нас вообще не было никакой системы здравоохранения, кроме земских врачей, уездных больниц да богоделен. А сейчас наши больницы оборудованы операционными не хуже, чем на Западе. И каждый человек может получить квалифицированную помощь, если у него есть деньги.

— Безусловно, — согласился Буратино, — но посмотрите, что пьют наши люди, я имею в виду простой народ.

— И что же пьют? — поинтересовался Дуремар, — Я, признаться, не знаю, что они пьют. Вижу, конечно, частенько: валяется мужик в канаве, а чем он напился для меня неизвестно.

— Пьют всякую дрянь, дешёвый ром, неочищенную водку и даже средства бытовой химии.

— Неужели? — всплеснул руками учёный.

— Да, да, не удивляйтесь, пьют и денатураты, и стеклоочиститель, и дихлофос, и даже лосьоны для бритья.

— Позвольте усомниться в ваших словах, — не поверил синьор Фарелли, — мне почему-то кажется, что человек не может выпить стеклоочиститель. Вернее, выпить-то может, а вот жить потом, увы, вряд ли. Вы проводили эксперименты? У вас есть какие-нибудь данные?

— К сожалению, я не вел записей, — сказал Буратино, — но смею вас уверить, профессор, вы недооцениваете силу духа нашего народа.

— А мне кажется, коллега, вы недооцениваете силу соединений бензолов и хлоридов в стеклоочистителях. Тем не менее, я готов признать, что люди зачастую пьют всякую гадость. Вот возьмём эликсир жизни пресловутой тётки Джульетты и несложным путём выделим из напитка гидрооксид меди, от которого подопытная крыса сдохла через минуту, а многолетнее растение кактус погибло через два часа. Это факт, чистоту эксперимента я гарантирую.

— Вот видите, и это не самый страшный продукт, который употребляют люди.

— А почему вас, мой юный друг, волнует эта проблема? В вашем возрасте вас должны волновать иные вопросы.

— Меня, конечно, интересуют другие вопросы. Например, как весной оттаивают лягушки, которые зимой похожи на куски льда?

— Любопытный вопрос, — согласился учёный и тут же вскочил со стула и забегал по комнате, — наилюбопытнейший вопрос, интереснейший.

— И можно ли так заморозить и разморозить крысу?

— А человека? — подхватил учёный. — Это же надо, что за вопрос! Это не вопрос даже, а целая проблема. А эти идиоты-биологи годами занимаются какой-то дурацкой нервной системой дождевого червя и пишут об этих червях целые библиотеки. А как размораживаются лягушки весной⁈ Ай да умница, молодой человек! Вы знаете, мой юный друг, а ведь умение поставить перед собой вопрос — это уже половина решения проблемы. Вы меня радуете. У вас острый ум, а острый ум — первый признак таланта.

«Какой же ты нудный, дядя, — подумал Буратино и отставил от себя подальше плошку с кофе, — чёрт меня дёрнул ляпнуть про этих лягушек».

— Вы знаете, — продолжал учёный, — любопытство и лень есть две слагаемые прогресса. Дарвин утверждает, что человек произошёл от приматов. И я, глядя на некоторых людей, вынужден с ним соглашаться… Это я к чему? Ах, да. Так вот, тот самый пресловутый Дарвин говорит, что труд сделал из обезьяны человека. А я заявляю, что если человек и произошёл от обезьяны, в чём лично я не уверен, то человеком его сделал не труд, а лень. Да-да, банальная, заурядная лень с большой долей примеси любопытства.

— Вот и мне очень любопытно, как устроен аппарат по выделению спирта? — опять умудрился вставить Буратино.

— Ну, это элементарно, — сказал учёный без энтузиазма.

Он готов был уже опять вспомнить Дарвина и обезьяну, но на сей раз Пиноккио был настроен решительно:

— А как элементарно он устроен?

— Ну, вы ведь, наверное, знаете, что испражнения бактерий, то есть спирт лёгок и летуч. А значит, при малейшем повышении температуры спиртсодержащего раствора он будет выделяться в виде спиртового пара. Дальше элементарная конденсация, и вот он, спирт, готов. Всё просто. А зачем вам это нужно?

— Видите ли, — грустно сказал Пиноккио, — у меня папа пьющий.

— Ох, простите мою нетактичность, мой юный пытливый ум. Наверное, это для вас целая трагедия.

— Да, но я уже начинаю к этому привыкать. Мой папа действительно сильно пьёт, и каждое утро он неважно себя чувствует.

— Ах, какое горе, — всплеснул руками синьор учёный, — как я вас понимаю, наш дворник тоже пьющий. Такой он, когда пьяный, дуролом, простите меня за выражение, недавно забор сломал.

— К тому же мы не очень-то богатые люди, поэтому папа пьёт всякую гадость.

— Это вы о нём говорили, имея в виду стеклоочиститель?

— О нём, — сказал Буратино и тяжело вздохнул, — о нём и о его дружках.

— О, как это прискорбно! — продолжал соболезновать Фарелли.

— К тому же он у меня ещё и инвалид. И здоровье у него очень хлипкое. Поэтому я решил сделать аппарат и производить продукт для домашнего пользования. Это даст мне возможность следить за качеством продукта и сэкономить немного денег на учёбу.

— Какой вы заботливый сын и какой вы дальновидный юноша, — восхитился Дуремар.

— Поэтому я прошу вас, профессор, если у вас, конечно, будет для этого время, начертите мне, пожалуйста, конструкцию аппарата и, по возможности, распишите технологию.

— Конечно, о чём разговор. Только, знаете, я ведь не прикладник, я теоретик.

— Простите, — не понял Буратино, — вы не кто?

— Не прикладник, то есть я не занимаюсь прикладной наукой и практическими вопросами, — пояснил учёный, — аппарат я вам нарисую уже завтра, здесь ничего сложного. А вот с технологиями придётся повозиться недельку.

— Недельку? — спросил Пиноккио, обрадованный таким коротким сроком.

— И не меньше, дружище, не меньше. Вы ведь хотите серьёзное исследование и качественный продукт, а не пойло тётки Джульетты.

— Неделя меня устроит.

— Вот и отлично, сегодня же займусь вашим вопросом.

— Кстати, профессор, если у вас возникнут какие-нибудь затраты, будьте любезны сообщить мне о них.

— Это вы о чём? — не понял Дуремар.

— Я имею ввиду затраты, — пояснил Буратино, — денежные, естественно.

— Вы хотите меня обидеть?

— Нисколько, просто я не хочу вас затруднять.

— Да нет, мой юный друг, вы хотите меня обидеть.

— Нет, не хочу.

— Да нет, хотите, или вы не знаете, что настоящего учёного интересует презренный металл только как носитель определённой молекулярной массы.

Так препираясь, они дошли до двери. И уже на пороге Буратино спросил:

— Кстати, насчёт кнопки электрического звонка, когда к вам прислать подопытных?

— Завтра, ближе к вечеру.

— Хорошо, пришлю парочку, если смогу, то больше. Только обязательно снимите надпись, а то моих друзей она будет смущать, уж больно череп там страшный.

— Обязательно сниму. Всего хорошего, мой юный друг.

— До свидания, профессор.

Так они и расстались. И Буратино побежал домой. И прибежал туда. Находясь всё ещё под впечатлением, которое произвёл на него синьор Фарелли, Пиноккио молча уселся на кровать, вспоминая нюансы разговора с учёным.

— Что? Опять не получилось? — спросил Говорящий Сверчок.

— Нет, всё получилось, — отвечал Буратино задумчиво, — всё получилось даже лучше, чем я предполагал. Через неделю он даст нам чертёж аппарата и технологический паспорт.

— Ай да молодец, — похвалил Говорящий Сверчок, — а сколько он за это с тебя просит?

— Нисколько, он оказался очень интересным, хотя и чуть-чуть нудным человеком. Напоил меня кофе, приготовленным по рецепту нигерийского племени змееедов, и сказал, что настоящего учёного деньги не интересуют.

— Вот видишь, а ты обзывал его интеллигентом, — упрекнул Буратино Говорящий Сверчок.

— Я заблуждался. Признаюсь. Синьор Фарелли обещал меня угостить бульоном из бананов и суматрского таракана-прыгуна.

— Это, наверное, вкусно, — заметил Говорящий Сверчок.

— По-моему, гадость, — поморщился Буратино.

— Ты ничего не смыслишь в деликатесах. Я бы вот никогда бы не отказался от жирного и пузатого таракана-прыгуна с Суматры, даже если б он был без бульона.

— Вы, синьор Говорящий Сверчок, — морщился Буратино, — мне такие гадости не говорите, а то мне плохо будет. А лучше скажите, что делать дальше? Ну, сделаем мы этот аппарат, ну, технология у нас будет, а дальше-то что? Куда я его поставлю? На радость папе посреди комнаты что ли?

— Это верно. Молодец, что ты об этом думаешь, — похвалило насекомое, — умный человек всегда думает на ход вперёд. Если мы его сюда поставим, то твой папаша присосётся к нему похлеще, чем пиявка Дуремара к нежной коже дачницы. И нипочём его отсюда выгнать будет нельзя. Но я был бы не я, если б не подумал обо всей последующей работе.

— Вот и хорошо, куда же поставим?

— Первым делом нам нужны, как ты правильно заметил, производственные площади. Казалось бы, вопрос пустячный, вокруг навалом всяких зданий, выбирай себе любое, плати аренду и работай. Но наш бизнес — дело тонкое, оно не терпит посторонних ушей и глаз. А главное, посторонних носов. Что из этого следует?

— Что? — спросил Буратино.

— Следует, что нам нужно помещение, можно даже сарай, в месте малолюдном, но обеспеченным дорогой и, на всякий случай, рядом с морем.

— Я знаю такой сарай, — сказал Пиноккио, — только вот с дорогами там неважно, зато море рядом. А почему нельзя в черте города?

— А полиция, — напомнил Говорящий Сверчок.

— Так с ними можно договориться.

— С ними и так придётся договариваться. Но одно дело договариваться с ними, когда ты никому не мозолишь глаза, и совсем другое дело — договариваться с ними, когда на тебя каждый день приходят доносы, что от твоего предприятия вонь на весь квартал.

— А что, неужели так сильно вонять будет? — спросил Буратино.

— Особенно сильно будут вонять люди. Дело в том, парень, что люди считают себя достаточно счастливыми, когда не видят кого-нибудь счастливее и удачливее себя. И эти люди становятся страшно несчастливы, когда рядом с ним появляется человек, у которого есть хоть что-то, чего нет у них. Это их злит и бесит.

— А почему? — искренне удивился Буратино.

— Не знаю, это мне неизвестно, но такова человеческая природа. Людям всегда плохо, когда кому-нибудь хорошо. Человеку очень обидно, если кто-нибудь преуспел больше, чем он сам. И очень приятно, когда этот кто-то падает, ломая себе шею. Увидев такого упавшего и, пнув его пару раз, человек приходит домой и говорит своей жене: «А этот-то, слыхала, навернулся так, что и встать не может. А корчил из себя птицу высокого полёта. Я его пнул пару раз». А жена ему скажет: «И поделом ему, дураку, пусть не зазнаётся, а вот ты у меня орёл: наподдал этому задаваке, так ему и надо. И жена у него стерва крашеная».

— Но почему? — вознегодовал Буратино. — Почему люди такие подлые?

— Да не подлые они, — устало ответил Говорящий Сверчок, — они просто люди. В общем, если не хочешь ежедневных доносов, то лучше начинать производство там, где людей поменьше.

— Хорошо, запомню. А что нужно ещё?

— Ещё нужны, как говорят модельеры, разные аксессуары. То есть тазы, бочки и для произведённого продукта бутылки. Ну и рабочие, естественно.

— Ой, мамочки, а где я всё это возьму?

— Тазы с бочками купишь, рабочих наймёшь.

— А бутылки?

— С бутылками придётся попариться. Придётся либо организовать приём стеклотары, либо выходить на производителя.

— А как же организовать сбор этих бутылок?

— Это несложно. Скажешь пацанам в школе, что будешь платить по полсольдо за пять бутылок, и на первое время они тебя обеспечат. А если будет мало, поедешь в соседний город, заключишь договор.

— Ой, как всё это сложно, — сказал Буратино, широко открывая глаза, — я даже представить себе не мог, что производство такая сложная штука.

— А ты как хотел? Производить продукт — вещь хлопотная, но интересная и прибыльная.

— Наверное, у меня ничего не выйдет, — захныкал Буратино, — столько проблем, столько вопросов!

— Дорогой мой, это ерунда, а не проблемы. Настоящие глубокие проблемы начнутся с конечным продуктом.

— Точно, — выдохнул Пиноккио, — куда же мы денем конечный продукт? У Джульетты хоть клиентура сложилась. А у нас? Кто будет покупать у нас?

— И вот тут нам понадобится маркетинг, маркетинг и ещё раз маркетинг.

— А где же мы возьмём этот самый маркетинг? — поинтересовался Пиноккио.

— Приобретём, — уверенно ответил Говорящий Сверчок.

— А сколько он стоит?

— Он стоит многих и многих часов упорного труда и немножко крови.

— Чьей? — спросил Пиноккио, округляя глаза.

— Крови конкурентов.

— А нельзя ли без крови конкурентов? — поинтересовался Буратино.

— Понимаешь ли, парень, бизнес — вещь тонкая. Либо конкуренты истекают кровью, либо ты. Что ты выберешь?

— Лучше пусть конкуренты, — подумав, ответил Буратино, — мне что-то не нравится истекать кровью. А что же такое маркетинг?

— Это кропотливый сбор данных о конкурентах и изучение их рынков сбыта, которые ты собираешься сделать своими.

— Мамочки, да ведь это целая наука. Неужели мне придётся её изучить?

— Конечно, иначе конкуренты изучат тебя. Если не можешь заняться маркетингом сам, то тебе придётся нанять специалистов со стороны.

— А где же я их найду, — приуныл Буратино, — и, вообще, я чувствую, что у меня ничего не получится, так как всё сложно и непонятно, да и конкурентов я чего-то побаиваюсь. Вдруг их специалисты по маркетингу изучат меня быстрее, чем я изучу их.

— Ну, что ж, тогда предлагаю забыть тебе о твоей кареглазке и переключиться на более покладистых портовых девок.

— Да? А почему?

— Потому что ни одна порядочная девица не свяжется с хулиганом и базарным обувалой. Пойми, что постоянное дефилирование в порту и на рынке не прибавит тебе светской репутации, а твоя кареглазка, как я понял, девица светская.

— Моя базарная деятельность, конечно, не прибавляет мне лоска, — согласился Пиноккио, — но и производство выпивки не самый честный вид деятельности.

— Об этом мало кто будет знать. Да и, в любом случае, это всё-таки бизнес, а не жульничество.

— Ну, что ж, — решительно произнёс Буратино, — вижу, что выбора у меня нет. Буду заниматься водкой. С чего начнём?

— С того, с чего начинается всё. То есть с денег. Тебе нужно продать всё, что лежит на чердаке.

— А кому?

— Если честно, сам ума не приложу. Наверное, придется работать с цыганами. Это, конечно, наихудший вариант, но выбирать нам особо не из чего. Возьми образцы тканей, пару перчаток и потолкайся на рынке, присмотрись там, не торопись. И возьми кого-нибудь с собой.

Буратино так и сделал. Он взял с собой кусочки тканей, перчатки и Рокко Чеснока. Они пришли на рынок, и, пока Пиноккио осматривался, Рокко донимал его вопросами:

— Ну? Какая у нас на сегодня задача?

— Найти барыг и сбыть товар. Вот и вся задача на сегодня.

— А чего их искать? Вон они топятся. — Чеснок указал на группу цыган.

— Ты считаешь, что мы с ними договоримся?

— Без базара, если их цена устроит. Но жадные они! Хуже нету! Они даже еврею-старьёвщику фору дадут по жадности. Торговаться будут за каждые полсольдо. Будут визжать, плакать, кататься по земле, божиться всеми богами, какие им известны, и посыпать голову пеплом. Попомни мои слова, мы с ними наплачемся.

— А другие барыги есть?

— Может, и есть, но я их не знаю.

— Значит, говоришь, трудно будет? — задумчиво говорил Буратино, рассматривая цыганок.

— Ой, как трудно, — подтвердил Рокко, — мало того, что они гориться будут, да детей своих сопливых нам в нос тыкать, так будут пытаться и обсчитать и обокрасть. Глаз за ними нужен орлиный.

— Да, — подвёл итог Буратино, глядя на пёструю толпу женщин, — чувствую дело будет непростое, но всё равно надо его делать. А кто из них торговка самая знатная?

— Вон, видишь, — Рокко указал рукой, — жаба страшная с тремя подбородками и усами, она самая крутая у них, самая деньжистая.

— Это которая беременная? — спросил Пиноккио.

— Если она и беременная, то уже года три как минимум. Я её сколько помню, столько у неё это брюхо и висит. Ты спроси лучше, как её зовут?

— Ну и как?

— Аграфена, прости меня Господи, обсмеёшься имечко.

— Ты бы на закон Божий ходил бы почаще, ещё и не таких имён наслушался. Эти древние граждане такие имена друг другу давали, что их или не выговоришь, или обхохочешься.

— Расскажи, страсть как люблю про имена, — оживился Рокко.

— Сначала работа, а потом будем над именами хохотать, — сказал Буратино и направился к цыганке.

Остановившись от неё невдалеке, наш герой некоторое время рассматривал эту колоритную женщину, восхищаясь её габаритами и голосом, с которым она легко могла исполнять в опере арии басов. Насладившись зрелищем и навосхищавшись басом, парень, наконец, обратился к ней:

— Здравствуйте, синьора Аграфена.

— Здравствуй, сердце золотое, — с ленцой отвечала цыганка, даже не поглядев в его сторону. В данный момент она ковырялась в винограде и её больше ничего не интересовало, но профессионализм женщины был настолько высок, что она чисто машинально продолжала: — Позолоти ручку, аметистовый, что было, что будет скажу, — тут она сделала паузу, отправляя виноградину в рот, и продолжила: — о невесте расскажу, о кареглазой с грудями полными, кожей белой.

Буратино опешил, первые несколько секунд он не мог произнести ни слова. Его словно парализовало, мальчик стоял, широко открыв глаза, глядел на жирный тройной подбородок и поросшую редкими, но очень чёрными волосами верхнюю губу женщины. У него в голове колоколом звенела одна мысль: «Откуда эта женщина знает по кареглазку?».

— Ну, так что, бриллиантовый, соломы тебе маковой или гашиша? — спросила цыганка.

Буратино, ещё находясь в полусознании, промямлил:

— Перчаточки не нужны?

Это было всё, на что он был способен в данную минуту.

— А, ну, покажи, ласковый, — проявила интерес барыга, и Буратино отдал ей перчатки.

Цыганка взяла их, повертела в руках, и небрежно бросила:

— Дрянь перчатки, дешёвка. Дам тебе полсольдо или гашишу порцию.

Но Буратино уже почти пришёл в себя и по глазам женщины понял, что перчатки не дрянь, и он сказал ей:

— Пять сольдо за пару, у меня их больше двадцати.

— Э-э, бриллиантовый, — прищурилась цыганка, — да ты, видно, вор!

— Конечно, вор, — сказал Буратино, — а кто к тебе, к барыге, ещё прийти может? Ведь только и занимаешься скупкой краденного.

— Ой, поглядите на него, — заголосила Аграфена, и это было, очевидно, условный сигнал.

Тут же все остальные цыганки, как пираньи, бросились на мальчишку и начали его дёргать, щипать, говорить ему в уши, в общем, цыгане работали. Буратино растерялся в этом хаосе, он видел, как Аграфена отдала ему обратно перчатки со словами: «Дрянь, полсольдо стоят». И тут же ещё одна цыганка выхватила у него перчатки обратно со словами: «Дай погляжу». А все остальные продолжали дёргать мальчика и галдеть. А перчатки начали кочевать из одних цыганских рук в другие. Буратино понял, что сейчас распрощается с перчатками, и, схватив одну из цыганок за локоть, произнёс:

— А, ну, отдай перчатки!

— Какие перчатки, яхонтовый? — возмутилась та. — Нет у меня никаких перчаток.

— А где же они? — спросил Буратино.

— А я почём знаю. Нету, хоть обыщи.

— Ты чего на неё накинулся, — дернула его за волосы другая цыганка, — а, ну, отстань от неё, а то сейчас полицию позовём.

— Сам либо потерял, а теперь к нам пристаёт, — орала третья.

Буратино понял, что перчаток он, наверное, больше не увидит, но он не напрасно взял с собой Чеснока. Рокко Чеснок, рождённый в порту, чуть ли не на пирсе, знал цыган с детства, он внимательно наблюдал со стороны эту картину, усмехался, видя растерянность Пиноккио, и до поры не вмешивался. Он вмешался только тогда, когда от стаи цыган оторвалась одна из них и, отойдя в сторону, стала прятать что-то под юбку. Он, не торопясь, догнал уходившую с рынка женщину и начал разговор с хорошего удара по почкам.

— Ох, — остолбенела цыганка от приступа боли.

А Рокко, не стесняясь ходивших вокруг людей, залез к ней под юбку со словами:

— А что это у тебя там?

Цыганка, пребывавшая в шоке то ли от боли, то ли от такой наглости, не сопротивлялась и Рокко победно достал из-под юбки женщины пару перчаток.

— Где-то я такие уже видел, — улыбаясь, сказал он, глядя на цыганку, — кажется, у моего приятеля, который беседует с твоими подругами, были такие же.

Тут цыганка пришла в себя и заорала, что называется, благим матом:

— Убили! Ограбили!

Весь рынок услышал этот крик. На него даже обернулись полицейские, что было нежелательно. Понимая это, Рокко, не раздумывая, дал женщине поддых. Та согнулась пополам, а на крик убитой и ограбленной кинулся весь табор.

— Ах, ты, босяк, — бешено завизжала одна из женщин, кидаясь на Чеснока.

Но Рокко среагировал моментально, и короткий апперкот в нос свалил цыганку с ног.

— Порчу нашлю, — зашипела другая, побаиваясь атаковать парня, — коростой покроешься.

Но талантливые рыночные мошенницы ещё не поняли, с кем имеют дело. Рокко только улыбнулся в ответ, и хлёсткий хук справа навёл звон в ухе насылательницы порчи. И тут в бой вступила сама Аграфена. С решимостью и твёрдостью мужчины она произнесла:

— Мы тебя сейчас рвать будем.

Шесть или семь цыганок начали засучивать рукава, собираясь действительно рвать парня. Но Рокко Чеснок не был бы Рокко Чесноком, если бы спасовал перед бабами. Он, видя решимость и ярость в глазах женщин, окружавших его, сделал шаг назад, всего один шаг назад, и поднял с земли крупный булыжник.

— Порвёте, говоришь? — с улыбкой бесшабашной храбрости спросил он. — Рвите, только одной, а может, и двоим, черепа-то я подрихтую.

Женщины засомневались, видя такое хладнокровие, но от своих намерений ещё не отказались, и драка могла получиться неплохой, не появись второй булыжник в руке у Пиноккио.

— Не одну и не двух покалечим, — пообещал он, — а всех. А тебя, Аграфена, в первую очередь.

Женщины поняли, что проиграли, и, насылая порчу и проклятья, стали потихоньку отступать.

— Фу, — перевёл дух Рокко, — я уже подумал, что меня и вправду разорвут.

И если Чеснок вздохнул облегчённо, то Буратино, напротив, рассвирепел от такого унижения. И вправду сказать, жуть как неприятно: его только что бабы чуть не облапошили. Он догнал Аграфену и, разбежавшись, дал ей хорошего пинка изо всей силы.

— Что же ты, сердце золотое, так дерёшься? — скривилась от боли та.

— Ну, что, синьора Аграфена? — холодно спросил он. — Будем дело делать или нам поискать других покупателей?

— Чтоб ты, сатана, подавился своими перчатками, — обиженно ответила женщина, — неси свои перчатки, торговать будем. Торговать лучше, чем драться.

— Хорошо, что мы пришли к консенсусу, — произнёс Буратино, немного успокаиваясь, — у меня ещё штука полотна и шерсти качественной много, и кружева фламандские.

— Ой, как ты мне вдарил больно, — почёсывала зад Аграфена, — ну, да ладно. Приходи к мельнице заброшенной, что около вокзала, там и поторгуем.

— А деньги-то у тебя есть? — прищурившись, спросил Пиноккио. — А то что-то к тебе никакого доверия.

Цыганка молча задрала верхнюю юбку и из потайного кармана достала горсть монет, половина из которых были серебряные.

— И без фокусов, — предупредил Чеснок, — так и знай. Это мы только с виду добрые и приличные мальчики, а если дело коснётся… то и брюхо распороть можем.

— Ух, я вижу, какие вы, гады, приличные мальчики. Весь зад от вас болит, — произнесла Аграфена и удалилась со своими товарками.

— Я тебе говорил, что с ними ухо нужно держать востро, — укорял приятеля Рокко, когда они возвращались.

— Я вроде и держал, а вишь, как оно вышло, — объяснял Буратино, — ловкие они, заразы. Психологию знают и приёмчики у них отработаны.

— Насчёт приёмчиков — это точно. Слаженно работают, нахраписто, да ещё и голову человеку мистической белибердой забивают. А в руки им давать ничего нельзя, дал — считай потерял.

— Зато ты, Рокко, молодцом был. Чётко ты им накостылял, — восхитился Пиноккио.

— А то б! Я эту сволоту ещё с детства знаю. Мне как-то раз отец дал два сольдо и послал за хлебом и табаком. А я, дурень, остановился на базаре на драку посмотреть. Чёрт меня дёрнул. Тут как тут одна из этих зараз и говорит мне: «Ой, мальчик, вижу, проклясть тебя хотят. А проклятие ужас какое чёрное». А тут другая подбегает, скотина немытая, и кричит: «Ой, пойдём, подруга, от этого проклятого мальчика подальше, а то дюже у него проклятие чёрное: мальчишка-то покойник уже. Как бы нас проклятие не задело».

Ну, я, ясное дело, струхнул сильно. А что с меня взять, мне всего восемь лет было. Вот я одну из них за подол поймал и ору в голос: «Ой, тётенька, сними проклятие, ой, страшно мне!». А она мне говорит: «Заклятие не внутри, заклятие снаружи. Только не пойму где, одежда-то у тебя чистая, светлая. А, ну, говори, что ещё есть, а то умрёшь». Ну, я руку-то и разжал, а в руке у меня два сольдо были. Тут эти дряни, как кошки, зашипели на монету и говорят: «Брось её, а то умрёшь».

— И что, — смеялся Буратино, — что дальше было?

— Тебе смешно, а я монетку бросил на землю и спрашиваю этих зараз: «Тётеньки, что мне делать, мне хлеба надо купить и табака батьке?» А эти воровки говорят: «Беги, мальчик, в церковь за святой водой, а мы монетку посторожим». Ну, я, как дурак, и понёсся в церковь.

— Ну, и как, посторожили они монетку? — хохотал Буратино.

— Посторожили, — саркастически произнёс Рокко, — найти бы этих сторожил, уж я бы морды им поразбивал. Уж не поленился бы.

— А дальше что было?

— Известно что, бегу в церковь за святой водой. Бегу и думаю, как хорошо, что мне эти цыганки попались, а то бы умер чуть ли не в младенчестве от этой проклятой монеты. Когда прибежал, целый час этих пройдох искал, а сам в руке жестянку со святой водой держу. В общем, когда я понял, что меня облапошили, вылил я на себя святую воду, перекрестился и пошёл домой.

— Без хлеба?

— Без хлеба ещё полбеды. Без хлеба мой батька не помрёт, а вот без табака он просто звереет. И влетело мне дома так, что до сих пор чешется.

— Что, и святая вода не помогла? — опять смеялся Буратино.

— Как раз помогла. Без воды он убил бы меня, наверное, а то об порог споткнулся, когда за мной гнался, и башку в сенцах об кадушку с огурцами разбил. От чего и поутих. А я с тех пор духа цыганского не переношу. От меня в порту цыгане как от зачумлённого шарахаются, я их из рогатки расстреливал и камнями кидал. А один раз даже одного цыганёнка с пирса столкнул.

— А не боишься, что проклянут? — улыбаясь, спросил Пиноккио.

— Поначалу боялся, а после пятидесятого проклятия перестал. Согласно их проклятиям и порче, меня ещё в прошлом году должна была проказа пожрать и радикулит скрутить, и ослепнуть я должен был, ко всему этому ещё и бельма в оба глаза. Это не считая, кровавого поноса, чахотки и кучи непонятных проклятий.

— А ты смелый, Рокко, — сказал Пиноккио.

— Хватит, я всё детство боялся. То отца боялся, то цыган, то пацанов слободских, то собак бродячих, а то и полицейских. Устал уж бояться-то.

Наконец мальчики добрались до дома Пиноккио и спустили с чердака всё то, что он там прятал. Чесноку даже пришлось своровать две простыни с бельевой верёвки, чтобы хоть как-то донести товар до цыганок. Потом пацаны, взвалив добро на себя, огородами, чтобы не привлекать внимания, пошли к мельнице.

«Лишь бы Рокко не спрашивал, откуда это у меня», — думал Пиноккио.

А Рокко и не собирался ничего спрашивать, он размышлял о трёх вещах. Первая мысль: «Как бы цыганки нас не надули». Вторая мысль: «Интересно, сколько цыганки за это дадут». Третья мысль: «Что же всё это такое тяжёлое? Из железа что ли эта шерсть?». Так, размышляя каждый о своём, пацаны добрались до мельницы. Они тяжело дышали, обливались потом и озирались, ища цыганок. Вскоре те появились. Их было не меньше полдюжины.

— Так, — начал командовать Рокко, — Аграфена остаётся, остальные — десять шагов в сторону бурьяна.

— Эй, рубиновый, какой ещё бурьян? — загалдели женщины.

— Повторяю для тупых, на месте переговоров остаётся мой друг и Аграфена. Я стою в пяти шагах, вы вон там у бурьяна. Кто не понял, сейчас получит в дыню. Всё ясно?

В дыню, конечно, из женщин никто получать не хотел, и никто из них не сомневался, что получить от этого парня очень легко. Поэтому цыганки заругались, но всё-таки двинулись в сторону бурьяна. Правда, одна, самая смелая, перед тем, как взять курс на бурьян, обозвала Рокко непонятными словами и даже плюнула в его сторону.

— Ну, ты, небритая, — произнёс Рокко, вытирая рукав куртки, — ты свои верблюдячьи штучки брось, а то в следующий раз я тебе всё твоё плевальное устройство расколочу.

Таким образом, регламент торговой сессии был утверждён, и главные лица делегаций, Пиноккио и Аграфена, приступили к делу.

Уже с первых минут работы Буратино понял, что синьор ювелир Вайман на фоне синьоры Аграфены выглядит как рыбачий баркас на фоне океанского лайнера «Королева Елизавета».

Она жилила, сморкалась, вытирала несуществующие слёзы концом головного платка, обзывала Буратино сыном иудиного племени, обращалась ко всем святым и даже к Корану, призывала весь просвещенный мир в свидетели такой невиданной жадности и дважды делала вид, что уходит. Рокко, наблюдая всё это с дистанции и не имея возможности влиять на ход переговоров, ругался, краснел и психовал. А вот соплеменницы Аграфены, напротив, были абсолютно спокойны, они уселись в кружок и не спеша беседовали и курили. В общем, они вели себя совсем не так, как Рокко, но состояние Чеснока можно было охарактеризовать как послеобеденный отдых по сравнению с тем, что чувствовал Пиноккио.

Бедный Пиноккио обливался потом от жары и напряжения, дважды ему казалось, что перчатки проданы по обусловленной уже цене. Они вместе с цыганкой пересчитывали товар, и когда дело доходило до счёта денег, тут выяснялось, что денег не хватает. Оказывается, что цена, которую предлагает цыганка сейчас, после договора, гораздо ниже, чем была пять минут назад.

— Да что же это такое! — злился Буратино. — Мы же только что договорились!

— Ой, соколик, как договорились, так я тебе и плачу без обмана, — бубнила Аграфена, тоже изнывая от жары.

— Да где же без «обману», — передразнил цыганку Пиноккио, — когда мы договорились по три с половиной сольдо за пару, а ты мне платишь по два с половиной.

— Ой, и когда мы договорились по три сольдо, я не помню такого.

— По три с половиной, — поправил Буратино, — по три с половиной.

— У меня всё без обману, изумрудный, всё без обману. Как сговорились, так и плачу. Вот тебе истинный крест, — говорила Аграфена, крестясь.

Буратино возвращал деньги Аграфены, пересчитывал перчатки, складывал их рядом с собой, и торг начинался снова. Цыганка опять начинала рыдать, сморкать и упрекать мальчика в том, что на нём нет креста. Она гнусавила басом насчёт своих деток, которых у неё шестеро, и так далее и тому подобное.

Рокко ходил взад и вперёд невдалеке, глядя на Аграфену взглядом, который мог воспламенить на неё её не совсем чистую одежду. А солнце палило немилосердно, а у Буратино разболелась голова, и он стал потихоньку размякать. Мальчик устал, он хотел пить и ещё хотел, чтобы этот торг поскорее кончился. А вот Аграфена несмотря на огромные пятна в местах интенсивного потоотделения, выглядела энергичной и даже свежей, как будто и не было двух утомительных часов под палящим солнцем. Она неутомимо бубнила и бубнила о том, что женщина она честная, и Пиноккио, слушая её, стал делать одну ошибку за другой. В общем, через час Буратино подозвал к себе Рокко и объяснил ситуацию.

— Рокко, Аграфена предлагает сто девяносто два сольдо за всё.

— Отдавай, — пожалел дружка Чеснок, видя, что Пиноккио выжат, как лимон, — пускай подавится, жаба.

— Вот видишь, — забубнила цыганка, — аметистовый ты мой, и друг тебе твой советует, а он — человек дюже умный.

— Ты не дослушал, Рокко, — продолжал Буратино, — у неё нет при себе столько денег. У неё всего восемьдесят шесть сольдо. И она просит отсрочку по половине платежа на три дня.

— Пошла она в зад, — вынес вердикт Чеснок, — пусть берёт половину товара и отдаёт деньги. Остальной товар мы ей через три дня принесём.

— Ой, мудрый какой, мой, не по летам мудрый, ой, даже вижу твою дорогу, всю жизнь, как на ладони, — зло зашипела Аграфена, глядя на Рокко, — цветами усыпана, деньгами услажена, да жена у тебя будет честная, да подруга горячая. Всё как у людей. Только вот одного ты не понимаешь по малолетству своему, чем быстрее мы начнём этим товаром торговать, тем быстрее вы получите свои денежки.

— Может, отдадим? — устало спросил Пиноккио. — Устал от неё, сил нет.

— Ладно, — твёрдо сказал Чеснок, — но знай, толстомясая, три дня тебе сроку. Я сам через три дня за деньгами приду.

— О чём ты, жемчужный, спроси на базаре любого, я хоть раз кого обманула?

— Слышь, ты, честная, — с угрозой перебил её Рокко, — я никого спрашивать не буду, через три дня я приду на базар и, не дай Бог, не найду там тебя. А ещё, не дай Бог, если тебя найду, а денег у тебя не будет. Я тогда вас всех, повторяю, — Рокко поднёс кулак к носу цыганки, — всех поубиваю. Так и знай.

Эта речь подвела итог торговой сессии. И Буратино, пересчитав деньги и сложив их в карман, сказал:

— Умираю, пить хочу.

— Погнали в кондитерскую, а потом на пляж, — предложил Чеснок.

— Погнали, — согласился Буратино.

Тот, кто знает, как тяжёл бизнес, тот умеет гулять. Вот и мальчишки гуляли со всего размаху, от души. На пляже они встретили ещё пацанов и по-братски делились с ними лимонадом и пирожными.

— Широко живёте, — восхищались портовые ребята.

— Ешьте, пацаны, ешьте, — благодушествовали друзья.

— А папирос у вас нету?

— Не курю, — немного конфузясь, отвечал Пиноккио, — как-то не доходят руки до этого.

И от щедрот выдал ребятам сольдо, и те тут же снарядили гонца за табаком. В итоге, вечером, когда Пиноккио подсчитал оставшиеся деньги, у него осталось всего семьдесят семь сольдо.

— Неплохо погуляли, — почесал он затылок.

— Это да, — согласился Рокко, — надо бы экономить.

Буратино, в свою очередь, согласился с ним, и они расстались, договорившись встретиться на следующий день. А на следующий день мальчишки отдыхали опять. Не с таким, конечно, размахом, как накануне, но тоже неслабо. А потом ещё один день отдыхали. В итоге всех этих отдыхов у Пиноккио осталось шестьдесят один сольдо.

— Ну, хватит, Рокко, — сказал он, — глянь, сколько денег распушили.

— И то верно, целое состояние, да про игру совсем забыли. Вон Крючок каждый день приходит и ноет: «Ну, когда играть будем, ну, когда играть будем?»

— Вот и я о чём. Пора за работу браться. Я к цыганке пойду, а ты собирай ребят и садитесь в порту, может, хоть десять сольдо поднимите.

— Знаешь что, — задумчиво произнёс Чеснок, — давай лучше я к цыганке пойду. У меня с цыганами лучше получается.

— Давай, — обрадовался Буратино, он был благодарен Рокко за то, что друг сам вызвался на это тяжёлое задание.

И Рокко пошёл на базар, а Пиноккио пошёл собирать бригаду. День был не очень удачным. И собравшаяся бригада сняла только семь сольдо. Пиноккио, к тому же, всю игру нервничал потому, что Рокко не появлялся.

Чеснок появился только, когда пацаны уже подводили баланс. И уже по его хмурой физиономии Буратино понял, деньги дружок не принёс.

— Ну, что? — спросил Буратино, когда бригада разбежалась по домам.

— Убью гниду, — был лаконичен Чеснок.

— Не томи, что она сказала?

— Ничего не сказала, не было её на базаре. Другие цыганки были, а Аграфены не было. Я у них спрашиваю: «Где Аграфена?». А они мне: «Не знаем, мы за ней следить не нанимались».

— Надо идти к ней домой, — решительно сказал Буратино.

— В цыганский район ходить опасно, они, заразы, дружные и отчаянные. Если там борзеть, и убить могут, — произнёс Рокко.

— Ну, и что ты предлагаешь?

— Ждать эту курву на базаре. Я про неё кое-что узнал. Они никуда из города не денется. Она на маковой соломе дом себе богатый поставила, четыре лошади у неё и детей шестеро. Так что, ждать будем, — угрюмая физиономия Чеснока была до крайности серьёзная.

Буратино почувствовал, что Рокко что-то недоговаривает, и сказал:

— Давай, Рокко, выкладывай начистоту всё, что узнал про Аграфену.

— Начистоту? — переспросил Рокко. — Начистоту, так начистоту. Мы этих денег, может, и не увидим даже.

— Я так и понял, — сказал Буратино, — давай дальше.

— Муж у Аграфены крутой, — произнёс Рокко и замолчал.

— Не тяни.

— В общем, она — жена ихнего барона. А за барона цыгане все как один встанут.

— Ну, и что делать будем?

— Не знаю, — ответил Чеснок.

Но в данном случае Рокко врал, он всё прекрасно знал. Перед ребятами лежало два пути: забыть про деньги или идти на конфронтацию.

— Как бы там ни было, я с тобой, — произнёс Рокко, — можешь на меня рассчитывать.

— Это я и хотел от тебя услышать, — сказал Буратино.

— И что решим? — спросил Рокко.

— Война, — сурово выговорил Пиноккио и сжал кулаки.

— Так тому и быть. Эта сволочь подавится нашими деньгами. Может, мы их и не сможем вернуть, но эта барыга кровью умоется, зуба даю, — поклялся Рокко.

— Плакать будет, — весело заорал Буратино.

— Плакать? Ха! Рыдать и скулить, и в грязи валяться, — в тон ему заорал Чеснок, да так заорал, что кошки брызнули из мусорных баков.

— Ладно, — успокоившись, произнёс Буратино, — теперь надо всё обдумать. Надо с ней обязательно встретиться хотя бы ещё один раз.

— Верно, — согласился Чеснок. — Может, всё ещё образуется. Может, она и приболела вовсе.

— Заболела она давно, и болезнь её называется жадность. А жадность лечится только кулаком. А встретиться с ней нужно обязательно, хотя бы для того, чтобы объявить войну.

— Это я беру на себя, — сказал Чеснок. — В школу ходить пока не буду, с самого утра — и на базар, пока не найду её, а как найду, отобью ей пузо. Это и будет объявлением войны, если она, конечно, деньги не принесёт. А впрочем, даже если и принесёт, всё равно отобью ливер за просрочку. Только что мы будем делать, если она на базаре не появится?

— Есть одна мысль, — ободрил его Буратино.

— Что за мысль?

— Воспитание коллективом.

— Это как?

— Потом узнаешь.

Глава 4

Цыганская война

Рокко прождал цыганку на рынке три дня, она не появилась, а её подруги не скрывали наглых усмешек, глядя на парня. Наконец это так взбесило Чеснока, что в конце третьего дня он нашёл Буратино и сказал ему:

— Буратино, решать, конечно, тебе, но меня эти рыночные вороны просто достали. Пора начинать воспитывать их. Я больше на базар не пойду, я лучше пойду к Аграфене домой, пусть там меня убьют.

— Не горячись, геройски погибнуть — это, конечно, красиво, но мне кажется, что лучше пусть Аграфена погибнет геройски, а мы ей в этом как-нибудь посодействуем.

— А как?

— Помнишь, я говорил, что будем воспитывать Аграфену коллективом?

— Ну?

— Так вот, завтра ты ещё раз сходишь на рынок и, если этой свиньи там не окажется, то скажешь другим цыганкам: «Передайте Аграфене, что завтра я, Рокко Чеснок, жду её здесь с деньгами, если она не явится, то ни одна из вас не покажется ни на базаре, ни в порту. Я вам это обещаю».

— А как я, Рокко Чеснок, так сделаю, что ни одна из них ни на базаре, ни в порту не появится? — спросил Чеснок, немало удивленный.

— Это уже не твоя забота, это сделаю я, вернее, мы, — сказал Буратино, на том они и расстались.

На следующий день утром, не найдя на базаре Аграфену, Рокко обратился к другим цыганкам с грозной речью. Но те только посмеялись над мальчишкой и обозвали его ослом. Рокко рассвирепел, но драться не стал, чувствуя, что численный перевес не в его сторону.

— Ну, ладно, вороны, — пригрозил он напоследок, — завтра, если вашей Аграфены не будет, берегитесь.

— Не мешай работать, чурмалак, — ответила ему одна из цыганок, а остальные просто закатились хохотом.

Чеснок чуть не взорвался от злости. А больше всего его злило то, что он не понимал смысла этого слова. Я, кстати, до сих пор не знаю, что такое «чурмалак» в переводе с цыганского. Но и я, и Рокко прекрасно понимаем, что это что-то ужасно обидное.

— Ладно, — белея от холодной ярости, произнёс мальчик, — смейтесь, бешеные крысы. Надо мной вы можете посмеяться, а вот завтра буду смеяться я. Будет вам завтра чурмалак.

Он пошёл в порт, а в спину ему вместе с женским смехом летели чурмалаки. Добравшись до порта, Рокко, утаив некоторые детали, рассказал всё своему дружку.

— Смеялись, говоришь? — мягко улыбался Буратино, слушая рассказ друга.

— Ещё как. И обзывались чурмалаком.

— Чурмалаком? — продолжал улыбаться Пиноккио, и от этой кривоватой улыбки на душе у Чеснока становилось теплее, больно уж многообещающей была она. — А что это значит?

— Хрен его знает, — отвечал Рокко, — но что-то очень обидное.

— Ничего-ничего, мы им всё припомним: и наши денежки, и их чурмалаки, — сказал Буратино. — Ты знаешь что, Рокко, собирай пацанов портовых. Мелких не зови, собирай кого постарше, да поотчаяннее.

— Бить цыганок будем, что ли? — спросил Рокко, сомневаясь, что портовые пацаны подпишутся на такое дело.

— Ну, кто же это с бабами дерётся? — успокоил его Буратино. — Нас потом на смех поднимут. Нет, мы их бить не будем. Как ты их называешь, цыганок-то?

— Воронами.

— Вот-вот, а с воронами не бьются, на них охотятся.

Чеснок ничего не понял, но всё-таки побежал собирать пацанов. Так началась великая цыганская война в этом маленьком портовом городе. Буратино, как опытный стратег, решил не использовать свою бригаду в открытых военных столкновениях, а сформировал главную ударную силу из вольных ландскнехтов, то есть из портовых пацанов, всегда готовых похулиганить и подраться.

Рокко собирал всех, кого мог. Его клич, брошенный в порту: «Пацаны, Буратино нужна ваша помощь», не остался неуслышанным. Больше трёх десятков подростков собрались у угольных пирсов. Сам вождь пришёл чуть позже, когда все были уже готовы слушать речь. И он её произнёс:

— Пацаны, — начал Буратино, — вы меня знаете, я — не пустомеля и не пустобрёх, я — не жлоб и не крыса, но, тем не менее, меня пытаются кинуть, как последнего лоха. Как вы считаете, это справедливо?

— Нет, — прокатилось возмущённое гудение над слушателями.

— Вот, вот и я так считаю. А кто меня кинуть хочет, знаете? Меня хотят кинуть цыгане. Это, по-вашему, справедливо, что барыги кидают честных пацанов?

— Мочи барыг! — крикнул один пацан, с которым Рокко уже провёл беседу.

— Мочи барыг! — поддержали другие пацаны.

— А знаете, что я думаю? — продолжал Буратино. — Я думаю, что не меня хотят кинуть, это хотят кинуть вас. Что вы на меня так удивлённо смотрите? Не удивляйтесь, это вас хотят кинуть. Что завтра скажут слободские и городские пацаны о нас, портовых? Они скажут: «Этого Буратино кинули цыгане, значит, он — лох, а портовые его уважают. Значит, они — лохи вдвойне». Вот что скажут городские и слободские. Об нас будут вытирать ноги.

— Не позволим! — заорали пацаны, — Мочи барыг!

— И вот я стою здесь, — продолжал Буратино, — и говорю вам, сегодня обидели меня, и мы на это не ответили. А завтра будут задевать вас, а послезавтра нас вообще объявят чертями, а то и чушками.

— Не позволим! — опять заорали пацаны, на этот раз в их голосах звучала ярость. — Не позволим кидать наших портовых пацанов.

— Поэтому, — снова взял слово Буратино, — мы отомстим. И я вижу единственный выход, мы выживем всех цыганок-барыг, а также торговок наркотой из порта и рынка. Не подумайте, пацаны, я не призываю вас драться с бабами. Мы не будем с ними драться. Мы просто возьмём рогатки, самострелы, плевательные трубки и просто немножко на них поохотимся.

— А луки брать? — спросил один из мальчишек. — А то вон Чезаре из лука с тридцати метров бегущую кошку убивает.

— Ну, это лишнее, — поразмыслил Буратино, — луки и поджигные — это чересчур серьёзно. А то слободские будут говорить, что мы против баб поджигные брали.

— А у кого нет рогатки или трубки? — спросил один пацан.

— Так камней на улице достаточно, — ответил ему Рокко.

— И ещё, ребята, — закончил речь Пиноккио, — тем, кто пойдёт сражаться за поруганную честь родного порта, пива и сигарет выставлю.

— Ура! Мочи барыг! Да здравствует порт! Да здравствует Буратино! — орали пацаны, высказывая восторг воинственными танцами и демонстрацией смертельных ударов.

— А когда выступаем? — не терпелось некоторым.

— Завтра, пацаны, готовьтесь.

Утром следующего дня, когда роса ещё не сошла с травы и кое-где в низинах лежал туман, передовые части портовых стали группироваться в южной части порта. Около десятка пацанов с рогатками, самострелами и камнями собрались у угольных пирсов под руководством Чеснока и вышли на визуальный контакт с противником. Пока основные силы группировались севернее и пили пиво, подвижная группа, возглавляемая Чесноком, нанесла первый удар по заспанным и ничего не ожидавшим цыганкам.

Рокко, как и положено командиру, укрывшись за камнями, глядел на полтора десятка женщин, которые в этот утренний час только начинали торговлю. Наконец он скомандовал:

— Начинаем без артподготовки, для внезапности.

Пацаны согласились, и начали бой. Десяток пацанов с воем и гиканьем кинулись на женщин. Женщины сначала не поняли, что к чему, а когда поняли, у одной из них был уже выбит зуб, трое других были сброшены с пирса и почти все они имели по синяку. Портовая публика с удивлением наблюдала, как кучка подростков накинулась на цыганок и, прежде чем, кто-то успел позвать полицию, бесследно исчезла за пакгаузами, оставив после себя горы трупов в виде цыганок, стонущих и проклинающих мальцов. Победа была полной и сокрушительной. Это был блицкриг. Весть о том, что передовые части наголову разгромили южно-портовую группировку противника, воодушевила остальных, которые уже, попив пивка, и так были воодушевлённые.

— На базар! На базар! Смерть барыгам! За порт! За портовую честь! — орали пацаны, требуя, чтобы полководец вёл их в бой.

И Буратино, видя, что дальше сдерживать бойцов невозможно, двинул все силы на рынок, предварительно выслав передовые разведывательные отряды из самых быстроногих мальчишек. Мальчишки вернулись и сказали:

— На базаре их штук двадцать, ничего не подозревают. А ещё там два полицейских.

— Не боись, — успокоил ребят Чеснок, — полицейские за цыган никогда не впрягутся. Не любят они цыган.

И наступление продолжилось Буратино разделил свою армию на две части. Первая под руководством Рокко начала движение со стороны порта. Вторая, которую вёл сам Пиноккио, зашла с тыла из города. Женщины были обречены.

На любой войне всегда есть солдат, который сделает первый выстрел. В этой войне первый выстрел сделал Чеснок. Он взял у одного из пацанов рогатку и тяжёлый окатыш, прицелился и, оттянув резинку что было силы, выпустил окатыш во врага со словами:

— Вот тебе чурмалак.

Снаряд влип в спину женщины несмотря ни на одежду, ни на платки, прикрывающие её. Крик дикой боли, похожий на последний крик смертельно раненной чайки, пролетел над базаром. Женщина выгнулась, на секунду замолчала, прислушиваясь к своим внутренним ощущениям, и заголосила с новой силой, согласно своему самочувствию.

Торговцы, покупатели и даже всегда спокойные полицейские заволновались. Покупатели поспешили с рынка, продавцы стали прятать товар, ожидая недоброго, а цыганки собрались в кучу вокруг пострадавшей, шумно говорили на своём языке и злобно посматривали в сторону мальчишек. Но некоторым из них стало страшновато при виде агрессивно настроенных сорванцов. Они ожидали развязки.

Всё это длилось не более десяти секунд. И когда эти десять секунд истекли, в собравшихся в кучу цыганок полетели камни, окатыши и гнутые гвозди из самострелов. То и дело женщины вскрикивали и пытались увернуться от летевших в них снарядов. Они жалостливо пытались вразумить нападавших, но всё было тщетно. Пацаны уменьшали огневую дистанцию путём сближения с противником, а заодно и увеличивали плотность огня. Гвозди и рябина летели женщинам в лица, а камни и окатыши — в бока бедных женщин. Мальчишкам в этом возрасте неведомы такие понятия, как милосердие, поэтому огонь становился всё прицельнее. В результате чего одна из женщин рухнула на землю после прямого попадания окатыша в лоб. Лицо её тут же залила кровь, и в стане пацанов этот факт вызвал безудержный восторг и новые залпы.

Цыганки же кинулись врассыпную. А полицейские, видя, что дело принимает кровавый характер, хотели было вмешаться, но тут между их голов прошуршал огромный обломок кирпича. И они решили сменить свой наблюдательный пункт на более безопасный и не вмешиваться в чужие разборки.

Когда женщины под градом метательных снарядов не выдержали и побежали, началось то страшное, что в солдатском просторечии называется резнёй. Мальчишки, опьянённые кровью, бросились преследовать бегущих цыганок, которых валили на землю и пинали. Некоторых, которых повалить не удавалось, они гнали к выходу. Повсюду слышались стоны, крики и мольбы о пощаде. Женский визг смешивался с победными воплями типа:

— Да здравствует порт!

— Мочи барыг!

— Вы у меня долго будете вспоминать свои чурмалаки!

Буратино перестал сражаться, он теперь только следил за избиением. Следил и чувствовал, как теряет контроль над своей армией. Последние цыганки из раненных и покалеченных спешили покинуть поле боя, хромая, плача и чертыхаясь. А на базаре, как в захваченном городе противника, царило беспредельное торжество победителей с долей мародёрства. Парочка хулиганов повалила молодую крестьянку на землю и из озорства задрали ей юбку до головы. Другие, несмотря на противодействие злобной старушки, тем не менее, отняли у неё гуся и тут же казнили его через отрывание головы. А затем, привязав обезглавленный труп птицы к шесту за лапы, стали носить его, как знамя, до тех пор, пока им на глаза не попался часовщик Иосиф. Как только мальчишки его увидели, он стали бить его гусем по голове, вопрошая при этом:

— А, ну, отвечай, иудей, за что вы Христа убили, гады?

Кто-то отнял корзину яиц у селянки, и тут же белые снаряды понеслись во все стороны рынка, оставляя жёлтые следы на одежде и головах ни в чём неповинных граждан. Буратино с трудом отыскал Чеснока в этом безграничном веселье и, оторвав его от прилавка с арбузами, где тот наслаждался отсутствием продавца, заорал ему:

— Рокко, хватит, пора кончать этот бардак. А то у нас неприятности будут. Одних яиц на цехин побили.

— Съешь лучше арбуз и дай ребятам насладиться победой, — отвечал Рокко, плюясь арбузными семечками.

— А где продавец? — спросил Буратино.

— Не знаю. После того, как я ему сказал, что с ним будет, как с гусём, он куда-то делся. Так что отдыхай спокойно, братан.

— Дурень! — обозвал его Буратино. — В полицейских сводках такой отдых именуется бунтом, а массовики-затейники такого отдыха попадают в чёрные списки.

— Понял, — тут же пришёл в себя Рокко, он отшвырнул половинку арбуза и заорал: — Уходим, пацаны! Эй, Чезаре, отдай человеку его пиджак и спрячь ножик. У тебя совсем, что ли, головы нету. Эй, вы, верните бабушке птицу. А вы, бабушка не злитесь так, а то лопните.

С этими словами он отнял у одного из пацанов «знамя» и, оторвав птицу от палки, вернул её старушке, которая была всё время рядом со своим гусём, даже когда этим гусём избивали иудея.

— Нате, бабушка, вашего гуся.

Но старушка, неотягощённая благодарностью спасителю птицы, врезала ему ею по спине и зло прошипела:

— Антихристы окаянные!

Но Рокко не обратил на это внимания, он снова переключился на Чезаре:

— Эй, Чезаре, верни шапочку часовщику, не надо ею в футбол играть. Ты что, меня не слышишь?

А тем временем разъярённая селянка подлетела к полицейским и затараторила:

— Вы что это, а? Меня по всему рынку как последнюю девку таскают, юбку аж до головы задирают, корзину с салом отняли, а вы стоите и смотрите?

— Глянь, как раскраснелась, — сказал один полицейский другому.

— Ага, — согласился другой, — видать, понравилось, дело-то молодое.

— Понравилось⁈ — завизжала молодка. — Я вам покажу, как понравилось. Вот пойду в околоток и напишу заявление, тогда вам понравится, как от начальства влетит.

— А ты писать-то умеешь? — усомнился первый.

— Не боись, грамотная.

— Интересно, а мужу грамотной понравится, если мы ему расскажем, чем посреди белого дня и посреди базара его грамотная жена со шпаной занимается? — как-то абстрактно вслух размышлял первый полицейский.

— Так они же мне насильно юбку задирали! — взвизгнула селянка. — Или у вас бельма повылазили и вы ни черта не видели?

— Видели, милая, всё видели, — заверил второй полицейский. — Красота неописуемая.

— И то, что ты не особо сильно сопротивлялась, тоже видели, — добавил первый.

— Да как же у вас языки ваши поганые…

— А что же тут поделаешь? — продолжал первый. — Натура своего просит, женское тело это, знаешь ли, штука тонкая. Вот так иной раз смотришь на порядочную женщину и нипочём о ней не подумаешь, что ей на рынке посреди белого дня со шпаной заголяться забавно.

— А каково мужу от такой жены? — горестно вздохнул второй.

— Чтобы вы поздыхали, паразиты. Тьфу на вас, на собак, — сказала селянка и ушла.

А к тому времени насилие и грабежи были прекращены отцами-командирами, и армия неспешно покидала разграбленный рынок, предварительно запасаясь всем необходимым, включая переносной лоток с папиросами, что были отняты у торговца вместе с картузом.

Так победно завершилась первая часть войны, а далее наших друзей ждали тяжёлые военные будни.

* * *

— Что это такое? — орал околоточный Стакани, размахивая руками перед носами двух своих подчинённых листом бумаги. — Что это такое, я вас спрашиваю?

— Не можем знать, — отвечал один из опрашиваемых.

— Ах, — не можете знать, — почему-то обрадовался околоточный, — ну, да ничего, вы у меня узнаете. А, ну, отвечать быстро, что было на рынке вчера?

— Ничего-с. Только шпана била цыганок.

— Шпана била цыганок? — переспросил офицер.

— Так точно. Да и то чтобы уж совсем била, камнями чуток покидались, да и из рогаток пострелялись. Шутковали ребята, да и среди цыганок пострадавших нету.

— Это что же такое получается? — понизив голос до шёпота, произнёс околоточный. — Это же получается несанкционированный погром национальных меньшинств.

— Никак нет, — испугался полицейский, тоже переходя на шёпот. — Не погром, так — ерунда-с, только одной цыганке по лбу и дали. Своими ногами ушла.

— Ерунда-с⁈ — заорал околоточный. — Несанкционированный погром национальных меньшинств — это, по-вашему, ерунда-с? А ты, милейший, знаешь, как прокуратура интерпретирует несанкционированный погром нацменов?

— Никак нет-с.

— Так знай, законники рассматривают это не иначе как волнения, а то и бунт. Надеюсь, вам известно, что такое волнения?

— Так точно-с, — хором отвечали полицейские, бледнея.

— А вот это что? — продолжал бесноваться околоточный, тряся бумажкой.

— Бумаги-с, — робко предположил один из подчинённых.

— А что это за бумаги, вам известно?

— Никак нет-с.

— А тогда я объясню. Это жалобы. Это двенадцать жалоб от ограбленных и избитых людей. Вот читаем, — околоточный уселся за стол и стал читать. — Я… ля-ля-ля… такая-то, такая-то, а вот нашёл «причём один из них повалил меня на землю и задрал мне юбку…» Хе-хе-хе, — тут околоточный засмеялся, — «…порвали мне подол и сказали, что у меня жирный зад. Хотя он у меня не жирный, а, напротив, худее прочих, какие есть. А сопляк этот ещё толстых задов не видел…» Ладно, это ерунда, — околоточный отбросил бумагу и начал читать следующую, — вот «…и отняли у меня сто дюжин первосортных яиц, и стали швырять ими в людей, причём несколько штук об меня и разбили…».

— Разрешите заметить, брешет, сволочь. Нипочём там сто дюжин не было. Дюжин десять, не более, — компетентно заметил один из полицейских.

— Врёт? Ладно, разберёмся, — околоточный отбросил и эту жалобу, — а вот жалуется часовщик: «…и этим умерщвлённым гусем, привязанным к палке, стали наносить мне сокрушительные удары в район моей черепной коробки. Один из ударов пришёлся мне в темя, а два — по затылочной части головы. А ещё один по шее в районе шестого позвонка, что привело меня к обострению мигрени и полному расстройству стула прямо на месте…» Я хочу вас спросить, остолопы, — прервал чтение Стакани, — вот вам понравится, если вас будут дубасить по вашим ослиным головам всякими дохлыми гусями?

— Никак нет-с, не понравится, — ответил один из полицейских.

— А тебе? — спросил офицер у напарника.

— Позволю заметить, дохлым гусём по башке никому не понравится.

— А почему же вы думаете, негодяи, что часовщику получать по башке пернатой птицей нравится? Вы думаете, раз часовщик, значит, делай с ним что хочешь? Хочешь гусём по башке, хочешь индюком по морде, так, что ли?

На этот логичный вопрос у полицейских ответа не было, и они сочли за благо промолчать.

— Читаем дальше, — продолжал околоточный, — так… так, вот «после чего хулиганы стали пинать мой головной убор, как будто это дрянь какая-то и денег совсем не стоит. В этом я вижу ущемление своих гражданских прав, потому нет такого закона: пинать национальные головные уборы. К тому же наш милостивый король своим законом даровал нам право исповедовать религию и носить любые головные уборы. А ещё эти хулиганы спёрли, сволочи, мои золотые часы вместе с золотой цепочкой общей стоимостью семь цехинов».

— Брешет-с, разрешите заметить, брешет, как собака. Какие такие, к чёрту, золотые часы, когда никаких часов при нём не было, — заявил полицейский. — Ни золотых, ни с кукушкой, ни песочных, даром, что часовщик.

— А цепочка? — спросил околоточный.

— Что же, врать не буду, цепочка с ним всегда была, он на ней ключи носит. Только эту цепочку с него можно снять исключительно со штанами, так как она в штаны вделана.

— А может, шпана её и порвала? — предположил Стакани.

— Невозможно-с, — уверенно заявил полицейский, — эту цепочку так просто не порвать. Точно такой цепочкой у нас в отделении кружка привязана к бачку с водой. Как эту кружку приковали, так её всего один раз спёрли, и то вместе с баком.

— Так что, получается, врёт часовщик? — спросил офицер.

— Так точно, врёт-с.

— Э-э, — Стакани махнул рукой на своих подчинённых, — вас послушать, так на рынке вчера ничего и не было, всё было как обычно.

— Особо ничего не было, — заявил один из полицейских, — я с утра не поленился зайти в приёмный покой больницы, проверить, много ли цыганок туда обращалось.

— Ну и что? Много?

— Никак нет-с, совсем даже мало, всего четыре, хотя камнями их лупили сильно. Я думал, будет хуже.

— Вот видишь, — снова начал заводиться синьор Стакани. — Пострадавшие всё-таки есть.

— Никак нет-с, пострадавшие отсутствуют.

— Ну, что ты такое, болван, говоришь? То есть пострадавшие, то нет, — возмутился Стакани. — Почему же нет пострадавших?

— Ввиду полной пьяности врача.

— В каком смысле, пьяности врача?

— В прямом, медсестра мне сказала, что доктор Барнолли пришёл на ночное дежурство сильно в духе. И когда в приёмный покой обратились цыганки, он предложил им сплясать канкан за две пачки аспирина. Прошу учесть, господин околоточный, что аспирин-то казённый.

— Вор, — констатировал околоточный, улыбаясь забавности ситуации. — Ну, и что дальше?

— Они, ясное дело, отказались ввиду полученных от булыжников травм. Тогда доктор повысил цену на пузырёк йода и пакет перевязочных материалов. Но пострадавшие опять отказались, сославшись на недомогание от прямого попадание камней в головы и тела. Тогда доктор попросил спеть «Очи чёрные», обещая аккомпанировать на гитаре, за которой хотел сходить домой. И если цыгане не хотят петь «Очи чёрные», пусть споют «У моей милашки есть меховой кармашек». Но пациентки отказались в третий раз. Тогда доктор разозлился и выписал им направление к патологоанатому и сказал, что если эти цыганки его ещё раз побеспокоят, то он сделает им трепанацию черепов без наркоза посредством штатива для капельниц. На том амбулаторное лечение и закончилось.

— Хе-хе, — засмеялся околоточный. — А доктор, я вижу, не дурак повеселиться. И песни любит. Я, кстати, тоже люблю «У моей милашки есть меховой кармашек».

— Мне тоже очень нравится, — сказал один из полицейских. — Особенно мне нравится припев ' А под юбкой, над ногой, есть кармашек меховой'. Меня от этих слов аж за душу берёт.

— Ну, ладно ты, лирик, — посуровел околоточный, — ты лучше думай, чтобы о вчерашнем происшествии наша, чёрт бы её драл, демократическая пресса не пронюхала. Вот дал Бог наказание, эту сволочную свободу слова.

— Позвольте доложить, ничего эта сволочная свобода слова не напишет, — произнёс один из подчинённых, усмехаясь.

— Это ещё почему? Весь город об этом знает, а значит, этот проныра Малавантози узнает тоже, — сказал офицер.

— Синьор Малавантози, может, и знает, только ничего написать пока не может.

— Говори толком, что ты мне тут загадки загадываешь.

— Дело в том, что ночью нас вызывали в бордель мамаши Трези урезонивать эту самую свободу слова в лице синьора Малавантози и журналиста Понто.

— Так-с, — радостно потёр руки околоточный, — а что же они натворили?

— Пришли в заведение пьяные вдрызг, наверное, репортаж писать. Для репортажа им потребовались три девки, причём девок они использовали не по назначению. И Малавантози, будучи пьян, ездил на синьоре Черитте верхом, а вовсе не писал репортаж.

— Черитте? — напряг память околоточный. — А, ну, да, знаю такую. А какой у неё зад! Это не зад, это поэзия какая-то.

— Так вот, этот Малавантози ездил на ней верхом, как на лошади, по всему борделю. Причём, сделал ей из лифчика уздечку.

— Уздечку из лифчика? — А он озорник, — восхитился Стакани, — хоть и интеллигент. Ну, и что дальше?

— Так вот, ездил он на ней абсолютно голый, и она была тоже голая. Причём, она не хотела быть лошадью, говорила, что уздечка её рот режет. А он принуждал её к этому и хлестал подтяжками. А когда мамаша Трези попыталась прекратить этот ипподром, он с криком «А, ну, оставь моего Росинанта, корова» лягнул её в живот, чем и столкнул с лестницы. В результате чего у мамаши Трези перелом руки.

— Как это хорошо, — обрадовался околоточный, вскакивая из-за стола. — Как это здорово!

— Извините, что интересуюсь, — заговорил полицейский, дежуривший ночью, — а что же хорошего в переломе руки мамаши Трези?

— Балда, это вовсе не хорошо, что уважаемой гражданке сломали руку, — пояснил Стакани. — А напротив, очень даже плохо. А хорошо то, что теперь мы прищучим этих мерзопакостных писак, этих поганых блюстителей гражданских свобод, чтоб их, собак, черви пожрали. О-о, сколько они попортили мне крови. Теперь мы им вкатим такой штраф, что мало не покажется.

— Штрафом не отделаются, — заявил подчинённый. — Они не только руку сломали, но ещё кое-что натворили.

— Отлично! Отлично! Что ещё?

— Во-первых, они заплатили только за одну девку, а пользовались тремя.

— Ну, это ерунда, — чуть-чуть расстроился Стакани. — А что-нибудь ещё есть?

— Так точно-с, есть. Мамаша, может быть, и не стала бы поднимать шум из-за своей сломанной руки. Но когда синьоры журналисты сказали, что у них больше нет денег, чтобы оплатить всех пользованных девок, она отправила человека за нами. Я сам не пошёл, а послал туда нашего молодого сотрудника Барталамео. Он, по его словам, нашёл синьоров журналистов в сильном подпитии и нижнем белье. И на его просьбу проследовать в участок ответили обидным смехом и киданием в него лифчика, он же уздечка. А на повторное требование следовать за ним редактор Малавантози выдернул у Барталамео перо из форменного головного убора и надругался над ним.

— Над кем? — не понял околоточный. — Над Барталамео?

— Никак нет-с, над пером.

— Что такое? Как он смел, скотина? — такой наглости синьор Стакани не ожидал даже от демократически настроенных журналистов. — Что они сделали с пером?

— Не решаюсь сказать, — замялся полицейский. — В рапорте Барталамео всё написано.

— А я тебе приказываю говорить.

— В общем, он это… того… значит, вставил перо в одно место своему Росинанту.

— В какое место? — холодея сердцем, спросил околоточный.

— Извините-с, — полицейский, понизив голос до шёпота, — но, как это ни прискорбно, он вставил ему перо в зад-с.

— Что такое? — на большее у сеньора Стакани не хватило сил, его глаза вылезли из орбит, околоточный был в прострации, его мозг не мог до конца осознать такого кощунства. Наконец он перевёл дух и задал ещё один вопрос, если быть честным, офицер надеялся, что его подчинённый ошибается, поэтому он переспросил: — Куда-куда он вставил?

— В зад-с своему Росинанту, — тихо повторил дежуривший ночью.

— Какому ещё Росинанту? — точно так же тихо переспросил офицер.

— Росинанту, она же публичная девка Черитта.

— Какой ужас! — выдохнул околоточный. — До какой же глубины надо пасть, чтобы вытворять такое? Что толкнуло человека на такую низость?

— Полагаю, что водка, смешанная с шампанским, — предположил полицейский.

— Молчи, дурак, — устало произнёс Стакани, садясь в своё кресло. — Какая ещё водка? Я не об этом, я ведь тоже употребляю водку с шампанским. И что?

— Что?

— Да ничего. Вы когда-нибудь слышали, чтобы я вставлял перья из форменного головного убора в зады непотребных девок?

— Никогда, ваше благородие.

— Бывало, конечно, всякое, что греха таить, вставлял всякие предметы, иногда, знаете ли, так раскуражишься… Но чтобы перья от обмундирования Никогда! Лучше пулю в висок, чем такая подлость.

— Упаси вас Бог, господин околоточный, зачем же пулю? Как же мы без вас? Не дай Бог, на ваше место пришлют какого-нибудь дуболома из образованных, — взмолились полицейские.

— А всё почему? — не слыша подчинённых, продолжал Стакани. — А потому, что я патриот! Гражданин! И даже офицер, хотя бы и полицейской службы.

— Уж нам известно, вы честнейший человек, — продолжали подчинённые.

— И вот гляжу я на ваши морды, — офицер поглядел в глаза подчинённых, — и думаю: вот откуда в людях такой нигилизм?

— Такой, простите, не понял, что?

— Такое презрение к святыням? Это же надо? Перо от форменного головного убора и зад кому? Непотребной девке. Фу, ты, какая гадость.

— Так точно-с, гадость.

— Вот оно! Вот с этого и начинается политическая деградация интеллигенции. Сначала правозащитные всякие акции, статейки в вонючих газетёнках, дальше больше: перья в задах у проституток. А потом, глядишь, и социалистические лозунги замаячили: а может, и бомбы в кареты градоначальников полетели.

— Так точно-с, полный бунт получается.

— А где они сейчас, эти выродки?

— Как положено, в камере, все трое.

— А третий кто? — удивился околоточный.

— Так Росинант и третий.

— А её-то зачем взяли?

— А вдруг она тоже… в смысле того… способствовала. Вдруг неблагонадёжная.

— Способствовала чему? — не понял офицер.

— Ну, вставлению этих, как его… перьев.

— Дурак ты, братец, — околоточный даже улыбнулся. — Эта девица самая что ни на есть благонадёжная. У неё, кроме пикантных развлечений да денег, и мыслей в голове других-то нету. Отпусти её немедля, только сними показания как положено.

— Уже снял-с, только вот с отпусканием загвоздочка выходит.

— Что, опять ключи от камер потеряли? — околоточный уже хотел разок врезать подчинённому, так как это был уже третий случай потери ключей от мест содержания заключённых.

— Никак нет-с, ключи на месте, только вот девка, простите, в своей рабочей одежде доставлена, то есть в перчатках до локтей и туфлях.

— Она голая, что ли?

— Абсолютно, перо-то мы из неё уже вытащили.

— А как же вы её в таком виде конвоировали к месту заключения?

— А так и конвоировали всех троих.

— Что, и синьоры демократы тоже голые?

— Никак нет, синьор редактор в кальсонах и штиблетах, а синьор журналист Понто в майке, шляпе и нательном кресте.

— Идиоты, зла на вас не хватает, — устало сказал синьор околоточный. — Ладно, беги в бордель за одеждой для мадмуазель Расин… тьфу, ты, чёрт, мадмуазель Черитты.

Сказав это, синьор околоточный взял ключи и пошёл в камеру к синьоре, так незаслуженно пострадавшей на производстве. Чтобы поддержать, так сказать, эту приятную во всех отношениях девушку в трудную минуту. Морально, конечно, поддержать, пока не принесли одежду.

Но всего этого ни Пиноккио, ни его храбрые солдаты не знали. Они отдыхали от сражения на пляже после школы. Легенды о битвах, в которых участвовали эти маленькие ветераны, облетели весь город. И масса других мальчишек из порта да из города вертелась тут же в надежде поучаствовать ещё хоть в одном сражении. Все хотели поучаствовать, чтобы потом, лежа на песке и пуская папиросный дым в небо, рассказывать многочисленным слушателям истории типа:

— Да, это дело было горячее, чёрт меня дери. После того, как мы смели авангард неприятеля и сбросили его в море, на рынке нас встретили главные силы. Это, скажу я вам, было зрелище. Это вам не хухры-мухры, чёрт меня дери. Мне не повезло, я попал в отряд Рокко. Да-да, в тот самый отряд, на который обрушились главные силы врага. Эти мигеры рвали людей на части одним ударом когтистой лапы. Некоторые ребята, что греха таить, струхнули, но я их не виню. Будь я не таким закалённым, я бы и сам испугался этих чудовищ, но я решил, лучше умру на месте, чем побегу. И когда моя жизнь была уже на волоске, передовые части самого Буратино врубились им в тыл. Ещё пару минут, и я бы с вами не разговаривал. Да и не знаю я, кто бы остался жив из отряда Рокко, не подоспей так вовремя Буратино.

— А что дальше? — спрашивали слушатели, широко раскрыв глаза и чуть не повизгивая от восторга.

— Дальше — как обычно. Только я успел пробиться к их предводительнице и сразить её одним ударом, как Буратино и его ребята опрокинули их знаменосца. Тут-то враг и дрогнул, только тут я понял, что мы побеждаем.

— Неужто и сам синьор Буратино дрался? — восхищались слушатели.

— Дрался ли синьор Буратино? — спрашивал ветеран, и в его взгляде светилось снисхождение к этим гражданским тупицам. — Он дрался в первых рядах, у него что ни удар, то труп. Я же вам говорю, это же он свалил знаменосца.

— А Рокко?

— Храбрее человека я не видел, больше сказать нечего.

— Ну, вот дрогнул враг, побежал, а что потом? — не унимались слушатели.

— Потом? — усмешка трогала губы старого солдата. — Потом, известно что, победа. А победа, брат, скажу я тебе, сладкая штука. На поле боя солдат может брать что хочет, хоть яиц целую корзину бери, хоть гусей, а хочешь и девку какую повали да задери ей юбку.

— А ты кому-нибудь задирал?

— Было дело, раз пять-шесть, — врал рассказчик. — Но на всё это мало времени, синьор Буратино, он знаешь какой!

— Какой?

— Очень он щепетильный насчёт мирного населения. При нём мирного обидеть никому нельзя.

— И даже Рокко Чесноку нельзя?

— А Рокко в первую очередь, он же пример для других. Вот они вдвоём и ходят по полю боя: у кого гуся отнимут — мирным отдадут, а где и молодку с земли поднимут, юбку её расправят и извинятся ещё. Так-то, брат.

— Да, — почесали голову слушатели. — А если ещё где-нибудь биться будете, может, нас возьмёте?

— Ну, что я тебе, брат, сказать могу. Во-первых, сегодня Рокко с небольшим отрядом был в разведке, противника нигде не обнаружил. А во-вторых, вдруг вы меня подведёте? Нет, конечно, вы ребята не промах, я вас не первый год знаю. Но поймите и нас, мы кого попало брать тоже не будем.

— Да это понятно, — заискивали просители. — Но ты-то, брат, знаешь нас не первый год, мы не какие-нибудь меньжовки, уж ты попроси Рокко, пусть зачислит нас, мы не подкачаем.

— Ладно, брат, поговорю я с Рокко. Да только вы, ребятки, меня потом не подводите, надо будет помереть — так помрите на месте.

— Это уж как водится, за нами не станет.

Вот такие или приблизительно такие разговоры велись на пляже и в городе. В общем, все участники битвы в один день стали людьми уважаемыми.

Но Буратино, да и Рокко тоже были далеки от успокоения и почивания на лаврах, мальчишки напряглись и ждали ответного удара. В том, что он проследует, пацаны не сомневались ни секунды. Но каков он будет, им приходилось только догадываться. Буратино чуть ли не каждый час отправлял лазутчиков в цыганский район. И те возвращались с тревожными вестями.

— Ну, что? — спросил Пиноккио у разведчиков.

— Суетятся, — отвечали те.

— Сильно суетятся?

— Неслабо, бегают от дома к дому толпами, орут, ругаются.

— А о чём ругаются?

— Да разве их разберёшь, они же не по-нашему ругаются, — сказал один из разведчиков.

— А я вот кое-что разобрал, — заметил другой.

— Ну, и что же?

— Ну, не особо много, — замялся пацан, — только «Рокко Чеснок» да не то «бурмалак», не то «чурмалак».

— А ты, болван, всякую гадость слушаешь, а не то, что надо. А эти заразы всё не уймутся. Ну да ничего, ещё не вечер, мы им ещё наваляем, — пробурчал Рокко.

Но ни храбрость Рокко, ни нескончаемые разведки не успокаивали Буратино.

— Что же они замышляют? — беспокойно спрашивал он, ходя туда-сюда.

Так прошло два дня. Ничего не изменилось. И только на третий день шесть цыганок появились на рынке, но Рокко с несколькими ребятами тут же выдворили их за ограду базара. Тут-то всё и началось. На следующий день в порту, недалеко от места сбора портовой шпаны, появились две коляски пижонского вида. Коляски были недешёвыми и сами по себе, а навешенные на них колокольчики, бубенчики и всякие дурацкие талисманчики явно увеличивали их стоимость. Мало того, в коляски были запряжены такие кони, что это даже и не кони, а настоящий пожар. Дикие, шальные, злые и такие красивые животные, что голова от них кругом. На козлах обоих колясок сидели чернявые белозубые парни в ярко-красных рубахах, да хромовых сапогах. А за голенищами сапог наборными рукоятками ножи торчат. А чёрные глаза молодых кучеров и так черны, как души у душегубов.

Повскакивали портовые пацаны с земли, да ящиков, на которых отдыхали. И стали глядеть, как приближаются к ним коляски. И жутковато стало многим от красоты, лихости и удали, с которой коляски неслись по пирсам, пугая чаек и пьяниц. И потянулись шпанские руки в карманы, и стали сжимать там кто заточку, кто свинчатку, а кто и кастет самодельный. Насторожились ребята таким гостям.

И даже Буратино не избежал некоторого душевного волнения и тоже взялся за заточку. А вот Рокко было всё нипочём, не боялся он никого. Он вышел на несколько шагов вперёд и, презрительно оттопыривая нижнюю губу, сплюнул навстречу едущим и не менее презрительно сказал:

— Едут, парламентёры.

— Надеюсь, эти парламентёры из обрезов палить не будут, — произнёс Пиноккио.

Коляски лихо подкатили и не менее лихо затормозили невдалеке от мальчишек. Из первой появилась сначала тяжёлая сучковатая палка, покрытая лаком и серебром, которую сжимали пальцы в тяжёлых перстнях с рубинами. Вслед за ней на землю встал ярко начищенный лакированный сапог, а уж потом появился и весь человек. Это был немолодой, но достаточно ещё крепкий синьор в чёрном сюртуке до колен и широкополой шляпе. Лицо у него было в кучерявой бороде, а в ухе поблёскивало золотом кольцо.

— А побрякушек на себя навешал побольше, чем какая баба, — нагло и достаточно громко заявил Рокко и добавил с презрением: — Клоун.

— Тихо ты, — толкнул его в бок Пиноккио, — это же парламентёр, услышит ещё.

— Да хрен с ним, пусть слышит, — упрямствовал дружок, который не собирался проявлять ни малейшего уважения к приехавшему.

А богатый синьор подошёл ближе к ребятам и поздоровался:

— Здравствуйте, синьоры шпанцы.

— Добрый день, — вежливо ответил Буратино.

— Здрасьте, давненько вас не видели, — нагло буркнул Рокко.

За спиной у богатого встал высокий кучер лет двадцати, который, в отличие от седобородого, всячески демонстрировал неприязнь к ребятам, смотрел волком и раздувал ноздри. А сам седобородый спросил, обращаясь к Чесноку:

— А не ты ли, парень, тот самый Рокко Чеснок, о котором так много говорят наши женщины?

— Я, может быть, и Рокко Чеснок, а вот кто ты такой, пока неизвестно. А вежливые люди сами сначала представляются, а потом имена спрашивают, — продолжал наглеть Рокко.

— Я ему сейчас башку расколю, — вспыхнул молодой цыган, но старший только взглянул в его сторону, и тот сразу успокоился.

— Меня зовут Николай, — продолжал седобородый, пальцем коснувшись шляпы из вежливости, — а тебя как, парень? — он взглянул на Буратино.

— Буратино, — сухо представился наш герой. — Позвольте полюбопытствовать, синьор Николай, что вас привело в наши края, вижу я, что вы тут не частый гость?

— Честно говоря, я тут гость не частый, а пришёл я сюда к вам погутарить о делах наших скорбных, об обидах и обиженных, о бабьей глупости и мужской чести.

— Ну, что ж, говорите, что хотите нам сказать, а мы ответим вам как сможем.

— Между нами и вами, — начал синьор Николай, — никогда не было никаких кикозов, мы уважали портовых пацанов, но всё изменилось. Наши женщины боятся ходить на работу, они говорят, что Рокко Чеснок — страшный человек, бьёт их. Наши мужчины готовы взяться за ножи, и я понимаю их, никакому мужчине не понравится, если кто-то будет бить его жену, кроме него.

— Я разделяю их чувства, — неожиданно заявил Буратино. — Я их прекрасно понимаю, но если с портовыми пацанами не считаются, почему портовые пацаны должны сочувствовать чьим-то мужьям.

— О чём ты говоришь, Буратино? — спросил синьор Николай, хотя по его глазам было ясно, что он прекрасно понимает, о чём речь.

— Ваша цыганка обманула меня на восемьдесят шесть сольдо, — произнёс Буратино и почувствовал, что ему стыдно в этом признаваться.

— Кто же тебе виноват, если ты такой дурак? — оскалил зубы в едкой усмешке молодой цыган.

— А кто вам виноват, что ваших баб бьют и калечат? — парировал Чеснок.

— Что, сопляк, нож в брюхо захотел? — зло спросил молодой цыган у Рокко.

— А как насчёт булыжником в рыло? А то смотри, и ножа достать не успеешь, — нагло ухмыльнулся Чеснок.

Цыгане, что приехали во второй коляске, приблизились с явной готовностью кинуться в драку. Портовые тоже, как по команде, подоставали ножи и цепи и стали потихоньку подбирать камни с земли. Цыгане были, конечно, старше и сильнее, но пацанов было больше и некоторые из них заняли удобные позиции на ящиках, приготовив рогатки с окатышами и камни. Да и что не говори, отчаянные это были ребята, тем более что их предводители демонстрировали такую уверенность, которая больше смахивала на вызывающую наглость.

Ситуация накалялась на глазах, но мудрый седобородый цыган сказал что-то достаточно резкое на своём языке, и его соплеменники сразу поутихли.

— Не надо, — продолжал он, уже обращаясь к мальчишкам, — не надо начинать свару, если мы можем обойтись без крови, давайте попробуем обойтись.

— А мы крови не боимся, — заявил Чеснок.

— Знаю. Молодость и глупость ни греха, ни крови не боятся. Я сам был такой, поэтому приехал сюда лично, а не прислал своего сына с друзьями.

— И зря, отец, — сказал молодой цыган.

— Молчи, скажешь, когда спросят, — произнёс синьор Николай. — Наглец, ещё ставит под сомнения мои решения. Вот и я такой был. Холодной мысли не было, один огонь души. В общем, синьоры шпана, говорю я вам как людям, давайте заключим мир и забудем всё, что было.

— Я пожму вашу руку, синьор Николай, и мы закончим войну уже сегодня, завтра ваши женщины вернутся в порт и на базар и ни один из портовых пацанов даже плохо не взглянет в их сторону, но только после того, как Аграфена или ещё кто из цыган вернут мне мои деньги. Мои восемьдесят шесть сольдо.

— Сынок, так нельзя, — укоризненно произнёс седобородый. — Ты требуешь невозможного. Мой народ будет смеяться надо мной, если я соглашусь, ведь мне и так было нелегко успокоить мужчин, они хотели крови.

— Вы уже слышали, синьор Николай, что сказал мой друг. Я повторю: мы не боимся крови, — твёрдо сказал Буратино.

— И смерти? — спросил цыган абсолютно серьёзно.

— И смерти, — ответил Буратино, немного помедлив.

— Неужто ты готов умереть за восемьдесят шесть сольдо? — спросил синьор Николай.

— Знаете, далеко на востоке живут люди, они придумали себе кодекс. Этот кодекс называется Бусидо. Так вот, первая запись этого кодекса звучит примерно так: «Предпочти смерть потере лица». В данном случае, синьор Николай, речь идёт не о деньгах, речь идёт о моём лице.

— Честь — это та вещь, за которую можно умереть, — согласился цыган, — тут, конечно, говорить не о чем. И раз так, то мне вам нечего больше предложить, синьоры шпана. Я считаю, что кровь если и прольётся, то прольётся не по моей вине.

С этими словами старый цыган повернулся и пошёл к коляске, а остальные последовали за ним. У Буратино было тяжело на душе, он смотрел вслед уходившим цыганам, и страх касался его сердца, но вида он, конечно, не показывал.

— Здорово ты ему про честь ввернул, — восхитился Рокко, — старому и крыть было нечем.

— Рокко, а тебе и вправду никогда страшно не бывает? — спросил у него Пиноккио.

— Может, и бывает, — ответил дружок, — только во мне злости дюже много, она, наверное, весь страх убивает. Кстати, а что это за народ с востока, который кодекс придумал?

— Японцы, а жили по этому кодексу самураи — воины ихние.

— Чудесные названия, честное слово. А у нас тоже есть люди чести, они тоже самураи, получается?

— Наверное, только европейские, — ответил Буратино. — Давай-ка, Рокко, лучше не про самураев говорить, а готовиться будем. Веселье, кажется, будет большое.

Глава 5

Аустерлиц

На следующий день перед последним уроком, когда перемена должна была вот-вот закончиться, на школьный двор влетел мальчишка с широко вытаращенными глазами и закричал:

— Эй, пацаны, где Буратино или Рокко? Дело срочное.

И Рокко, и сам Буратино были тут. И, увидев их, пацан подлетел к ним и, не переводя дух, затараторил:

— Синьор Буратино, Рокко! Цыганки!..

— Где цыганки? — спросил Чеснок.

— В порту, их там штук тридцать… Наглые такие, руки в боки, по пирсам ходят и говорят, что плевали они на Рокко Чеснока, говорят, что он чурмалак.

— Вот вороны, — разозлился Чеснок, — опять хотят в море искупаться.

— Говоришь, наглеют? — задумчиво спросил Буратино.

— Наглые, ужас какие. А Аграфена наглеет больше всех.

— Аграфена? Ты хорошо её рассмотрел, может быть, это не она?

— Да что же я эту крысу жирную не узнаю, что ли? Она это.

— Мочим барыг? — улыбаясь, потирал руки Чеснок.

— Мочим, — поддержали почти все присутствующие пацаны. — Ура!

Только Буратино не кричал и не радовался, не нравилась ему такая открытая демонстрация пренебрежения к портовым пацанам. Крылся в этом какой-то подвох, а вот какой, Буратино мог только догадываться.

— Ну, что, Буратино? — толкнул Чеснок друга. — Командуй. Сбросим ворон в море. Скоро нам придётся брать с этих немытых деньги за купание.

— Да, — Пиноккио продолжал о чём-то думать, — придётся идти в порт, хотя я хотел сходить на историю. Но дело есть дело. Рокко, пошли кого-нибудь из пацанов, которые не учатся в гимназии.

— Считай сделано, — ответил дружок.

— А вы, пацаны, — Пиноккио обратился к учащимся, — кто хочет отвлечься?

— Мы.

— Мы.

— Я.

— Кто же не хочет, — доносилось отовсюду.

— Мы с тобою, синьор Буратино.

— Уж проучим этих барыг не хуже, чем в первый раз.

Пиноккио обвёл взглядом ребят и остался доволен боевым духом, царившем среди пацанов. Все были готовы повеселиться, все просто рвались в бой.

— Ладно, ребята, пошли в порт.

Очень многие пацаны покинули стены гимназии, чтобы идти мочить барыг. Учителя из окон с удивлением наблюдали, как, не слыша звонка, а скорее даже презрев его, ученики целыми классами уходили из гимназии. С весельем и гиканьем почти сто человек сорванцов пришли в порт, где их поджидали ещё пара десятков.

— Видал сколько! — восхищённо произнёс Рокко. — Уважают тебя, Буратино.

— Нас, Рокко. Нас уважают. А ты послал кого-нибудь посмотреть, где цыганки?

— Послал, разведчики скоро вернутся.

И те вправду скоро вернулись и доложили:

— На пирсах они, — сказали пацаны. — Не знаем, что они там делают, наркотой там не поторгуешь, там ведь только докеры.

— А много их? — спросил Рокко.

— Штук тридцать, — отвечали ребята.

— Что-то мне всё это не нравится, — задумчиво прищуривался Буратино, как бы пытаясь увидеть будущее.

— Да брось ты. Чего там. Сейчас поскидываем их в море — да и все дела. Повеселимся похлеще, чем в прошлый раз, — сказал Рокко.

— Ладно, только торопиться не будем, подойдём потихоньку.

И пацаны выступили. Шли они, шумно хвалясь и смеясь, по пирсам, пока вдалеке не показались цыганки. Цыганки стояли кучками, о чём-то болтали между собой и, казалось, даже внимания не обращали на толпу пацанов, приближавшихся к ним. Справа от цыганок было море, слева сплошная стена складов. Между морем и складами только узкоколейка для маневрового паровоза да цыганки на ней. А кругом больше никого, даже докеров не видно.

— Пусто как-то, — продолжал жаловаться Буратино. — Что-то здесь не так.

— Да брось ты, Буратино, сейчас мы их искупаем — и дело с концом, — успокаивал его дружок.

— Нет, — твёрдо сказал Пиноккио и, подняв руку, громко крикнул. — Стой, пацаны.

Мальчишки послушно остановились, ожидая новых приказаний. Они вопросительно глядели на своего командира, а тот, в свою очередь, глядел на цыганок. Хулиганов и женщин разделяло двести метров. И после того, что было на базаре, не могли женщины не бояться пацанов, а они не боялись.

— Ну, что, двинулись дальше, — торопил Чеснок, — а то боевой дух падает.

И тут из-за склада неожиданно появилась цыганская лошадь. На ней сидел мужчина, потом ещё один всадник и ещё. Они выезжали из-за склада не спеша и становились в ряд, отделяя женщин от портовых пацанов сплошной линией лошадиных голов. Мальчишки опешили, только Рокко Чеснок сохранял присутствие духа.

— Ишь ты, глянь на них, кавалерия да и только. Ну, да ничего, колбасы конской поедим.

— Этого я и боялся, — произнёс Пиноккио, сосчитав противника. — Двадцать семь человек — нам не чета, все парни взрослые.

— Ерунда, будем биться — осилим, — сказал Рокко.

— Если не побежим, — заметил Буратино.

А мальчишки поутихли, не слышалось больше ни бахвальства, ни бахвальских песен, они смотрели на цыган, а цыгане смотрели на них. И не просто смотрели, а скалились, вертелись в сёдлах да поигрывали кто плетью, а кто цепью, а кто просто дубиной. И все нарядные, как на праздник.

— Не боись, пацаны, — орал Рокко, прохаживаясь среди мальчишек. — Их и есть-то всего ничего. Мы их вместе с их лошадями и бабами в море потопим. Камней и окатышей всем хватает?

И в это мгновенье один из цыган звонко гикнул, пришпорил коня и сначала медленно, а потом всё быстрее поехал в сторону мальчишек. Остальные двинулись за ним, набирая скорость. Не прошло и трёх секунд, как сплошная стена из лошадей и людей бешено неслась на противника с визгом и гиканьем.

— Не боись, пацаны! — орал Рокко, выходя в первый ряд и готовя рогатку.

«А он и вправду не боится», — подумал Буратино. И это была его последняя чёткая мысль, мелькнувшая в голове, до самого конца боя. Дальше был только сумбур, стыд и страх в душе нашего героя.

Неизвестно, как вообще сложилось бы это сражение и кто бы вышел победителем, не заори среди пацанов кто-то: «Потопчут, ой, потопчут!» И не подхвати эти слова звонкий и пронизанный страхом голос другого мальчишки: «До смерти затопчут!». А стена лошадей неслась во весь опор, и уже были видны яростные оскалы седоков.

— Тикаем, пацаны, — закричал кто-то.

— Куда тикаем, гады! — заорал Рокко. — Кто побежит, сам убью. Мочи барыг!

С этими словами он выстрелил из рогатки. Выстрел оказался удачным, тяжёлый окатыш рассёк верхнюю губу надвое ближайшему кавалеристу, раскрошил пару зубов и опрокинул его с лошади. Он брякнулся в пыль. Ещё кто-то стрелял из рогатки, ещё кто-то кидал камни и ещё один цыган полетел с лошади. Буратино тоже кинул оба своих камня, но в цель не попал.

Может быть, всё сложилось бы по-другому, но когда первый враг, сражённый окатышем Рокко, летел на землю, половина армии Буратино уже разбегалась. Потом всё смешалось. Широкая лошадиная грудь опрокинула мальчишку, что стоял правее Пиноккио, задние ноги лошади задели его и откинули назад, как тяжёлую от воды тряпку. А над нашим героем взвизгнула нагайка, несильно шлёпнула по штанам, и всё скрыла, летевшая по пятам лошадей, пыль. Кто-то кричал, кто-то визжал от боли и страха, а Буратино не мог разобраться, что происходит вокруг. В облаках непроглядной пыли он метался из стороны в сторону, налетая на своих сторонников либо на лошадей. Один раз из пыли на него вылетел огромный, как скала, и тёмный, как демон, всадник. Как у Буратино хватило проворства увернуться, парень и сам не понимал. А всадник исчез в пыли точно так же, как и появился.

Пиноккио, продолжая метаться в клубах пыли, споткнулся об своего сподвижника, лежащего безмолвно лицом вниз. Но тут же вскочил, чтобы получить хлёсткий удар нагайкой по спине. В конец нагайки был вплетён свинец, который легко рассёк рубаху и кожу. Боль была такая, что кричать даже было невмоготу. Пиноккио оглянулся и каким-то чудом увернулся от второго удара. Но этот всадник не исчез, как первый, а напротив, не удовлетворившись промахом, он припустил за мальчишкой, в третий раз занося плётку. Цыган бешено орал что-то непонятное, и от этого крика страх у Пиноккио перерос в ужас. Буратино бросился бежать, и вдруг земля перед ним кончилась и он едва затормозил, чтобы не сорваться в грязную портовую воду. Но лошадь, летевшая сзади, так быстро затормозить не могла, хотя цыган и предпринимал все усилия для этого. Буратино остановился на самом краю, замахал руками, удерживая равновесие и, удержавшись, повернулся лицом к врагу. Лошадь замахать руками при всём своём желании не могла и поэтому по инерции она врезалась в мальчишку, столкнув его с пирса, и сама же полетела следом вместе с седоком.

Пиноккио ощутил мерзкий вкус грязной воды во рту, а когда всплыл, то увидел голову лошади над водой, которая бешено ржала от страха. Рядом плавал всадник, который пытался её успокоить и одновременно вытащить ногу из стремени. Злость почти ослепила нашего героя. За грязную воду во рту, за боль в спине, за позор поражения кто-то должен был ответить. Как-то сама собой нащупалась заточка, как-то сама собой рука сжала её и… За позор поражения ответила ни в чём неповинная лошадь. Бедное животное заржало ещё сильнее и испуганнее. Она стала биться в воде и делать конвульсивные движения с такой интенсивностью, что цыган оставил свои попытки успокоить животное и отплыл от него подальше. Но Буратино всего этого не видел, он поплыл вдоль пирса, уплывая от места позора и горечи.

Если бы вода была бы чистой, то нетрудно было бы заметить, что она потемнела вокруг лошади, а цыган, всё ещё плававший вокруг, и не подозревал, что из круглого лошадиного бока торчит рукоять заточки.

…Блестящий Красс повёл легионы в Парфию, он хотел расширить границы великого Рима и вернуться туда триумфатором. Ему это было необходимо для усиления своего политического влияния, а было ли это необходимо его легионерам — не знаю. А вот что точно было нужно его легионерам, так это умереть в Парфии, а ведь они умерли там под ударом тяжёлой парфянской конницы. Лучшие легионы Рима не выдержали фронтальной атаки тяжеловооружённых парфянских всадников. Красс погиб в бою, а любезные парфяне послали его голову в Рим, чтобы в следующий раз амбициозные римляне не пытались усилить своё политическое влияние за парфянский счёт.

— К чему эта аналогия? — спрашиваете вы. — Причём здесь Красс?

— Да ни при чём, — отвечаю я. — Глупо было бы сравнивать друга Помпея, соратника Цезаря, врага Гракхов, и победителя Спартака Красса с нашим деревянным мальчишкой. Да больно уж случаи похожи.

После Гросегерсдорфа король Пруссии Фридрих Великий был сильно расстроен, поражение было весьма ощутимым. Мало того, он так устал, что лёг на землю прямо там, где стоял. А стоял он рядом с лужей. Проходивший мимо него старый гренадёр заметил королю:

— Эй, Фриц, ты валяешься прямо в луже.

— Тут мне и место, — отвечал великий полководец.

Буратино после сражения на пирсе чувствовал себя не намного лучше, чем Фридрих. Пиноккио лежал на ящиках. На спине он лежать не мог, удар нагайкой был настолько сильный, что рассёк кожу до кости, и она ещё кровоточила. Буратино и несколько его соратников прятались за складами, а вид соратников говорил о том, что они тоже были в сражении. У кого голова обвязана, у кого кровь на рукаве, а кто и не пострадал, но всё равно выглядит неважно. Только один Рокко был по-прежнему блестящ, как всегда, нагл и готов драться снова.

— А вы, пацаны, скажу я вам, бегаете неслабо, — ухмылялся он. — Некоторых из вас цыгане даже на лошадях догнать не могли.

— Так все побежали, — объясняли пацаны.

— Найти бы того, кто крикнул: «Потопчут!». Убил бы гада, — почёсывая больной бок, произнёс парень по имени Джеронимо.

— Ничего, найдём, — пообещал Рокко.

— Сколько народу в больницу попало? — спросил Пиноккио.

— Восемь, — ответил Чеснок. — Тебе бы тоже не мешало бы обратиться к врачу.

— Нет, у меня дел слишком много, просто ужас как много дел, — отвечал Пиноккио тоном, что многие мальчишки напряглись. — Мне теперь с этими барыгами рассчитаться надо.

Пацаны с опаской покосились на своего предводителя, опасаясь не повредился ли он в уме. А Рокко Чеснок обрадовался:

— Значит, биться будем?

— Биться не будем, — сказал Пиноккио, — будем убивать. Ты, Рокко, пошли кого-нибудь в больницу узнать, не умер ли кто из ребят.

— Уже послал, — ответил Чеснок.

— А цыгане всё ещё по пирсу разъезжают, — произнёс Джеронимо, — ещё ловят пацанов.

— Ничего, — отвечал Пиноккио, — они нам за всё ответят. Мы им этого не простим.

— Ни в жисть, — поклялся Рокко. — Зуб даю, они ответят!

Все присутствующие поддержали его, но спросили:

— Нас мало, всего десять человек, как же мы будем мстить?

— Изменим тактику, — отвечал Буратино. — Если мы не можем победить в открытом бою при свете дня, будем побеждать ночью.

— А это как? — интересовались пацаны.

— Узнаете, всему своё время.

Тут среди ребят появился ни кто иной, как Лука Крючок. Он был возбуждён, его глаза горели, а речь была сбивчива:

— Ой, братцы, ой, что творится в городе.

— Ну и что там творится? — спросил Рокко.

— Полицейские арестовали четверых цыган.

— Это хорошо, — заметил Чеснок.

— И пацанов ваших портовых тоже.

— Это плохо.

— А цыган арестовали вместе с лошадьми.

— Это хорошо.

— А матери ваших раненых в больнице в истерике убиваются.

— Это плохо.

— А ещё матери раненых говорят, что полиция ничего не делала, когда цыгане их кровинушек убивали.

— А вот это очень хорошо, — сказал Рокко. Это нам большой плюс.

— Плохо это, — сказал Буратино, вставая с ящиков, — очень плохо, полиция нам без надобности.

— Точно, — подтвердил Лука, — кто-то сказал, что синьор Буратино и Рокко зачинщики всего этого. И вас теперь ищет полиция.

— Начинается, — угрюмо произнёс Пиноккио.

— Да уж, — посуровел и Рокко.

— А в городе переполох, даже торговцы с рынка разбежались. Думают, что их опять громить будут, — продолжал Крючок.

— Я всё понял, — перебил его Буратино, — надо ложиться на дно.

— А где заляжем? — спросил Рокко.

Буратино не ответил, он только сделал знак другу: «Не волнуйся, я знаю где». А вслух добавил:

— Лука, не в службу, а в дружбу, слетай на рынок и купи нам еды.

— Ну, да, откуда же еда на рынке, когда её никто не продаёт, — заметил Крючок, — я лучше в лавку сбегаю.

— Вот тебе пять сольдо, — сказал Буратино и, уже обращаясь к соратникам, добавил: — А вы, ребята, давайте по домам и ведите себя тихо, но слушайте и смотрите, что и где происходит.

Это были последние распоряжения, отданные командиром на этом этапе войны.

Глава 6

Суровые будни войны

Рокко и Буратино отправились в сарайчик на берегу моря, где отдыхали и залечивали раны. Лука приносил им пищу и свежие новости: «Сегодня всех цыган и всех пацанов полицейские отпустили». Или: «А сегодня из больницы выписали четырёх пацанов, а четверо ещё полежат, а на базаре снова Аграфена появилась, наглая такая, ухмыляется»; «А в порту пацаны лошадь дохлую видели, плавает у пирсов, её волною о сваи бьёт, а из бока заточка торчит, а седло с неё сняли, наверное, хозяин».

— Ну да⁈ — восхитился Рокко. — Неужто кто-то лошадь цыганскую убил?

— Я убил, — коротко признался Пиноккио.

— Ну ты, брат, молодец, — похвалил Чеснок.

— Точно молодец, — подхватил Крючок, — а как же ты лошадь в море скинул?

— Это не я её скинул, а она меня.

— И ты её за это прикончил? А как? — спрашивал Рокко.

— Это я вам потом расскажу. Так ты, Лука, говоришь, что Аграфена ходит по рынку с видом победителя?

— А-то ж, ходит, зараза, только семечки поплёвывает.

— Плюёт, говоришь? — Буратино прищурился, и был в его прищуре огонёк недобрый. — А скажи-ка мне, Лука, давно ли ты наших разлюбезных братцев видел?

— Так недавно и видел, вчерась ещё, про вас же и спрашивали.

— А не поленись-ка, дружище, сбегай за ними да приведи сюда.

— Я мигом, — пообещал Лука.

За миг он, конечно, не обернулся, но уже через полтора часа Серджо и Фернандо были у моря.

— Ох, синьор Буратино, — обрадовались братцы, увидев мальчишку, — как мы за вас переживали, как волновались, — сказал Серджо.

— Ага, ой, как волновались, всё думали, не убили ли вас цыгане, — поддержал братца Фернандо.

— Я в порядке, ребята, и страшно рад вас видеть, — улыбался Буратино, пожимая их мощные руки.

— А уж как мы скучали, как скучали!

— Да ладно вам, — засмущался Пиноккио, — давайте лучше к делу перейдём. Вы, ребята, наверное, знаете, что мы уже неделю с цыганами бьёмся.

— Конечно, весь город только об этом и гутарит, — подтвердил Фернандо.

— А что же вы нас не позвали? Нам даже обидно, — сказал старший из братьев. — Все дерутся, а мы, как дураки, только слушаем про это.

— Я, ребята, вами рисковать не мог, я вас берегу. И хорошо, что я вас не звал с собой, для вас теперь дело найдётся.

Эти слова пролились бальзамом на души здоровенных детин и сильно польстили им.

— Бить кого? — радостно спросил Серджо. — Уж вы только скажите, изувечим враз.

— Загубим и фамилии не спросим, — подтвердил Фернандо.

— Ну, губить-то не надо, а вот рёбра переломать и зубы выбить — это следует.

— Уж только скажите сколько зубов, сколько скажете — столько и выбьем.

— Мы, конечно, не шибко грамотные, но зубы сосчитать сумеем.

— Парочку, — прикинул в уме Буратино, — и рёбер парочку, и ногу, пожалуй, сломайте, чтобы другим неповадно было.

— Ой, синьор Буратино, ногу-то мы сломаем и зубы сосчитать сможем, а вот с рёбрами как быть? Откуда нам знать, сломаны или нет, они же внутри.

— Может, их повытаскивать? — предложил умный Серджо. — Как вытащим, так и видно будет, сломаны или нет.

— Ну, это вы, ребята, через край. Нам смертоубийство не нужно, просто врежете пару раз по рёбрам, этого будет достаточно. Да и ногу ей сломайте, не забудьте.

— Это мы запросто. А что же нам бабу бить⁈

— Бабу, хотя какая она баба, тумба портовая. А зовут её Аграфена.

— Цыганка она, — вставил Рокко, — знаете, небось?

— Не-а, мы с цыганами не водимся.

— Ничего, вам её Лука покажет. Покажешь? — спросил Рокко у приятеля.

— Кончено, покажу, — кивнул Крючок, — ещё и сам врежу.

— Тебе, Лука, врезать не надо, — чуть подумав, сказал Пиноккио. — Ты за ребятами издалека присмотри, а то у них сила лошадиная, они эту тварь убьют ещё, потом неприятностей не оберёшься. А вы, ребятки, слушайте Луку, он у вас главный.

— Понятно, — сказали братцы.

— Ну, тогда за дело. Не подкачайте, — напутствовал их Буратино.

Ребята ушли, и Чеснок, глядя им вслед, произнёс:

— Боюсь, как бы не наворотили дел.

— Не наворотят.

— А ты, Буратино, человек азартный.

— Не азартный, а последовательный.

— Ну что ж, ладно. Это правильно, пусть цыгане не думают, что могут запугать портовых пацанов.

— Лишь бы братцы эту дуру не убили.

— Да хрен с ней, хотя б и убили, невелика потеря, — сказал Рокко.

— Мне тоже её не жалко, да больно уж Фернандо и Серджо люди нужные, не хотелось бы их терять. Да и нас с тобой за собой потянуть могут, — размышлял вслух Пиноккио.

— Да ну, — усомнился Чеснок, — они люди надёжные, не продадут.

— Насчёт надёжности согласен, — кивнул головой Буратино, — но больно легко их обмануть, а полицейские, знаешь, какие ушлые.

А пока наши друзья вели неспешную беседу, отряд под руководством Луки Крючка вышел на исходные позиции и стал наблюдать за объектом.

— Вон она, видите? — Лука указал пальцем на цыганку.

— Какая? Их там вон сколько?

— Самая здоровенная, в красном платке, семечки жрёт, видите?

— Да так они все семечки жрут и все в платках, — сказал Фернандо.

— Ну, вон она с забулдыгой разговаривает, платок на голове красный.

— Вон та жирная, что ли? — сообразил Серджо.

— Ну, наконец-то.

— Ого, — сказал Фернандо, — у неё жира по полметра с любой стороны, попробуй-ка ей рёбра сломай.

— Ничего, — подбодрил его брат, потирая кулаки, — сдюжим.

— Уж за синьора Буратино расстараемся, — согласился Фернандо. — Ну что, пошли, что ли?

— Пошли, — согласился брат.

— Стой, — вцепился в рукав Серджо Лука, — вы что, совсем мозги потеряли?

— А чего?

— Куда вы посреди белого дня, давайте ждать, пока она с базара пойдёт. Подкараулим её у железнодорожной насыпи: там место тихое.

— А чего терпеть-то? Мы уж её сейчас поломаем, что яблоню.

— Да стой же, — не отпускал его Лука, — тут полицейских, как собак нерезаных. И пару раз вдарить не успеете. Потерпите до вечера, там-то и оторвётесь. А здесь не надо, полицейских много.

— Да нехай, — лаконично ответил Серджо, — пока они сбегутся, мы уже ей мослы поломаем, за синьора Буратино отомстим.

— Синьор Буратино вам, дуракам, и сказал, что я за вами присматриваю, чтобы вы дров не наломали. А вы меня не слушаете, — настаивал Лука.

— Ну, ладно, — нехотя согласился старший, — если синьор Буратино так сказал, то пусть так и будет.

— Вот и славно. Давайте-ка сядем где-нибудь да подождём, пока она домой пойдёт, а тогда и дело сделаем, — сказал Крючок, успокаиваясь.

Они нашли укромное местечко на краю рынка, откуда им были видны цыганки, и стали ждать окончания рабочего дня. Лука курил, братцы что-то жевали, сидеть без дела всем было скучно. Времени ещё было предостаточно, поэтому Лука, решив побаловать партнёров дынями, сказал:

— Вы, ребятки, ведите себя прилично, а я пойду фруктами разживусь, а может, и арбузом. А вы без меня ничего не предпринимайте, и помните, что сказал синьор Буратино: «Не наломайте дров».

— Уж мы не наломаем, — успокоил его Фернандо, — что же, болваны какие?

— Не-е, не наломаем, — поддержал его брат.

— Ну и хорошо, а я вам дыньку принесу, — сказал Лука и пошёл по рядам, выбирая товар и торговца-ротозея.

Отсутствовал он не больше десяти минут, потому как в рыночном воровстве Лука был непревзойдённый специалист. Когда, нагруженный дыней, он собирался вернуться к братцам, то услышал вопли и душераздирающие крики. Лука понял, дрова наломаны. Бросив дыню, парень кинулся в то место, где скапливаются цыганки. Он бежал быстро, расталкивая людей, не отвечая на тумаки и ругательства. На сердце у него стало тяжело, когда он увидел толпу зевак. Пробившись в первые ряды, он стал очевидцем кровавой картины.

Толстая цыганка Аграфена лежала на спине, прямо на замусоренной земле, простирая свои жирные руки в небо:

— Убили меня, совсем убили, — стонала она разбитыми в кровь губами, до смертоубийства убили.

— Вона, как ей мурло-то расчихвостили, — сочувствовал один из зевак. — Не мурло, а свежая говядина.

— А за что? — любопытствовала бойкая селянка с корзинкой. — За что её так, болезную?

— Видать, кого-то не того обжулила, — предположил мужик в докерской куртке.

— А он вон как ей поднасыпал.

— Убили меня, — продолжала взывать к небесам Аграфена, — ой, как больно убили!

— Ишь, как её, — продолжала сострадать селянка, — а ведь немолодая уже.

— Граждане, — прозвучал зычный голос, и все сразу поняли кому он принадлежит, — разойтись, не толпиться!

Но люди не спешили выполнять приказ, так как люди почему-то страшно любят кровавые уличные сцены.

— Я кому сказал, разойтись! — начинал злиться полицейский. — Вот ты, а, ну, пошёл отсюда или дубинкой хочешь?

— Лучше бы душегубов ловили, а не честной народ дубинками шугали, — заявила селянка с корзинкой.

— Хулиганы уже схвачены, — объявил полицейский, — и препровождены в место содержания под стражей для дознания. А вам здесь лупыдры пялить резону нету, так что расходитесь по своим делам.

— Прямо уж и лупыдры не попялить, — весело возмутилась селянка. — Мне даже муж не указывает, куда пялиться.

— Расходитесь, граждане, расходитесь. Нечего вам тут. Идите по своим делам. А ты, — полицейский игриво заулыбался, направляясь к селянке, — говорлива больно, вот получишь у меня по заду дубинкой. Я тебе не муж, церемониться не буду.

— Ой, так я и успужалась, — хихикнула женщина.

А люди тем временем стали расходиться, не обращая внимания на игривую перебранку блюстителя закона с симпатичной женщиной.

— Смотри, не хулигань у меня, — продолжал полицейский, — а то я с тобой по-свойски разберусь.

— Ой, я вся испужалась, что же это вы мне сделаете?

— Произведу над тобой задержание.

— А силы в руках хватит? — спрашивала селянка, подбоченясь и выпячивая вперёд бедро.

— Хватит, — убеждал её полицейский.

— Ой, убили меня до смерти, — продолжала стонать Аграфена внизу.

Но ни полицейский, ни селянка не обращали на неё никакого внимания. Селянка, нагловато улыбаясь, говорила:

— Ой, да видала я таких, хвалятся, что силы хватит, а сами хилые.

— А вот и хватит, не таких обламывал.

— Ой, умираю, как мне больно.

— Так что, красавица, не хулигань, а то накажу, — продолжал полицейский.

— А как? — не унималась селянка.

— А вот узнаешь.

— Ой, не пужайте, какой грозный!

— Вызовите мне врача, я умираю, — стонала Аграфена, — деток моих позовите, мне перед смертью им сказать кое-что надо.

— А вот и грозный, — продолжал полицейский.

— Видала я таких сто человек грозных, — наглела селянка, и полицейский от такой наглости сглатывал слюну и облизывался, как кот на сметану.

Но в этот момент в диалог этих трёх лиц вмешался Лука. Он подошёл к полицейскому и, потянув его за рукав, произнёс:

— Дяденька, а кто же так цыганку измолотил?

— Уйди, пацан, — коротко закончил разговор страж закона, ему сейчас было не до цыганок, ведь селянка была дивно зеленоглаза и очень аппетитна.

— Дяденька, — не уходил Крючок, — ну кто цыганку побил?

— А она тебе что родственница, что ли? — спросила селянка с некоторым раздражением. — Чего привязался? Не видишь, что ли, взрослые люди о делах гутарят, а ты лезешь.

— Ну, дяденька, скажите, кто цыганку избил? — не успокаивался Лука.

— Эту чёртову цыганку отлупили сыновья мамаши Джульетты, — зло ответил полицейский, — всё, пошёл отсюда.

— А вы их забрали? — спросил Лука, даже и не собираясь убираться.

— Я его сейчас убью не меньше, чем братцы цыганку, — заявил полицейский.

— Ой, убейте его ради Христа, господин полицейский. Какие же у вас в городе докучливые пацаны имеются, — затараторила зеленоглазая красавица.

— Ну, ответьте, ну, что вам трудно, что ли? — продолжал ныть Крючок.

— Да чего ты привязался, чего тебе нужно?

— А вы сынков мамаши Джульетты и вправду забрали?

— И вправду забрали. Всё, или ещё вопросы будут?

— Будут. А вы их в околоток отправили или в управление?

— А тебе зачем? — прищурился полицейский.

— Надо мне.

— А ты не сообщник ли?

— А хоть и сообщник, — нагло заявил Лука, — неужто вы бросите такую приятную даму, чтобы доставить меня в околоток?

— Ой, кто-нибудь, дайте мне воды, — умудрилась вставить Аграфена в оживлённую беседу.

— Лежи ты, дура, тихо. Скоро за тобой карета приедет, — сказал ей полицейский, — там тебе и воды дадут, и губищи йодом смажут. А ты, пацан, это… давай чеши отсюда, а то вот дубинкой-то схлопочешь.

— Ой, врежьте ему, — взвизгнула селянка, — а то я не сдержусь, прицепился, как репей.

— Ну, ответьте на последний вопрос: в околоток или в управление? — не отставал Лука.

— В околоток, чёрт бы тебя драл.

— Спасибо, — сказал Крючок и побежал, отбежав чуть-чуть, крикнул: — Эй, полицейский, ты уж постарайся, как следует, а то она вон какая злая!

Полицейский зло пригрозил пацану дубинкой и, взяв свою даму под руку, повёл её куда-то, прямо во время дежурства. А Аграфена так и осталась лежать, только рыночный дворник теперь уделял ей внимание.

Лука стрелой долетел до сарайчика на берегу и остановился перед пацанами, переводя дух, чтобы начать говорить. Но умный Буратино его опередил:

— Беда, — меланхолически предположил он.

— Да, — кивнул Лука.

— Раз ты тут, а братьев нет, значит, беда с ними, — продолжал Пиноккио.

— Да.

— Этих ребят побить будет затруднительно, значит, их забрали в полицию.

— Да.

— А ты куда смотрел? — с укором спросил Чеснок.

— А я… а они… А они же упрямые… Через пять минут, говорю, приду… Пришёл, а Аграфена… А их уже нет… А Аграфена — ну вся в крови.

— Убита, что ли? — полюбопытствовал Чеснок.

— Да, то есть нет, вся в крови, но не убита.

— Фу, ты, дурень, напугал, то «да», то «нет». Говори толком, или от страха ум потерял, — пробурчал Рокко.

— Да, то есть нет, не совсем потерял.

— Ты хоть выяснил, куда наших братцев упекли? — поинтересовался Буратино.

— Выяснил, в околоток упекли.

— Это хорошо, — заметил Рокко.

— А чего там хорошего? Я там три раза был, мне там ни разу не понравилось, — произнёс Крючок.

— А, по-твоему, было бы лучше, если бы их в управу отвезли? — усмехнулся Чеснок.

— Было бы хуже, — признал Лука.

— Какая разница, — вставил Буратино, — что в околоток, что в управу — всё едино. Это сейчас они в околотке сидят, а поступит заявление от родственников или пострадавшей, так их в управу и переведут.

— Знаешь, Буратино, — сказал Рокко, — при всей моей нелюбви к цыганам вынужден признать, что заявления они не пишут.

— Ерунда, — ответил Пиноккио и скривился, — если не будет заявления, то делу дадут ход на основе показания свидетелей.

— Это так, — сказал Чеснок.

— И что тогда? — спросил Крючок очень обеспокоенно.

— Тебя посадят как соучастника, — усмехнулся Рокко.

— Типун тебе на язык, — перекрестился Лука.

— Да ладно, не боись, тебя же с ними никто не видел.

— Нет, — облегчённо выдохнул Крючок и тут же, как будто что-то вспомнил, побледнел: — Или видели.

— Не вибрируй, Лука, — сухо сказал Буратино, — надо идти ребят выручать.

— Надо, — Рокко кивнул головой, — вот только, если они начали разговаривать, ты с ними рядом сядешь.

— Рокко, Бог не выдаст — свинья не съест. Так что, пойду, — решительно произнёс Пиноккио.

— Я с тобой, — сказал Чеснок.

— И я, — сказал Лука.

— Нет, — ответил Пиноккио, — вы останетесь тут, а ты, Рокко, гони-ка все общаковые денежки, чувствую, это дело дёшево нам не встанет. Кстати, а сколько у нас общаковых денежек?

— Немало, — гордо ответил Чеснок, он достал из кармана грязный тугой узелок, медленно развязал его и стал считать деньги. Не торопясь, даже благоговейно, парень брал монету из узелка и производил арифметическое действие в уме, закатывая глаза к небу. При этом он шевелил губами и бровями.

— Ну, долго ты ещё? — нетерпеливо подгонял приятеля Пиноккио.

— Не сбивай, — отвечал Рокко, глядя в небо, — а то собьюсь, начну считать по новой.

Так продолжалось довольно долго. Пиноккио и Лука успели даже достать колоду и переброситься в секу пару конов.

— Вот, — произнёс Рокко, продолжая палиться на облака, — итого получается тридцать четыре сольдо.

— Свершилось, — саркастически хмыкнул Буратино, — какого чёрта ты прогуливаешь математику с такими арифметическими способностями. Тебе из класса вылезать нельзя, пока столбиком не научишься считать.

— Я прогуливал математику по политическим причинам, — серьёзно ответил Чеснок.

— Да ну? — удивился Лука. — И по каким же?

— В знак протеста против дискриминации.

— Против дискриминации кого? — усмехнулся Буратино. — Против дискриминации китайских кули во французских портах французскими империалистами при погрузке угля на пароходы?

— Причём здесь какие-то китайские кули-мули и французкие пароходы, я борюсь против дискриминации меня! — важно продолжал Рокко.

— Во как! — воскликнул Лука.

— Да, — гордо подтвердил Чеснок, — против дискриминации меня.

— Интересно, — улыбнулся Буратино, — а кто же тебя дискриминирует, что-то я не замечал такого?

— А это потому, что ты никогда ни на что внимания не обращаешь, сядешь вечно на первую парту, уткнёшься в свою дурацкую книжку носом и пишешь свои дурацкие функции и тебе хоть трава не расти. А меня в эти моменты дискриминируют всячески и даже угнетают.

— Да? Любопытно, каким же образом тебя угнетают?

— Да, Рокко, — поддержал Пиноккио Лука, — расскажи, каким образом?

— Каким-каким, — передразнил его Чеснок. — Известно каким, — тут Рокко скривил физиономию и заговорил с интонациями, в которых ребята без труда угадали учителя, — Калабрио, прекратите ковырять в носу, что за босяцкие замашки. Калабрио, перестаньте плевать в товарищей, вы что, верблюд? Калабрио, не морщите свой узкий лоб, он у вас и так, как у дауна. Калабрио, вы будете отвечать или вы спите уже? — тут Рокко заговорил своим обычным голосом. — И так всё время. Можно подумать, что Калабрио в классе один и больше в классе никто не плюётся, не ковыряется в носу и не задумывается над ответом…

— По полчаса, — вставил Буратино.

— А хоть и полчаса, не всем же быть такими сообразительными, как ты, — парировал Рокко. — И весь урок я слышу только одну фамилию, она меня уже начинает раздражать. Надо же! Довести ребёнка до такого состояния, что его собственная фамилия начинает его раздражать. А какой он последний фокус отколол? — по лицу Рокко заходили желваки от злости. — Надо мной до сих пор пацаны втихаря смеются.

— А что было? — спросил Лука.

— Да сидел я с Бальтони разговаривал, а этот гад сзади подкрался, да как рявкнет: «Калабрио, отвечать, чем отличается тангенс от котангенса?» А я хрен его знаю, чем он отличается. Стою, думаю, чем же они отличаются? И тут мне в голову приходит одно слово, умное и длинное. В общем, я попытался его произнести, а оно у меня не получилось. Ну не вышло, хоть ты тресни.

— А какое слово было? — спросил Буратино.

— Убей Бог, не вспомню.

— Ладно, продолжай, Цицерон, — усмехнулся Пиноккио.

— Ну, вот, попытался я сказать это слово, а оно у меня не получается. А этот гад стоит над душой, похабненько так улыбается и говорит: «Вот посмотрите, ребята, на это человекоподобное существо. Называется оно Роккос Калабриум Плохоговорящее, обитает в нашем городе, иногда даже в нашем классе, опасное и агрессивное, а говорить так толком и не научилось, потому как безмозглое оно абсолютно». Тут пацаны просто со стульев и повалились со смеха.

— Я что-то такого не припомню, — произнёс Буратино, пытаясь не рассмеяться.

— Да ещё бы ты припоминал, ты как в свой учебник глазами впендюришься, так ничего больше и не видишь.

— А, вспомнил, — не выдержал Буратино и засмеялся, — я это в туалете видел на стене.

— Что это? — сурово сдвинул брови Рокко.

— Надпись «Колабриум Плохоговорящий». Но я не подумал, что это про тебя.

Лука и Пиноккио засмеялись.

— Во-во, хихикайте над товарищем, — надулся Рокко. — Его гад учитель в самое сердце, можно сказать ранил, одноклассники в туалете всякие «калабриумы» пишут, а вы хихикайте давайте.

— Не обижайся, Рокко, — вытирая слёзы, сказал Буратино. — Ерунда это всё.

— Ага! Для тебя, может быть, и ерунда, а я с этой наглостью учительской и произволом мириться больше не буду. Это же надо быть таким садистом! Тебе, дураку, детей для чего доверили? Для того, чтобы ты ученикам всякие дурацкие клички давал? Нет! Тебе меня доверили, чтобы ты меня учил. Вот и учи меня. Я, между прочим, цветок жизни. А если обзываться будешь, я тебя вечером подкараулю и в живот шилом пырну, потому как я есть будущее нашей страны, — философствовал Чеснок.

— Будущее страны? — восхитился Лука. — А я тогда кто?

— А ты сорняк и позорное прошлое, потому как в школу не ходишь совсем, — смеясь, ответил ему Рокко.

— Это почему я позорное? — не стал смеяться Крючок.

— Потому что ты жулик и вор малолетний. И, окромя напёрстков и дынь с базара, у тебя никаких горизонтов, — продолжал Рокко.

— А у тебя, можно подумать, есть горизонты, Плохоговорящее, — обиделся Лука. — А считаешь ты медленнее меня, хоть и в школу ходишь.

— Короче, ребята, один я из нас нормальный, — сказал Пиноккио, смеясь.

— Ну да, — согласился Чеснок, — мы с Лукой, конечно, может быть, и недоделанные, зато мы-то лошадей цыганских не режем. А резанье лошадей — вещь подозрительная, может, ты — лошадиный маньяк.

— Ладно, весело с вами, — сказал Буратино, — но мне лясы точить некогда, мне надо ребят выручать.

— Давай-давай, — саркастично заметил Рокко, — только смотри, чтобы тебя выручать не пришлось.

— Не каркай, — ответил Буратино и пошёл.

Мальчишки несколько секунд смотрели ему вслед, и Лука сказал:

— Прямо в лапы полиции пошёл, отчаянный он.

— Да уж, — согласился Чеснок.

А Пиноккио, дойдя до околотка, остановился невдалеке, решил подождать, пока утихнет душевное волнение, так как в душе у него бесновался демон. А демон хитрый. Он то оденет на себя личину осторожности, то маску жалости и шепчет: «И куда же ты, мальчик, на смерть свою, на погибель идёшь? Ждут там тебя мордастые беспощадные полицейские и кровожадный околоточный. Вот как он обрадуется, увидев тебя, как будет приплясывать и руки потирать от удовольствия. А казематы там тёмные, а матрасы с клопами и одеяла тонкие, зато вши и гниды толстые, упитанные. А ты идёшь, дурень дурнем, и о погибели своей не знаешь. Остановись, одумайся, на кой сдались тебе эти два дебила, они — карты битые, они своё дело сделали».

Но душил в себе этого демона наш герой, беспощадно душил, так как знал имя его. А имя у него — страх. Но трезвая мысль вселяла в Пиноккио уверенность, он думал: «Оно, конечно, ничего плохого с братьями не случится. Ну, осудят их на год, на два. Ну, отсидят они. Но без них я себя буду чувствовать неуверенно. Да и как вырастит моя репутация, если я их из тюрьмы выручу⁈»

Два этих слагаемых перевесили и страх, и осторожность. И пошёл наш герой, задушив демона, походкой твёрдой, а уверенность ему придавала тяжёлая гора медяков, что сжимал он в кулаке. Пиноккио открыл дверь, и в нос ему ударил знакомый неприятный запах немытых человеческих тел, в изобилии потреблявших алкоголь. Эти тела, как обычно, были определены за решётку и в основной своей массе вели себя спокойно. Некоторые из них, спокойно упав на пол, отдыхали, другие пьяно пытались уцепиться тощими задами за узенькую скамейку у стены. Но некоторые тела, напротив, были возбуждены.

Два вовсе не пьяных человека, Серджо и Фернандо, прилипли к решёткам и, ничего не говоря, таращились на полицейских, снующих по околотку. Также к решётке прилип ещё один синьор. У синьора было огромное пузо, расквашенный нос и шляпа-котелок. Он платком вытирал кровь с лица и вопрошал, особо ни к кому не обращаясь:

— Я вам что, гамадрил конголезский, в клетке меня держать, с вот этими гориллами, — синьор явно намекал на Серджо и Фернандо, — это во-первых, а во-вторых… А во-вторых… — синьор, видимо, забыл, что должно быть во-вторых, он некоторое время озирался, ища подсказки, и вспомнил, — а, да! Дайте мне коньяка или мадеры, на худой конец.

— Вот я тебе сейчас дубинкой дам, а не коньяка, — беззлобно пообещал один из полицейских.

— О, дайте, дайте мне свободу! — басом запел синьор. — Я свой позор сумею искупить!

— Ты свой позор сможешь искупить только десятью сольдо штрафа, — прозаично заметил дежурный полицейский, — как искупишь, так сразу дадим тебе свободу.

— О, алчности сыны, вам имя Корыстолюбие и золото ваш крест, ему вы гнёте выю и падаете низ. Вы кровь из жил людских всю высосать готовы, лишь только б в золото она бы обернулась, — пузатый синьор декламировал стихи со страстью, и в месте, где речь шла про кровь, он всем присутствующим продемонстрировал свой окровавленный платок.

— Вы, синьор, давайте-ка тут не преувеличивайте, — сухо заметил полицейский, — мы никакому кресту никакие выи не гнём. А золота нам никакого не нужно, а нужны обыкновенные медные десять сольдо, чтобы вы в следующий раз мочились в отведённых для этого местах. Вот так-то вот.

— А если таких мест поблизости нету? — возмутился пузатый синьор.

В эту минуту из своего кабинета быстрым шагом вышел околоточный и с присущей ему энергичностью тут же вступил в дискуссию:

— Так-с, что такое?

— Да вот, — пояснил ему дежурный, — синьор помочился в непредусмотренном месте, а сам говорит, что мы золоту выи гнём.

— Что такое? — околоточный не по-доброму прищурился и поближе подошёл к клетке, чтобы рассмотреть наглеца. — Вы, любезный, на что намекаете? В каком таком плане мы выи гнём?

— А зачем вы требуете штраф? — не испугался пузатый синьор, он, вообще, был человеком боевитым и понравился Пиноккио. — Ответьте мне, раз вы не гнёте, зачем вам штраф?

— А зачем вы мочитесь, где ни попадя? — не смутился околоточный.

— А что же мне, лопнуть, что ли?

— А что же, мочиться, где заблагорассудится?

— А что, лопнуть, что ли?

— А что же, мочиться, что ли?

— Это возмутительно, — возмутился синьор в котелке, — деньги берут бешеные за такую невинную малость. И главное: деньги берут, а туалеты не строят. Ответьте мне, как налогоплательщику, где в нашем городе туалеты?

— Ой, только вот не надо вот этого, не надо. Не надо политического экстремизма, — околоточный даже помахал указательным пальцем перед прутьями, за которыми находился разбитый нос синьора. — В нашем городе — три! — синьор Стакани сделал акцент на этой цифре, чтобы вся грациозность и масштаб городского туалетостроения дошли до заключённого. — Три общественных туалета. На рынке — раз, — околоточный стал загибать пальцы, — на вокзале — два, в порту — три. Вам мало?

— А если я не был на базаре, в порту или на вокзале?

— Не смейте свинячить нигде, где это не положено.

— А что же мне лопнуть, что ли? — продолжал злиться синьор в котелке.

— Позвольте заметить, — вставил дежурный, — лопанье в общественном месте — акт, законом не преследуемый, и штраф за это не полагается. А вот за исправление естественных потребностей — штраф десять сольдо.

— Вот, — околоточный важно поднял палец к небу. — Это закон! А у вас, кстати, как у всякого порядочного человека, был выбор, сударь мой, либо свинячить, либо… — тут синьор Стакани задумался, так как не знал, что можно противопоставить в данной ситуации слову «свинячить».

— Либо лопнуть, — договорил за околоточного оппонент.

— А, может, даже и лопнуть, — с пафосом произнёс синьор Стакани, — но с достоинством. С достоинством!

— Боже мой, какое ханжество! — возмутился синьор в котелке. — Вы-то сами думаете, что говорите. Как это можно обмочить штаны с достоинством?

— А вот и можно, — упрямствовал Стакани.

— О, ханжество, ты лицемерию сестра. Ум изворотливый толкует догмы и законы, сам в похоти и страсти преступая их. Но бдителен и строг ко всем, кто их преступит так же.

— Прекратить! — рявкнул околоточный, свирепо выпучив глаза.

— Вот так всё время, доложу я вам, — заметил дежурный полицейский, — как начнёт гадости про выи говорить, так аж мурашки по коже.

— Вы мне тут про ханжество и преступление законов не намекайте, — зашипел Стакани, — поглядите на него, каков гусь! Сам мочится, где вздумается, а сам ещё намекает, наглость какая! Платите десять сольдо штрафа или получите у меня пять суток.

— Но у меня нет при себе денег, — произнёс пузатый синьор. — Отпустите меня домой, и я вам принесу.

— Стыдно, синьор, — с долей презрения заметил околоточный, — безобразничаете, намекаете гадости разные, а сами денег не имеете. Стыдно!

— Даю вам честное благородное слово, что вернусь с деньгами, — уговаривал пузатый.

— Люди, которые мочатся, — с пафосом заметил околоточный, — благородства не имеют!

Эта фраза буквально взбесила арестованного, его лицо побагровело, он обеими руками взялся за решётку, стал трясти её и заорал:

— Я не позволю! Я не позволю вам меня оскорблять, вы сами сукин сын!

Это последнее замечание вряд ли сошло ему с рук, но в эту секунду томившийся у решётки Фернандо увидел Буратино и закричал ему обрадовано:

— Синьор Буратино, мы здесь!

Все участники дискуссии, включая задержанного синьора, уставились на мальчишку. А мальчишка своими ясными глазами смотрел только на околоточного и дружески ему улыбался, как старому приятелю, и даже сделал ему загадочный знак рукой. Синьор же околоточный уставился на Пиноккио с немалой долей удивления, потом удивление сменилось негодованием, а негодование плавно перетекло в радость. Синьор Стакани даже притворно взмахнул руками и в притворной радости произнёс:

— Какими судьбами?

— Да вот зашёл, — продолжал улыбаться Пиноккио, — шёл мимо, дай, думаю, зайду, проведаю его благородие.

— Ну-ну, проходите, что же в дверях встали, синьор Буратино, — изображал из себя радушного хозяина околоточный. — Вам клетку сразу отворить или сначала со мной в кабинете поговорите?

— Лучше в кабинете, если, конечно, я не отнимаю у вас времени.

— Ну, что вы, синьор Буратино, как можно? Как такой человек, как вы, может отнимать время, да и не занят я совсем. Так, болтаю со всякими прохиндеями.

— Я попросил бы вас, сударь, выбирать выражения, — обиделся пузатый.

Но околоточный даже не обратил на него внимания, он вежливым жестом пригласил Пиноккио к себе в кабинет, предупредительно раскрыв перед мальчишкой дверь.

— Синьор Буратино, — пожаловался вдогонку Серджо, — они нас били.

Буратино сделал братьям знак, означавший: «Спокойно, ребята, я всё улажу». И они с околоточным скрылись в кабинете.

— Ну те-с, — радостно потирал руки его благородие. — Вот ты мне и попался.

— А зачем я вам? — невинно спросил мальчик.

— Зачем он мне? — восхитился выдержкой Буратино синьор Стакани. — Сама невинность! Он ещё спрашивает: зачем он мне? Да-с, а ты, синьор Буратино, далеко пойдёшь, если я тебя, конечно, не посажу.

— А на что? — наивно спросил Пиноккио.

— Как это на что? — не понял полицейский.

— На что вы меня посадите? — пояснил мальчик.

Такая постановка вопроса поставила околоточного в тупик, и он спросил слегка раздражённо:

— В каком смысле, на что я тебя посажу?

— Ну, как же, — недоумевал Буратино. — Вы только что изволили сказать, что вы меня на что-то посадите, а на что вы меня посадите — вы сказать не изволили. Вот, к примеру: я тебя посажу на лавку. Или я тебя посажу на стол. Или я…

— Молчать! — рыкнул околоточный и врезал кулаком по столу. — На кол я тебя посажу, вот на что.

— На кол? — охнул Буратино, хватаясь за сердце. — Разве это законно?

— Закон — это я! — заявил околоточный.

— Понятно, а не могли бы вы немного повернуться в профиль, лицом к окну? — говоря это, Пиноккио стал внимательно смотреть в лицо околоточного.

— Это ещё зачем? — настороженно спросил тот, но, тем не менее, выполнил просьбу.

— Не похож, — задумчиво произнёс Буратино, даже приставая со стула, чтобы лучше рассмотреть. — Нет, не похож.

— На кого не похож? — спросил Стакани.

— На Людовика.

— На какого ещё Людовика? — начинал злиться офицер. — Ты что, надо мной издеваешься?

— Да нет, просто вы не похожи на того самого Людовика, который говорил, что государство — это он.

— Молчать! — заорал околоточный и снова врезал бедняге-столу. — Ты что, сюда издеваться пришёл?

— Нет, что вы, я по делу.

— По какому ещё делу? — спросил офицер, ожидая нового подвоха.

— Я ребят хотел забрать.

— Каких ещё ребят? Уж не тех ли, что цыганку на базаре изуродовали?

— Не-а, — беззаботно ответил Пиноккио, — я пришёл за сыновьями мамаши Джульетты, за Серджо и Фернандо.

— Ага, — мысль сузила глаза околоточного, — а, по-твоему, это не эти дебилы до полусмерти изувечили цыганку?

— Я что-то не пойму, почему вы всё время про эту цыганку вспоминаете? Она вам что, родственница, что ли? Или, может быть, — мальчишка недвусмысленно улыбнулся, — между вами амур фигурирует?

— Ты знаешь что? — его благородие вылупил глаза и пальцем постучал по краю стола. — Ты мне это брось! Меру знай, надо же какую гадость придумал, паршивец.

— Ну, а раз не родственница и тем более не…

— Молчать! — оборвал его околоточный на полуслове.

— … то какой смысл заводить это дело? — закончил мысль Буратино. — Ведь заявления нету.

— Нету, — согласился околоточный.

— И показания свидетелей нету.

— Пока, — многозначительно поднял палец его благородие, — пока нету.

— В общем, ничего нету — значит, и дела нет, — резюмировал Буратино.

— Но есть закон! — сурово сдвинул брови околоточный, который в данный момент офицер почувствовал всю важность и ответственность, возложенную на него высшим руководством. — Я понимаю, — иронично продолжал офицер, — что такие понятия, как закон и государство, такие подлецы, как ты, презирают. Но смею тебя уверить, что пока я жив, в нашем городе будет закон!

— Да знаю, знаю, — как-то устало сказал Буратино, — будет закон, будет. А закон, как известно, это вы. Поэтому я к вам и пришёл… — с этими словами мальчик достал из кармана двадцать сольдо и аккуратно выстроил из них столбик на столе перед околоточным.

— Что это? — брезгливо указал на столбик пальцем офицер.

— Вот и я говорю, — не слыша вопроса, продолжал Буратино, — заявления от потерпевшей нету, свидетельских показаний тоже нету. А главное — нет никаких сплетен, никаких сплетен по поводу вас и этой жирной цыганки.

— Ну, наглец, — только и смог выдохнуть полицейский.

— Да-да, никаких сплетен, никаких насмешек за спиной и никаких газетных статеек.

При упоминании о газетных статейках синьор Стакани чуть не поперхнулся.

— А я, — улыбался Пиноккио, — всегда на вашей стороне. И поверьте мне на слово, ни один журналюга не осмелится встать у нас с вами на пути. На пути нашего, так сказать, сотрудничества.

— А если встанет? — недоверчиво спросил Стакани. — Ты даже представить не можешь, что сделает моя жена за одно упоминание моего имени вместе с именем этой страшилы Аграфены, — околоточный даже поморщился, представив эту картину.

— А слухи по этому поводу ходят, — соврал Буратино.

— Интересно, какая свинья распускает такие слухи? — усы у околоточного даже задёргались.

— Насчёт свиньи мне ничего неизвестно, — признался Буратино. — Насчёт того, что сделает ваша жена, тоже. Могу сказать только одно: дальше нас с вами эти разговоры не пойдут.

— Моя жена меня просто отравит, — продолжал околоточный, — или зарежет спящим. Это в зависимости от настроения. С каждым годом вымолить у неё прощение, даже за невинный взгляд в сторону другой женщины, становится всё сложнее. Да, но какая свинья распускает эти сволочные слухи?

— Не давайте им повода, — сказал Пиноккио, чувствуя, что дело почти сделано. — Отпустите наших ребят — и всё обойдётся.

— Я что-то не пойму, а какое отношение имеют твои ребята к этой мерзости про меня и Аграфену? — стал размышлять вслух Стакани.

— Не забивайте себе голову, поверьте мне на слово, всё будет нормально.

— Да, — задумчиво произнёс Стакани. — Я и Аграфена! Надо же такую пакость выдумать, да у неё из родинки, что на бороде, щетина выросла в палец длиной. А эти её подбородки… Фу, какая мерзость.

— Ну так что, отпускаете? — спросил Пиноккио.

— А журналисты, ведь подлецы из подлецов, — продолжал околоточный. — Ведь заскрипят своими пёрышками, заухмыляются, сволочи.

— А мы по их ухмылкам да ботинком, чтобы зубы захрустели, — сказал Буратино весьма кротко.

— Это правильно, — согласился околоточный. — А кто, собственно говоря, мы?

— Я и мои ребятки, что у вас в клетке сидят. Ни за что, между прочим.

Околоточный долгим взглядом смерил мальчика, а тот сидел честный такой, ясноглазый, уши в разные стороны, ангелочек, в общем.

— Ладно, — наконец произнёс полицейский, — забирай своих дебилов, но смотри у меня, — он пригрозил пальцем, — чтобы без фокусов.

— Не извольте беспокоиться, в следующий раз будем осторожнее, — сказал Буратино и вышел из кабинета.

После того, как он вышел из кабинета, околоточный встал из-за стола и стал прохаживаться из угла в угол, делая физические упражнения. Деньги, оставленные мальчишкой, он сгрёб и, не пересчитывая, ссыпал в карман. Настроение у него сразу повысилось, и офицер даже стал напевать неприличную песенку про пастуха и белую козочку. Как вдруг в голову ему пришла мысль:

— Чёрт меня дери, — пробормотал Стакани, — а ведь я этого носатого поганца сам хотел в клетку посадить. Вот ведь подлец, как мастерски умеет мозги закрутить со своими людовиками и сплетнями про Аграфену. Нужно за ним приглядывать.

Но тут другая мысль пришла в голову околоточному, более интересная.

— А не поехать ли мне к девкам? — самого себя спросил Стакани, зная заранее ответ. — Решено, еду к девкам и напьюсь. Ох, что мне будет дома за это!

А пока околоточный прикидывал, что ему будет дома, если он напьётся у девок, в участке происходило следующее: Пиноккио подошёл к дежурному полицейскому и произнёс:

— Многоуважаемый синьор полицейский, будьте так любезны, освободите вот этих двоих людей, с его благородием всё уже согласовано.

Полицейский сурово и с недоверием поглядел на мальчика и, не сказав ни слова, пошёл к околоточному, чтобы выяснить, так ли это на самом деле или этот деревянный пацан врёт. Когда он ушёл, Буратино обратил внимание на пузатого синьора, который всё ещё сидел за решёткой и по-прежнему декламировал стихи:

— Сижу за решёткой в темнице сырой, вскормлённый в неволе орёл молодой.

— Если честно, вы не очень-то напоминаете молодого орла, — заметил Пиноккио.

— А вы что, орнитолог? — осведомился синьор в котелке.

— Нет, но, тем не менее, мне почему-то кажется, что невозможно в неволе наесть такое чрево, как у вас.

Синьор укоризненно посмотрел на мальчика и ответил:

— Милый носатый юноша, легко вам скалиться, когда я сижу за решёткой, а вы находитесь вне её. Будь всё иначе, ваш великолепный оскал не имел бы такого великолепия.

— Оскал у меня и вправду неплох, — согласился Буратино. — Рад, что вы заметили. Впрочем, всё это диалектика, а вот стихи мне ваши понравились. Особенно про крест и выи. И про орла неплохо.

— Это, увы, не мои стихи. Эти стихи написали синьоры, которых уже нет.

— Всё равно, неплохо.

В это время вернулся дежурный. Не глядя на Пиноккио, он отпёр клетку и произнёс:

— Дебилы, на выход!

Серджо и Фернандо, которые стояли чуть дыша в ожидании своей участи, с радостными воплями кинулись из клетки. Под шумок из клетки попытались выскочить двое пьяных, но полицейский был бдителен и, нещадно лупя этих двоих дубинкой, вернул их обратно, приговаривая:

— Я сказал, дебилы, на выход, а не скоты. С вами ещё разбираться будем.

Братья подбежали к Буратино и, удивляясь собственной фамильярности, стали его обнимать:

— Ах, синьор Буратино, а мы-то думали, нам тюрьма.

— Ох, думали.

— А тут видим — вы.

— Мы-то обрадовались. Думаем, вот пришёл синьор Буратино, он нас отсюда вытащит, он всё может.

— Ладно-ладно, ну, что вы, в самом деле, — засмущался Пиноккио, — хватит вам, пошли на улицу.

Они были уже готовы идти, но тут Буратино окликнул синьор в котелке:

— Эй, любезный юноша, как вас там, Буратино, что ли?

— Я вас слушаю, — откликнулся Пиноккио.

— Раз вы такой волшебник, что даже вот этих из-за решётки вытащили, может быть, и мне поможете?

— Вам? — удивился Буратино. — А основание?

— Человеколюбие.

— Вы серьёзно?

— Абсолютно и, главное, вам это ничего стоить не будет. Найдите мне десять сольдо и я вам верну их, как только выберусь отсюда.

— Десять сольдо я, может быть, и найду, а вот найду ли я потом вас? — спросил Пиноккио.

— Это невежливо с вашей стороны, меня знают все. Я — Джованни Перуцио, мне все верят.

— Да? — ухмыльнулся Буратино. — Мне кажется, что околоточный вам не очень-то доверяет.

— Это потому, что наш околоточный — настоящая… — тут синьор в котелке покосился на дежурного, который внимательно следил за разговором. — В общем, это неважно. Просто поверьте старому портовому подрядчику Джованни Перуцио на слово. Моё слово в наших банках ценят, как вексель.

Эта фраза в корне изменила отношение Буратино к господину Перуцио, мальчик задумался, а сам тем временем разглядывал костюм синьора. Ботиночки, конечно, у подрядчика были в грязи, но весьма даже нестарые, рубашечка белая, во всяком случае была, пока ему не дали в нос, котелочек модный. А главное, запонки, почему-то полицейские не отобрали у синьора Перуцио золотые запонки. Осмотрев таким образом синьора, Пиноккио всё взвесил и произнёс:

— Хорошо, синьор Перуцио, я вас выручу.

С этими словами Буратино достал из кармана горсть медяков и, отсчитав десять сольдо, протянул их дежурному:

— Вот штраф за этого синьора.

Полицейский неодобрительно посмотрел на пацана, но деньги всё-таки взял, медленно их пересчитал и сел за стол писать бумаги.

— Ну что, отпускаете его? — спросил Буратино.

— Сначала я должен выписать квитанцию, — объяснил полицейский, — затем счёт, затем занести счёт в счётную книгу, потом выписать справку об освобождении и зарегистрировать её в книге задержаний.

— Понятно, — понял Пиноккио. — Это история длинная, а времени у нас нет. Где нам вас найти, синьор Перуцио?

— Приходите ко мне домой, сейчас я запишу вам адрес.

— Нет, лучше я к вам на работу загляну завтра.

— Отлично, я работаю на семнадцатом пирсе с шести до четырёх. Завтра буду вас ждать.

На том они и распрощались. Выйдя на улицу, Буратино серьёзно отчитал братцев за то, что они не послушались Луку. После чего выдал им по два сольдо и отправил домой, наказав ждать, когда он за ними пошлёт, а сам отправился в сарайчик на берегу моря.

Рокко и Лука запрыгали от радости, увидев дружка.

— Ну, ты молодец, — похвалил Пиноккио Чеснок, когда тот рассказал, как освободил братцев. — Значит, околоточный взял денежки?

— Взял, — улыбался Буратино, — только вы никому не сболтните, особенно это касается тебя, Лука.

— Я — могила, — заверил Крючок.

Мальчишки разожгли костёр и стали ужинать. И тут появился один из портовых пацанов по имени Джеронимо. Парень молча поздоровался со всеми за руку, молча взял себе кусок колбасы, пожаренной на костре, и сел рядом с Рокко.

— Чего кислый такой? — спросил его Лука. — Мы наших ребят из тюрьмы вытащили, а он кислый.

— Скромный ты человек, Крючок, — сказал Рокко, — говори уж как есть, что ты вытащил, а не мы.

— Да ладно, оговорился я, синьор Буратино вытащил ребят из тюрьмы.

— Это хорошо, — заметил Джеронимо. — Эти ваши две стоеросины вам теперь пригодятся.

— Что то ты, Джеронимо, загадками говоришь? Давай-ка выкладывай, что случилось? — спросил Пиноккио.

— Дело дрянь, пацаны, — ответил тот, — контракт на вас объявлен.

— Что ещё за контракт? — поинтересовался Буратино, но ему никто не ответил: Джеронимо жевал, а Рокко и Лука молча смотрели на него, а он заговорил, только прожевав.

— Как только Аграфену покалечили, её муж послал двух молодых цыган, чтобы всем блатным и деловым сказали, что за тебя, Буратино, и за Рокко он за каждого по два цехина даёт. Так-то.

— Ой, мамочки, — охнул Лука, — неужто насмерть убьют?

— Либо насмерть, либо хребет напополам, — уточнил Джеронимо. — Такой вот заказ.

— Брехня, — заявил Рокко, но в его голосе не чувствовалось уверенности, — откуда ты это взял?

— Моя сестра старшая замужем за старшим братом Фиксатого, что со слободы. Она слышала, как какой-то цыган с самим Фиксатым говорил. Потом пришла моей матери рассказать, а я подслушал.

— А что Фиксатый? — спросил Буратино.

— Не знаю, но вряд ли Фиксатый на контракт подпишется. Он по понятиям живёт, ему такая работа западло, хотя деньги большие, кто знает.

— Хм, — хмыкнул Рокко и заулыбался.

— Ты чего? — спросил его Крючок.

— Приятно, — ответил Чеснок, — кто из вас, пацаны, может похвастаться, что за него два цехина дадут? Правда, Буратино?

— Лучше бы давали поменьше, — заявил Буратино.

— Ну, ты и дурак, Чеснок, — восхитился Джеронимо, — дурак, но отчаянный. Убьют то ведь не понарошку.

— Да ладно, — небрежно отмахнулся Рокко. — У нас такая жизнь блатная, так ведь, Буратино?

— Жизнь у нас, может быть, и блатная, — согласился Пиноккио, — только вот рисковать хребтом мне чего-то не хочется. Я к своему хребту за последнее время привык, знаете ли.

— Тут я не спорю, — согласился Чеснок, — но мы за свои хребты кое-кому ещё их хребты поломаем. Мы на этого Николая сами контракт выставим, тогда посмотрим, кто кого.

— На какие такие шиши мы контракт объявим? — спросил Пиноккио. — Или у тебя где-то заныкана пара золотых?

— Не-а, — сознался Рокко, — что я — крыса, что ли, от своих пацанов деньги ныкать.

— Тем более что Николай не пару цехинов стоит, а пять, как минимум. Он ведь барон, хоть и цыганский, — вставил Джеронимо.

— И что же нам делать? — спросил Буратино у него.

— Не знаю, пацаны, — честно признался Джеронимо, — наверное, вам лучше отсюда свинтить на полгодика и затихориться где-нибудь.

— Крысиная жизнь — не по мне, — заявил Рокко, — да и некуда мне винтить.

— А что вас держит, сели на лодку и поплыли новые страны смотреть, — мечтательно произнёс Джеронимо. — Посмотреть, как люди в других местах живут, какие там города, дома, что едят.

— Тебе всё жрать, — неромантично заметил Рокко. — А как с пустыми карманами винтить не расскажешь нам, Джеронимо?

— Так вы вечно при лавэ, вы — пацаны зажиточные, — с долей зависти ответил тот. Для вас бабки никогда проблемой не были.

— Никуда мы не поедем, — вдруг заявил Буратино, — эту проблему мы будем решать, а то так всю жизнь можно прожить по-крысиному, от проблем бегаючи.

— И то верно, — согласился Чеснок.

— Ух, и отчаянные вы, ух, и отчаянные, — восхитился Лука, — я бы на вашем месте и без денег, и без лодки бегом бы побежал.

— Поэтому ты и не на нашем месте, — усмехнулся Чеснок.

— А деньги нам нужны позарез, — задумчиво произнёс Пиноккио.

— Ничего, завтра на рынке сядем, напёрстки погоняем, — предложил Лука, — деньги будут.

— Чепуха это, а не деньги. Нам серьёзные деньги нужны, чтобы могли Николаю духоту создать, — тут Буратино сделал паузу, — а может, и похоронить его, гада.

— Ух, и отчаянные вы! — только и произнёс Лука.

— А где же мы возьмём столько денег? — поинтересовался Чеснок.

— Есть одна мыслишка, — загадочно усмехнулся Пиноккио, — но нам, пока мы дело будем делать да деньги искать, охрана потребуется, и серьёзная охрана.

— Так у нас же братцы есть, — предложил Лука, — куда уж серьёзнее, чем они.

— Они, конечно, ребята преданные, но невнимательные, за ними за самими глаз да глаз нужен. Нужен кто-нибудь посерьёзнее, — произнёс Буратино.

— Знаю такого, — заявил Джеронимо.

— Кто такой? — спросил Рокко.

— Томазо Вольдано.

Вопросов ни у Рокко, ни у Луки не было, а вот Буратино не знал, кто такой Томазо Вольдано, поэтому спросил:

— А кто это такой?

— О, синьор Буратино, неужто вы не слыхали про Томазо? — затараторил Лука.

— Помолчи ты, Крючок, ради Бога, — оборвал его Чеснок, — пусть Джеронимо скажет, он его лично знает.

Джеронимо откашлялся как перед длинной речью и начал:

— Томазо Вольдано, по кличке Рыбак, — самый молодой из людей чести, что живут в нашем городе.

Сказано это было с большой важностью, но ничего не объясняло, поэтому Буратино задал ещё один вопрос:

— А кто такие, эти люди чести?

— Это люди, — продолжал Джеронимо, — которых никто ни в чём упрекнуть не может. А полицейские ни в чём не могут их уличить, поэтому и не любят, хотя и уважают. Если полицейские хватают такого человека, он ни в жисть ни в чём не сознается. И обидеть его никто не может, так как за обиду человек чести может убить. Вот, к примеру, у Томазо контрабандисты убили отца, утопили в море, когда Томазо было всего четырнадцать, а полиция ничего доказать не смогла. Так Томазо, когда вырос, убил всех четырёх контрабандистов. И тогда все поняли, что Томазо Рыбак — человек чести. И теперь его блатные уважают, хотя он в тюрьме не сидел и не вор. В общем, все люди чести, которые из блатных, признали его за своего.

— Короче, — резюмировал Рокко, — если мы уговорим его нам помочь, очень многие откажутся от контракта. Это ясно, как Божий день.

— А как его уговорить? — спросил Пиноккио.

— Прежде всего убедить его, что ваше дело правое, что вы — не беспредельщики, а бьётесь за своё кровное, — объяснил Джеронимо. — Ну и подкинуть его жене денег, чтобы семья не голодала, пока он не ходит в море, а защищает ваши интересы.

— Хорошо, — задумчиво произнёс Буратино, что-то прикидывая в уме. — А ещё какие-нибудь предложения будут?

— Слушай, Буратино, — зашептал ему в ухо Чеснок, — я там, на чердаке, у тебя дробовик видел, он бы нам пригодился.

— А как же ты с ним по городу будешь ходить? — так же шёпотом спросил Буратино.

— Так я его в миг укорочу, и ствол спилю, и приклад, не больше пистолета будет.

— А патроны?

— Это не вопрос, раздобудем где-нибудь.

— Делай, — кивнул головой Буратино, — только давай поаккуратнее, а то мы на одного околоточного работать будем.

— Всё будет в порядке, — заверил дружка Рокко, радостно потирая руки.

— Чего это вы веселитесь? — спросил Лука.

— Оружие люблю, — заявил Чеснок.

— Кто же не любит, я тоже люблю. Только ни у меня, ни у тебя никакого оружия нет, даже поджигного.

— Будет, — заверил его Рокко, улыбаясь, — поверь мне, брат Крючок, будет.

— Короче, подведём итог нашего совещания, — начал Буратино. — Итак, ты, Джеронимо, обеспечишь нам встречу с Томазо, ты, Рокко, решишь вопрос с оружием.

— А я, мне-то что делать? — спросил Крючок.

— А ты, Лука, получишь от меня десять сольдо.

— Зачем?

— Бегай по городу, тормоши пацанов, выясняй, кто что знает о цыганском контракте. Понял?

— Понял, а деньги зачем?

— Если почувствуешь, что кто-то что-то слышал, а говорить не хочет, денежек ему и дашь. Может, что и выяснишь. Понял?

— Понял, чего же не понять.

А ночь выдалась необыкновенная: на небе звёзды кучами, а месяц яркий, как прожектор у паровоза, а море катит маленькие волны на берег и шевелит гальку. А пацаны спят под открытым небом, прямо на сырой земле, у тлеющего костра. И не боятся они ни ревматизма, ни цыганского контракта. Отчаянные.

Утром, искупавшись уже в похолодевшем море, пацаны разбежались по делам. Лука пошёл на мельницу, набил десяток голубей на обед. Рокко пошёл домой к Буратино за дробовиком, а затем зашёл к одному знакомому кузнецу и, пока тот его не выгнал, спёр у него половинку ножовочного полотна. А Джеронимо ходил к Томазо Рыбаку договариваться с ним о встрече.

Он нашёл Томазо на берегу моря, когда тот с друзьями пришёл с промысла и выгружал кефаль. Томазо внимательно выслушал Джеронимо и согласился встретиться с ребятами после обеда, когда выспится. В общем, все были при деле, кроме Буратино. Он сам ничего путного не делал, а пошёл в гимназию. Потом ребята собрались, пожарили голубей и съели их. А после обеда Рокко показал всем плод своих усилий: небольшой, всего в две ладони длиной, но очень страшный на вид обрез.

— Ну, как? — спросил автор изделия у Пиноккио.

— Да он и не стреляет, наверное, — немного разочарованно произнёс Буратино, разглядывая орудие.

— Сам ты не стреляешь, — обиделся Рокко, отбирая обрез у приятеля. — Смотри.

С этими словами Чеснок поставил бутылку из-под лимонада на камень, отошёл на десять шагов и стал целиться. Джеронимо и Лука прижали ладоши к ушам. Бах! Грохнул выстрел, такой оглушительный, и Буратино пожалел, что не последовал примеру приятелей. Дым рассеялся, и все увидели, что бутылка из-под лимонада стоит себе на месте, невредимая.

— Да, — сказал Буратино, прищуриваясь от неприятного ощущения в правом ухе, — обрез стреляет, а вот ты, Рокко, что-то не очень. Только патрон потратил зря.

— Да ну тебя, — отмахнулся Чеснок, перезаряжая оружие, — то обрез тебе не стреляет, то я. А патронов у меня ещё три штуки есть. Тем более что Лука обещал спереть у своего соседа десяток.

— С такой стрельбой, — заметил Буратино, — тебе и ящика будет маловато.

— Ох, и придира ты, — пробормотал Чеснок, снова прицеливаясь в бутылку.

Бах! Раздался ещё один выстрел, на назло всему бутылка продолжала стоять, и вслед за выстрелом прозвучали новые насмешки. Мужественно перенеся их, Рокко снова перезарядил обрез, но на этот раз стрелять не стал, а засунул оружие себе за пояс.

— Смотри, не отстрели себе какую-нибудь нужную деталь, — произнёс Лука.

— Да ну вас, дураки, — отмахнулся Рокко, в данный момент какие-то глупые насмешки его мало волновали, ведь у него за поясом было настоящее оружие. Это вам не поджигной какой-нибудь.

С этой штуковиной Рокко чувствовал себя настоящим мужчиной, а может, и легендарным бандитом каким-нибудь. И, честно говоря, теперь мальчишка даже хотел встретиться с тем, кто подпишется под контрактом цыганского барона.

— Пусть теперь пробуют нас взять, — храбро заявил Чеснок, — теперь посмотрим — кто кого.

— Ствол-то у тебя один, а вдруг их двое будет, — ехидничал Лука, — что тогда?

— Да хоть трое, — храбрился мальчишка.

— Точно, — согласился Буратино, — мы попросим их встать покучнее, чтобы одного патрона хватило.

— И попросите, чтобы они подошли поближе, а то Чеснок не попадёт, — заржал Лука.

— Так вы!.. Болваны, — вместе со всеми смеялся Рокко.

Но веселье весельем, а дело делом. Буратино и Рокко пошли в порт на семнадцатый пирс, туда, где работал синьор Перуцио, тот самый, которому Пиноккио помог выйти из тюрьмы. Там они его и нашли. Синьор Перуцио ходил по пирсу важно, поглядывал везде, покрикивал на всех. Сегодня он был без котелка и золотых запонок, но даже и без всего этого Пиноккио легко бы узнал его по животу.

— Добрый день, синьор Перуцио, — вежливо произнёс Буратино.

— Здрасьте, — сказал Рокко.

— А-а, мой юный избавитель, — улыбнулся подрядчик. — Кстати, имя своё назови, доблестный рыцарь, что прячет лицо за забралом. Имя своё назови и герб покажи, что прячешь ты под плащом. Или, быть может, имя твоё и герб посрамлены делом беспутным иль подлостью чёрной?

— Чего это он? — озабоченно спросил Рокко у Пиноккио, но тот только отмахнулся от приятеля и назвал своё имя.

— Меня зовут Буратино.

— Славное имя и герб твой известный всем рыцарям честным, мы рады тебе, и в кругу, что Артуром основан, будешь ты равным, — с пафосом произнёс синьор Перуцио.

— А это вы про какого Артура? Не про Артура ли Длинного, что гопник со слободы? — вежливо поинтересовался Рокко.

Синьор Перуцио укоризненно посмотрел на него и отвечать не счёл нужным. Он обратился к Буратино:

— Вы, естественно, пришли, чтобы востребовать свой долг, и я с благодарностью вам его возвращаю. Мало того, учитывая, что вы совершили поступок добрый во всех отношениях, я решил увеличить сумму долга за счёт вознаграждения вашего поступка на десять процентов, — с этими словами подрядчик достал из кармана монеты и протянул их Пиноккио.

— Благодарю, — вежливо произнёс Пиноккио, но деньги не взял, — давайте после поговорим о мелочах, а сначала о деле.

— О деле? — удивился Перуцио.

— Да, о деле. Нам нужна работа, — пояснил Буратино, глядя на собеседника, и после этого перевёл взгляд на стоящий у пирса корабль. — Вот, к примеру, что привёз этот корабль?

— Обычный колониальный набор: кофе, табак, красители, красное дерево, олово, — перечислил подрядчик. — Позвольте спросить, а какое вам дело до того, что привёз этот корабль из стран диковинных, загадок полных и чудес, где людоедов прячет лес, где в скалах древних, словно мир, есть аметист и есть сапфир?

— Дурной он какой-то, — тихо прошептал Рокко, — с ним надо держаться осторожно, вдруг он психованный.

— Хорошо, — так же тихо ответил ему дружок и продолжил уже в полный голос: — И всё-таки, как насчёт работы?

— Синьор Буратино, — начал Перуцио, — при всём моём к вам уважении, о какой работе вы говорите? Вы же, судя по всему, либо шпан, либо жиган. Я не силён в терминах и нюансах вашей бродяжьей терминологии. Но, тем не менее, мне кажется, что такие, как вы, не работают никогда, так как с детских лет асоциальная философия отторжения общества уже пропитала вас с головы до пят.

— Буратино, я тебя умоляю, будь с ним поосторожнее, — опять шептал Чеснок, — видал, какие загогулины говорит, такие только в психбольнице выучить можно.

— Так о какой работе вы говорили? Уточните, пожалуйста, — продолжал подрядчик.

— Нам бы своровать чего, — неожиданно для себя сказал Пиноккио.

— Своровать? — удивлённо спросил Перуцио, краснея. — Своровать?

— Это так, по-твоему, осторожно разговаривают с умалишёнными? — с укором спросил Чеснок у своего друга.

А с синьором Перуцио произошла занимательная метаморфоза: он покраснел окончательно, затем звонко всхлипнул и вдруг бешено захохотал, да так громко и задорно, что на него стали оборачиваться все присутствующие невдалеке работники порта.

— Ха-ха-ха, — тряс животом подрядчик, — ой, не могу, ой, умру. Ха-ха-ха! Люди, поглядите на этих двоих, — он указал пальцем на мальчишек, — знаете, кто это? — и, не дожидаясь, что кто-нибудь знает, продолжал: — Это воры. Ха-ха-ха-ха! Ой, умру, ой, у меня стенокардия. Ха-ха. А знаете, зачем они сюда пришли? Не знаете? Ха-ха-ха. Они пришли воровать. Ха-ха-ха!

— Пошли отсюда быстрее, — потянул его за рукав Рокко, — у меня на психов нюх, я тебе сразу сказал. Он сейчас смеётся, а может, и драться начать.

— Ой! Ой, мне так нельзя, — стонал подрядчик, садясь на бочку и доставая носовой платок. — Это надо же! Это похлеще клоунов Бима и Бома, что из цирка Вильгельма Кранца, который приезжал летом, — тут синьор снова поглядел на мальчишек, и из его глаз брызнули слёзы. — Воры!! Ха-ха. А штаны… ха-ха-ха.

— Пошли отсюда, — зло сказал Рокко, — а то я его пристрелю.

— А штаны? — продолжал смеяться подрядчик, — вы где украли, синьор Буратино? У пугала, наверное. Ха-ха-ха. Ой, мне так нельзя, у меня стенокардия.

Но Буратино был спокоен, он поглядывал по сторонам и даже иногда усмехался, заряжаясь от подрядчика:

— Спокойно, Рокко, — трезво, с улыбкой произнёс Пиноккио, — запомни, для того чтобы быть настоящим мужчиной, обладания оружием мало. Надо иметь ещё, как минимум, выдержку. Дай человеку посмеяться и высказаться, а уж затем решай, что с ним делать.

— Ой, уморили, — вытирал лицо синьор Перуцио, — смерти моей хотят. Воры! Ха-ха. А у меня помимо стенокардии ещё и несварения бывают. Ой, как всё болит, аж в пояснице стреляет. Воры! Ха-ха.

Прошла ещё пара минут, прежде чем синьор подрядчик успокоился окончательно. Он достал из кармана фляжку и сделал пару глотков.

— Вам, ребята, не предлагаю, коньяк — вещь крепкая, а вы ещё совсем зелёные, хотя и воры. Ха-ха.

— Синьор Перуцио, а чем был вызван взрыв этого вашего веселья? — вежливо поинтересовался Буратино.

— Вашим заявлением, синьор Буратино. Исключительно вашим заявлением, которое никак не сочетается с вашей тонкой шеей и с вашим фасоном штанов. Вот взгляните на себя со стороны и не обижайтесь, ради Бога, на меня, старика.

— Ну и как мы выглядим со стороны?

— Вы выглядите, как два мальчишки-оборванца, которые приходят к серьёзному человеку и нагло предлагают ему воровство. Воры! Ха-ха. Прости меня, Господи, — синьор Перуцио перекрестился. — А сами хилые, в лохмотьях, немытые.

— Только сегодня купались, — произнёс Рокко.

— Руку на отсечение даю, что в море и без мыла, — заметил подрядчик.

— Мыло — это барство, а мы не пижоны какие-нибудь, мы — люди серьёзные.

— А, — махнул рукой подрядчик, — Бог вам судья. Не хотите мыться, дело ваше, но скажите мне, господа воры, что вы можете украсть, кроме груши на базаре да порток с огородного пугала?

— Мы всё можем, — самонадеянно заявил Чеснок.

— Кофе, например, — был более скромен Буратино. — Вижу вот кофе выгружают, его можем и своровать. Полагаю, что кофе — продукт недешёвый, и на него всегда есть спрос.

— Кофе? — переспросил подрядчик. — Кофе — продукт дорогой и популярный. А сколько вы можете его украсть? Два кармана и пригоршню?

— А сколько весит мешок?

— Мешок весит пятьдесят килограммов.

— Мешков шесть унесём, я думаю.

— На себе, естественно? По полтора центнера закинете на спину и пойдёте прогулочным шагом в сторону рынка. Не так ли?

— Нет.

— А как же это сделаете, на телеге сюда приедете? — усмехался подрядчик. — Вам, наверное, не известно, что на ночь портовые ворота закрываются, а вдоль забора всю ночь ходят сторожа с собаками?

— Это нам известно, — ответил Рокко, — мы же ведь пацаны портовые.

— Ну, а что вам надо от меня, пацаны портовые?

— И в правду? — удивился Чеснок. — А зачем он нам? — и посмотрел на приятеля.

— Нам нужно, чтобы вы хотя бы один контейнер оставили прямо здесь, на пирсе, а не запирали его в охраняемый терминал.

— Ах вы — хитрец, — усмехнулся Перуцио, — знаете, что со складом вам не справиться. Ведь так?

— Так, — кивнул Буратино. — Я уже давно замки поглядел. Срубить их невозможно, а пилить долго. Вот оставили бы вы нам хоть один контейнер на пирсе — было бы всё отлично.

— Ох, и умный же вы ужасно, синьор Буратино, — отвечал подрядчик, — а с меня потом спросят, почему же такой-сякой оставил контейнер на пирсе? А мне что отвечать?

— Так их частенько оставляют, я сам видел, — заметил Рокко.

— Оставляют, — согласился Перуцио, хитро глядя на мальчишек, — но только в трёх случаях: либо судовладелец сильно торопил с разгрузкой, либо ближайший терминал забит под завязку, либо железнодорожники подадут вагоны ночью.

— Я что-то не понимаю вашего волнения по поводу чужих контейнеров? — сказал Буратино. — Они же ведь чужие, и ваше дело только снять их с кораблей и отправить адресату, так?

— Так, — кивнул подрядчик.

— Судовладельцы груз страхуют?

— Страхуют.

— Так что же вы волнуетесь?

— А репутация? — ни с того ни с сего возмутился синьор Перуцио, — это, по-вашему, не повод для волнения?

— А причём здесь ваша репутация, не вижу связи? — удивился Пиноккио.

— А вот я вижу. Страховая компания вой поднимет, а заодно и всю окрестную полицию. А полицейские будут шнырять в порту и спрашивать: «А почему вы, подрядчик Перуцио, оставили контейнер с кофе на пирсе?» А я им что отвечу?

— Скажите им, чтобы шли в зад, — предложил Чеснок.

— Это само собой разумеется. И не вам, молодой человек, этому меня учить. Но, — тут подрядчик сделал большую многозначительную паузу, — но моя репутация пошатнётся! Многие люди задумаются, а почему это Перуцио оставляет контейнеры на пирсах, как раз тогда, когда их грабят?

— Да чёрт с ними, с людьми. Пусть думают что хотят, вам-то что? — произнёс Рокко.

— Именно! Именно, молодой человек! Мне-то что со всего этого⁉

— Ну вот, — сказал Буратино, — разговор начинает принимать конструктивный характер. Предлагаю вам десять процентов с суммы реализации товара.

— Вот вы не хотели этого, конечно, — обиженно заявил Перуцио, — но вы меня обидели.

— Простите? — удивлённо поднял бровь Пиноккио. — Каким образом?

— А вы подумайте.

— А вы подскажите.

— Хорошо, — согласился подрядчик, — подскажу. Я что, по-вашему, похож на человека, репутация которого стоит десять процентов? Если вы скажете «да», то я вас больше знать не хочу.

— Извините, — не согласился с такой постановкой вопроса Пиноккио, — полагаю, что десять процентов — сумма немалая.

— Немалая? — Перуцио даже вскочил с бочки, на которой сидел. — А моя репутация — это, по-вашему, ерунда какая-то?

— Я так не говорил. Честно говоря, я и представить не мог, что вы столь щепетильны в этих вопросах, — почти извинился Пиноккио.

— Представьте себе, щепетилен. Да, щепетилен, если речь идёт о моей чести и достоинстве.

— Ну, хорошо, пятнадцать, — предложил Буратино.

— Пятнадцать? За честь и достоинство? Это подачка, — продолжал возмущаться подрядчик.

— А вы знаете, какие мы несём расходы? — в свою очередь возмутился Буратино.

— А моя репутация?

— А риск? Почему вы не учитываете риск?

— Точно, — поддержал приятеля Рокко, — мы ведь можем и на нары угодить.

— Валяться на нарах — это ваше профессиональное развлечение, — парировал выпад Перуцио. — Вы ведь сами изволили заявить, что вы — воры.

— Чёрт с вами, двадцать, — сказал Буратино.

— Не двадцать, а двадцать пять.

— Дядя, побойся Бога, — вставил Рокко.

— С Богом я вопрос урегулирую без ваших советов, молодой человек.

— Ладно, будь по-вашему, — сказал Пиноккио, — оставляйте контейнер с кофе здесь на ночь и гоните мои десять сольдо.

— Хорошо, приятно было иметь с вами дело, — сказал подрядчик.

Когда мальчишки отошли от него подальше, Буратино сказал:

— Эту страну разъедает коррупция, как коррозия железо.

— Что разъедает? — не разобрал мудрёного слова Рокко.

Пиноккио не ответил, а только махнул рукой, и пацаны вернулись к себе в берлогу. Именно так они отныне именовали сарайчик у моря. Буратино собирался было поваляться на песочке, но Джеронимо сказал, что им уже пора идти к Томазо.

— Проклятая работа, — произнёс Пиноккио, поднимаясь с песка, — целыми днями сплошная работа, а отдыхать когда?

— Какая же это работа? — удивился Чеснок. — Это одна болтовня. Вот докеры в порту работают, это да. Как-то я видел, как они разгружали кубинский сахар. Каждый мешочек по центнеру, вот это вот работа. А мы с тобой целыми днями ходим да языки чешем.

— Рокко, я устал, — пожаловался Буратино, — у меня силы кончаются. Я — маленький мальчик, а меня убить хотят. Мне бы в игры играть, в индейцев, а я что делаю? А я цыганок калечу, с жульём договариваюсь, ворую. Окружил себя громилами, а мой друг ходит с обрезом, спит и видит, как пустить его в дело. Устал я от всего этого.

— Брось, Пиноккио, вот с цыганами уладим, — успокаивал Рокко, — тогда и отдохнём. Надо сначала только с цыганами уладить, а то какой это отдых с переломанным хребтом.

— Ты всегда знал, как меня успокоить, — саркастично сказал Пиноккио, — особенно про хребты у тебя выходит спокойно.

— Хватит, Буратино, возьми себя в руки, а то тоже раскисну. Да и, вообще, где наша не пропадала?

— В том-то и дело, что везде пропадала. И чем дальше, тем больше пропадала.

Рокко сел с приятелем рядышком, не говоря ни слова. Джеронимо, как человек тактичный, отошёл в сторону и старался не подслушивать разговор друзей, стал ждать, пока они наговорятся, за ожиданием швыряя камни в обнаглевших чаек.

— Надоело мне всё это, — продолжал Буратино, — не по мне всё, не моё. Не шпан я в душе, не босяк, не бродяга, не вор, не жиган.

— Ты — бандит, — с уважением сказал Чеснок, — в тебя люди верят, ты умеешь поставить дело и можешь заставить себя уважать, ты умный и сильный.

— Да не бандит я никакой, просто так сложилось всё неожиданно для меня. Страшно мне, Рокко.

— А мне, думаешь, не страшно? — вдруг произнёс Чеснок. Буратино ожидал всего чего угодно, но не такого признания. — Мне тоже, может быть, страшно, но пока ты рядом, я уверен, что всё будет нормально, что ты всегда решишь все проблемы.

Пиноккио было приятно, что такой смелый парень, как Рокко Чеснок, так в него верит, но эта вера ложилась на хрупкие плечи мальчишки тяжёлым камнем, лишая его права на ошибку.

— Помнишь, ты говорил, — продолжал Чеснок, — что мы будем хозяевами жизни?

— Ну, помню.

— Так я в это верю. Мы будем хозяевами жизни и королями этого города.

— Конечно, будем, — без энтузиазма сказал Буратино, — тем более что у нас нет иного выхода. Либо мы будем королями, либо нам хребты сломают.

— И не раскисай, Буратино, я тебя прошу. А то мне в такие минуты самому застрелиться хочется.

— Да успокойся ты, — наконец усмехнулся Буратино, — это у меня так — минутная слабость, мимолётная депрессия.

— Мимолётная что? — не понял Чеснок.

— Депрессия, Рокко, депрессия. Надо мне хоть чуть-чуть поплакаться, побыть слабым, или ты думаешь, что легко всё время быть умным и сильным?

— Думаю, нелегко.

— Хорошо, что ты меня понимаешь.

— А кто же ещё тебя должен понимать? — спросил друг.

Пиноккио молча посмотрел на товарища и встал с песка.

— Ладно, поплакались, пора и дело делать. Эй, Джеронимо, пошли, а то проваландаемся до вечера.

* * *

Томазо Рыбак был для мальчишек человек уже взрослый, ему было двадцать лет. Да к тому же и держался он очень степенно, с достоинством. Жил Томазо в небольшом, но свежем и ярком доме недалеко от моря. Его молодая жена уже родила ему ребёнка, что добавляло Рыбаку серьёзности.

— Здравствуйте, синьоры шпана, — поздоровался Томазо и протянул руку.

Все пожали ему руку, а Пиноккио при этом произнёс:

— Много о вас слышали, синьор Томазо, очень рады с вами познакомиться.

— А я тоже много слышал о тебе и Чесноке, — ответил Рыбак, — особенно в последнее время, — Томазо достал коробку дешёвых папирос и предложил их мальчишкам.

Рокко и Джеронимо взяли по папироске. Буратино не курил.

— Пойдёмте в сад, — предложил Рыбак, — разговор, я чувствую, будет долгий.

Под неодобрительным взглядом жены рыбака мальчишки прошли в сад, где под деревьями стоял маленький столик и скамейка. Все расселись, пуская дым, и ждали, когда кто-нибудь начнёт разговор. Начал разговор Томазо:

— Так какое у вас ко мне дело?

— Вы, конечно, слышали, синьор Томазо, — сказал Пиноккио, — что у нас с цыганами вышли кое-какие трения.

— Трения? — переспросил Томазо. — Я думал, у вас вышел хороший мордобой.

— В общем, небольшой конфликт.

— Интересно, а почему из-за небольшого конфликта Николай хочет вашей крови?

— Потому что ситуация вышла из-под контроля, — продолжал Буратино, — и дело приобретает неприятный для нас оборот. Этот Николай, как выяснилось, достаточно кровавый тип.

— А стоит ли вам его бояться, ведь у вас сильный коллектив, насколько я слышал? — произнёс Томазо. — Настолько сильный, что пацаны со слободы даже близко боятся подходить к порту и к рынку. Опять же, у вас неплохие связи в полиции и вы считаетесь очень зажиточными пацанами. Что вам какой-то цыган, он ведь, по сути, ничего не мог с вами сделать в течение двух недель.

— Это так, — согласился Буратино, — но, как известно, Николай сказочно богат, и сумма контракта, которую он предложил, огромна.

— По два цехина за любого из нас, — вставил Рокко.

— Это большие деньги, — задумчиво кивнул головой Томазо, — очень большие. На такой контракт могут подписаться даже серьёзные люди.

— Поэтому мы пришли к вам, синьор Томазо. Нам нужна ваша поддержка. Нам кажется, что если люди узнают о вашем участии в нашей судьбе, то многие серьёзные люди крепко подумают: стоит ли брать такой контракт. Ведь всем известна ваша репутация. Тем более что наше дело правое, — говорил Пиноккио, внимательно следя за каждым движением Рыбака, за каждой переменой в лице.

— Буратино, а почему ты пришёл ко мне только сейчас? — неожиданно спросил Томазо.

— Но до сих пор у нас было всё нормально, — ляпнул Рокко и тут же понял, что ляпнул лишнего.

— Понятно, Рокко. Пока у вас всё нормально, пока вы зарабатываете хорошие деньги, вы не вспоминаете о человеке чести по имени Томазо. А когда у вас появляются неприятности, вы тут же приходите ко мне. Так, что ли?

— Так, — признался Буратино, укоризненно глядя на своего приятеля.

— А слышал ли ты, Буратино, что есть фонд, — продолжал Томазо, — в который все нормальные пацаны и деловые люди перечисляют небольшой процент, который обеспечивает им поддержку в трудную минуту?

— Нет, первый раз слышу, — признался Пиноккио.

— А ты, Рокко? — Томазо взглянул на Чеснока.

— Ну, слыхал пару раз, — пробормотал тот.

— Значит, слыхал, — удовлетворённо констатировал Рыбак, — а хоть один сольдо ты внёс в этот фонд?

— Нет, — буркнул Рокко, — это общак для блатных, а мы-то шпана мелкая. Я думал, что это нас не касается.

— А вот коснулось, как видишь, — улыбнулся Томазо. — И только не надо прибедняться, ребятки, и говорить мне, что вы мелкая шпана и что вы ещё маленькие, — тут Томазо навалился на стол локтями и привстал, его лицо приблизилось очень близко к лицу Рокко. — За мелкую шпану, брат Рокко, таких бабок, как за вас, не объявляют.

Холодный огонь бушевал в глазах Рыбака. И от этого огня всем присутствующим мальчишкам стало страшно. Даже бесстрашному Рокко. И тут Буратино взял на себя смелость и довольно спокойно, даже холодно, заявил:

— Извините, синьор Томазо, но деньгами в бригаде распоряжаюсь я, а не Рокко. А я, к моему глубочайшему сожалению, не знал, что обязан отчислять определённый процент в ваш фонд.

— А кто тебе сказал, что ты обязан это делать? — успокаиваясь и садясь на место, сказал Рыбак. — Отчисление — дело добровольное, но только тот, кто делает эти отчисления, может рассчитывать на помощь людей чести.

— Ясно, — спокойно сказал Буратино, — в будущем обязательно учтём, и нас интересует, какой процент нужно отчислять?

— Ты говоришь как коммерсант, а не человек, который растёт на улице, — ответил Рыбак. — Отдавай денег столько, сколько не жалко, сколько совесть подскажет.

— Совесть — понятие субъективное, — вдруг нагло заявил Пиноккио, он больше не боялся Томазо, он видел этого Рыбака насквозь. Парень знал, что тот ему сейчас скажет и как будет себя вести. Буратино продолжал: — И поэтому мне бы хотелось знать процентный эквивалент этой самой совести.

— Я цены не определяю, я не коммерсант какой-нибудь, — с оттенком раздражения сказал Томазо.

«Ещё бы, — подумал Буратино, улыбаясь и глядя на человека чести, — может быть тебе, дружок, и хотелось бы определять цены да с цифрами ты не в ладах, а уж про какие-то там проценты ты и вовсе первый раз слышишь, Рыбачок».

— Мы готовы отчислять десятую часть с нашего сегодняшнего бизнеса, если вы возьмётесь нам помочь, — уже вслух произнёс Буратино. — Мало того, мы будем платить вам по пять сольдо в день, если вы будете нас охранять, и пятьдесят сольдо, если вы заставите Николая отозвать контракт.

Буратино замолчал, и над столом в саду повисла пауза, недобрая пауза. Джеронимо сидел ни жив, ни мёртв. Рокко аккуратненько под столом трогал пальцами обрез, а Пиноккио, напротив, демонстрировал абсолютное спокойствие.

— Пацан, — наконец произнёс Рыбак, — ты за кого меня держишь? За фраера или за коммерсанта?

— Я держу вас за разумного человека, — ответил Буратино, ничуть не смутившись.

— Ты что, не знаешь, что люди чести не берут денег за работу?

— Это не вопрос, — продолжал улыбаться Буратино, — мы преподнесём подарок вашей жене.

После этой фразы снова повисла тяжёлая пауза. Рыбак думал о чём-то, а мальчишки сидели молча. Томазо достал папиросы, закурил, продолжая размышлять. Наконец, он выбросил окурок и произнёс:

— Ладно, я попрошу своего друга Бартоломео, он будет с вами, пока всё не утихнет. Ещё я попытаюсь решить вопрос с Николаем, хотя он страшно упрямый старик. Но я думаю, что смогу отговорить многих наших от контракта Николая, но… Я смогу отговорить только наших, а ведь есть ещё и залётные гастролёры, так что будьте начеку.

Разговор был окончен, мальчишки встали и начали прощаться, пожимая руку Рыбаку, последним подал руку Буратино. Томазо не сразу выпустил её после рукопожатия: перед тем, как её отпустить, он произнёс:

— Ты умный, но ты ещё не знаешь людей. По молодости ты думаешь, что видишь человека насквозь и разговариваешь с ним свысока. Запомни, люди — не конторские книги, и в нашей среде очень важны традиции, а не вычисление долей. И ещё, никогда не улыбайся так, как ты улыбался сегодня, когда разговариваешь с уважаемым человеком. Запомни это.

— Спасибо за совет, синьор Томазо. Я всё запомнил. Только объясните мне, чем плохи вычисления?

— Твоя беда в том, что ты умеешь считать, а люди, которые умеют считать и занимаются нашим делом, люди страшные.

— Я не понимаю вас, — признался Пиноккио.

— Не понимаешь? Те, кто считает прибыль, те плюют на традиции. Те, кто разрушают традиции, убивают нас. А мы не любим, когда нас убивают. Мы защищаемся. Понял? — в глазах Томазо снова мелькнула искра холодной ярости.

— Не до конца, но буду думать о ваших словах, синьор Томазо.

— Думай, — сказал Рыбак и, наконец, отпустил руку мальчишки.

И оба почувствовали обоюдную друг к другу неприязнь. После того, как мальчишки отошли от дома Рыбака, Джеронимо попрощался с приятелями и пошёл домой, а Рокко спросил у Пиноккио:

— А чего это тебе Томазо говорил, когда вы остались наедине?

— Рокко, а это ты мне сказал, что он — простой рыбак?

— Ну, я.

— А ты видел, какая у него цепь?

— Ну, видел.

— А как ты думаешь, друг мой Рокко, может ли позволить себе простой рыбак носить такую цепь с таким крестом?

— Ну, не знаю даже.

— А я знаю, — произнёс Буратино, останавливаясь и останавливая приятеля, — я знаю точно, ни один рыбак никогда не будет иметь столько золота, пока не найдёт клад.

— Подумаешь — золото. Чего ты так разволновался из-за чужого золота?

— Злишь ты иногда меня, Рокко, — раздражённо сказал Буратино и пошёл к морю.

— Чем это я тебя злю, позвольте полюбопытствовать?

— Да тем.

— Ну и чем же?

— Да тем, что ни хрена дальше своего носа не видишь.

— А ты видишь?

— А я, представь себе, вижу.

— Ну и что ты видишь?

— А то, что вляпались мы, и вляпались крепко.

— Куда это мы вляпались?

— Да туда! Ты мне лучше скажи, почему ты мне никогда не говорил о людях чести раньше?

— Да ты и не спрашивал, да и без надобности они нам были. Вот и не говорил.

— Не спрашивал, — передразнил Буратино, — вот зато теперь спрашиваю, когда поздно уже, когда сдуру наболтали лишнего.

— А чего это мы сдуру наболтали?

— Я наболтал, потому что не знал ничего о людях чести, а ты — потому что болтаешь, а потом думаешь.

— Подумаешь.

— Вот и подумаешь теперь, крепко теперь призадумаешься.

— Ну ладно, я-то сдуру ляпнул, — сказал Рокко, — а что ты сказал такого неправильного?

— Слушай, Рокко, — Пиноккио опять неожиданно остановился, — а кто-нибудь хоть раз убивал человека чести?

— Да ты что, — зашептал дружок и даже стал озираться по сторонам, — об этом даже и спрашивать нельзя.

— Почему?

— Потому что убить человека чести — это верная смерть.

— А почему? — с долей весёлой бесшабашности продолжал спрашивать Пиноккио.

— Даже и думать забудь. Если ты одного убьёшь, остальные будут тебя искать до тех пор, пока не найдут или ты сам не умрёшь. И контракт на тебя объявят не в два цехина, а в десять. А за десять цехинов, знаешь, сколько будет желающих тебя прикончить? Не меньше, чем шахтёров на первомайской демонстрации, что была весной. Во как!

— Неплохо они живут, эти самые люди чести, — сказал Буратино.

— Только сам дон или совет из людей чести могут приговорить человека чести к смерти. Да и то если он сильно закосорезил или набеспредельничал.

— А кто же их выбирает в люди чести?

— Так они сами и выбирают, промеж себя погутарят и говорят: «Вот, парень, мы принимаем тебя в люди чести. Говори клятву». И всё готово.

— Понятно, — сказал Буратино. — А как же нам, Рокко, попасть в люди чести?

— Забудь, — печально сказал Чеснок.

— Неужто невозможно?

— Может, и возможно, да только непросто. Нужно правильно жить. Долю с работы давать, не заниматься коммерцией, не беспредельничать, не сотрудничать с полицией.

— А мы сотрудничаем или нет? — спросил Буратино.

— Не знаю. Мы, конечно, полицейским даём деньги, значит, вроде как и сотрудничаем. Но по большому счёту, вроде как и не сотрудничаем, ведь мы никого не закладываем, информацию не сообщаем. В общем, не знаю я. Надо этот вопрос выяснить.

— Вот и выясни, а то мне этот рыбак намекал на что-то, а на что, я никак не мог понять. Какие-то традиции у него, каких-то вычислений он не любит. Короче, я до сих пор не сообразил, о чём он говорил.

— Это точно, люди чести никогда напрямую не говорят, всё намёками да заковырками. Правило у них такое, что ли?

— Да, Рокко, — задумчиво произнёс Буратино, — чем дальше, тем страшнее.

— Да чего страшного-то? — удивлялся приятель. — Наоборот, всё отлично. Томазо поможет нам избавиться от Николая.

— Да? А кто поможет нам избавиться от Томазо? — спросил Пиноккио.

— А чего нам от него избавляться? Он нам не угрожает. Сделает дело и всё — до свидания.

— Ошибаешься, Рокко, ошибаешься, — произнёс Пиноккио, — теперь он будет нас контролировать, лезть в наши дела и выдирать часть нашей прибыли. А ещё будет советовать: делай это, не делай то. И уж поверь мне на слово, дружбан, Николай, по сравнению с этим Томазо, — Божий человек.

— Да ну, нужны-то мы были ему сто лет?

— Нужны, Рокко. Мы ему нужны и должны будем на него батрачить, понимаешь? А он в свой фонд наши денежки получать, ничем при этом не рискуя и палец о палец не ударяя.

— Но таковы традиции, — произнёс Рокко.

— К дьяволу традиции, традиция — это анахронизм, а мы живём накануне нового века.

— Ну мы же пообещали! — удивлённо воскликнул Чеснок. — Мы должны держать слово.

— Слово мы сдержим, — загадочно улыбнулся Буратино, — мы будем придерживаться каждой буквы данного нами слова, но не более того. И Томазо будет получать процент с нашей работы, если поможет избавиться нам от Николая, в чём я сомневаюсь.

— Ох, пугаешь ты меня, Буратино, — только и ответил дружок.

Тем временем ребятки добрались до сарая, где их поджидал Лука.

— Ну что, какие сплетни в городе? — спросил его Чеснок.

— Никаких, — покачал головой Крючок, — я и денег не потратил.

— Молодец, — похвалил его Буратино, — Лука, а ты знаешь, где живёт Фальконе?

— Знаю.

— Давай-ка, лети-ка к нему, а заодно заскочи к братцам, скажи им всем, что я их жду, что дело у меня к ним.

— Уже бегу, — сказал Лука и убежал.

— А что за дело? — удивился Рокко. — Вроде никаких дел не намечалось.

— Напоминаю, — сказал Буратино, — сегодня ночью мы воруем кофе.

— Чёрт, совсем из головы вылетело. А, кстати, как мы его своруем?

— Элементарно, сорвём пломбы с контейнера, скрутим проволоку, — улыбнулся Буратино, — затем откроем контейнер и возьмём мешки.

— Да я же не об этом, там в порту сторожей с собаками валом, как же мы от них с мешками будем бегать?

— Бегать от них мы не будем, мы будем от них плавать, — продолжал улыбаться Буратино.

— Плавать! — оживился Рокко. — Это мысль, как я сам не догадался? А на чём мы будем плавать, ведь лодки у нас нету?

— А вот это, я думаю, ты и сам решишь, где нам взять лодку. Только лодка нужна побольше.

— Лодку? — задумался Чеснок. — Да ещё и побольше?

— Чтобы могла взять шестерых человек и триста килограммов кофе.

— Знаю, — обрадовался Рокко, — спрошу у Карло Паральдони, у его отца небольшой баркас есть.

— Только не говори, для чего берёшь, — посоветовал Буратино.

— Не учи учёного.

— Если закорячится, дай ему денег.

— Ладно, — сказал Рокко и, прежде чем уйти, достал из-за пояса обрез. — Тебе его оставлю, мало ли что.

— А сам? — спросил Буратино.

— Я-то отобьюсь как-нибудь, да и вряд ли кто-нибудь успел подписаться на контракт, времени ещё мало прошло.

Сказав это, Рокко ушёл за баркасом. А Буратино остался с обрезом. День близился к концу. Когда солнце завершало свой ежедневный цикл и готово было погрузиться в море, вся банда собралась на сходку, и не без помощи младшего Паральдони Чеснок пригнал к берегу четырёхвёсельный баркас. Паральдони, получив три сольдо, ушёл домой, попросив, чтобы лодку вернули до рассвета, и пожелал ребятам счастливой рыбалки.

— Немного счастья нам бы не помешало, — сказал Буратино и начал инструктировать команду.

Затем они неспешно поужинали и, когда на небе загорелась первая звезда, новоиспечённые морские разбойники вышли в море. Рокко сел за руль, Буратино на нос, Лука рядом с ним, а братцы на вёсла, только один Фальконе метался, как неприкаянный, по лодке, не находя себе места.

— Какого чёрта ты не угомонишься? — раздражённо спросил Рокко.

— А такого: вот перевернёмся, так все угомонимся на дне морском, — отвечал Фальконе, пытаясь усесться на дно баркаса. — Ой, и тут вода, чёрт, везде вода, чёрт бы её драл, — он снова вскочил в поисках сухого местечка. — Ну! Даже сесть некуда, кругом одна вода, как я это не люблю, ненавижу эту воду. Зачем мы куда-то плывём?

— А чего тебе вода, растаешь, что ли? — спросил Чеснок.

— Не-а, — вставил Лука, — он просто боится, что грязь отвалится.

— Причём здесь грязь, ну, причём здесь грязь, я не пойму? — обозлился Джузеппе. — Я в детстве чуть не утонул в кадушке для дождевой воды, с тех пор и боюсь эту воду дурацкую. И плавать я ни хрена не умею. Мне кажется, — тут Фальконе сделал паузу, прислушиваясь к своим ощущениям, — мне кажется, меня укачивает.

— Какого хрена тебя укачивает, если и волны-то нету, море, как стол? — спросил Чеснок.

— А мне твоя волна и не нужна, меня укачивает от одного отсутствия земли.

— Тошнотик, — обозвал его Рокко.

— Сам ты тошнотик, может быть, у меня детство было тяжёлое, — парировал Джузеппе.

— А в чём же тяжесть твоего детства? — поинтересовался Лука.

— Да в том, что мыться я не любил, я любил ловить лягушек и надувать их.

— Эх, удивил. В детстве никто не любит мыться, а все любят лягушек надувать, — произнёс Крючок.

— Ты дослушай сначала. Так вот, был у меня один папаша, второй, по-моему… или третий, не помню точно, но фамилию ношу его, царство ему небесное, но сволочь он был редкая. Один раз поймал, гад, где-то лягушку и бросил её в кадушку с водой, что стояла у нас за домом, и кричит мне: «Джузи, сынок!..»

— Так тебя звали Джузи, — захихикал Рокко.

— Отстань, Рокко Чеснок, — продолжал Фальконе. — И говорит: «Джузи, а не твоя ли лягушка плавает в кадушке?» А в этой самой кадушке воды было только до половины, скажу я вам. А водичка была ещё та, не то жёлтая, не то серая, и страшно мутная, а на стенках бочки мох какой-то растёт и головастики плавают. И ещё мелкие червячки такие красные… Бр-р, — Фальконе передёрнул плечами, — ну, вот, заглядываю я в бочку и вижу, плавает там здоровенная ляга, красивая, глаз не оторвать. Плавает и на меня таращится. Я, естественно, попытался её схватить, да руки коротки, до неё не достают. Тогда я сбегал за табуреткой, поставил табуретку, звезданул жабе пару раз палкой, чтобы не ныряла, и полез за ней. Склонился так, что над бочкой остался один мой зад и ноги, а всё остальное в бочке. И когда лягушку я уже схватил, не знаю точно то ли папаша, подлец, табуретку из-под ног выбил, то ли я сам сковырнулся. В общем, упал я в эту воду вниз головой, а на улице только ноги остались. А ногами особо не надышишься, они к дыханию не приспособлены, это любому известно. И вот, лежу я на самом дне головою, в одной руке палка, в другой лягушка. Мне бы их выпустить, палку с лягушкой, а я с перепугу ещё сильнее сжимаю. Открываю я глаза, а передо мною одно царство морское, червяки красные плавают по своим делам. А один головастик вообще обнаглел, подплывает и прямо в глаз заглядывает и усмехается. Я эту головастичью ухмылку до сих помню. И тут я понимаю всю безвыходность своего положения, начинаю звать на помощь маму.

— А чего же ты жабу не бросил и не попытался выбраться? — смеялся Рокко.

— А чёрт его знает. Я так до самого конца эту жабу и держал. И палку тоже держал, зачем, не знаю. Ну так вот, пытаюсь я звать на помощь, а вместо слов одни пузыри летят, да вода в меня эта поганая заливается, холодная такая, невкусная. И вот лежу я головой на дне, пью эту воду вместе с червяками и головастиками и блюю её обратно. Пью и блюю, и понимаю, что начинаю погибать.

— Ну и как, погиб? — потрясённый страшной картиной, спросил Серджо.

— Не-а, мамаша вовремя меня из бочки выхватила. А палку я ещё два дня из рук не выпускал, не мог пальцы разжать с перепуга. А от одного вида воды у меня в детстве начинались судороги в голове.

Все окружающие, кроме добросердечного Серджо, смеялись. И раздосадованный Джузеппе обозвал их всех чёрствыми крокодилами, сел на дно лодки и замолк.

А тем временем слева по борту появились огни порта.

— Так, парни, собрались, никаких разговоров, — предупредил Буратино, — и вы, на вёслах, потише гребите и в уключины воды налейте, чтобы не скрипели.

Не успел он это сказать, как Фернандо неудачно загрёб веслом и полведра воды, не первый раз за плавание, обрушились на рулевого.

— Чёрт бы тебя драл, Фернандо, — зашипел Рокко, — сколько можно меня обливать, вода-то холодная.

— Я не специально, — сказал Фернандо.

И в это мгновение тишину ночи разорвал бешеный рёв. Шум был такой, что даже хладнокровный Рокко подскочил на месте, что уж говорить про остальных. Когда этот бешеный рёв стих, все присутствующие в лодке услышали новый звук, он быстро приближался и был похож не то на рокот, не то на гул. Близкие огни порта неожиданно заслонила чёрная, как бездна ада, громадина с яркими глазами.

— Так это же дьявол, — неожиданно спокойно сказал Джузеппе, — я так и знал, что добром не кончатся эти ваши морские прогулки.

— Мама, — тихо сказал Лука.

— О, Господи, — в один голос сказали братцы.

— Конец, нам конец! — заорал Джузеппе и хотел было сигануть за борт, но страх перед водой взял своё и он только перекинул ногу через борт, сел на него верхом, вцепился руками в дерево и продолжал орать. — Нам конец, кайтесь, грешники! Это наш час настал.

— Серджо, врежь ему, — зло крикнул Чеснок.

Насчёт врезать Серджо уговаривать было не надо. Несмотря на критичность ситуации, он, недолго думая, выхватил весло из уключины и долбанул им по спине Джузеппе.

— Нам ко… — только и успел сказать Фальконе, прежде чем его нога в светлой штанине мелькнула на чёрном фоне приближающейся громады.

А Серджо, кинув весло на дно лодки, толкнул брата:

— Прыгай, Фернандо, не то дьявол нами полакомится.

С этими словами он прыгнул в море, а за ним прыгнул его брат, а уж за ним прыгнул и Лука. Буратино пытался его удержать, он кричал:

— Стойте, болваны, это же пароход!

Но было поздно, Лука уже летел в чёрную холодную воду. А корабль, шумя двигателями, прошёл метрах в пяти-десяти от баркаса, и огромная волна ударила в борт лодки, чуть не захлестнув её. Но всё обошлось.

— Возвращайтесь, болваны тупоголовые! — ругался Рокко, когда всё успокоилось. — Ваш дьявол уже вон к пирсу швартуется.

И они с Буратино стали вылавливать членов своей банды. Первым был пойман Лука.

— Ну что? — спросил его Чеснок. — Накупался, купальщица?

— Чего цепляешься, — стуча зубами, отвечал Крючок, — можно подумать, что ты сам не испугался?

— Может, и испугался, да не до такой степени, как ты.

И мальчишки стали вылавливать всех остальных. Не без труда они втащили в лодку братьев.

— А вы-то что в воду прыгали, дуралеи? — ругался Чеснок.

— Так страшно было, — отвечал Фернандо. — Вон оно как шумело.

Но дольше всех вылавливать пришлось Фальконе. После нескольких минут криков и поисков Рокко без тени огорчения в голосе сказал:

— Всё, кажись, отмучился, идиот.

— Не отмучился я, — донеслось из темноты.

— А жаль, — крикнул Чеснок.

— А мне не жаль, — донёсся жалобный голос со стороны берега. — Выловите меня, пожалуйста, а то мне холодно и страшно.

— Чтоб тебя, где ты хоть есть, дурень?

— Тут я, утопаю, выловите меня, пожалуйста.

Ориентируясь по голосу, лодка прошла метров двадцать, пока не стукнулась обо что-то.

— Тише вы, — донеслось из-под лодки, — Мало того, что я тону, так вы мне ещё и голову пробить хотите.

Серджо и Фернандо вытащили бедного и дрожащего Фальконе из воды.

— Не отплывайте от этого места, — взмолился Джузеппе.

— Это ещё почему? — спросил Буратино.

— Там где-то моя шляпа плавает, её выловить надо.

— Молчи, дурак, — сурово сказал Рокко. — Поплыли, ребята.

И баркас двинулся к порту. Банда почти сразу нашла семнадцатый пирс, и Буратино, ещё не доплыв, увидел контейнер. Он стоял рядом с железнодорожными путями и был прекрасно освещён.

— Вот чёрт, — выругался Буратино, — светло, как днём. Ну да ладно. Ребята, работаем быстро: вылезаем, открываем, берём, несём. В лодке остаётся Джузеппе.

— Не хочу в лодке, хочу на берег, — захныкал Фальконе. — У меня спина болит, наверное, об воду ударился.

— Заткнись ты, — успокоил его Рокко, — а то скажу Серджо — и ты ещё раз об воду ударишься.

А тем временем лодка ткнулась в сваи пирса. И все, кроме Джузеппе, быстро вскарабкались на пирс. Не пытаясь даже скрываться и прятаться, бандиты подошли к контейнеру и огляделись. Вокруг не было ни души. Буратино дал команду, и Серджо легко, как будто это была не стальная проволока, а бечёвка, размотал скрутки, а Фернандо сорвал пломбу. После чего они открыли двери контейнера со страшным скрипом.

— Тише ребята, аккуратнее, — говорил Пиноккио, — а то все сторожа сбегутся.

И тут все почувствовали сильный и даже острый запах кофе.

— Ух, воняет как! — восхитился Лука.

— Ага, аж в нос шибает, — согласился Серджо.

— Парни, мы что сюда пришли, нюхать или воровать? — поторапливал дружков Буратино. — Хватайте мешки и тащите их на край пирса.

Сказав это, Буратино личным примером хотел вдохновить членов банды. Он первый схватился за углы мешка, но даже не смог сдвинуть его с места. Ему пришёл на помощь Лука, и они вдвоём поволокли кофе к баркасу. Но когда они остановились на краю пирса, то услышали снизу:

— Ребята, помогите, я опять тону, — жалобно скулил Фальконе.

Буратино и Лука заглянули вниз и увидели Джузеппе, который, обхватив сваю, как любимую женщину, висел на ней. А лодка тем временем медленно отплывала от берега.

— Боже мой, какой дурак, — сокрушённо произнёс Буратино. — Лука, Рокко, догоняйте баркас.

— Ой, как неохота в воду лезть, второй раз за ночь, — простонал Лука.

Но подошедший сзади Рокко столкнул его с пирса со словами:

— Давай-давай, первый раз тебя никто не заставлял.

После чего прыгнул в воду сам. Мальчишки поплыли за лодкой, а Фальконе застонал со своей сваи:

— Ребята, вы куда? Я же тут, меня спасайте.

— Я тебя сейчас спасу, скотина, — сказал Чеснок, отплёвываясь грязной водой и залезая в баркас. — Сейчас я тебя спасу, дай только весло взять, баран.

Пока мальчишки догоняли баркас, Фернандо и Серджо успели принести ещё два мешка. А когда контроль над мятежным баркасом был восстановлен, Чеснок с Крючком подгребли к пирсам. Джузеппе застонал снова:

— Ребята, вытаскивайте меня, у меня уже руки от холода сводит. И вода здесь ужас как воняет.

— Сейчас, сейчас, — зло пообещал Рокко, и Буратино услышал глухой удар и всплеск.

— Ой, — всхлипнул Джузеппе. — Рокко, поаккуратнее, ты же мне веслом по голове попал.

— Ой, прости, пожалуйста, Джузеппе, — притворно посочувствовал Чеснок, и тут же Пиноккио услышал ещё один всплеск и ещё один удар.

— Уй-яа! Да что такое! Рокко, ты опять попал по мне веслом. Прямо по почкам. Уй, как больно, аж мочевой пузырь заболел, — стонал Фальконе.

— Убить бы тебя, осла, чтобы не мучился сам и людей не мучил, — не скрывая раздражения, произнёс Чеснок.

— Лучше вытащите меня, — продолжал стонать Джузеппе.

И Лука готов был начать делать это, но Буратино произнёс сверху:

— Эй, Лука, брось ты этого дурака, лови лучше мешок.

Лука тут же отпустил Фальконе и стал принимать мешок, но не поймал, и пятидесятикилограммовый мешок упал на голову человека, который в данный момент и так был несчастен. Человек что-то возмущённо пробулькал, а когда он всплыл, все услышали:

— … мать, когда же это кончится? Что это за день такой выдался? Больше никогда, никогда я не буду воровать кофе. И пить не буду эту дрянь бразильскую. Чтоб им пусто было, бразильцам этим.

И тут, вдалеке, залилась бешеным лаем собака, её лай подхватила другая. И вскоре послышалась пронзительная трель свистка сторожа.

— Эй, Фернандо, Серджо, хватайте по одному мешку и всё, — крикнул Буратино и начал быстро сбрасывать мешки в баркас.

Теперь их ловили Рокко и Лука, и больше ни один из мешков не свалился на Фальконе. А с собачьим лаем и трелями свистков стали звучать и крики.

— Уходим, — произнёс Буратино и спрыгнул в лодку.

Братцы поспрыгивали за ним.

— Ребята, вытащите меня, — просил Фальконе.

— Не-а, пусть тебя сторожа вытаскивают, — сказал Рокко. — У них собаки лютые, уж потешатся с твоими штанами.

— Ребята, я погибаю уже, — предупредил Джузеппе.

— Серджо, Лука, доставайте этого идиота, — приказал Буратино.

Идиота моментально достали, братцы налегли на вёсла, и баркас стал быстро удаляться от пирса. А Буратино смотрел, как у контейнера появился сторож. Он стал призывно дуть в свисток, как будто это могло вернуть украденный кофе. Вокруг него бегали две собаки, радостным лаем отзываясь на свисток. А лодка тем временем уходила в темноту ночи и моря.

— Эй, Фальконе, идиот чёртов, прекрати раскачивать баркас, — сказал Рокко.

— Я его не раскачиваю, — стуча зубами, отвечал Джузеппе. — Это я от холода дрожу.

— От холода он дрожит, — пробурчал Чеснок. — Я из-за тебя, дурака, тоже дрожу от холода. Мало того, из-за тебя ещё один мешок кофе утопили. Зачем только взяли тебя?

— Злой ты, Рокко, человек, — всхлипывал пострадавший бандит. — Тебе мешка кофе жалко, а меня не жалко. А я, между прочим, промёрз до костей и шляпу потерял.

— Молчи ты лучше со своей шляпой, скотина. Мне из-за тебя пришлось в вонючую воду лезть, теперь воняю, словно помойка.

— Ты, может, воняешь, а я, может, умру завтра.

— Я бы перекрестился на радостях.

— Злой ты, Рокко, как цепной пёс у скупердяя. Ни грамма в тебе жалости к людям нет. А может, я завтра свалюсь от пневмонии или воспаления мочевого пузыря.

— Свалится он, видите ли, от мочевого пузыря. Тебя, заразу, сибирской язвой или бубонной чумой не свалишь.

— Да, не свалишь, — прогнусавил Фальконе, — очень даже свалишь. У меня уже рези в мочеиспускательном канале.

— Где-где? — не понял Лука.

— В мочеиспускательном канале, вот здесь, — Джузеппе указал рукой.

— Ты бы с бомжихами поменьше развлекался, может, и не было бы рези, — предположил Чеснок.

— Причём здесь бомжихи, ну причём здесь бомжихи, — возмутился Фальконе. — Это не от этого, а от переохлаждения и от грязной воды.

— От бомжих, от бомжих, — настоял Рокко, чтобы позлить оппонента. — Они же грязные, ещё грязнее тебя будут.

— Рокко, ты какой-то дурак, честное слово, — раздражался Джузеппе. — Я, между прочим, правила гигиены соблюдаю.

— Особенно это по твоим ногтям завсегда видать, — съязвил Лука.

— Ты-то что понимаешь в гигиене? — парировал Джузеппе. — В твоих ушах можно редиску растить.

— Ну ты, полегче, — предупредил Крючок.

— А я, — продолжал Фальконе, — всегда с собой скляночку с марганцовкой ношу. И если партнёрша грязная, я её мыться заставляю.

— Фу, — скривился Рокко, — кончай ты эти гадости рассказывать, а то я облююсь.

— Я сам сейчас облююсь, это от морской воды, я её литров десять выпил, — грустно сказал Фальконе. — И теперь меня мутит и в животе такое творится, что я не только облеваться могу.

— Фу, тошнотик, — сказал Чеснок. — Эй, кто-нибудь, врежьте ему, что ли.

Серджо было опять выдернул из уключины весло, но тут заговорил молчавший до сих пор Буратино:

— Сядь, Серджо. И ты, Рокко, кончай разговоры свои. Что вы, как дети, в самом деле. Давайте-ка к берегу поворачивайте.

— Так рано ещё, синьор Буратино, — удивился Лука.

— Нормально уже, — настоял Пиноккио. — Тут где-то гора есть крутая, вся кустарником поросла. Там кофе и спрячем. К себе не повезём — опасно.

Так они и сделали, но прежде чем спрятать кофе, Буратино отозвал Фальконе в сторону:

— Джузеппе, давай-ка домой чеши, раз ты плохо себя чувствуешь.

— Живот-то болит сильно, — подтвердил плохое самочувствие Фальконе.

— Вот и иди. И смотри, чтобы никому ни слова, а то ты меня знаешь.

— Синьор Буратино, — даже обиделся бандит, — вы меня тоже знаете, я человек лояльный.

— Слышь, лояльный человек, ты вот это видел? — сказал Рокко, в его руке матово блеснул ствол обреза. — Язык за зубами держи, а то…

Особенно не понравилось Джузеппе Фальконе это самое «а то…», и он захныкал:

— Синьор Буратино, что этот Чеснок меня всё время пугает?

— Не бойся, Рокко шутит, он добрый. Вот тебе два сольдо и иди домой, — успокоил его Буратино.

И тот пошёл, шелестя кустарником в темноте и приговаривая:

— Тоже мне храбрец. Обрез взял и пугает. Я, может быть, тоже могу пугать с обрезом… Ой, мамочки, кусты какие колючие! Что же это за воровство такое, кто же так ворует? Сначала чуть не утопили, а потом по колючим кустам в кромешной тьме пропадаю. И Рокко этот ещё… как собака… с обрезом-то… умный больно, тошнит его. Ой, мамочки, да что ж за кусты такие, как гвозди? Не моюсь я, видите ли… на себя бы поглядел…

Вскоре хруст и бормотание стихли вдали, а бандиты стали таскать кофе в укромное место.

— Семь мешков, — удовлетворённо сказал Чеснок, пересчитав добычу. — Интересно, а сколько мы за них денег выручим?

— Может, по цехину за мешок возьмём, — мечтательно произнёс Лука.

— Больше, — уверенно заявил Пиноккио, — но на большие деньги не рассчитывайте, деньги пойдут на дело.

— А на какие рассчитывать? — спросил Крючок.

— Сольдо по двадцать пять — по тридцать в одни руки, — ответил Буратино.

— И нам по тридцать сольдо дадите? — даже не поверил ему Серджо.

— Всем.

— Ух ты!

— Ох! — только и произнесли братцы восхищённо.

— Ну что ж, — вздохнул Лука, — тридцать сольдо — тоже деньги.

— Молчи уж, — рыкнул на него Рокко, — ещё месяц назад ты на базаре гнилые арбузы воровал и одному сольдо был рад до полусмерти. А теперь от тридцати нос морщишь.

— Да ничего я не морщу, просто я думал, что побольше денег выйдет.

— Думал он, видите ли, — бурчал Чеснок. — Тут и без тебя есть кому подумать, ты лучше уши помой, а то даже Фальконе грязь заметил.

— Слушай, Рокко, — вдруг встрепенулся Крючок, — а что, и в правду у меня в ушах может редиска вырасти, как Фальконе говорит?

— Брешет, — отвечал Рокко, начиная спускаться к баркасу, — какая там ещё редиска вырастет, уши-то у тебя больно маленькие, а редиску поливать надо, без воды вырастет дрянь одна, а не редиска.

— А уши всё-таки мыть надо, — нравоучительно заметил Пиноккио, спускаясь вслед за своими приятелями.

Мальчишки отплыли от берега к своей пиратской базе, где Буратино и братцы вылезли, а Лука и Рокко поплыли дальше, отдавать баркас.

Рассвет только прикоснулся к черноте неба, когда всё уже было сделано. Акция была завершена. Лука, Рокко и Буратино спали в сарайчике, закопавшись в солому. Братцы спали дома. Баркас был на месте, а где был Фальконе — одному Богу известно. И спали ребятки спокойно, потому что ворованный кофеёк был надёжно спрятан в дремучих зарослях кустарника на крутом склоне горы, на которую не забираются даже озверевшие от городской пыли дачники-туристы и всякие другие болваны.

«Ну что ж, — думал Буратино, прежде чем заснуть, — это мы сделали. Интересно, что будет дальше?» А дальше было вот что.

Едва только солнце показалось из-за края гор, как в дверь дома номер шесть, что расположен на улице Леопольда, постучали. Вернее, даже не постучали, а стали немилосердно колотить, вместо того, чтобы дёрнуть за шнурок звонка, двое полицейских. Заспанная девка Сандра, что служила прислугой в этом доме, пошлёпала босыми ногами по гладким доскам пола, крикнув ещё издалека:

— Ну что, что там? Какой дурак дверь выламывает, звонка, что ли, нет?

Но её слабый женский крик не возымел действия, и удары в дверь продолжались.

— Вот я швабру-то возьму, — пообещала служанка, — и по морде чьей-то стукну сейчас.

— Откройте, — сурово донеслось из-за двери, — полиция!

— Эка невидаль, — не испугалась Сандра, — мы сами, может быть, полиция похлеще вашего. Чего надо?

— Позвольте синьора околоточного, — потребовал полицейский.

— Ополоумел ты, что ли, или упился в дым? — отвечала девка. — Не буду я будить господина в такой час, время-то сколько? Поди ещё и пяти нету?

— Синьора, — требовали из-за двери, — дело чрезвычайной важности, немедленно разбудите синьора околоточного.

— А что ему сказать?

— Скажите, что час назад был совершён налёт на портовый контейнер, сумма похищенного превышает тридцать цехинов.

— Ох и ох, вот так ограбили, — сказала Сандра, тут же в уме прикидывая, что бы она купила бы на такие огромные деньги. — Ладно, сейчас разбужу синьора, — девушка подошла к господской спальне и тихонько постучала в дверь, произнеся: — Синьор, к вам пришли.

Ни звука не донеслось из-за двери, в спальне спали и явно не собирались просыпаться в такую рань. Тогда Сандра постучала громче, мелодично говоря:

— Да что же вы дрыхнете, как убитый. Там дверь выламывают, а им хоть кол на голове теши.

Но ей опять никто не ответил. Тогда Сандра открыла дверь и вошла в спальню. Она тихонько подошла к кровати и первым делом посмотрела на госпожу: «Ишь, гарпия, даже во сне чем-то недовольна», — подумала девушка, глядя на хмурое чело хозяйки. После чего она легонько коснулась плеча синьора околоточного:

— Синьор, там пришёл полицейский, вас добивается, всю дверь разбил уже.

Околоточный не любил вставать рано, и первые несколько секунд он просто таращился на служанку, ничего не понимая.

— Пришли к вам, — повторила девушка настойчиво.

Но Стакани не стал разбираться, кто пришёл и зачем, он расплылся в улыбке и обхватил семьдесят килограммов девичьего тела и притянул их к себе.

— Иди ко мне, козочка моя хрупкая, — ласково прощебетал офицер полиции.

— Да что же это такое, не успел глаза продрать, уже лапается. И это при живой жене, что рядом лежит, — шептала Сандра, пытаясь вырваться из объятий.

— Ах, ты моё солнышко, — таял от нежности околоточный, хватая девушку за самые нежные места. — Ну, не вырывайся, ох, какая ты упрямая.

— Да пришли к вам с работы, ограбили кого-то, — отбивалась Сандра.

— Чёрт с ними, — обезумел от близости женского тела Стакани, — пусть грабят, козочка моя.

— Козёл, — донеслось с соседней подушки. И тресь! Тишину спальни нарушила звонкая пощёчина. — Паскудник, ты уже совсем от своей похоти осатанел, — шипела жена синьора Стакани — синьора Тереза. — У меня даже в голове не укладывается.

— Ой, — пришёл в себя околоточный, — так это была не ты, моя пантерка? Прости, я просто спросонья не разобрал. Я и подумать не мог, чтобы какая-то женщина, кроме тебя, в нашей спальне в одном нижнем белье может склоняться надо мной, — оправдывался околоточный.

— Замолчи, — взвизгнула синьора Тереза, — замолчи, подлец. На моих глазах ты лапал эту жирную корову и ещё отпираешься.

— Но я перепутал её с тобой, дорогая.

— Не лги мне, негодяй. Я отдала тебе лучшие годы жизни, — глаза женщины увлажнили слёзы. — А ты никогда, слышишь, никогда не называл меня козочкой, только пантеркой, гидрочкой и крокодильчиком. Негодяй.

— Ладно, пойду я, — сказала Сандра, осознавая ненужность своего присутствия и чувствуя, что эта сцена может и для неё кончиться печально, но было уже поздно.

— Стой, дрянь такая, — взвизгнула синьора Тереза, вскакивая с постели, — глаза твои бесстыжие, тебя, дрянь, взяли в приличный дом, а ты вон как себя ведёшь!

— А как я себя веду? — возмутилась Сандра. — Что я такого сделала? Они сами на меня накинулись, словно бешеный какой. Вон все руки в синяках, еле отбилась.

— Отбилась, шалава, — сузив глаза, сквозь зубы произнесла хозяйка. — Если б не я, то и не сильно бы ты отбивалась, дрянь такая.

— А вот и брешете, я — девушка порядочная, — рассвирепела Сандра. — А если он у вас кобель, то и сами за ним глядите.

— А ты на меня глаза свои не выпучивай, шалава, — стервенела синьора Тереза, — а то я бельма-то твои повыковыриваю. Ишь ты, проститутка, моду взяла перед чужими мужчинами разгуливать в исподнем.

— А вы сами не выпучивайте и держите своего кобеля на привязи, а то от него никому проходу во всём околотке нету, — парировала Сандра.

— Ах ты дрянь! — взвизгнула хозяйка и тресь! Второй раз за утро раздалось в спальне.

Видя, что события развиваются своим чередом и его присутствие здесь необязательно, синьор Стакани поспешил одеться и, выходя из дома, чмокнул жену в шею.

— Я пошёл, дорогая.

Но ни жена, ни служанка не обратили на него никакого внимания, продолжая выяснять извечный женский вопрос. А именно: вопрос доминирования в ореоле обитания мужчины.

— Что же вы, как дура какая-то, с самого утра драться начинаете? — схватилась за щёку и злобно бубнила Сандра. — Не умылись и даже кофе не напились, а уже драться начали, как торговка базарная.

— Молчать, гадина. Вот гадина ты… и шалава, и дрянь, и… — у синьоры Терезы от злости даже слов не хватало, — убью тебя, дуру.

— Это я шалава? — вознегодовала Сандра. — Я? Да я от вашего кобеля столько щипков выдерживаю, что весь зад в синяках. Держусь, можно сказать, из последних сил, чтобы на его похабности не согласиться. Другая бы уже не устояла, а я честь берегу. А уж что он мне только не обещал. И сарафан из атласу, и даже перчатки кожаные. И после этого я, по-вашему, шалава?

— А зачем же ты в исподнем, да ещё и в кружевах входишь в спальню чужого мужчины? Или я не вижу, как ты задом виляешь, когда муж дома?

— Нужен мне больно ваш кобель, — презрительно скривилась служанка. — Он мне в прошлом месяце пьяный предлагал одну вещь поцеловать. «Поцелуй, — говорит, — дам двадцать сольдо». А у самого, кобеля брехливого, в кармане ни гроша.

— А откуда же ты, дрянь, знала, сколько у него денег в кармане? А ну признавайся, а то я тебе всю морду расцарапаю, что себя не узнаешь.

— Да у него все штаны в грязи были. Я ему их и чистила. А вообще, мне ваш кобель и за деньги не нужен.

— Поглядите на неё, царица Саавская да и только, — обиделась за мужа синьора Тереза. — Тебе, дуре необразованной, большое счастье о грязном докере помечтать. А ты туда же — критикуешь.

— А по мне лучше грязный докер, чем ваш потаскун. В нашем городе все бабы на две части поделены. Одна часть — это те, к которым он уже под юбку лазил, а другая — те, к которым лазить пытался.

— Дрянь! — крикнула синьора Тереза, и ещё одна оплеуха оставила следы пальцев на смуглой щеке служанки.

Но хозяйке этого показалось мало, и она с воем и сладострастным вожделением вцепилась в нечёсаные кудри служанки ногтями.

Отъезжая от крыльца своего дома, синьор Стакани услышал, как в доме что-то бьётся. Он перекрестился и поблагодарил Господа, что чаша сия миновала его. Не прошло и трёх минут после отъезда, как из дома околоточного вышла зарёванная и нечёсаная девушка Сандра и бегом кинулась к своей подруге жаловаться. У женщин такой порядок, уж если имеешь подругу, то обязана ей жаловаться. А подруга этой самой Сандры работала экономкой у того самого журналиста Понто, который был задержан в борделе с редактором Малавантози за издевательство над Россиантом. Журналист Понто только недавно был отпущен на свободу, отбыв небольшой срок за хулиганство в борделе. Экономка синьора Понто кроме своих непосредственных обязанностей выполняла ещё некоторые функции, дающие ей кое-какие привилегии, которые позволяли ей иметь некоторое влияние на синьора журналиста. И, пользуясь этими привилегиями, иногда она могла себе позволить некоторую фамильярность по отношению к хозяину.

— Эй, Понто, хватит дрыхнуть, проспишь сенсацию, — тормошила экономка журналиста. — Фу, как от тебя перегаром несёт!

— Какую ещё сенсацию в пять часов утра? — бурчал недовольный Понто.

— Уже шесть. А сенсация такая — порт ограбили. Мне Сандра сказала. Околоточного на ноги подняли, он уже туда поехал. И ты туда езжай.

— Да ну его, он мне в тюрьме надоел, этот околоточный, — отвечал Понто, переворачиваясь на бок, — злобный он, как тигр.

— А, ну, вставай, лежебока, — не сдавалась женщина, — вставай и беги в порт, и напиши об этом плешивом тигре такую статейку, чтобы Малавантози, тебе премию выдал.

— Да ну их всех, спать хочу.

— Милый, — ластилась женщина, лаская журналиста, — редактор повысит тебе зарплату.

— Не хочу, да и похмелиться мне надо.

— Я дам тебе стакан вина.

— Не хочу вина.

— Ну тогда рюмку водки.

— Две, — настоял Понто, — и ещё два сольдо на приличные папиросы, а то курю всякую дрянь. Иначе я не встану.

— Хорошо, только вставай побыстрее, — согласилась экономка.

— И новые носки, незаштопанные, — начал наглеть журналист.

— Перебьёшься, — отрезвила его женщина, — ты и эти два месяца не носишь. И запомни, если сейчас же не встанешь, то ни водки, ни новых носков не увидишь целый месяц.

Такому аргументу журналист Понто противостоять не мог и с трудом стал подниматься.

А в это время синьор околоточный стоял около распахнутого контейнера с корабельным рупором в руках и расследовал ограбление. Тут же суетились с десяток полицейских и полдюжины сторожей портовой охраны.

— Не затаптывать, — орал Стакани в рупор. — Не затаптывать эти… как их… следы. Капрал, куда ты, свинья, плюёшься, а, ну, отойди оттуда. А ну чья это собака, убрать немедленно. Полетто, вылезь из контейнера и осмотри двери.

Все стали суетиться. Причём суетились они аккуратно, ходили на цыпочках, чтобы не затоптать следы.

— Разрешите доложить, — сказал полицейский и протянул синьору Стакани проволоку, — вот.

— Что ты мне всякую гадость суёшь? — спросил околоточный.

— Никак нет, не гадость. Это проволока, которой закручивают контейнер. Скрутка называется. А вот эта проволока с пломбой, которой контейнер опечатывается, — доложил Полетто.

— Сам вижу. И что дальше?

— Пломба сорвана неизвестным предметом, наверное, рукой. Скрутка снята, по всей видимости, тоже.

— Что тоже? — не понял Стакани.

— Тоже рукой.

— Рукой? — околоточный укоризненно посмотрел на подчинённого. — А чем бы ты эту скрутку снимал бы? Ногой, что ли?

— Никак нет, — заулыбался Полетто, — что же я облезьяна какая-нибудь ногой скрутки снимать? Это только они могут ногами. У них конструкция ног такая, что им всё равно, ногами скрутки снимать или руками. Они такие.

— Кто они? — с немалой долей сарказма спросил начальник.

— Облезьяны.

— Сам ты облезьяна, — обозвал околоточный полицейского. — А раз ты такой умный, что про конструкции рассуждения имеешь, то вот садись и пиши протокол об осмотре места происшествия.

— А куда прикажете присесть? — удивился Полетто, оглядываясь вокруг. — Тут, если вы изволите заметить, и стульев нету.

— А по мне, дурень, ты хоть наземь сядь, а протокол должен быть оформлен по всей форме. За протокол я с тебя спрошу. Выполнять!

А утро было промозглое, холодный туман наползал клочьями с моря. Околоточный поёжился, помялся и, наконец, решившись, поднёс рупор к губам и заорал:

— Сольдано, Брассели, вы что там, вашу мать, курилку устроили. А ну, ко мне быстро.

Полицейские, побросав окурки, рысью кинулись к начальнику. А околоточный продолжал орать в рупор, хотя подчинённые были уже в полутора метрах от него:

— Сольдано, быстро ко мне начальника смены порта и начальника охраны.

Полицейский убежал.

— А ты, Брассели, организуй-ка всем кофе горячего с бутербродами. Промозгло, брат, сегодня что-то, как бы ребята не захворали, — и, уже убирая рупор, околоточный добавил: — И это, давай-ка мне чего покрепче, чем кофе, а то у меня что-то насморк и грудь заложена, — Стакани даже кашлянул для убедительности.

— А покрепче чего? — проникновенно поинтересовался Брассели. — Водки или рома?

— Коньяку, брат. Да не поленись до грека Папониса добежать, он коньяк разбавляет намного меньше, чем Булис. А деньги потом за завтрак спишем из околоточной кассы. Вот тебе ключи от сейфа. И смотри, у меня всё подсчитано.

— Не извольте беспокоиться, — отдал честь полицейский и, взяв ключи, ушёл.

А у околоточного настроение, мягко говоря, было дрянь. И дело выглядело глухим, как говорят сыскари. Воры следов не оставили, и раскрыть его самостоятельно у Стакани практически не было шансов. Его благородие тяжело вздохнул и подумал, что надо послать в управление за специалистами. Околоточный поморщился, глядя, как его подчинённые прохаживаются взад и вперёд, сосредоточенно глядя себе под ноги, — следы ищут. А какие тут, к дьяволу, могут быть следы. Околоточный сплюнул с досады и самому себе сказал:

— Профессионалы работали.

После чего его благородие отправил бричку в управление за следователем, моля Бога, чтобы в эту ночь не дежурил сам начальник управления капитан Калабьери. Отправил и вздохнул тяжело.

А в это время журналист Понто, уличив момент, когда его экономка отвернулась, успел хлопнуть третью рюмку, разумно полагая, что где две рюмочки, там и третья лишней не будет. Хотя некоторым гражданам со стороны могло показаться, что и две ему было предостаточно, так как он вчера нажрался, что называется, в рык и со вчерашнего ещё как следует не отошёл. Но у журналистов, как известно, свой взгляд на вещи, и поэтому он хлопнул четвёртую, мотивируя её промозглым туманом за окном. Неизвестно, чем он хотел мотивировать пятую, но этому положила конец экономка. Она отняла у него посудину с криком:

— Куда же ты, подлец, наливаешься с самого утра? — после чего женщина выставила его за дверь и добавила: — Иди пиши статью, свинья пьяная.

Понто, оказавшись на улице, поёжился. И, обозвав свою экономку бестолковой овцой, а также дурой-бабой, поплелся в порт, напевая песню «Ехали цыгане — не догонишь, пели они песню — не поймёшь». Журналист был только в начале своего пути, когда к месту преступления прибыла бричка из управления и Стакани понял, что Бога он молил зря, потому что ещё издали околоточный узнал грузную и пышноусую фигуру капитана Калабьери.

Капитан не без труда вылез из брички и, не обращая внимания на рапорт околоточного, указал пальцем на распахнутый контейнер и спросил:

— Кто это сделал?

— Ищем-с, — ответил Стакани. — Как говорится, проводим необходимые розыскные мероприятия.

— Значит, ограбили? — задумчиво произнёс начальник управления. И сказал он это таким тоном, что синьору Стакани показалось будто подозрение упало на него.

— Так точно, был налёт. Сторожа никого не видели, проявляя полную небдительность, — промямлил околоточный. — А нельзя ли нам получить сюда дознавателя Подлески? Потому как без него такое сложное преступление не раскрыть.

— Нельзя, — обрезал капитан. — Подлески вчера при осмотре курятника был ранен петухом в глаз и взял больничный. Так что вам, многоуважаемый Стакани, придётся распутывать это дело самому. И не дай вам Бог, — продолжал многозначительно начальник, — не дай вам Бог, не раскрыть его. Я беру это дело на свой контроль, так что постарайтесь.

— Буду стараться, — уныло пообещал околоточный. — Уже сегодня предоставлю вам рапорт.

— Рапорт он предоставит, — раздражённо произнёс Калабьери. — Я, кроме ваших дурацких рапортов, ничего хорошего от вас не вижу, Стакани. Одни рапорты, одни рапорты. А, между прочим, у меня служанка на прошлой неделе часы с боем, напольные, уронила на пол, дура деревенская. А часы в доме были одни. А вы мне про свои дурацкие рапорты рассказываете. Да и в прокуратуре поговаривают о вашем околотке.

— Врут, — сипло выдавил из себя околоточный, — всё врут, вот вам крест истинный. Это всё от зависти.

— Крест себе для могилки прибереги, вот выгоню тебя взашей с работы, что тогда делать будешь? Сторожем пойдёшь работать, сторожем! А он мне рапорты пишет, писатель.

С этими словами капитан Калабьери полез обратно к себе в бричку и, грузно плюхнувшись на сиденье, заметил перед отъездом:

— Подумайте как следует над моими словами, синьор околоточный. Надеюсь, вы сделаете правильные выводы и предпримите всё необходимое для продолжения службы. Да, кстати, на раскрытие дела даю вам три дня.

— Маловато, — захныкал околоточный, — дайте хоть недельку.

— Четыре, — смилостивился капитан и укатил в управление.

Когда бричка скрылась в тумане, его благородие плюнул ей вслед и сказал:

— Часы у него, видите ли, разбились, мздоимец.

В общем, настроения не было никакого у синьора околоточного. Да, слава Богу, тут появился Брассели. Он нёс большой бидон с кофе, пакет с бутербродами и бутылку коньяка под мышкой.

— Что же ты мне такую дрянь купил, — сказал околоточный, разглядывая этикетку и, не послушав оправданий полицейского, откупорил бутылку и стал пить прямо из горлышка. И сделав несколько хороших глотков, произнёс: — Какая же он всё-таки сволочь!

— Кто? — полюбопытствовал полицейский Брассели.

— Пошёл вон! Шагом марш! Раз, два! — рявкнул Стакани.

А вскоре появился и Сольдано, конвоируя двух господ.

— Вот, по вашему приказанию доставлены, — отрапортовал он и присоединился к товарищам, которые уже группировались вокруг бидона с кофе.

— Вы кто? — указав на синьора в пенсне горлышком бутылки, спросил Стакани.

— Начальник смены порта Фандочи, — скрипуче отвечал синьор, — Если вы изволите вспомнить, синьор Стакани, то мы с вами встречались на ежегодном балу железнодорожников.

— А-а, припоминаю, синьор Фандочи, — напрягся Стакани. — Кажется, это вы у меня выиграли тридцать сольдо в винт?

— Ну, уж прямо так и тридцать. В тот вечер я всего выиграл двенадцать, — ответил начальник смены.

— Это знаете, мне просто не везло, — сказал его благородие. — Весь вечер я, как дурак, сидел и ждал валета. А мне придёт то дама, то король, чёрт бы их драл. Но это к делу не относится. Скажите мне, синьор Фандочи, а был ли сегодня какой-нибудь извоз из порта?

— С вашего позволения, никакого извоза из порта не было. Вышли три вагона хлопка-сырца, что сгружается с корабля, который позавчера пришёл из Пакистана. Но хлопок весь в тюках и весь проверяется. А ключи от всех портовых ворот находятся при мне постоянно. Полагаю, что злоумышленники перенесли кофе на себе до забора, а там их ждал транспорт.

— А вот и фиг вам, многоуважаемый Фандочи, — грубо заявил начальник охраны. — Ни хрена никто, никакого кофе, никакой другой фигни ни до какого забора не таскал. А всё это ваш бред спросонья, синьор Фандочи.

— А откуда такая уверенность, а? Как вас там?.. Синьор?.. — спросил Стакани.

— А оттуда, вам всё равно ни хрена не понять, потому что у меня везде порядок, чёрт бы вас всех подрал. И я сам ни хрена не могу понять, как вашим бандюгам удалось спереть четыреста кило кофе. А зовут меня Почемутто.

— Почему-то, что? — не понял Стакани.

— Не «почему-то, что», — возмутился начальник охраны, — а Почемутто, чёрт бы вас задрал.

— А почему это чёрт бы меня задрал? Почему вы мне хамите? В каталажку захотели? Я, между прочим, при исполнении, — возмутился околоточный.

— Я так и знал, что этот ваш приятель — дурак, — сказал синьор Почемутто синьору Фандочи. — Ни черта ни в чём не смыслит.

— Что? Это кого ты, болван, обзываешь дураком, свинская морда? Я даже за решётку тебя прятать не буду, я тебя сейчас швырну в море, осла ластоногого, — отхлёбывая коньяк, произнёс околоточный.

Синьор Почемутто только развёл руками и поглядел на синьора Фандочи как бы говоря: «Ну что я вам говорил, натуральный, рафинированный дурак».

— Простите, синьор Стакани, — вмешался начальник смены, пытаясь спасти ситуацию, — но тут вышло небольшое недоразумение, вы просто не поняли. Этого синьора зовут Почемутто. Первая буква П. По-че-мут-то, — по слогам произнёс он.

— По-че-мут-то? — переспросил Стакани и прыснул со смеху. — Хе-хе! Да потому-то.

— Ну, законченный осёл, — констатировал синьор Почемутто, обижаясь.

— Эй, как вас там, синьор Гдетотут или Зачемто, а может, Коегде? — околоточный стал хохотать так, что некоторые полицейские начали волноваться за его здоровье. — Ладно-ладно, — наконец, произнёс он, останавливаясь, — не обижайтесь. Хотите выпить?

Может, синьор Почемутто и хотел, но он был человеком гордым, поэтому ответил:

— Жрите сами свой коньяк, чтоб вам пусто было.

— Да не обижайтесь вы, синьор Незачто. Подумаешь, фамилия у вас дурацкая. Вот когда я был на военной службе, у меня в полуэскадроне был поляк по фамилии Полузад. Представляете, ха-ха. Полузад.

— Отстаньте вы от меня со своим полузадом, чтоб вас раздуло, — ответил синьор Почемутто. — И давайте задавайте свои вопросы, или я уйду.

— Вопросы? — спросил Стакани. — Ну да, вопросы. А вопрос такой, вы женаты?

— А вам-то что за дело, разрази вас гром, это вас не касается.

— Ну, ответьте, есть ли у вас жена или нет?

— Ну, нет.

— Я так и знал, — заулыбался Стакани и сделал огромный глоток. — А вот у моего подчинённого была жена. И представляете, как её звали? Ха-ха.

— Не представляю, — обозлился синьор Почемутто. — И вообще, мне на вас наплевать, и на вашего подчинённого, и на его жену.

— Так вот, — продолжал Стакани, — её звали Марженка, представляете? Ха-ха-ха. Марженка Полузад.

— Идите вы к чёрту! — рявкнул начальник охраны, плюнул в сердцах и, зло зыркнув на синьора офицера, стал удаляться, размахивая руками.

— Ишь, цаца какая, обиделся, — хихикал Стакани. — Ну и хрен с ним, пусть катится.

— С вашего позволения я тоже пойду, дела, знаете ли, — откланялся Фандочи.

— А коньячка? — предложил околоточный.

— На работе не употребляю, боюсь допустить ошибку. Всего хорошего.

— Ну и проваливайте. Подумаешь, какие они все деловые в порту. Я, может быть, тоже на работе не употребляю. И что теперь? Сдохнуть, что ли? Умные больно.

Синьор Стакани закачался, но не упал. С грацией старого кавалериста он мужественно перенёс качание земли, широко расставив ноги. Даже слишком широко. Издали некоторым людям, которые не знали околоточного так хорошо, как его подчинённые, могло показаться, что он будет делать сейчас зарядку или даже попытается сесть на шпагат. Но полицейские были знакомы с этим состоянием своего руководителя, поэтому только говорили:

— Вона, как опять раскорячило нашего орла.

— Ага, уже надрался.

— Лёгкой души человек, начальство его пропесочило, солнце ещё не встало, а он вон как легко на жизнь смотрит. Орёл, одно слово.

— Вы бы лясы не точили, — заметил ефрейтор Брассели своим сослуживцам, — а нашли бы ему лучше ящик да усадили бы «орла», а то, не ровён час, угваздается в грязь, вам же его потом и чистить.

Полицейские уже были готовы выполнить пожелание ефрейтора, но в эту самую секунду с северной стороны порта появился ни кто иной, как синьор журналист Понто. Он продолжал исполнять песню про цыган, которых невозможно догнать, и посему расположение духа у него было самое что ни на есть боевое. О чём свидетельствовала шляпа журналиста, висевшая на его затылке вопреки всем законам сэра Ньютона.

— Так-так, — произнёс Стакани, вглядываясь в фигуру появившегося. — А кто это там орёт?

— Она-с, — сказал молодой полицейский.

— Какой такой онас? — не понял синьор околоточный и одним глотком допил содержимое бутылки.

Допив коньяк, он приставил пустую бутылку к глазу, как адмиралы приставляют к глазу подзорные трубы, чтобы рассмотреть неприятеля.

— Она-с, — повторил молодой полицейский, — демократическая пресса-с.

— А-а, — понял околоточный, — я так и знал, я так и знал.

— Может, её с пирса столкнуть? — предложил ефрейтор Брассели.

— Мысль неплоха, — одобрил инициативу подчинённого начальник, — только мне сначала необходимо этого негодяя допросить и выяснить у него некоторые вопросы.

— Какие вопросы? — поинтересовался Брассели.

— А вопросы будут такие: почему он, подлец такой, не… — окончание вопроса синьор околоточный забыл и поэтому тут же сформулировал вопрос по-иному. — Почему он такой подлец? Вот!

— Хороший вопрос, — согласился ефрейтор.

А пока полицейские беседовали, журналист приблизился, что называется, на пистолетный выстрел. Он остановился у раскрытого контейнера, деловито достал блокнот, карандаш и, как следует обдумав название статьи, вдруг ни с того ни с сего стал рисовать в блокноте голую девку, причём весьма схематично. Делал он это со всей тщательностью, на которую был способен, и, увлечённый делом, даже слегка покачивался.

— Что это он там делает? — спросил Стакани.

— Пишет, — ответил один из полицейских.

— Вижу, что пишет. А что он пишет?

— Не могу знать.

— Не могу знать, — передразнил подчинённого синьор Стакани. — А что ты вообще можешь знать? — и, уже обращаясь к журналисту, околоточный крикнул: — Эй, ты! Ты что там пишешь?

— Отвали, — коротко ответил рыцарь пера и блокнота, что было весьма смело с его стороны.

— Что такое? — удивился Стакани такой смелости и сделал несколько шагов в сторону журналиста, причём передвигался он очень широко расставив ноги и держа руки в боки, полагая, что такая манера передвижения является наиболее угрожающей. — Ты что сказал, осёл?

Журналист оторвался от рисунка, чтобы взглянуть на околоточного. И, не найдя в его манере двигаться ничего угрожающего, нагло заметил:

— Осёл твой папа.

— Мой папа? — даже с некоторым удовлетворением переспросил Стакани. — Вот так, да? А ты тогда кто?

— Не твоё собачье дело, — ответил журналист и снова принялся за рисунок.

— Ага. Ага, значит не моё собачье дело. Ага! — распалялся околоточный.

— Ага-ага — коровья нога, — продолжал борзеть журналист, явно провоцируя конфликт.

И он своего добился, так как эта самая коровья нога была той самой каплей, которая переполнила чашу терпения околоточного.

— А ну повтори, что ты сказал, — с угрозой произнёс он.

— Пожалуйста, — повторил Понто. — Ага-ага — коровья нога. Что, съел?

— А ну-ка, ещё раз, — попросил полицейский.

— Ради Бога, ага-ага — коровья нога.

— Ты на что намекаешь, подонок? — спросил синьор Стакани, делая ещё два угрожающих шага и отбрасывая пустую бутылку в сторону.

— Я? — удивился журналист. Он, в общем-то, ни на что не намекал, но если полицейский ставил вопрос таким образом… — На то, что ты — рыба безрогая.

— В каком смысле, рыба безрогая? — уязвлённый в самое сердце, спросил Стакани.

— Да в прямом. Рыба. — Понто кистью руки изобразил очень гибкую рыбку, без рогов, для изображения рогов журналист употребил карандаш и указательный палец левой руки, приставив всё это к своим ушам. И при этом он скорчил мерзкую физиономию и произнёс: — Бе-е.

— Ах, ты… — только и смог произнести околоточный.

К нему подбежал ефрейтор Брассели и предложил:

— Может, его в клетку?

— Не-ет, — покачал головой околоточный.

— Тогда в воду?

— Не-ет, — отодвигая подчинённого, произнёс синьор Стакани. — Я сам с ним разберусь, лично.

С этими словами он двинулся в сторону журналиста, засучивая рукава служебного кителя.

— Ой, только не надо вот этого, — с презрением заявил журналист, пряча блокнот со схематическим изображением голой девки в карман. — Не надо, а то ведь я тебе всю морду набью.

— Я кавалерист, — предупредил Стакани, и это в его устах прозвучало угрожающе.

— Ой, только не надо вот этого, кавалерист он, видите ли, — отвечал Понто, принимая стойку профессионального циркового борца. — Видал я таких кавалеристов.

— Ах, видал, значит? — спросил Стакани.

— Да, видал, — отвечал Понто.

— И много видал?

— Тысячу.

— Ах, тысячу?

— Да, тысячу.

— Прямо так и тысячу? — не унимался Стакани, подходя ближе.

— Да уж не меньше, — не сдавался журналист.

И тут эти два титана сблизились на расстояние удара. Сблизились и стали делать движения, которые, как они оба полагали, могли напугать противника или хотя бы ввести его в заблуждение.

Понто, согнув ноги в коленях, согнулся и сам, выставив руки вперёд. При этом он шумно сопел, полагая, что дышит по системе древних китайцев, о которых читал в журнале. Также он полагал, что именно это сопение должно почему-то сделать его неуязвимым. Он улыбался, осознавая свою скорую победу.

А Стакани, опять широко раскорячив ноги, стоял себе, как скала, по-боксёрски собрав кулаки. Он подбадривал себя случаем, который произошёл с ним в армии, когда на манёврах он по ошибке застрелил лошадь поверяющего офицера, спьяну приняв её за оленя. Вот и теперь его благородие повторял никому не понятную для присутствующих фразу:

— Как оленя! Вот увидите, я его сделаю, как того самого оленя!

Полицейские с любопытством наблюдали эту забавную картину, ожидая, чем всё это кончится и кто победит.

Сопящий журналист выглядел немного предпочтительней раскорячившегося околоточного. И поэтому, из корпоративной солидарности, парочка полицейских подошла к месту сражения поближе, чтобы в любую секунду прийти на помощь начальнику.

И вот, наконец, бой начался. Его благородие сделал вперёд шаг, шаг безрассудно смелый, и оказался в зоне прямого удара, чем не преминул воспользоваться журналист. Он обеими руками толкнул полицейского в грудь. Надо признаться, толчок был так себе, не сильный. Но попробуйте сами устоять на ногах, если между вашими ногами расстояние метр и перед этим вы выпили бутылку коньяка. Естественно, околоточный не устоял, он плашмя шлёпнулся на землю, вернее, в грязь, что была прямо сзади него. Его форменный головной убор отлетел в сторону, но офицер полиции должен даже в такой ситуации сохранять присутствие духа, и синьор Стакани его сохранил.

— Стоять! — крикнул он подчинённым, которые были уже готовы навалиться на представителя демократической печати. — Я сам.

Полицейские послушно заняли свои места.

— Ах, ты, значит, вот как? — с угрозой произнёс его благородие.

— Да, так, — не испугался Понто.

— Вот так, да?

— Да.

— Ну, тогда запомни, это не считается, — заявил околоточный, вставая и принимая обычную для себя боевую позу.

— Почему это? — удивился Понто.

— Потому что я сам упал, ноги заплелись, — соврал околоточный, чтобы поднять престиж в глазах подчинённых.

— Ладно, — по-рыцарски согласился журналист, дыша китайской дыхательной гимнастикой. — Тогда продолжим.

— Продолжим.

— Продолжай, — подзадорил Понто.

— Продолжу, — раззадоривался околоточный.

— Ну, продолжай.

— Ну, продолжу, — сказав это, его благородие нанёс сокрушительный удар в челюсть противника, но, к его глубочайшему сожалению, вышеназванная челюсть оказалась немного не там, куда он нанёс удар.

А так как этот самый удар был необыкновенной силы, и на его пути не встретилось никакой преграды, то нетрудно догадаться, что околоточный, сделав пируэт, опять шлёпнулся. Но на этот раз не в грязь, а на землю, причём слишком близко к открытой двери контейнера, рядом с которым разворачивалась битва. Настолько близко, что открытая дверь контейнера открылась ещё больше, а околоточный схватился за голову с воплем:

— Ах, ты так?

Кому был адресован этот вопрос, железной двери контейнера или увёртливому журналисту, неизвестно.

— Ладно, — продолжал околоточный, поднимаясь на ноги. — Уж это тебе точно с рук не сойдёт.

Бойцы снова встали в стойки и продолжили топтаться, изображая поединок. И топтались, пока журналист не взял инициативу в свои руки. Он громко засопел и лягнул околоточного в ногу. Удар пришёлся выше колена и оказался достаточно болезненным. Это сильно разозлило полицейского. И, исходя из принципа, что долг красен платежом, Стакани, в свою очередь, лягнул журналиста, но не попал и на этот раз. И опять оказался спиной в грязи. В довершение к этому — треснулся затылком об бутылку из-под коньяка.

— Убьётся, — задумчиво сказал ефрейтор Брассели, покачивая головой. — И ведь убьётся почём зря, ни за понюх табака.

А синьор Стакани, не изменяя себе, снова поднимался из грязи со словами:

— Ах, ты так, да?

— Что, получил? — нагло спрашивал журналист.

— Это не считается, — произнёс полицейский.

— А когда же будет считаться? — возмутился Понто.

— А вот когда, — произнёс Стакани и, на удивление, ловко врезал журналисту ногой именно в то место, где бывает очень больно.

Удар вышел любо-дорого посмотреть: точный и сильный.

— Ох, — охнул журналист и перестал сопеть китайской дыхательной гимнастикой, его руки опустились к больному месту и он простонал: — Ох, как больно, как больно!

— А ты как думал, — ухмылялся Стакани. — Я тебя, дурака, предупреждал, что служил в кавалерии, — добавил околоточный, очевидно, находя какую-то связь между великолепным ударом и службой в кавалерийских частях Его Величества.

— Гад ты, держиморда и гад, — чуть не рыдал журналист. — Разве так можно с людьми?

— С людьми нельзя, — согласился околоточный, — а с журналистами можно, ибо, — тут он сделал паузу, — ибо журналисты за людей не считаются. Не считаются, — повторил синьор Стакани и для убедительности аж подпрыгнул.

— Свинский ты осёл после этого, — ответил несломленный духом журналист.

— Ах, осёл? — злорадно переспросил Стакани и кулаком врезал журналисту по уху. — Это тебе за осла, борзописец.

— Ах, борзописец! — взвизгнул журналист и, наконец, совладав с болью, вцепился в горло околоточному.

И как писал поэт: «Они сплелись, как пара змей, обнялись крепче двух друзей» в общем, бой разгорелся с новой силой. И теперь протекал на короткой дистанции. Бойцы шли на прямой обмен ударами, и ни один не хотел уступать. Журналист метил всё время в ненавистное лицо полицейского. А полицейский, защищая лицо, попытался повторить удар в болезненное место, используя коленку правой ноги. В общем, ожесточение нарастало, особенно после того, как журналисту удался плевок в левое ухо околоточному. Тот, в свою очередь, каблуком сапога дважды попадал по пальцам левой ноги. И всё это происходило под аккомпанемент звучных ругательств.

— Свинский осёл, — зверел от злобы и боли в пальцах левой ноги журналист.

— Сам свинский осёл, — не уступал полицейский, крепко держа журналиста за волосы.

— Сам свинский осёл, — рычал Понто, влепляя его благородию крепкую оплеуху.

— Нет, ты — свинский осёл, — хрипел околоточный.

Они лупили, толкали и пихали друг друга, не замечая вокруг ничего, а полицейские, наблюдавшие картину сражения, от души веселились. И никто: ни сражающиеся, ни наблюдатели, не обратили внимание на то, что битва титанов сместилась от контейнера к краю пирса и продолжается в непосредственной близости от воды. Разумеется, вскоре настал момент, когда один из бойцов повис над водой. Это был журналист. Он повис, пытаясь удерживать равновесие и хватая Стакани за мундир. Но тот был беспощаден:

— Сам ты свинский осёл, — произнёс его благородие, отрывая руки журналиста от своего мундира.

— А-а-а, — заорал Понто, замахал руками, и в самый последний момент успел уцепиться за рукав полицейского. Тот был уже не в силах удержать ни себя, ни журналиста. И они оба, замахав руками, как птицы, полетели в воду.

— Ловите их, а то утопнут! — крикнул ефрейтор Брассели и сам кинулся спасать бойцов.

А спасение бойцов сильно осложнялось тем, что и в воде они сохраняли боевой дух и продолжали биться. Тут, на море, журналист получил некоторое преимущество над бывшим кавалеристом, так как всем известно, что они плохо плавают. И, чувствуя это, Понто начал наносить удары противнику по голове.

— Вот тебе, свинский осёл, вот тебе.

На что Стакани только и мог ответить:

— А-а, утопаю, а-а.

При этом он бестолково лупил руками по воде до тех пор, пока спасателям не удалось вытащить их обоих из воды и положить конец сражению, в котором победитель так и остался не определён.

Один из расторопных полицейских даже выловил шляпу журналиста Понто, геройски намочив рукав до самого локтя. Он водрузил шляпу на голову дрожащего от холода представителя прессы с вежливой фразой:

— Вот ваша шляпа, синьор журналист.

Тот тут же стянул её с головы, критически осмотрел головной убор и, отшвырнув его в сторону, заявил:

— Это не моя шляпа.

Понто огляделся по сторонам и увидел свою. Его шляпа была беспощадно втоптана в грязь в пылу сражения. Он подошёл к ней, двумя пальцами поднял её и удовлетворённо произнёс:

— А вот эта — моя.

Взяв её под мышку, журналист двинулся домой, ожидая хорошей трёпки за такое состояние головного убора, а также драного рукава и отсутствие нескольких пуговиц.

— Прикажете задержать? — спросил ефрейтор Брассели у околоточного.

— Да ну его, — устало сказал тот, — пусть катится.

Сам синьор Стакани после купания протрезвел окончательно. И от этого ему стало грустно. А вам бы не стало? Всё тело ломит от побоев, вы весь мокрый, дома вас ожидает очень неприятный разговор с женой, а начальство ставит вашу карьеру под сомнение. Вздохнул Стакани и побрёл к бричке. И тут его внимание привлекли два полицейских, оба они стояли и с интересом рассматривали шляпу, от которой отказался журналист.

— А я, кажется, эту шляпу знаю, — произнёс один из них.

— Ну да? И чья же она? — спросил другой.

— Судя по характерному надрыву, эта шляпа принадлежит забулдыге Фальконе.

— Этому пьянице?

— Да.

— Верно, — вспомнил второй, — кажется, его.

— А ну-ка, дайте мне её, — приказал околоточный заинтересованно.

Полицейские послушно исполнили приказание.

— Так-так, — задумчиво продолжал Стакани, вертя в руках старую шляпу с рваным полем. — Эту версию надо проверить.

— Какую версию? — полюбопытствовал подчинённый.

— Молчи, дурень, мешаешь думать, — отмахнулся околоточный. Пару секунд подумав, он продолжил: — А кому, ты говоришь, принадлежит эта шляпа?

— Не могу сказать наверняка, но, по-моему, это шляпа Джузеппе Фальконе.

— А кто он по профессии?

— А профессия у него самая простая, он забулдыга, — сказал ефрейтор Брассели.

Околоточный энергично прыгнул в бричку, и в его глазах появился огонь надежды.

— Домой гони, — приказал он полицейскому, сидевшему на козлах, а ефрейтору: — Готовьтесь, через час буду в околотке, поедем брать Фальконе.

* * *

Море было тихим, небо низким, туман густым, а утро холодным. Мальчишки спали в сарае, укрывшись старыми одеялами и укутавшись в солому. Они страшно устали за эту ночь, плаванье на лодках и таскание мешков не даётся легко. Поэтому пацаны спали крепко и не слышали, как дверь сарайчика приоткрылась и в помещение вошёл модно одетый широкоплечий и высокий мужчина лет тридцати. На нём был дорогой пиджак в полоску и модная соломенная шляпа. Мужчина остановился на пороге, привыкая к полумраку и разглядывая спящих ребят. Разглядев их как следует, он подошёл к Буратино и тихонько тронул его за ногу.

— Что? — сразу проснулся Пиноккио. — Что надо, ты кто такой?

— А ну, отвали, гад! — тут же крикнул проснувшийся Чеснок и звонко щёлкнул взведённым курком. — Встал, быстро! Отошёл к стене!

Мужчина послушно поднялся во весь рост и послушно отошёл к стене. Облокотившись на стену, он закурил папиросу и, улыбнувшись, произнёс:

— Тихо-тихо, Рокко Чеснок, не застрели друга.

Рокко вскочил на ноги и, держа незнакомца на прицеле, сказал:

— «Друг», а ну-ка расстегни-ка пиджачок. И без фокусов.

Мужчина послушно расстегнул пиджак, и пацаны увидели за поясом у него нож.

— Лука, — произнёс Чеснок, — забери у него швайку.

— Ладно, хватит, — сказал незнакомец, опуская руки и застёгивая пиджак. — Я от Томазо. Меня зовут Бартоломео Конти, для друзей просто Барт.

— Красивое имя, — неотрывно глядя на Барта, произнёс Пиноккио.

— А я о тебе слышал, Конти, — сказал Рокко, пряча обрез под куртку.

— Я о вас тоже, ребятки, особенно в последнее время, — Барт усмехнулся.

— А почему вас так интересно зовут? — спросил Пиноккио. — У нас здесь таких имён нету.

— Я долгое время жил в Нью-Йорке, там меня звали именно так, привык.

— Понятно, синьор Бартоломео. Позвольте полюбопытствовать, что заставило вас оттуда уехать?

— Неприятности по службе, — ответил Барт и криво усмехнулся. — И вообще, давай-ка закончим этот допрос, парень. Я здесь не для того, чтобы отвечать на вопросы, а для того, чтобы за вами присмотреть.

— Присмотреть? — спросил Пиноккио, чувствуя, что этот Барт нравится ему всё меньше и меньше.

— Я не так выразился, — тут же поправил тот. — Я имел в виду помочь вам, пока у вас трудные времена.

— А-а, понятно, — сказал Буратино и ощутил, как пронзительно смотрят на него жгучие и одновременно холодные глаза этого субъекта. — Надеюсь, мы будем друзьями.

— Как Бог даст, — уклончиво ответил Конти и белозубо улыбнулся. — А кофейка у вас, ребята, нету? А то на улице погода ужас какая, до костей продрог.

— Кофейка у нас хоть упейся, — обрадовано сообщил Лука, но Буратино зыркнул на него так, что он тут же добавил: — у меня целый карман, только смолоть нужно.

— Ну что ж, давайте завтракать и привыкать друг к другу, — предложил Конти. — Гони сюда свой кофе, я научу тебя молоть его на камнях.

И дело закипело. Признаться, этот самый Барт был ловкий парень. Он тут же развёл костёр, послал Крючка за едой, проворно смолол кофе при помощи двух больших булыжников и здорово его сварил в консервной банке. При всём при этом он остроумно шутил, знал кучу всяких прибауток и даже немного подтрунивал над пацанами. И уже вскоре казался всем своим в доску. Не прошло и часа, как этот ловкач расположил к себе и Рокко, и Крючка. Только Буратино был осторожен и внимателен. Он, конечно, хохотал над шутками Барта, восхищался его умением что-либо делать, но ни на секунду ему не доверял. Ещё и злился, видя, что его друзья без ума от нового знакомого.

После завтрака Барт спросил у ребят:

— А у вас есть какие-нибудь дела, или мы будем целыми днями отдыхать?

— Есть, — сказал Буратино, опередив и Луку, и Чеснока, которые тоже хотели что-то сказать, — но несущественные.

— А что за дела? — поинтересовался Конти. — Если не секрет, конечно.

— Не секрет, конечно, — ответил Буратино, — но вряд ли вас это заинтересует, так, ерунда всякая.

— Ладно, — сказал Барт, — тогда будем отдыхать.

— Отдыхайте, а я отлучусь ненадолго, — Буратино поднялся на ноги. — Скоро вернусь.

— Я пойду с тобой, — тоже вскочил Конти.

— Нет, благодарю вас, боюсь, что вы будете привлекать внимание, слишком модный у вас пиджак.

— Томазо попросил меня сделать всё, чтобы с ваших голов не упал ни один волос. И он будет недоволен, если с тобой что-нибудь случится, — настаивал Бартоломео.

— Ничего со мной не случится, — ответил Буратино, — тем более что и Рокко нуждается в охране не меньше моего.

— Ну, у Рокко есть обрез, — возразил Конти, — он может за себя постоять.

— Я возьму обрез с собой. Надеюсь, что тоже могу за себя постоять.

— Ну что ж, — вздохнул Барт, — мне будет не в чем себя упрекнуть, если что-нибудь случится.

И Буратино почувствовал в его голосе нотки раздражения, но не стал придавать этому значения. Он взял у Рокко обрез, а заодно и куртку и пошёл по делам. Пошёл, а сам думал: «Навязчивый он какой-то, этот Конти. Уж больно рьяно он относится к своим обязанностям. Да и про кофе почему-то спрашивает. Неужто и слух уже по городу пошёл? Надо быть с ним поосторожнее, он человек опасный, хитрый. Да и глупо было бы думать, что Томазо Рыбак пришлёт какого-нибудь олуха». Так размышлял наш герой, пока не добрался до нужного ему места.

Синьор ювелир Вайман уже попил кофе, но ещё зевал, когда шёл открывать дверь своей лавочки. Утро, по его мнению, было таким, от которого ничего хорошего ожидать не приходится. И у синьора Ваймана был большой соблазн поваляться в тёплой постели, но людей его профессии отличает необыкновенная преданность своему делу. И, несмотря на все ужасы погоды, синьор ювелир шёл, скрипя своим ревматизмом, открывать дверь магазина. Если бы он знал, кто ожидает его за дверью, скорее всего, синьор Вайман наплевал бы на преданность своему делу. Но он не знал.

Ювелир уже отпер дверь, когда через стекло увидел улыбающуюся носатую физиономию. Он хотел было захлопнуть дверь и повернуть ключ, чтобы избежать встречи, но было поздно, ловкий посетитель успел вставить башмак в проём двери, а затем в образовавшуюся щель влез целиком.

— Здравствуйте, — широко, как старому приятелю, улыбнулся Пиноккио, — рад вас видеть. Вижу, вы тоже рады. Шалом, вам, так сказать, алейхом.

— Шалом-шалом, — поджав губы от неудовольствия, сказал ювелир. — Я с самого утра думал о неприятностях. А что ещё можно ждать в такое мерзкое утро. А неприятности, они нас как будто слышат, я только о них подумал, и вот передо мной уже ваши легендарные штаны.

— А вы всё тот же, — сказал Буратино, запирая дверь на ключ и приговаривая при этом: — Чтобы нас не тревожили.

— А что это вы распоряжаетесь? — как-то вяло возмутился ювелир.

— У нас будет важный разговор, я не хочу, чтобы нам мешали.

— Я прошу вас, давайте встретимся завтра, у меня сегодня ревматизм, — чуть не захныкал синьор Вайман, — я не в форме. И вообще, я не люблю неприятности.

— Можно подумать, я люблю, — сказал Буратино. — И о каких неприятностях вы говорите, у нас с вами будет хороший бизнес.

— Я так и знал, как я всё это не люблю.

— Что вы причитаете, что вы не любите? Вы даже не знаете, о чём речь.

— Я не люблю хороший бизнес с вами, — сказал ювелир, — потому что я не люблю полицию.

— А деньги любите? — спросил Пиноккио.

— Да, — признался владелец лавки, — люблю, а вы что, дадите мне денег? Нет, не дадите, хотя они у вас, конечно, водятся. А знаете, почему не дадите?

— Почему же? — поинтересовался Пиноккио.

— Потому, что за шестьдесят три года моей жизни никто не единого раза не предложил мне денег, ни разу никто не сказал: «Синьор Вайман, возьмите денег сколько хотите».

— А вы бы взяли? — поинтересовался Пиноккио.

— Взял бы я деньги? Конечно, взял бы, потому, что если бы не взял я, их взял бы какой-нибудь дурак. И вообще, мне такие вопросы смешны. Я бы посмеялся, но боюсь ревматизм прострелит.

— А я бы, наверное, не взял, — заявил Буратино. — Это было бы скучно, неинтересно.

— Скучно? — удивился ювелир и подумал: «Куда этот носатый шкет клонит?». А вслух сказал: — Может быть, это и скучно, но очень полезно для здоровья. И уж, наверняка, приличная сумма капитала избавила бы меня от общения с вами, мой юный друг.

— Вы не романтик, — сказал Буратино и, подойдя к прилавку, высыпал пригоршню зёрен на витрину. — Берите, это деньги.

Синьор ювелир взглянул на зёрна и даже потрогал одно из них жёлтым пальцем. И после этого ответил:

— Спасибо, мой юный навязчивый незнакомец, но я уже завтракал.

— Это хорошо. А вот почём бы купили у меня, синьор Вайман, семь мешков отличного бразильского кофе? — спросил Буратино.

— А вы видели мою вывеску? — вопросом на вопрос ответил синьор Вайман.

— Да, — кивнул Пиноккио.

— А что там написано?

— Там написано «Ювелирные изделия Ваймана».

— А там нет ниже приписок типа «Ювелирные изделия Ваймана, а заодно и кофейня»?

— Признаться, я такой надписи не видел, — улыбнулся Буратино.

— А другой приписки типа «Сумасшедший ювелир Вайман скупает ворованный кофе» не видели?

— Не видел.

— А зачем вы тогда тащите мне всякую дрянь? — ювелир развёл руками. — Не понимаю.

— Какая же это дрянь, чёрт меня подери, когда это первоклассный бразильский кофе высшего сорта, — обиделся Буратино.

— Так он же ворованный! — возмущённо пискнул Вайман.

— Ой, только не надо вот этого, я вас прошу, — поморщился Буратино. — Не будьте вульгарны, ради Бога. Что за ребячество, какое вам дело, ворованный он или нет?

— А такое, я человек богобоязненный и законопослушный. Я не хочу ничего ворованного, вот!

— А как насчёт серебра, которое вам давал на подсвечники раввин? Или этот вопрос вы уже с Господом урегулировали?

— Не надо этого пафоса, я вас умоляю. Причём пафоса дешёвого, — поморщился, в свою очередь, Вайман. — На себя посмотрите.

— А скупать ворованные серебряные пуговицы, это, по-вашему, законопослушание?

— Я прошу вас, не надо пафоса. Тем более, кто говорит это самый пафос? — продолжал морщиться, как от кислятины, Вайман. — Этот самый пафос говорит человек в таких подозрительных штанах.

— Значит, у нас ничего не получится? — начал терять надежду Буратино.

— Ничего, сударь мой, ничего.

— Жаль, а знаете, какова цена одного мешка этого сорта кофе на бирже? — спросил Буратино, уже направляясь к двери, но ещё не потеряв надежду окончательно.

— Не знаю, — твёрдо ответил ювелир, — и знать не желаю. Кстати, а сколько же он стоит?

Буратино остановился у двери и улыбнулся. «Кажется, клюёт, не сорвался бы», — подумал он и сказал:

— Целых семь цехинов, потому что из одного этого мешка можно сварить целую цистерну великолепного напитка. Вот так-то.

— Не дурите мне голову, — начал колебаться и раздумывать ювелир. — Старый Вайман, конечно, старый, но не глупый, он знает цифры, он знает буквы. И ещё он знает, что из одного мешка кофе нипочём не сварить нефтяную цистерну великолепного напитка.

— Не цепляйтесь к словам. Ответьте, мы будем делать деньги или нет?

— А куда я дену ваш кофе? Вы говорите, что у вас семь мешков. Неужто вы думаете, что я могу выпить семь нефтяных цистерн. Мне никогда их не выпить самому, если, конечно, я не приглашу родственников из Молдавии, обещав им, что кофе бесплатный.

— Так, значит, нет? — спросил Буратино.

— Нет.

— И вас даже не интересует, почём я готов вам его уступить?

— Не интересует, можете предложить его мне даже бесплатно.

— Бесплатно? Хорошо, берите бесплатно, — произнёс Пиноккио, — я думаю, что четыре цехина за мешок — это бесплатно.

— По четыре цехина! — воскликнул ювелир. — Позвольте вам заметить, это свинство, хорошо, что я отказался делать с вами деньги, потому что знал, какой вы жулик. А иначе больше полутора монет вам не предложил бы.

Глава 7

Нюансы полицейских операций

Ближе к полудню переодетый и трезвый синьор Стакани подъехал к околотку. Он был серьёзен, а на лице у него красовалась ссадина. В довершение к ссадине он имел шишку на лбу и слегка опухшее ухо. Ухо опухло у него из-за непосредственного контакта с синьором журналистом. Шишка на голове появилась не без участия контейнерной двери, а ссадина на лице проистекала из неумелого обращения с женой. Если добавить ко всему этому беседу с капитаном Калабьери, можно себе представить душевное состояние синьора околоточного. В общем, он был серьёзен, сосредоточен и зол.

— Ну? — коротко спросил руководитель у своего подчинённого, не вылезая из брички.

— Всё готово, — отрапортовал Брассели, — адрес подозреваемого уточнён, можем идти и брать его, подлеца.

— В путь, — по-деловому сказал синьор Стакани, и бричка двинулась на дело.

А за бричкой, подтянутые и строгие, шли шестеро полицейских. Они прекрасно понимали всю серьёзность момента, а особенно хорошо они понимали, что начальнику поцарапала морду жена, и он сейчас злой, как собака. Следовательно, упаси Бог подчинённого допустить сейчас ошибку.

Серьёзная кавалькада двигалась по городу, прохожие пугались и замолкали при виде её. А когда полицейские удалялись на безопасное расстояние, люди шептались:

— Видать, на дело пошли.

— Ох, не поздоровится кому-то.

Так под перешёптывание мирных жителей процессия добралась до улицы Такелажников, где и проживал Джузеппе Фальконе.

— Эй, Марио, — звонко заголосил беззубый дедок, увидев представителей закона, — гляди, сколько этих бандитов-полицейских разгуливает по нашей улице.

— Молчи, дед, — зарычал на него околоточный. — Не дай Бог, ты мне операцию сорвёшь, пожалеешь.

Околоточный не знал нравов улицы Такелажников, не знал он о загадочных свойствах беззубого дедка. Иначе бы крепко подумал, прежде чем так на него рычать. В ответ на угрозу старичок залихватски взвизгнул и мастерски запустил камнем в лошадь околоточного и попал ей в морду в район глаза.

Обычно спокойная гнедая кобылка, никак не ожидавшая такого развития событий, взбесилась. Лошадка сильно испугалась, она громко захрапела, низко присела на задние ноги и с низкого старта рванула вперёд во всю свою лошадиную силу.

— Околоточного ловите! — заорал ефрейтор Брассели.

Один из пеших полицейских вцепился в задок брички, но, естественно, остановить её не смог и, упав в пыль, поехал за ней, оставляя за собой клубы пыли. И неизвестно, куда бы он за ней уехал не зацепись это средство передвижения краем задней оси за забор. От такой резкой остановки синьор околоточный вылетел из брички, как снаряд из баллисты. Рядом с ним летел полицейский, сидевший на козлах. Полицейский в воздухе махал руками и ногами, а околоточный летел очень достойно, почти по стойке смирно. Причём, пролетая над забором, он громко воскликнул:

— Вот так нюанс!

И упал на мягкую и сырую землю огорода, недавно удобренного навозом. Ему повезло, а вот полицейскому, сидевшему на козлах, нет. Он за забор не перелетел, так как сильно махал руками и ногами и одной из этих самых ног, штаниной, зацепился за штакетину, и сверху рухнул прямо на забор, сокрушив эту хлипкую конструкцию, а также пару костей самому себе.

— Ты что же, дед! — взревел ефрейтор Брассели, подбегая к дедушке, столь метко бросающему камни. — Старая ты сволочь, что же ты делаешь?

Дедулька, радостно наблюдавший летающих полицейских, взглянул на ефрейтора и ответил:

— А вот и тебе, — при этом он врезал сучковатой палкой полицейскому по колену.

— У-у, зараза! — поморщился от боли ефрейтор и скомандовал: — Взять его!

Тут же двое полицейских подлетели к деду, подняли его с насиженной скамеечки и привычными движениями стали крутить ему руки.

— Марио, глянь, сынок, что творится, эти бандиты мне руки крутят! — звонко закричал дед.

— Что же вы творите, мерзавцы, — тут же донеслось из окна на втором этаже и оттуда показалась лохматая голова. — Он же совсем старик.

Но для полиции, как и для любви, покорны все возрасты. И полицейские, не обращая внимания на кричащего из окна Марио, продолжали мучить дедка. И зря.

— Держитесь, папа! — крикнул Марио и вылил на полицейских целый чайник кипятка.

— А-а, — заорал полицейский, бросая хихикающего дедка, на которого не попала ни одна капля горячей воды, падая на землю и дымясь.

Второй полицейский тоже бросил дедка и стал оказывать помощь первому.

— Взять подлеца! — снова крикнул ефрейтор, и двое других полицейских бросились в подъезд брать Марио, а сам Брассели влепил деду оплеуху и произнёс: — Тебе и твоему Марио это с рук не сойдёт.

На что дедок из упрямства ещё раз врезал палкой ефрейтору по ноге и зашёлся мелким смехом. На всё это из-за палок забора с тоской в глазах смотрел синьор Стакани и хотелось ему плакать: «Неужели это полицейская операция? Нет, это не полицейская операция, это какая-то дрянь». Он бы ещё долго лежал и смотрел, не подними его с земли подчинённый.

— Синьор околоточный, с вами всё в порядке?

— Уйди, — оттолкнул подчинённого Стакани, — уйди от меня, сними лучше того болвана с забора и окажи ему помощь.

А народ, живший по соседству, весь, от мала до велика, выбежал посмотреть полицейскую операцию, так как одна прачка орала на всю улицу:

— Ой, люды, ратуйтэ, полицьейского вбыли! — кричала она голосисто, и люди бежали смотреть как «вбыли полицьейского».

Даже крепко спавший Фальконе проснулся и, несмотря на отвратное самочувствие после морских купаний, встал. Джузеппе сразу определил у себя несколько болезней. А именно, чахотку, из-за сильного кашля, туберкулёз почек, из-за боли в спине, менингит, из-за насморка. Но даже весь этот сонм болезней, не помешал ему выйти на улицу и посмотреть, что там происходит и кто убил полицейского. И ему открылась картина страшного сражения: здесь была и разбитая техника, в виде сломанной брички, и жертвы, в виде висящего на поломанном заборе полицейского и его обваренного коллеги, а также тут присутствовали и пленные, в виде скрученного младшего чиновника порта Марио Блонци и его злобного старика отца. Довершали картину два десятка зевак, бестолково суетившихся вокруг.

— Наконец-то, этого старого козла, Блонци, определят куда надо, — самому себе сказал Фальконе, глядя, как полицейские тащат куда-то дедка, — а то он только за эту неделю в меня камнем два раза попал.

Тут Джузеппе увидел околоточного, вылезающего из огорода его соседки. Околоточный был весь в грязи и в удобрениях и, видимо, страшно злой.

— Пойду-ка я отсюда, — продолжал диалог с самим собой Фальконе, нащупывая в кармане монетку. — Пусть синьор Буратино злится, но мне ужас как надо выпить, а не то я умру от своих болезней.

И побрёл он в ближайший кабак, ёжась от холодного ветра. А его благородие тем временем молча терпел, когда палочкой подчинённый соскабливал с него грязь и всё остальное. Он был действительно зол, и после того, как самую крупную грязь с него счистили, подозвал к себе ефрейтора:

— Проверь дом этого самого Фальконе. И быстро, чёрт тебя дери.

— Есть! — отдал честь полицейский и побежал к дому.

Не прошло и пяти минут, как он вернулся и отрапортовал:

— Подлеца нигде нет, а постель ещё тёплая.

— Уйди от меня, — ответил ему его благородие, поджав губы, и чуть не разрыдался.

— Может, устроим этому Фальконе засаду? — робко предложил ефрейтор.

— Вы только досаду можете устроить, а не засаду, — грустно отвечал околоточный. — Да и то, не Фальконе, а мне.

— А с этими что прикажете делать? — не уходил Брассели, указывая на семейку Блонци.

— А то ты, не знаешь? — отмахнулся Стакани. — В клетку обоих.

— А основание? Хулиганство?

— Хулиганство? — даже возмутился околоточный. — Ты на бричку погляди и посчитай, во сколько обойдётся ремонт да два покалеченных полицейских, а мой престиж, наконец. Это что, по-твоему, тянет только на хулиганство⁈

— Тянет на большее.

— Ну, вот и пиши им: умышленный срыв полицейской операции, озверелое сопротивление при задержании, а также нарушение общественного спокойствия.

— Есть, — отдал честь ефрейтор и побежал выполнять.

— Ради Бога, не пиши в рапорте слово «озверелое», я тебя умоляю, — устало крикнул ему вдогонку околоточный и уселся в сломанную бричку. — Боже мой, какие паскудные нюансы сопровождают меня весь день.

* * *

Буратино возвращался довольный. Он прикидывал, сколько денег они заработали на кофе и чуть не прыгал от радости от выходившей суммы. Но когда он дошёл до берлоги, радость моментально покинула его сердце. Пиноккио увидел тело человека, валявшееся на холодном песке. Издалека он не мог рассмотреть, кто это, сердце парня сильно забилось. И юркнув в кусты, что были справа от тропинки, Буратино достал из-под куртки обрез. Старое дерево, ложа и холод ствола успокоили парня и вселили в него некоторую уверенность. Подождав несколько минут, мальчик двинулся к сараю. «Неужели кто-то всё-таки взял контракт Николая, — думал он. — Кто там лежит? Неужто мой корешок Рокко? И где этот чёртов американец Барт?». Все эти вопросы, как пчёлы, роились в голове нашего героя. Буратино подкрался ближе и понял, что на песке лежит не Рокко, а Лука. Парень почувствовал некоторое облегчение. Конечно, жаль было терять дружка Луку, но Рокко было терять просто страшно. «А где же сам Рокко?» — думал Буратино, оглядываясь по сторонам и продолжая волноваться. И тут он услышал какое-то бормотание и глупый сдавленный смех. Пиноккио подошёл к сараю сзади и прислушался, теперь никто не бормотал и не смеялся, было тихо и страшно: ветер шелестел в кустах да бездыханное тело лежало на песке, одинокое, да волны, да крик одинокой чайки. И всё.

И вдруг прямо за спиной кто-то зашуршал песком. Наш герой резко обернулся и краем глаза, боковым зрением, заметил силуэт, даже не разглядев как следует, кто это. Буратино выстрелил. И растерялся, потому что не услышал грохота выстрела, его слух потревожил только сухой щелчок осечки, а потом ругань:

— Идиот, — выдохнул Барт Конти, закрутил головой и ослабил галстук. — Ты что, совсем ополоумел? Ты что в своих палишь?

— Где Рокко? — сухо спросил Буратино.

— Эй, Чеснок! — крикнул Конти. — Покажись, а то твой псих-приятель чуть меня не завалил.

Из-за угла, весело улыбаясь, появился Рокко:

— Брат Буратино, — Рокко раскинул руки и радостно обнял друга, как будто не видел его целый год.

— Что с Лукой? — спросил Буратино, освобождаясь от объятий, и тут же всё понял сам, узнал запах, который исходил от Чеснока. Этот запах наш герой знал с самого рождения. Так вонял его отец.

— С Лукой? — переспросил Чеснок, улыбаясь. — С Лукой всё в порядке, заблевал всё вокруг и свалился, слабак.

— А ты, значит, сильный парень? — зло спросил Пиноккио.

— Эй, Барт, я же тебе говорил, что он будет злиться, — сказал Чеснок.

— Не будет, — донеслось из-за угла сарая, и оттуда появился Конти с жестяной банкой в руке, которую он протянул Буратино.

— Что это? — спросил парень.

— Напиток настоящих мужчин, — улыбнулся Барт, — ямайский ром.

— Спасибо, — сухо отблагодарил Буратино, — но сегодня у нас много дел.

— Да брось, не ломайся, как девочка. Погляди на Рокко, настоящий мужик.

— Настоящий дурак, — ответил Буратино и, не взяв жестянки, пошёл к морю, на ходу перезарядив обрез.

— Да ладно тебе, Буратино. Не злись. Подумаешь, выпили чуть-чуть, чисто за знакомство, — плёлся сзади Рокко. — Ой, я, кажется, упал!

— Чуть-чуть? — спросил Буратино, оборачиваясь. Он глядел, как Чеснок поднимается с песка и даже не собирался ему помочь. — Посмотри на себя. На кого ты похож? А говоришь, чуть-чуть.

— Через полчаса я буду, как стекло, — пообещал Чеснок.

— А этот? — Буратино кивнул в сторону Луки.

— И этого в чувство приведу.

— Ну-ну, — недоверчиво произнёс Буратино и стал собирать ветки для костра.

— А я вижу, ты дисциплину держишь! — восхищённо произнёс Барт и тоже стал собирать хворост.

— Момент больно суровый, — объяснил дисциплину Буратино, не веря в восхищение Конти. — Сейчас не время расслабляться.

— Согласен, — нахмурился Барт, — моя вина. Не мог предположить, что ребята такие слабенькие. Выпили-то по капельке.

«Врёшь, гад, — не поверил Буратино, — всё врёшь. Обо всём ты подумал, не надо овечкой прикидываться невинной, я тебе не Рокко и не Лука».

А тем временем Рокко, пыхтя, тащил бездыханное тело приятеля к морю, приговаривая:

— Никогда не мог подумать, что ты, Лука, такой тяжёлый.

Буратино покосился на них, а потом спросил у Барта:

— А о чём вы тут разговаривали?

— Да ни о чём особенно, я ребятам об Америке рассказывал.

— А что они рассказывали вам? — не отставал Пиноккио.

— Рассказывали о ситуации в городе да о делах ваших.

— А о кофе говорили? — спросил Буратино прямо в лоб.

— Говорили что-то, — отвечал Бартоломео, — но я толком не разобрал, вон они какие, — он улыбнулся, — языками-то еле ворочают.

Пиноккио аж позеленел от злости. Он едва сдержался, чтобы не вскочить и не броситься на своих дружков с кулаками. «Ну, Рокко, ну, осёл, — про себя ругался Буратино, — а на второго идиота и вовсе смотреть не хочется. Хвастуны, дешёвки, выпендрялы. Из форсу перед этим фраером заморским про кофе рассказали, чтобы этому пижону американскому пыль в глаза пустить, показать, какие крутые, какими делами ворочают. Ослы бестолковые».

А тем временем бестолковые ослы добрались до моря. И один бестолковый осёл стал курнать другого бестолкового осла в ледяной воде, чтобы привести его в чувство. Причём второй осёл отчаянно сопротивлялся, отказываясь приходить в чувство, несмотря на холодную воду. А Буратино, глядя на них, психовал.

— Да ладно тебе, Буратино, не злись, — произнёс Барт. — Выпили ребятки, отмокнут через часик.

— Время идёт — дело стоит, — коротко бросил Буратино.

— А ты на них не смотри, иди по делам. А я за этими оболтусами пригляжу, — предложил Конти. — Или, хочешь, сам схожу куда надо.

— Нет, — произнёс Пиноккио, — мне показалось, что за мной какой-то тип следит в городе. Я лучше с тобой побуду. А по делам пошлём Луку, когда в себя придёт.

Буратино, конечно, врал. Никакой тип за ним в городе не следил, просто боялся парень упускать этого американца из виду и проклинал тот день, когда обратился к Томазо.

— А мне показалось, что ты не пугливый, — заметил Барт. — Да и с реакцией у тебя всё в порядке, на звук стреляешь. Хорошо, что осечка была.

— Хорошо, — кивнул Буратино.

— А ты ведь не боишься в человека стрелять, а, парень?

— Это вышло рефлекторно.

— Чего-чего? — не понял Конти.

— Машинально, говорю, получилось, случайно, — отвечал Буратино, — с испуга.

— А-а, ясно. А мне показалось, что ты при нужде человека в шесть секунд хлопнешь и ухом не поведёшь даже.

— Не хлопну, — ответил Пиноккио, — крови боюсь сильно, да и людям не люблю больно делать, — зачем-то врал Буратино, он не боялся крови ни своей, ни чужой, да и к боли был равнодушен, папаша его всё-таки чему-то научил.

А Рокко уже в это время привёл своего приятеля в чувство, но, тем не менее, вид у Луки был достаточно бледный, тошнило его.

— Ну, что? Оклемались, алканы? — зло спросил Пиноккио у дружков, когда те подобрались к костру поближе греться.

— Плохо мне, — простонал Крючок, присаживаясь к костру.

— Ты давай не садись, а лети к братцам. Нужны мне они, — жёстко сказал Буратино.

— Замёрз я, синьор Буратино, — захныкал Лука.

— На бегу согреешься.

— Плохо мне, тошнит меня, — продолжал ныть Крючок.

— Давай-давай, лети за братцами. Побыстрее только.

— Ох, как мне плохо, — стонал Лука, вставая.

— Зато, когда пил, наверное, хорошо было.

— Ладно, — простонал Крючок, — только злой ты, Буратино, человек.

— Зато Бартоломео Конти добрый. Как прибежишь, он тебя подлечит, опохмелит.

— Больше эту гадость в жизни в рот не возьму.

Барт только невольно улыбнулся.

Остаток дня прошёл без приключений. Буратино послал Рокко проверить кофе, не спёрли его, и отсыпать себе небольшой мешочек для хозяйственных нужд. А сам остался следить за Бартом и братцами, которых привёл Лука. А Конти сумел очаровать и их, показывая им карточные фокусы, от которых Серджо и Фернандо получали немалое удовольствие.

Так, не спеша, прошёл этот хмурый день. А вечером, когда стемнело, Буратино сказал:

— Хватит лимониться, ребята, пора браться за работу. Ночь будет тяжёлая.

— А что надо будет сделать? — спросил Крючок, который даже к вечеру ещё не отошёл от рома.

— Надо перетащить кофе на станцию, — ответил Буратино. — Это будет непросто, но, как говорится, своя ноша не тянет.

— За один раз? — простонал Лука.

— Да, весь сразу.

— Ох-ох, — вздохнул Крючок.

— Если за один раз не управимся, то придётся сделать две ходки, — сказал Пиноккио, и банда двинулась к тайнику.

Пошёл было с ними и Барт, но Буратино остановил его:

— Старина, вы лучше за домом нашим присмотрите. Мешки таскать вам негоже, не ваш уровень.

— Ладно, — неожиданно легко согласился Конти.

И Буратино тут же пожалел, что сделал американцу такое предложение: «Вот я осёл, надо было его с собой брать, тогда бы он на глазах был бы». Но, как говорится, слово — не воробей, и пришлось оставить Конти одного. И пять бандитов во главе со своим маленьким носатым предводителем ушли в темноту.

Крепкий мужчина скажет: «Да что там какой-то мешок в пятьдесят килограммов весом — ерунда». Но это когда вы сидите в уютном кресле в тёплой квартире, а когда вы в полной темноте тащите этот тяжеленный мешок по горному склону, заросшему кустарником, а потом прёте его ещё через весь город, этот мешок вам ерундой не покажется.

— Значит так, — распределял работу Буратино, — Фернандо и Серджо, вы — парни здоровые, вам каждому по мешку взять придётся.

— Возьмём, раз надо, — ответили братья.

— А мне, Рокко и Луке достанутся тоже два мешка. Будем нести, меняясь, двое несут — один отдыхает.

— А может, один возьмём? — предложил Рокко, кивнув в сторону Крючка, добавил: — А то вот этого гуся нести придётся похлеще мешка.

— Сам ты гусь, — вяло огрызнулся Лука.

— Нет, — ответил Буратино. — Нам к четырём надо весь кофе сложить в камере хранения на вокзале, таковы условия контракта. Так что времени в обрез, ребята, берёмся.

Никто больше возражать не стал, а Лука вздохнул тяжело. И поехал кофе на вокзал. И можете представить себе, что это было за путешествие. Каково пацанам с полцентерными мешками по горам прыгать после похмелья да по тёмным улицам бродить. Но, тем не менее, дотащили они эти четыре мешка на вокзал, а на пустынном вокзале их встретил взволнованный, суетящийся и боящийся каждого шороха ювелир:

— Боже мой, Боже мой, как вы долго, как вас много.

— Прекратите идиотничать, — сказал ему Буратино. — Неужто вы думали, что я один этот кофе приволоку?

— И я с вами один в ночи, как бандит. Прячусь от людей, а оно мне надо? — шептал Вайман, осматривая мешки. — А вот этот порван… и грязные они какие-то.

— Прекратите причитать, — отозвался Буратино, — а рваный возьмёте себе, как договаривались, за два цехина, в конце концов, это бизнес.

— Очень тяжёлый бизнес, — хныкал ювелир, — и очень опасный.

— Зато прибыльный. В общем, мы пошли за остальными. Ждите, через час принесём остальное.

— Ой, побыстрее. Ой, побыстрее, — хныкал ювелир.

Чуть ли не бегом бандиты вернулись к тайнику и… У Буратино чуть не остановилось сердце: в тайнике не было ни одного мешка. Кофе пропал.

— Чёрт, — выругался Рокко, — когда мы уходили, они были здесь.

— Были да сплыли, — устало ответил Пиноккио, садясь на землю.

— Не могу понять, куда они делись, — продолжал Чеснок.

— А ты пораскинь мозгами, — невесело усмехнулся Буратино, — может, какая мыслишка и мелькнёт.

— Это ты о чём?

— Да о том. Нетрудно догадаться, кто взял кофе. Только вот трудно будет доказать, а ещё труднее — вернуть его обратно.

— Ты на что намекаешь?

— Я намекаю на то, что мы с тобой, Рокко, бараны пустоголовые, — произнёс Буратино. — Вот ты подумай, кто знал об этом кофе?

— Я, ты, Лука, братцы и Фальконе, — пересчитал людей Чеснок.

— Фальконе не знал, мы его раньше отправили.

— Значит, я, ты, Лука и братцы.

— Я, ты, Лука и братцы спереть его не могли, мы все только что ходили вместе, — продолжал Буратино. — Значит, кто-то ещё знал.

— Барт знал, — сказал Лука, тоже садясь на землю, как и Пиноккио.

— Барт, — выдохнул Чеснок, — неужто он?

— Нет, не Барт, — опять криво усмехнулся Буратино.

— А кто же?

— Тот, кто Барта к нам приставил, а Барт ему только помогал.

— Может, Барт ему только и помогал, но замочу я Барта, — сказал Рокко.

— Лука, — произнёс Буратино, — беги на станцию, предупреди ювелира, что кофе больше не будет. Скажи, кончился кофе и извинись за меня.

— Ладно, — ответил Крючок и удалился.

— Серджо и Фернандо, домой идите. Приходите завтра, — продолжал Пиноккио.

— А Барта мочить? Мы бы подсобили, — предложил Фернандо.

— Да не будем мы его мочить, — сказал Буратино. — Во всяком случае сегодня.

— Это хорошо, — обрадовался Серджо, — а то он мне фокус показал, очень интересный.

— Это точно, — согласился Пиноккио, — на фокусы он мастак.

— Ну да ничего, — зло сказал Рокко, — мы ему тоже фокус покажем, закачается. Только вот когда?

— Когда время придёт, — ответил Буратино.

Братцы ушли, а Буратино и Рокко пошли к берлоге, где и нашли Барта. Тот, как ни в чём не бывало, сидел у костерка, завернувшись в одеяло, курил.

— Глянь, и не боится, гад, — произнёс Рокко.

— Уверенный в себе человек, — отметил Буратино. — Ну да ничего, мы сейчас с ним погутарим.

— А потом… фить? — Рокко присвистнул и провёл ладонью по горлу. — Да?

— Нет, нам сначала с цыганами разобраться надо.

— Ладно, с цыганами разберёмся и за этих гусей возьмёмся.

— Опять не угадал, — сказал Буратино — Как с цыганами разберёмся, серьёзную работу начнём, бизнес будем делать, на ноги вставать. А вот как на ноги встанем…

— Тогда фить?

— Тогда да. Только не мы начнём это, они сами за нас возьмутся. Вот ту-то нам зевать будет нельзя.

— А вдруг не возьмутся? — усомнился Чеснок. — Вдруг им на нас будет наплевать? Спёрли наш кофе и забыли про нас, как будто нас и не было.

— А ты ещё маленький, Рокко, — вдруг засмеялся Буратино. — Неужто ты думаешь, что эти ребята захотят отпустить нас за здорово живёшь? Нет, старина, раз вцепились, будут из нас кровь сосать, да деньги наши считать, да долю свою требовать. Эти твари хуже бульдогов, пока им бошки не порасшибаешь, они свои челюсти не разожмут, не те ребята. Так что, Рокко, наберись терпения.

— Ладно, подожду, — пообещал Чеснок. — А что с ним сейчас делать будем?

— Вежливо поговорим, может, что и выясним. Хотя вряд ли. А потом вежливо попрощаемся с синьором американцем.

— Ладно, — произнёс Рокко сурово.

— Рокко, я сказал, вежливо, ты понял?

— Тогда я буду молчать.

— Вот и хорошо, а на прощанье пожмёшь ему руку, договорились?

— Руку? — скривился Рокко.

— Да, руку.

— Ну, если надо, ладно.

Они подошли к костру и сели рядом с американцем.

— Ну, как сходили? — поинтересовался тот.

— Нормально, — произнёс Буратино. — А вы никого не видели здесь?

— Нет, всё тихо, — отвечал Конти.

— А вы никуда не отлучались? — спросил Пиноккио, пристально глядя в лицо американца.

В тусклом свете угасающего костра он увидел лёгкое недоумение в глазах Конти, удивление и непонимание.

— Я? — спросил Барт. — Я всё время был здесь, никуда не уходил.

Больше спрашивать было нечего, и Буратино только вздохнул:

— Ну что ж, — произнёс он после паузы, — должен с прискорбием вам сообщить, что мы расторгаем договор с вами, то есть с Томазо.

— А что случилось? — опять удивился Конти, и на этот раз в его голосе слышалось недовольство.

— У нас нет денег, чтобы выполнять свои обязательства перед Томазо Рыбаком, — объяснил Буратино. — Мы очень сожалеем.

— Вот как? Но ведь у вас есть кофе. Мне ребята днём сказали, что вы сделали неплохое дельце в порту, — не сдавался американец.

— Его у нас украли, мы не знаем, кто. Так что, денег нет, — продолжал Буратино.

— Неужели весь кофе украли? — Конти усмехнулся, и после этой усмешки у Пиноккио не осталось никаких сомнений по поводу личности воров.

— Нет, не весь, кое-что осталось. Но то, что осталось, идёт на погашение долгов. И никак не хватит на осуществление нашего с вами договора, — твёрдо сказал Буратино, — поэтому мы не считаем нужным обременять вас и синьора Томазо.

— А помнишь ли ты, парень, что ты обещал синьору Томазо, кроме условий, от которых ты сейчас отказываешься? — в голосе Конти не осталось ни капли того благодушия и дружелюбия, которое он демонстрировал до сих пор.

— Что вы имеете в виду?

— Я имею в виду те самые десять процентов, которые ты обещал отчислять от своих доходов.

— Прекрасно помню, особенно тот момент, в котором я упоминал о помощи со стороны Томазо. Эти десять процентов я увязывал с его помощью мне, а так как он мне не смог помочь, не вижу необходимости продолжать наш контракт. И наше сотрудничество полагаю нецелесообразным.

— Но до сего момента ты обязан учитывать интересы людей чести, — холодно произнёс Конти, делая особое ударение на слове «обязан». — Надеюсь, ты это понимаешь?

— Да, — кивнул Буратино, — но только до сего момента. Синьор Томазо получит свою долю с реализованного кофе. Вы это имели в виду?

— Да, — американец встал, — это я имел в виду.

— Ну что ж, приятно было сотрудничать, — тоже встал Буратино, а Рокко остался сидеть.

— Пока, пацаны, — Барт сплюнул и криво усмехнулся, — и не сидите на сыром песке, берегите здоровье. Ваше здоровье, судя по всему, вам скоро понадобится. Николай — серьёзный человек.

— До свидания, синьор Барт, — не выдержал Рокко. — До свидания и не ходите так поздно один. Это ещё вреднее для здоровья, чем сидеть на холодном песке.

— Что-что? — прищурился Бартоломео. — Что ты сказал?

— Он сказал «До свидания, синьор Барт», — за дружка ответил Буратино, — и он очень переживает за ваше самочувствие.

— Ладно, — сказал американец и улыбнулся, — даст Бог, свидимся, ребятки.

Сказав это, он ушёл в темноту, а Буратино стало страшно от этого «даст Бог, свидимся», потому что парень знал, что с такими людьми лучше не встречаться.

— Убить его надо было — и в море. А потом пусть Томазо ищет, — произнёс Рокко.

— Может, это был и выход, да только Томазо долго бы искать его не стал. Поискал бы чуть-чуть, а потом начал бы нас искать. А если нас будут искать Томазо и Николай вместе, нам лучше быть от этого города подальше, — размышлял вслух Буратино.

— А ты думаешь, на нас Рыбак сейчас нож точить не будет? — спросил Чеснок. — Видал, как мы его человека проводили не по-христиански, чуть ли не пинками.

— Пока мы ему долю не дадим, он нас не тронет.

— Да, — задумчиво произнёс Рокко, — зря мы с ним связались, моя ошибка.

— Наша, Рокко. Наша. Не надо самобичеваний, мы ещё им всем зубы пообломаем: и Николаю, и Томазо, и всем остальным.

— А как? — без энтузиазма спросил Чеснок.

— Мы начнём с Николая.

— Убьём?

— Нет. Если мы убьём Николая, останутся его сыновья.

— Убьём сыновей.

— Останутся его племянники или другие родственники. И этих родственников целый оседлый табор.

— Ну что ж, — сказал Рокко, полный решимости, — убьём весь табор.

— Да? — с усмешкой спросил Пиноккио. — Молодец, мне нравится твоя решимость и масштабы твоей натуры. Кстати, как ты собираешься перебить весь табор? Перестрелять всех из обреза или применить боевые отравляющие вещества в их районе?

— Эх, были бы они, эти вещества, — мечтательно произнёс Чеснок, и тут он оживился. — Запалим весь их район к чертям собачьим! Во как! Классно придумал?

— Это мысль, — задумчиво произнёс Пиноккио, обдумывая слова приятеля. — Да, Рокко, это мысль. И мысль неплохая. Молодец, Рокко. Молодец! Тем не менее истреблять всех цыган мы не будем, пусть это сделают другие. Мы вообще попытаемся обойтись без крови.

— А как же ты собираешься это сделать? — не очень-то верил в бескровный исход дела Чеснок.

— Есть у меня на уме одна мыслишка. Если получится, вопрос с Николаем, считай, решили, — загадочно улыбнулся Буратино.

— А чего же ты раньше не решал? — недоумевал Рокко.

— Всё упиралось в деньги.

— Да, без денег дела делать тяжело.

— Ничего, теперь всё решим, старина, не волнуйся. И Николай своё получит, и Томазо, — Буратино снова улыбнулся.

— Мне нравится, когда ты так улыбаешься, — сказал Чеснок. — Улыбка у тебя страшная.

Потом пацаны зашли в сарай, заперлись изнутри и заснули. И спали спокойно и крепко, проснувшись за всю ночь всего один раз, когда вернулся Лука.

А на следующее утро Буратино быстренько сбегал к ювелиру и, поругавшись с ним всего полчаса, забрал у него одиннадцать ярких, как солнышко, цехинов. Вернувшись в берлогу, он выдал всем членам банды, к тому времени собравшимся там, зарплату, чем немало порадовал своих ребят. Все были довольны, не доволен был один Фальконе, да и то потому, что валялся в это время рядом с портовым кабаком, пьяный вдрызг и без ботинка. И никаких денег, естественно, он не получил. Что ни говори, а двадцать сольдо давать ему было нельзя, он и на два мог напиться.

А Пиноккио тем временем отправил Луку к поэту и подрядчику Перуцио, чтобы отдать его долю. При этом он ещё прикидывал в уме: «Да поесть купить надо, да на чёрный день, да на Николая, да долю Томазо. Так вскоре и денег не останется, когда все доли раздадим». Но Буратино кривил душой. Даже после раздачи всех долей у него оставалось целых шесть цехинов. И даже если часть из них потратить на вопрос с Николаем, денег всё равно оставалось много. По тем временам на оставшиеся деньги можно было купить маленький домик в пригороде.

— Знаешь, Рокко, — вдруг неожиданно начал Буратино, — а почему бы нам не купить себе новую одежду?

— Одёжу — не плохо, а мне лучше револьвер, — согласился Чеснок с товарищем.

— И револьвер тоже, — кивнул Буратино.

— Давно пора, а то хожу, как оборванец какой-то, со старым обрезом. А сколько денег потратим на одёжу?

— Цехин, — смело сказал Буратино, и даже зажмурился от такой суммы.

— Ух, ты! — тоже зажмурился Чеснок. — А на револьвер хватит?

— Должно хватить, — ответил Буратино.

И, оставив остальных ребят, они побежали в город одеваться.

— Послушай, Буратино, — начал Рокко на бегу, — неудобно получается. Мы бежим с тобой одеваться на общаковые деньги.

— Так надо, Рокко. Мы — лицо компании, мы должны быть респектабельными. А мне этими моими штанами каждый болван в нос тычет. Говорят, что с пугала их снял, и несерьёзно ко мне относятся.

— А я тоже лицо компании?

— Тоже.

Пацаны мелочиться не стали и выбрали самый дорогой в городе магазин. Назывался магазин «Гручи». Ребята зашли в него и аж рты разинули, так как оказались в мире роскоши, граничащей с развратом: на полу ковёр, гранитные бабы, голые, подсвечники держат, граммофон играет, кругом стекло. Чем не разврат?

Чеснок несколько секунд прислушивался и спросил шёпотом:

— Скулит, что ли, кто-то?

— Молчи лучше, серость. Это граммофон, а поёт лучший тенор, — так же шёпотом отвечал Буратино.

— Про кого поёт, не разберу что-то. Шепелявый он какой-то.

— Он поёт: «В притонах Сан-Франциско лиловый негр вам подавал манто. Вы, кажется, потом любили португальца, а может быть, с китайцем вы ушли».

— Хреново поёт, — заявил Рокко. — Я бы его выгнал на месте хозяина. Разве это песня, это шипение какое-то. Лучше бы сюда взяли барабанщика из цирка, парень бравый, или, к примеру, папашу твоего, тоже жалостливо играет.

Буратино хотел ответить, он успел только набрать в лёгкие воздуха и укоризненно посмотреть на приятеля, как тут появился приказчик. Это был высокий бледноватый тип с холодными бледно-серыми глазами, в пенсне. К тому же он имел необыкновенно длинные пальцы. Откуда тот появился, мальчишки понять не могли, а только слегка перепугались, когда он вдруг произнёс:

— Что угодно синьорам?

Вопрос был, конечно, вежливый, но взгляд продавца, без сомнения, можно было перевести так: «Вам надавать пинков или сами уберётесь отсюда?»

— Это и есть синьор Граммофон? — спросил Рокко у Буратино тихо и добавил: — Я так его и представлял.

— Молчи ты ради Бога, не позорься, — так же тихо ответил Буратино, а потом уже громко приказчику: — Мы зашли кое-что себе присмотреть.

— А что угодно присмотреть синьорам? — лениво спрашивал продавец. Читай: «Да, без пинков эти оболтусы отсюда не уберутся».

— Одёжу угодно присмотреть синьорам, — ответил Чеснок, удивляясь непонятливости приказчика, — и обувку, не за колбасой же мы сюда пришли.

— Колбасой мы не торгуем, — игнорируя сарказм Чеснока, хладнокровно заявил синьор в пенсне. — У нас только эксклюзивные модели для стильных господ.

— Буратино, он меня злит, — предупредил Чеснок.

— Рокко, я тебя умоляю, веди себя прилично, — зашипел сквозь зубы на приятеля Пиноккио. — Запомни, мы больше не босяки. Понял?

— Понял, — буркнул Рокко и пошёл вдоль стендов с обувью, внимательно изучая образцы. Изучив несколько, он остановился и спросил у продавца: — А сапоги хромовые у вас есть?

— Не имеем, — отвечал продавец.

— А яловые?

— Не бывает.

— Вы что, кирзой торгуете? — насмешливо спросил Чеснок. — Яловых у вас нету, хромовых нету.

— Таких фасонов не держим, — хладнокровно произнёс приказчик.

— Не держим, — передразнил его Чеснок, — зима на носу, а они таких фасонов не держат. Сюртуки-то у вас хоть есть или малахаи хотя бы?

— Сюртуки вышли из моды пятнадцать лет назад, — продолжал говорить продавец с необыкновенным спокойствием. — А насчёт малахаев, как вы изволите выразиться, я слышу первый раз.

— Ну а картузы? И картузов, что ли, нету?

— Могу рекомендовать вам английское кепи. Последняя модель, очень популярна в столице.

— Сам ты английское кепи, — разочарованно произнёс Чеснок, понимая, что в этом он не найдёт ничего, что соответствовало бы его представлению о современной моде. — Граммофон ты, одно слово — Граммофон. А ещё разливается тут: «У нас модели для стильных господ». А у вас ни хрена нету, так — фуфло одно.

— Нам очень жаль, — с едва заметной усмешкой отвечал синьор в пенсне, что вам ничего не пришлось по вкусу. У нас через месяц будет новый завоз, самые последние новинки из Парижа. Мы будем рады вас видеть.

— Из Парижу у них новинки, видите ли, — пробурчал Рокко и пошёл к Пиноккио смотреть, что выбрал тот.

А Буратино любовался великолепными штиблетами. Он вертел их в руках, пробовал кожу, изучал колодку и даже постучал костяшками пальцев в подошву. И только после этого произнёс, обращаясь к продавцу:

— Любезный, уделите мне секунду.

Продавец, не теряя спокойствия и самообладания, подошёл к Буратино. Его лицо выражало скуку, если не сказать тоску, и выразительно вопрошало: «Ну, что тебе ещё, оборванец? Зачем ты держишь эту обувь в руках?» И он спросил, глядя на Пиноккио поверх пенсне:

— Чего изволите, синьор?

— Сколько стоят эти туфли? — поинтересовался Пиноккио.

— Шестьдесят один сольдо, — отвечал приказчик, надеясь, что после обнародования цены эти босяки, наконец, покинут магазин.

— Сколько-сколько? — переспросил Чеснок.

— Шестьдесят один сольдо, — отвечал приказчик, видя удивление мальчишек.

— Буратино, я что-то не понял, сколько он сказал? — не поверил в такую сумму Рокко.

— Ты что, глухой? — отвечал ему Буратино, разочарованно ставя туфли на полку. — Они стоят шестьдесят один сольдо.

— А они что, из золота? — абсолютно серьёзно поинтересовался Чеснок и поглядел на синьора в пенсне.

— Зачем же из золота, — отвечал тот, уже не пытаясь скрыть улыбки, — они из чистой португальской кожи, а сшиты в Лондоне.

— А может, у них нитки из золота? — отказывался верить в обыкновенность этой обуви Рокко.

— Нитки, как вы изволили выразиться, то есть дратва, обыкновенная, но очень высокого качества.

— Ага, — сказал Рокко, — понятно, — и, уже обращаясь к Пиноккио, спросил: — Послушай, Буратино, может мне его убить? — при этом он кивнул головой в сторону приказчика и не недвусмысленно задрал куртку, из-под которой убедительно торчал обрез.

— Да не надо, — ответил Буратино, озабоченно морща лоб. — Он же не виноват в том, что ботинки столько стоят.

— А, по-моему, виноват, больно морда у него хитрая, — настаивал Рокко.

Приказчик, слушая эти разговоры, сдвинул брови, но не от суровости он это сделал, а от душевного беспокойства. В данную минуту его беспокоил один вопрос: будут ли грабить только кассу или ограбят ещё и его? А ещё он волновался: не пальнёт ли в него чернявый сопляк-оборванец из этой штуки, что торчит у него из-за пояса. А чернявый, здраво предполагал приказчик, отморозок ещё тот, он ведь пальнёт, у него не застоится. И свидетелей, как назло, никого.

А Рокко, увидев сдвинутые брови приказчика, продолжал:

— Не-а, — он покачал головой, — обязательно надо убивать. Вишь, как насупился, злобный он какой-то.

— Да нет, он не злобный, — отвечал Буратино, изучая другую модель обуви, — он просто задумчивый.

— Я не злобный, — поддержал носатого хулигана приказчик, — просто работа у меня тяжёлая, а ботинки можете себе бесплатно взять, раз они вам так понравились. Всё равно сезон уже кончился.

— Ага, бесплатно, — недоверчиво произнёс Чеснок, — знаем мы это бесплатно, все говорят, берите бесплатно, а потом в полицию бегут.

— Это точно, — кивнул Буратино, — так обычно и бывает.

— Нет-нет, никакой полиции, — уверял приказчик, его длинные пальцы хаотично шевелились и подрагивали. — Считайте это подарком фирмы.

— Ладно, пошли отсюда, Рокко, — сказал Буратино и направился к двери, так и не взяв ботинок.

— Смотри у меня, — пригрозил Чеснок приказчику напоследок. — Я тебя запомнил, буду за тобой следить.

Когда они покинули магазин, синьор в пенсне устало опустился на стул и машинально ослабил воротник белоснежной сорочки.

— Какой нервный пошёл клиент, — произнёс он.

Глава 8

Нюансы полицейской операции 2

А на улице Чеснок догнал своего приятеля и спросил:

— Ты чего ботинки не взял, не понравились, что ли?

— Понравились, — признался Буратино, стильные.

— А чего же не стал брать? — недоумевал Рокко. — Ведь на халяву достались.

— Рокко, — начал Буратино и остановился, — халява дураков манит и, как правило, очень дорого им обходится. Представь, во сколько бы обошлись нам эти штиблеты, если б он потом побежал в полицию?

— Наверное, ты прав, — подумав, согласился Чеснок. — Ну и хрен с ними, купим что-нибудь подешевле, и без полиции.

— Нет, — вдруг сказал Буратино, — пока мы ничего покупать не будем.

— И наган не будем? — возмущённо спросил приятель.

— И наган не будем.

— Но ведь он нам нужен позарез, — продолжал возмущаться Рокко. — Как же в этом мире и без револьвера?

— Очень жаль, Рокко, тебя огорчать, но пока нам такие игрушки не по карману. Я кое о чём сейчас подумал и пришёл к выводу, что у нас нет лишних денег, даже на револьвер.

— Как нет денег? У нас же их целая куча!

— Не такая уж и куча, это во-первых. А во-вторых, нам нужно срочно решать проблему с Николаем. А на это нужны деньги. Понимаешь, Рокко?

— Вот так всегда, — разочарованно произнёс Чеснок, — если сильно что-то хочется, никогда это не получаешь.

— Старина, мы с тобой говорили о Николае.

— Ну, говорили.

— Мы решили, что физическое устранение его ничего не решит?

— Ну, решили. И что дальше?

— А то, что револьвер не решит нашей проблемы. А цехин, который мы потратим на его покупку, может. А вот когда мы начнём серьёзный бизнес, я тебе обещаю, первым делом мы купим тебе твой чёртов наган.

— Не мой чёртов наган, — заметил Рокко, — а наш чёртов наган. И если этот сэкономленный цехин решит нам беду с Николаем, давай его сэкономим. Только мне не понятно, как цехин может решить Николая.

— А вот сейчас ты поймёшь, когда узнаешь, куда мы идём.

— А куда мы идём? — не терпелось всё выяснить Чесноку.

— Какой ты всё-таки нетерпеливый, — улыбнулся Буратино. — Ладно, скажу. Мы идём к нашему старому приятелю.

— К какому?

— К синьору Стакани.

— А-а, — уважительно сказал Рокко, и на этом разговор закончился, так как они дошли до околотка.

Буратино попросил своего приятеля подождать снаружи, а сам вошёл в здание и, вежливо поздоровавшись с дежурным полицейским, спросил:

— А у себя синьор околоточный?

— У себя, да только не принимает он, занят очень чем-то важным, — ответил тот.

— А чем же занят? — поинтересовался Пиноккио.

— Грустят-с.

— Ну что ж, тогда я буду кстати, — сказал Буратино и ловко юркнул мимо полицейского в кабинет околоточного.

Полицейский кинулся за ним и влетел в кабинет, оправдываясь:

— Я его не пускал, чисто угорь, чисто угорь. Прямо мимо рук юркнул, бестия.

— Уйди, осёл, — задумчиво и протяжно произнёс околоточный, непонятно к кому обращаясь, то ли к Пиноккио, то ли к подчинённому.

Полицейский испарился, очевидно, приняв эту просьбу на свой счёт, а Буратино закрыл дверь, подошёл к столу и сел в кресло для посетителей. Он огляделся вокруг, принюхался и понял, что околоточный уже слегка принял. Его предположение подтверждал обгрызенный кусок колбасы, лежавший на газете посреди стола.

— Ну? — спросил околоточный.

— Что? — не моргнув глазом, спросил в ответ Пиноккио.

— Это я спрашиваю «что», а ты мне отвечай, а не то… — синьор Стакани пригрозил пальцем, — сам понимаешь.

— Понимаю, — кивнул Буратино.

— Ну, и?.. — продолжал околоточный.

— Денёк сегодня прохладный.

— В каком смысле? — не понял Стакани.

— В смысле холода на улице. Целый день хожу, ботинки себе ищу. Нашёл одни приличные, и знаете, сколько стоят?

— Сколько?

— Шестьдесят один сольдо. Ужас, что за цены.

— Так, короче, — зажмурился Стакани. — Какие ещё, к дьяволу, ботинки?

— Ботинки стильные, но очень дорогие.

— Не пойму, к чему ты клонишь? — не понимал его благородие.

— Да к тому, что холодно, — пояснил Буратино.

— А-а, — понял Стакани и усмехнулся. — Да ты, братец, полный дурак, раз лезешь ко мне со своими ботинками и прочими климатическими условиями.

Произнеся это, полицейский залез под стол и извлёк оттуда полупустую бутылку бренди.

— А чего это вы с утра пораньше-то? — с укором поинтересовался пацан.

— Сопляк, — небрежно кинул околоточный и, запрокинув голову, вылил в себя добрую четверть бутылки. После чего спрятал остатки под стол и взял с газеты колбасу, но откусывать от неё не стал. Брезгливо повертел в руках, разглядывая, небрежно кинул обратно на газету и повторил: — Сопляк, что ты понимаешь в жизни?

— У вас проблемы? — поинтересовался Буратино.

— Проблемы? — околоточный улыбнулся. — Никаких проблем, разве что послезавтра меня выгонят с работы, да и домой мне возвращаться не рекомендуется под страхом смертной казни. Но это всё — так, — Стакани махнул рукой, — ерунда.

— Да, — посочувствовал Буратино, — положение у вас — не позавидуешь. А за что вас хотят выгнать с работы?

— За то, что дура-горничная разбила полицмейстеру Калабьери напольные часы.

— Не вижу связи между часами Калабьери и вашей карьерой, — заявил Пиноккио.

— Это у тебя от недостатка жизненного опыта, — сказал синьор Стакани. — Будь ты лет на тридцать постарше, ты бы всё понял.

— Ну разбила эта дура часы, а вы-то при чём? — недоумевал Пиноккио.

— А при том, что у меня на участке произошло очень крупное воровство и шансов раскрыть его у меня нету. Э-хе-хе, — вздохнул околоточный, и снова полез под стол.

— Подождите, не пейте, у меня есть мысль, — произнёс Буратино.

— Ну? — околоточный остановил полёт бутылки к устам на полпути и хмуро посмотрел на мальчишку.

— Когда вы говорили о крупной краже, вы имели в виду кражу кофе в порту?

— Ну да.

— Тогда вам не стоит беспокоиться. Мы найдём воров, — заверил Буратино.

— Да у нас, честно говоря, есть один подозреваемый. Некий Фальконе, и рано или поздно мы его найдём. Но это — тс-с! — его благородие поднёс палец к губам. — Информация для служебного пользования. Вся беда в том, что этот козёл Калабьери, этот негодяй Калабьери, это жирное вонючее животное дало мне на раскрытие дела всего четыре дня, и один уже прошёл.

— Этого достаточно. Тем более что я знаю, кто спёр кофе.

— Кто? — оживился Стакани и даже опустил бутылку.

— Цыгане, — сказал Буратино и улыбнулся.

— А-а, — разочарованно сказал полицейский и махнул рукой. — Ты всё о том же. Ты так говоришь, потому что тебе и твоим оболтусам они по шее накостыляли.

— Какая вам разница, накостыляли они мне по шее или нет. Ведь в вашем деле главное что?

— Чтобы мундир был по форме.

— А ещё?

— Чтобы отчётность была.

— Да нет же. Что ещё?

— Да не знаю я, отстань ты от меня.

— Главное, чтобы были неоспоримые улики.

— А-а, ты об этом. Это да. Улики нужны.

— Они будут, — пообещал Буратино. — Вам только остаётся арестовать цыган человек десять, да подержать за решёткой месяцок.

— Арестовать десять цыган? — спросил околоточный и засмеялся. — В своём ли ты уме, мальчик лупоглазый?

— А что здесь такого? — спросил Пиноккио. — Подумаешь, десяток цыган.

— Да они и за двоих своих всем табором придут плакать. А уж за десяток, так они тут поселятся. Знаешь, какие они дружные. Они же меня будут даже около дома сторожить, под окнами рыдать, будут своих детей немытых мне в нос тыкать. И что за народ, я не понимаю! Жадные ужас, рыдать будут сколько угодно всем табором, а вот благодарности от них не дождёшься. А ты говоришь, десятерых цыган арестовать.

— Мне кажется, вы не в том положении, чтобы выбирать.

— А я не то чтобы и выбираю. Допустим, арестую я десять цыган, — околоточный на секунду с содроганием представил себе последствия. — А вдруг твои улики будут липовые?

— Да какая вам разница, какие они будут, — сказал Буратино.

— Да такая, — околоточный начал загибать пальцы, — кофе нет — раз, цыгане в тюрьме — два, улики липовые — три, итог — я посредством пинка выставляюсь на улицу — четыре, потому как Калабьери нужны напольные часы, а они стоят аж два цехина, я в магазине справлялся. Понимаешь? Два! — для убедительности околоточный показал два указательных пальца на обеих руках. — Вот так-то, брат.

Буратино немного помолчал, тщательно обдумывая полученную информацию, он всё понял и принял тяжёлое для себя решение:

— Ладно, синьор Стакани, раз мы с вами такие друзья, я берусь уладить вопрос с часами, хотя это мне очень дорого обойдётся.

— У тебя что, есть два цехина? — не поверил околоточный.

— Придётся найти. А вы тоже давайте времени зря не теряйте, организовывайте полицейскую операцию.

— Одну я уже сегодня организовал, — с грустью сказал его благородие. — Да и потом, кто тебе, наглецу, сказал, что я согласен на такие условия? — вдруг взъерепенился он, видимо, бренди взыграло.

— У вас нету выхода, — холодно сказал Буратино. — Нету.

— Ну, нету, — тут же скис околоточный, — но тем не менее.

— Никаких «тем не менее». Я берусь решить ваши проблемы, вы — мои. Знаете, как это называется?

— Знаю, — буркнул синьор Стакани. — Это называется коррупция.

— Ничего подобного, это называется дружба и взаимовыручка.

— Ага, «дружба». Эта самая «дружба» оговорена в Уголовном кодексе нашего государства и трактуется как злоупотребление служебным положением в корыстных целях.

— Где же тут корысть? — удивился Буратино. — Не вижу никакой корысти для вас.

— Так в том-то и дело, — вдруг разозлился околоточный, — мне, может быть, тоже часы напольные с боем нужны, а получит их жирная жаба Калабьери. А что получу я? А я получу цыганский табор под окном.

— А вам ваша работа нравится?

— Да, я порядок люблю.

— А вы хотите её потерять?

— Нет, конечно, что за дурацкий вопрос.

— Тогда по рукам, — произнёс Буратино и протянул руку, — я займусь часами и уликами, и списком, кого завтра надо будет арестовать.

— Ладно, — грустно вздохнул Стакани и полез под стол за бутылкой. И вдруг встрепенулся. — Эй, Джеппетто, а ну, постой!

— Что случилось? — спросил Буратино, останавливаясь у двери.

— А пресса⁈

— Что пресса?

— Пресса же меня порвёт. Напишут какую-нибудь статейку о притеснении, и мне от депутатов, правозащитников и прочей сволочи продыху не будет. А ты знаешь, кто такие правозащитники? У-у, это ж такие свиньи. Будет такая вот свинья по околотку шнырять и проверять всякую ерунду: места содержания заключённых, правомочность задержаний. А если карцер осмотрит, тогда мне точно никакие часы не помогут, да и тебе тоже — цыган сразу придётся отпустить. А начальство мне ещё так врежет по шапке, что мало не покажется.

— И что, вам всё время приходится работать с оглядкой на прессу? — поинтересовался Буратино.

— Они у меня, как камень в почках. Тем более, вот гляди, — Стакани продемонстрировал шишку на голове. — Это я сегодня с Понто подрался.

— А свидетели есть? — спросил Пиноккио.

— Конечно. Вот теперь я сижу и думаю, что с ним делать, может, посадить его, козла?

— Это хорошо, что он вас треснул, — произнёс Буратино, — очень хорошо.

— Чего же хорошего, больно же было.

— Да-да, — продолжал бормотать Буратино, о чём-то сосредоточенно думая, — это хорошо, что больно. Так, если пресса поднимет шум, вам придётся отпустить цыган?

— Конечно, придётся, ведь серьёзных улик не будет и чистосердечных признаний тоже. Так что если пресса развоняется, больше недели я твоих цыган не продержу.

— А дайте-ка мне адресок этого самого Понто, — сказал Буратино, — навещу я его, погутарю, может, о чём и договоримся.

— Ну-ну, — ответил околоточный и дал адрес.

Не прошло и часа, как Буратино и Рокко уже шли к журналисту домой. А когда добрались до места назначения, Пиноккио сказал дружку:

— Знаешь что, Рокко, этот самый журналист достаточно драчливый и грубый тип. Нам, наверное, понадобятся наши братцы.

— Понял, — произнёс Рокко и убежал за братьями.

А Буратино погулял полчасика вокруг и постучал в дверь журналиста. Дверь ему открыла миловидная, но суровая дама лет тридцати. Она была в пеньюаре, на голове у неё был чепец, а в руке она держала чашку с кофе. Внимательно и брезгливо осмотрев мальчика, дама спросила:

— Чего тебе?

— Добрый день, сударыня. Я хотел бы поговорить с синьором журналистом, — вежливо сказал Буратино.

— О чём? — ухмыльнулась дама.

— О делах, которые его, безусловно, интересуют.

— Да что ты говоришь? — не поверила женщина. — Прямо так и безусловно?

— Поверьте мне, сударыня, разговор о том деле, которое произошло недавно в порту.

— Спит он, вчерась работал много, будить не буду.

— Мадам, это в его интересах.

— Да? — спросила женщина. — Ну смотри, уши он тебе оборвёт.

Сказав это, она скрылась за дверью, и вскоре из дома стали доноситься голоса людей, говоривших на повышенных тонах. Буратино в томлении стал прохаживаться перед дверью журналиста, прислушиваясь к разговорам, но ничего не мог разобрать. Прошло минут пять, и дама появилась перед ним. Теперь она была в верхней одежде и с корзиной в руках:

— Иди сам с ним разговаривай, у меня уже больше нет сил говорить с этим олухом. Я лучше на базар схожу, — сказала женщина и добавила: — И смотри, не сопри чего, так и знай, я тебя запомнила.

— Не сопру, — пообещал Буратино и вошёл в дом.

Внутри было достаточно уютно: занавесочки разные, изысканный сервант с хрусталём, слоники, статуэточки дешёвые и другие произведения искусства. В общем, всё как у людей. Но Буратино всё это не понравилось.

— Какая пошлость, — сказал он, оглядевшись, и пошёл в спальню, где и нашёл журналиста.

Тот спал или, вернее, делал вид, что спит. Но Пиноккио не собирался с ним миндальничать, он как следует дёрнул его за ногу и произнёс:

— Синьор Понто, если не ошибаюсь?

Синьор Понто открыл глаза, с трудом сел на кровати и несколько секунд разглядывал мальчишку. После чего ответил:

— Вот я сейчас как встану, как дам тебе по башке, — тут силы покинули журналиста, и он повалился на подушку.

— Синьор Понто, не время спать, — продолжал теребить ногу журналиста Пиноккио. — У меня к вам серьёзный разговор.

— Какой ты нудный, — простонал Понто. — Не можешь прийти попозже, что ли?

— Не могу, дело не терпит отлагательств.

— А кто ты такой вообще? — журналист снова сел на постели и протёр свои красные глаза.

— Я друг синьора Стакани, — ляпнул Буратино, не подумав.

— Ага, — обрадовался журналист, — друг вонючки Стакани. Ладно, это хорошо.

С этими словами он стал слезать с кровати, и у Буратино не осталось и тени сомнения относительно намерений журналиста.

— Дружок Стакани, говоришь? — продолжал Понто, недвусмысленно сжимая и разжимая кулаки.

— Эй, полегче, — предупредил Пиноккио.

— Полегче? — переспросил журналист. — Будет тебе полегче.

И Понто кинулся на мальчишку. Но Буратино был готов к такому развитию событий и, ловко юркнув в дверь, ведущую в коридор, быстро закрыл её за собой. Журналист с разбега врезался в закрытую дверь, очевидно, упал и ударился:

— Ах ты, носатый змеёныш, — послышалось из спальни, дверь открылась, и журналист в одних кальсонах выскочил в коридор. — Поймаю, нос отломаю, — пообещал он и снова бросился на Буратино.

«Поймает и, вправду, отломает», — подумал Буратино, выскакивая на улицу в надежде, что Понто в одних кальсонах на улицу не побежит. Но его надежды были напрасны, Понто, как истинный журналист, пренебрёг всеми нормами этики и эстетики. Он выскочил на улицу в исподнем и погнался за мальчишкой.

Буратино, конечно, мог бы посоревноваться с Понто в беге, как на короткие, так и на длинные дистанции, но ему не повезло, он споткнулся и, теряя равновесие, пробежал некоторое расстояние и всё-таки упал.

«Эх, носик, мой носик», — думал Пиноккио, уже не надеясь, что сей предмет лица не пострадает. Но тут Буратино услышал знакомый и даже родной голос прямо над собой:

— А чего это вы, синьор, в таком виде за мальчиками гоняетесь? — голос принадлежал, естественно, Рокко, и в голосе его слышалось какое-то подозрение насчёт Понто. — Людей бы, что ли, постыдились, а то в одних кальсонах за мальчиками бегаете как неизвестно кто.

Буратино встал и увидел своего приятеля и братцев, которые крепко держали бедного журналиста за руки. Несмотря на это, Понто довольно грубо ответил:

— Не твоё собачье дело. Хочу, гоняюсь за мальчиками, хочу, не гоняюсь, хочу в кальсонах, хочу без них.

— Серджо, будь любезен, — вежливо попросил Чеснок, — садани ему поддых.

— Сделаю, — ответил Серджо и врезал туда, куда надо.

— Ох, — только и сказал журналист Понто, сгибаясь пополам.

— А жена у вас есть? — продолжал Рокко.

— Нету, — просипел журналист, приходя в себя после удара.

— Теперь мне ясно, почему вы, голый, за мальчиками гоняетесь.

— Ты не очень здесь намекай, — обиделся Понто. — Я не в плохом смысле за ним гонялся.

— А что, в хорошем, что ли? — спросил Буратино, отряхиваясь. — Кто обещал мне нос отломать?

— Так ты сам виноват, — буркнул представитель свободы слова.

Тут вокруг наших знакомых и журналиста стали собираться прохожие, любопытствовали, а одна женщина дала совет:

— Вы его хоть обуйте, земля-то, чистый лёд, а он у вас босый, простудится ещё. Обуйте, а потом бейте.

— Давайте-ка в дом пройдём, — предложил Пиноккио, — Надеюсь, синьор журналист нас пригласит?

— На кой чёрт вы мне там нужны, — отозвался журналист.

— А если по почкам? — спросил у него Рокко.

— Тогда пойдёмте, — согласился Понто, и все пошли в дом. И когда оказались уже в тепле, журналист спросил: — Чего вам от меня нужно?

— Статья нужна, — ответил Буратино.

— Статья, — обрадовался Понто. — Двадцать сольдо и пишу любую статью. Могу кого хош в порошок стереть. А кого хош в ангелы вывести. Десять сольдо вперёд, десять после публикации. Могли бы, между прочим, сразу сказать, а не бить под дых. Я и без битья под дых могу статьи писать.

— Что-то больно дорого, — вставил Рокко.

— Я так и знал, — вздохнул Понто, — но дешевле не могу, профессиональная этика не позволяет. Дешевле нельзя, а то начнётся деградация профессии.

— Нас устраивает цена, — сказал Буратино, — и ваш деловой подход. Статья нужна про Стакани и его геройскую борьбу с гангстерским цыганским синдикатом.

— Про Стакани писать не буду, — покачал головой журналист, — скотина он.

— А если мы вам предложим тридцать? — спросил Пиноккио.

— Всё равно не буду.

— А если больше?

— А сколько?

— Не «сколько», а что?

— Ну, и что же это?

— Свободу.

— Без надобности мне ваша свобода, — ответил Понто, настораживаясь, — у меня вон своих аж две. Одна — моя личная, другая — свобода слова.

— Скоро у вас останется только свобода слова, — произнёс Буратино, — будете у себя в камере сидеть и осуществлять свободу слова сколько угодно.

— Причём с клопами, — вставил Чеснок, — потому что больше никто вас там слушать не будет.

— А чего это я там забыл, в камере-то? — спросил журналист.

— А то, что все там делают. Будете там сидеть, — ответил Пиноккио, — и сидеть долго.

— А за что?

— А за то, что вы при добром десятке свидетелей избили околоточного. Мало того что избили, ещё и нанесли тяжкие телесные. Он уже и справочку у врача взял. И усугубляет ваше положение то, что избили вы его при исполнении служебных. Чувствуете, чем дело пахнет?

— Пахнет оно тем, что ваш околоточный — свинья, — зло ответил Понто. — А ещё рассуждает о морали, подлец. Дрались-то мы по-честному.

— По-честному? — усмехнулся Буратино. — А зачем вы его головой об контейнер били, да ещё при свидетелях? Которые, кстати, считают почему-то, что это был не честный бой, а нападение на должностное лицо.

— А кто же свидетели? — спросил журналист.

— Полицейские, они подтвердят всё, что нужно.

— Ну что ж, — мужественно сказал Понто, — тюрьма, значит, тюрьма. Но никто и никогда не назовёт Понто проституткой, поддавшейся угрозам.

— Люблю сильных людей, — сказал Рокко.

— То есть за свободу писать статью не будете? — уточнил Буратино.

— Ни за что. Пусть эта свинья Стакани, отправит меня на каторгу, но я не буду мараться в это грязное дело, — решительно сказал журналист. — Понто не продаётся!

— А за двадцать сольдо обо мне статью напишете? — спросил Буратино.

— За двадцать сольдо о тебе напишу.

— А как же насчёт продажности?

— Это совсем другое дело, это условия игры, издержки жанра, так сказать, — пояснил журналист.

— Жаль, — вдруг произнёс Чеснок. — Ты мне нравишься, писатель. Жаль, что мне придётся с тобой так обойтись.

— Как? — насторожился Понто.

— Плохо.

— А как плохо?

— Придётся тебе ноги сломать. Обе, — спокойно, даже с сочувствием произнёс Рокко.

— Это ещё зачем, что за глупости такие? Где это видано, журналистам ноги ломать? Это, по-вашему, по закону? Так теперь полиция работает? — затараторил Понто, понимая, что эти хлопцы и в правду могут сломать ноги.

— Да ты не волнуйся, писатель, — успокоил его Чеснок. — Мы их тебе мокрым полотенцем завернём, мы же не звери.

— А зачем мокрым полотенцем заворачивать?

— Чтобы не так больно было.

— Ребята, — вкрадчиво начал журналист, — не надо мне их ломать.

— Ладно, — сухо сказал Чеснок. — И давай, писатель, без истерик, имей мужество, а то придётся обойтись без полотенца. А без полотенца люди плачут и даже писаются от боли. И неудивительно: это же очень больно, кувалдой по ноге.

— Зачем же мне кувалдой по ноге? — продолжал причитать журналист, он даже попытался убежать, но братцы его поймали. — Не надо мне по ноге. Что это за фокусы такие, да и зачем это нужно?

— Это чтобы вы не сбежали, — ответил за Чеснока Буратино.

— Так я и так не сбегу, меня же до суда в тюрьму посадят, а оттуда разве сбежишь?

— Это точно, не сбежишь, — согласился Рокко, — а со сломанными ногами тем более не сбежишь. Фернандо, найди для синьора журналиста полотенце и намочи его.

Фернандо тут же начал ворошить вещи в комоде. И тут синьор Понто разрыдался:

— Вы непорядочные люди, — вытирал он глаза, — с нами так нельзя, мы же пресса, нам нельзя ломать ноги, потому что мы — волки-санитары капиталистического мира, нас ноги кормят.

— Ну ты, волк, прекрати рыдать, — брезгливо поморщился Рокко, — что за бабьи штучки, будь сильным.

— Я сильный, — продолжал обливаться слезами волк капиталистического мира, — но мне мои ножки жалко.

— Что вы так расстраиваетесь, мы же их не отрубим, в конце концов, — успокоил журналиста Пиноккио. — Срастутся ваши косточки, и вы опять выйдете в джунгли капитализма, хищник вы наш бумажный.

— Правда с палочкой, — добавил Рокко.

Тут Фернандо нашёл какую-то тряпку и стал с ней посреди комнаты:

— А где же мне её намочить-то? — вопрошал он.

— Фернандо, не будь ослом, сходи на кухню, там наверняка есть вода, — произнёс Рокко.

— Я не хочу ходить с палочкой, — стонал журналист.

— А какой водой мочить: холодной или горячей? — спросил Фернандо.

— Какой угодно. И давай побыстрее, а то мне эти душещипательные сцены травмируют мою неокрепшую детскую психику, — сказал Рокко.

Фернандо ушёл искать воду, а журналист продолжал:

— Я не хочу с палочкой, с палочкой деды ходят.

— Ничего, привыкнете, — произнёс Буратино.

— Это подло.

— Что подло?

— Подло ломать ноги журналисту, это нехорошо, некрасиво, мерзко.

— А заказные статейки обличительные писать не мерзко? А околоточных головами об контейнер стукать не подло? — спросил Буратино.

— Бить журналистов нехорошо, — ревел Понто, — непорядочно. Мы — как женщины и дети, в нас даже на войне не стреляют.

В это время появился Фернандо с тряпкой, с которой обильно стекала вода:

— Вот, — сказал он, протягивая тряпку Чесноку.

— Чего так долго? — пробурчал Рокко, забирая тряпку. — Ты там её что стирал, что ли?

— Не-а, не стирал вроде, — ответил Фернандо.

— Ладно, Фернандо, Серджо, берите этого нытика, сажайте на кровать и держите крепко, не как в прошлый раз, — приказал Чеснок. — А вы, синьор журналист, давайте ногу, для начала правую.

— Я на вас жаловаться буду, — предупредил Понто, — так и знайте.

— Это ваше право, — ответил Буратино, — мы живём при монархе-демократе, и каждый гражданин имеет право жаловаться. Про это в Конституции написано. А от себя лично я рекомендую писать жалобу на имя околоточного Стакани. Он человек предприимчивый и деловой, и быстро найдёт преступников. А его друг и начальник капитан Калабьери подключит прокуратуру, и вашу жалобу моментально рассмотрят. Так что пишите.

— Потом напишешь, а пока ногу давай, — потребовал Чеснок. — Вот ноги сломаем тебе, потом будешь писать, — немного поразмыслив, он добавил: — А может, и не будешь, может, мы тебе и руки сломаем. Да, ребята?

— Ага, чего же не поломать, поломаем, — пообещал Серджо.

— Не надо, — вдруг перестал рыдать журналист, — не надо мне ломать руки и ноги не надо, — его лицо стало серьёзным и мрачным. — Вы мне уже и так душу сломали. Я согласен написать статью. Да, да, — продолжал он, — вы мне сломали душу.

— Ради Бога, — поморщился Буратино, — не надо этих драматических поз с заламыванием рук, не надо громких слов. Скажите по-человечески, будете писать статью или нет.

— Напишу.

Воцарилась тишина: братцы молча держали журналиста, Рокко держал мокрую тряпку и смотрел на Буратино. А Буратино ничего не держал, а смотрел в окно на ворон, которые в изобилие кружились над городом.

— Врёт, — наконец произнёс он, не отрывая глаз от окна, — мы уйдём, он сбежит.

— А мы к нему человека приставим, не сбежит, — сказал Чеснок.

— Не сбегу, — захныкал Понто.

— Да и зачем ему сбегать, напишет статью и всё, считай свободный человек, — походатайствовал Рокко.

— Честно, не сбегу. У меня тут дом, баба моя тут, работа. Опять же, кота моего любимого хулиганы здесь повесили, я его за домом похоронил. Куда мне бежать? — убеждал журналист Буратино.

— Ладно, — сухо согласился тот, — исключительно из уважения к родным могилам вам поверю. Но смотрите у меня, — он пригрозил журналисту пальцем, — статья должна быть хорошая. Немножко напишите про Стакани, а главное опишите блестящую операцию по задержанию крупной банды воров, которую Стакани проведёт на днях. Ясно?

— Ясно, только про Стакани я писать не буду, он подлец, — снова начал Понто.

— Ногу давай, — сквозь зубы произнёс Чеснок.

— Да ладно-ладно, я пошутил, — заулыбался журналист. — К какому дню нужна статья?

— Статья будет нужна через три дня, успеете?

— Конечно, а у вас не найдётся для меня пять сольдо? Прошу исключительно для усиления творческой активности, а то выпить что-то хочется. Это у меня, наверное, на нервной почве.

Буратино молча полез в карман, достал оттуда монету в два сольдо и положил её на комод.

— Кстати, — продолжал журналист, — а нельзя ли мне знать детали будущей операции? А то как я буду её писать, не зная, что там будет.

— А разве вы пишете только то, о чём знаете? — удивился Буратино.

— Нет, конечно, но надо же знать хотя бы некоторые нюансы, а то может полный бред получиться, — объяснил ситуацию Понто. — У меня такое пару раз случалось.

— Поедете со Стакани на операцию и всё увидите воочию, — произнёс Буратино.

— Ладно, поеду, — нехотя согласился Понто, — напишу статейку. А вы с редактором все вопросы урегулировали?

— Какие ещё вопросы? — спросил Пиноккио.

— Как это какие? Вопросы о размещении статьи в газете. А то я напишу, а он не захочет её разместить. А он не захочет, при его-то большой «любви» к околоточному.

— Может не захотеть? — спросил Пиноккио, задумчиво почёсывая затылок. — Да, кажется, ещё одна задачка. Как мне тяжело с этими интеллигентами.

— Так вы ещё с ним не договорились? — удивлённо и радостно воскликнул Понто. — Во дают! С редактором ещё не договорились, а мне уже пришли ногу ломать. Ну вы серые, ни черта в журналистике не шарите.

— Ты не сильно-то умничай, — заметил Рокко, — а то вон полотенце ещё не высохло.

— Может, мы и серые, — сказал Буратино, пристально глядя на журналиста, — зато мы очень упорные. Упорные и последовательные. И я думаю, что мы эту проблему решим.

— Не-а, — покачал головой Понто, — с ним вы проблему не решите, он человек принципиальный, кремень, а не человек. Как шесть лет назад мне сказал, что зарплату повышать не будет, так ведь, зараза жадная, так и ни разу и не повысил. Скала.

— Так он жадный?

— Ужас просто, какой жадный.

— Это хорошо, — произнёс Буратино и улыбнулся, — на жадину не нужен нож. Ему покажешь медный грош — и делай с ним что хош. Так что жадность — это хорошо.

— Кому хорошо, а кому и не очень, — заявил Понто. — А жадный он до тех пор, пока дело не коснулось его принципов, а тогда хоть тысячу давай, он от своего не отступит.

— А какой-нибудь принцип насчёт Стакани у него есть?

— А как же, имеется. Он его ненавидит.

— А за что?

— Ваш Стакани свинья и сволочь.

— Это ещё не повод для ненависти, у нас половина страны свиньи, а половина сволочи, — рассуждал Рокко.

— Может, у нас полстраны и свиньи, только они журналистов в кутузки не сажают, а ваш Стакани сажает. А это подлость. Мы же — глаза и голос нашего свинского народа.

— Свинячьи вы глаза и свинячий голос, — усмехнулся Рокко.

— Какой народ, такие и атрибуты.

— Оставим патетику, — произнёс Буратино, — лучше расскажите нам, что ценит и что любит синьор редактор.

— Жену он свою очень ценит и очень любит. Она у него такая… такая… — журналист даже зажмурился, — в общем, конфета сладкая. И надо вам признаться, та ещё штучка, — Понто понизил голос и гаденько захихикал. — В молодости она была актриской, но лавры стяжала себе не на сцене.

— А где ж? — полюбопытствовал Пиноккио.

— А в кроватях, как говорится, была слаба на передок. Весёлая, в общем, барышня была. Наш редактор до сих пор выкупает её фотографии неглиже. Поговаривают, что она и сейчас ещё втихаря от мужа развлекается с господами офицерами в столице, куда ездит каждый месяц за покупками. А Малавантози любит её очень, а она, стерва, вертит им как заблагорассудится. Но хороша, зараза!

— Ясненько, — удовлетворённо произнёс Буратино. — А что в таком случае любит сама синьора Малавантози?

— Да чёрт её знает, — отвечал Понто. — Как и все бабы, тряпки любит, драгоценностей неё много, выпить, говорят, не дура.

— Понятно, а к чему привязана, чем дорожит?

— Точно, — вспомнил журналист, — есть такое. Есть такая вещь, в которой она души не чает.

— Рассказывай, — сказал Рокко.

— Пудель. Белый карликовый пудель, отвратное визгливое животное, гадость. Но бабы таких любят, сюсюкаются с ними вечно.

— То, что надо, — произнёс Буратино удовлетворённо. — То, что надо.

Он встал и пошёл к выходу, бандиты шли за ним, и вежливым хозяином замыкал шествие Понто, рассказывая при этом:

— Жена у Малавантози ну такая аппетитная, у меня аж сердце щемит.

Так они дошли до двери, и на прощанье Буратино сказал:

— Вы давайте не расслабляйтесь, поменьше думайте о чужих жёнах и о своих ногах.

— А вы ему морду можете набить? — вдруг спросил журналист.

— Кому? — поинтересовался Буратино.

— Да редактору. Придирается он ко мне всё время, тиранит по-всякому, работать много заставляет, а платит мало.

— Теоретически это возможно, — сказал Буратино, — только поговорим мы об этом, если статья будет хорошая.

— Не волнуйтесь, не подведу, — заверил бандитов Понто.

И бандиты пошли по своим делам, они отошли на десяток шагов от дома, а журналист, всё ещё стоявший на крыльце, крикнул им вслед:

— Синьоры бандиты, а вы мне всё-таки душу-то сломали.

Синьоры бандиты обернулись как один, а синьор бандит Рокко даже уже сдвинул брови, хотел было что-то ответить, но журналист хихикнул и захлопнул дверь.

— Идиот, — произнёс Буратино. — Боже мой, сколько в нашем городе идиотов.

— Так это же хорошо, — сказал Рокко, — ведь в этой жизни как: чем больше вокруг тебя трусов, тем ты смелее, чем больше вокруг тебя дураков, тем ты умнее, чем больше воров, тем ты честнее. Верно я говорю?

— Верно, Рокко, — согласился Пиноккио. — Чем больше вокруг сволочи, там жить легче. Только тоскливо это и скучно.

— Это с непривычки и от безденежья, — разумно предположил Чеснок. — А как лавэ будут, так и со сволочами ужиться можно.

— Соображаешь, — согласился Пиноккио.

— Да я бы и не назвал нашу жизнь особо скучной. Весёлая она у нас, временами даже слишком.

— Это точно, — опять согласился Буратино.

И они пошли смотреть, где находится дом, в котором живёт синьор редактор Малавантози. А домик у синьора редактора был ничего себе, приличный. И садик вокруг домика, и заборчик вокруг садика. И квартальчик был такой чистый, что четыре хулигана смотрелись здесь инородными телами.

— Вот как живут влиятельные люди, — произнёс Буратино, оглядываясь вокруг: чисто, уютно, калиточка резная и полицейский на углу.

— Серджо, — тихо произнёс Рокко, — что ты на полицейского уставился, ты сейчас в нём дыру проглядишь. А ты, Фернандо, отойди от забора, не наваливайся на него, чертяка здоровый. Заборчик-то игрушечный, сломаешь.

— Ладно, пойдёмте, — произнёс Буратино, — а то Серджо теперь в доме дыру проглядит.

Таким образом Пиноккио выяснил для себя всё необходимое, он улыбнулся и произнёс вслух:

— Если Понто не наврал, у нас всё получится.

— А что получится? — спросил Чеснок.

— Будет у нас статья в газете.

— А если Понто наврал?

— Возьмёшь мокрое полотенце и пойдёшь к нему. Понял?

— Понял, — кивнул Рокко, — а как же ты уговоришь редактора?

— А я его уговаривать не буду, я буду уговаривать его жену.

— А как?

— Есть два пути. Сложный и стопроцентный, и лёгкий, но с низкой степенью вероятности.

— Это какие же?

— Первый, беспроигрышный, — начал Буратино. — Поехать в столицу, найти господ офицеров, с которыми развлекается жена синьора Малавантози, и попытаться заснять их во время развлечения с мадам редакторшей. Но на это у нас нет времени.

— А второй?

— А вторым мы займёмся на днях, я тебе всё объясню.

Четверо бандитов за разговорами и в хорошем настроении добрались до своей берлоги, но по прибытии туда настроение у них быстро испортилось. И вестником печали был Лука Крючок:

— Пацаны, беда, — начал он ещё издалека, только увидав дружков.

— Кажется, я начинаю к этому привыкать, — кисло улыбнулся Буратино.

— Что стряслось? — спросил Рокко.

— Дино Кальяри взял на вас контракт! — выплюнул Лука, вылупляя глаза.

— Откуда знаешь? — сразу спросил Буратино.

— Мужик один сказал, — отвечал Крючок шёпотом, — он у нас в сарае сидит, сам пришёл. Говорит: «Где Буратино?». Я ему: «Нету». А он: «Когда будет?». Я ему: «Не знаю». А он: «Я подожду».

— А откуда он знает, — начал Буратино, — что этот, как его…

— Дино Кальяри, — подсказал Лука.

— Да, Дино Кальяри взял на нас контракт? — спросил Чеснок.

— Сам спроси, он мне больше ничего не рассказывал, сидит и курит молча, — ответил Лука.

— Пойдём, посмотрим, — произнёс Буратино, — а ты, Рокко, на всякий случай приготовь обрез.

— Уже, — ответил Рокко, взводя курок.

Буратино подошёл к сараю, открыл дверь и увидел «мужика» лет двадцати семи в красной рубахе, расстёгнутой до брючного ремня, в чёрных холщевых штанах и рыбацких сапогах. Мужчина встал, увидев пацанов, и спросил, глядя прямо в глаза Пиноккио:

— Ты Буратино?

— С кем имею честь? — в свою очередь спросил Пиноккио.

— Чего? — не понял парень.

— Тебя-то самого как звать? — пояснил Рокко.

— Меня зовут Педро, для друзей Пепе Альварес.

— Понятно, — сказал Буратино. — Фернандо, будь добр, забери у синьора Пепе Альвареса ту штуку, что торчит из сапога.

Буратино говорил о большой, даже огромной навахе, что носят все испанцы, наверное, со времён Кордовского халифата. Наваха была настолько большой, что даже не помещалась в кармане, поэтому Пепе носил её в сапоге. Он сам достал нож и отдал его Фернандо.

— Благодарю вас, синьор Альварес, — поблагодарил Буратино, — меня зовут Пиноккио Джеппетто, для друзей Буратино. У вас есть ко мне дело?

— Есть, и дело у нас общее.

— Давайте сядем, синьор Пепе, и вы в двух словах объясните цель своего визита. Кстати, Лука, будь другом, сделай нам кофе, промёрзли мы что-то сегодня. А ты, Серджо, помоги ему.

— Хорошо, — сказал Лука, и они с Серджо ушли на улицу.

— Неделю назад, — начал Альварес, — цыган Николай объявил на вас контракт. Такие контракты — дело грязное, и не всякий уважающий себя человек возьмётся за такую работу. Но сумма была велика, и я знаю, что многие подумывали об этом. И контрабандисты подумывали, и конокрады, да и простая шпана.

— Об этом мы и без тебя знаем, Пепе, — сказал Чеснок. — Ты о деле говори.

— Многие подумывали, но никто не хотел мараться. Пока об этом деле не узнал Камбала Кальяри. Он — жаба, он возьмётся за любую грязь, лишь бы сбить пару золотых. Я пришёл к вам, чтобы предупредить вас об этом.

— Нам очень приятна ваша забота о нас, синьор Пепе, — улыбнувшись, произнёс Пиноккио. — Только вот непонятны мотивы.

— Говоришь ты больно мудрёно, — отозвался Альварес.

— Мой друг спрашивает, — пояснил Чеснок. — С какого это ты перепугу взялся нам помочь? Или мы тебе родственники, что ли?

— Вы мне не родственники и, по большому счёту, мне на вас наплевать.

— Спасибо, — заметил Буратино.

— А Камбала Кальяри, он жаба, он мой враг. И его надо мочить. А так как я сам не могу его замочить, я пришёл к вам.

— Любопытно получается, Кальяри — ваш враг, а мочить его должны мы. А вдруг этот самый Дино Кальяри и не брал на нас никакого контракта, — предположил Буратино.

— Даю слово чести, что Дино Кальяри взял контракт, я это знаю точно, — торжественно произнёс Пепе. В его тоне сквозила сила, и чувствовалось, что этот человек и его слово окружающие ценят высоко.

— Ваше слово, аргумент для нас, безусловно, весомый, — произнёс Буратино, — но, согласитесь, мы видим вас первый раз. И первый раз слышим о человеке по имени Пепе Альварес.

— А кто тебе, Пепе, сказал, что Кальяри взял на нас контракт? — спросил Чеснок.

— Этого я не скажу, я обещал молчать и не выдам друга. А насчёт того, кто я такой, спросите у людей моря, у любого моряка, что живёт на сто миль на север и на сто миль на юг на этом побережье. Все знают Альвареса. И пусть найдётся хотя бы одна свинья, которая скажет, что Педро Альварес лжец.

— Хорошо, — произнёс Пиноккио, — тем не менее, вы должны нас понять, синьор Альварес, нам всё необходимо знать точно. Поэтому мы наведём о вас справки и выясним, кто вы такой и чего стоит ваше слово.

— Это разумно, хотя и неприятно, — ответил Пепе.

— А что же вы с Камбалой разошлись? — спросил Чеснок. — Судя по тому, как ты его ненавидишь, раньше вы были друзья?

— Он никогда не был моим другом, — отвечал Пепе с презрением. — Я нашёл его, когда он валялся у кабака с разбитой мордой и сломанными рёбрами. Я вылечил его, я взял его в дело на хорошую долю, я объяснил, как я работаю, где я беру товар, где я его прячу, как обойти таможню и куда его девать. Когда он всё выяснил, он ушёл от меня и стал работать сам.

— Вы считаете, это повод для убийства? — спросил Пиноккио. — Мне кажется, что в бизнесе всегда так. Редко встретишь компаньонов, которые не разойдутся рано или поздно.

— Дело не в этом. Дело в том, что он пользуется моими тайниками, работает с таможенниками, с которыми знакомил его я, и ещё насмехается надо мной. Но даже за это я не стал бы его убивать.

— А за что бы стали?

— Он убил моего напарника. Он пропал в абсолютно спокойном море вместе с одним из моих баркасов. Я знаю, что у них с Дино были нелады. Я пошёл к Дино и сказал всё, что о нём думаю, а он смеялся надо мной. Кальяри говорил, что человек, работавший со мной восемь лет, сбежал с моим баркасом и моим ромом. А я знал его с детства. У него осталась семья, он бы так не поступил. И тогда я сказал Камбале Кальяри, что в море ему со мной не встречаться. Он испугался, перестал смеяться и попытался меня напугать. Но я сказал ему: «Мы встретимся в море, готовься». После чего через два дня ко мне пришёл Томазо Рыбак.

— Томазо Рыбак? — переспросил Пиноккио.

— Да. Томазо сказал мне, что Дино его друг, и баркасы, на которых работает Дино, его баркасы. А ещё он мне сказал, что, если я убью Кальяри, у меня не будет друзей. Томазо об этом позаботится.

— А что значит «не будет друзей»? — спросил Пиноккио.

— Когда тебе Томазо Рыбак говорит, что у тебя не осталось друзей, значит, ты уже покойник, — пояснил Пепе. — Если ты убиваешь человека, который составляет тебе конкуренцию, или лишаешь его куска хлеба, ты поступаешь плохо. Закон гласит: «Живи сам и дай жить другим». А если ты всё-таки его убиваешь, люди отворачиваются от тебя. То есть, друзей у тебя нет. И никто не захочет тебя поддержать в трудную секунду, и ты уже не можешь рассчитывать на справедливость. И любой имеет право безнаказанно убить. Мне плевать на смерть, я не боюсь Томазо. Но я не хочу терять друзей. Я не могу убить Кальяри сам, потому что не могу доказать, что он убил моего напарника. Поэтому я тут. Вас никто не упрекнёт в том, что вы убьёте его того, кто хотел убить вас. Убейте его. Вы имеете полное право, вы ведь защищаете свою жизнь. А я вам помогу. Тогда никто не упрекнёт и меня.

Это предложение, тем более сделанное в такой форме, повергло мальчишек в состояние некоторой растерянности. Рокко открыл рот, подержал его открытым, ничего не сказал и закрыл его. Буратино же только молча смотрел на Альвареса с непониманием и даже тупо, как будто тот предложил ему съесть живую рыбу, и пацан не знал, что ему на это ответить. Зато Фернандо, сидевший безмолвно и жадно слушавший Альвареса, слегка оживился. Он вертел головой, глядя то на одного мальчишку, то на другого в ожидании ответа. И не понимал, почему пацаны не соглашаются. Честно говоря, и Буратино и Рокко были давно уже готовы к подобным акциям, но в данном случае это предложение было для них неожиданно.

— Нам всё ясно, — наконец произнёс Буратино, беря у Луки жестянку с кофе. — Неясно только одно, как вам всё-таки удалось узнать о желании Дино Кальяри взять контракт.

— Я не могу сказать, — отвечал Пепе Альварес.

— Ну, раз так, то нам нужно время, чтобы подумать над тем, что вы нам сказали, — сказал Пиноккио. — Фернандо, верни нож синьору Альваресу.

— Я пойду, — сказал Пепе, забирая нож и пряча его в сапог. — Я вернусь завтра.

— Хорошо, — кивнул Буратино, — к завтрашнему дню, я думаю, мы примем решение.

Пепе поставил кофе, к которому даже не притронулся, и вышел.

— Ну, какие у кого мысли? — спросил Буратино, оглядывая приятелей.

— Можно я скажу? — попросился Фернандо.

— Говори, — согласился Буратино, несколько удивлённый, ведь Фернандо первый раз заговорил, когда его не спрашивали, обычно он молча ждал вопроса.

— Надо этого Дино мочить, а то вдруг он вас замочит, синьор Буратино. И Рокко тоже замочит. Если надо, мы с Серджо это сделаем, — он взглянул на брата, — правда, Серджо?

— Сделаем, — кивнул тот, — только скажите, синьор Буратино.

— Уж вы-то сделаете, — произнёс Чеснок, — вас потом из полиции замучаешься вытаскивать.

— Рокко, конечно, резковат, — добавил Буратино, — но он прав. И мы, ребята, не будем торопиться. Мы всё сначала взвесим.

Дверь сарайчика вдруг распахнулась, и на пороге появился Джеронимо.

— Здорово, пацаны, — произнёс он, здороваясь со всеми за руку.

— Здравствуй, Джеронимо, вот ты-то нам и нужен, дело есть, — предложил ему дело Пиноккио.

— Это хорошо, — согласился судья, — а какое дело?

— Надо нам выяснить кое-что о двух ребятах, о контрабандистах. Поможешь?

— Запросто, — сказал Джеронимо, — хотя смотря что выяснять.

— Нам нужно узнать всё, что можно о Пепе Альваресе и Дино Кальяри, — объяснял Буратино. — Что за люди, какие у них отношения между собой? Возьмёшься? Думаю, что пару монет это стоит.

— Берусь, — тут же согласился Джеронимо, — а то два дня уже не жрал. А кое-что могу сейчас сказать об этих ребятах.

— Давай.

— Пепе Альварес контрабандист не крупный, но уважаемый. За ним косяков неизвестно, нездешний он.

— Это и по фамилии понятно, — произнёс Чеснок. — А ещё что знаешь?

— Я про него мало знаю, но к вечеру выясню. А вот про Камбалу Кальяри много всякого говорят.

— Например? — поинтересовался Буратино.

— Поговаривают, что он в море на людей нападает, баркасы грабит. Он носит долю Томазо Рыбаку, вспыльчивый, гад. Одному нищему, который грязной рукой схватил его за чистый пиджак, глаз выбил прямо у церкви. Два года назад моряка иностранного зарезал из-за карт, правда, не до смерти. Один год отсидел за контрабанду. Люди его и раньше боялись. А теперь и вовсе стали обходить стороной.

— В общем, законченный отморозок, — резюмировал Рокко.

— Точно, — согласился судья, — опасный парень.

— А сколько человек в его банде? — спросил Буратино.

— У него два помощника, такие же отморозки, только поглупее. Нездешние они. Они с Кальяри сидели вместе.

— Всего двое? — спросил Чеснок.

— Нет, конечно. Я тебе про главных сказал. А так у Кальяри народу много. У него одних баркасов шесть или семь. Вот сами и подсчитайте, сколько у него людей. Человек под пятнадцать будет. Но в основном это люди Томазо, которые в случае чего самого Камбалу могут послать куда подальше, или бывшие моряки, неблатные. Честно говоря, Дино может рассчитывать только на двух своих мясников.

— Мясники — это значит убийцы? — спросил Буратино.

— Не просто убийцы, а мясники. Им что рыбе брюхо распороть, что тебе, всё едино. Одно слово, каторжные, — отвечал Джеронимо.

— Откуда ты всё знаешь, прямо справочник какой-то? — усмехнулся Пиноккио.

— Оттуда и знаю, я же за портом живу, на мысе. А там либо рыбак, либо контрабандист, других нету, — пояснил парень.

— Ясно, — сказал Буратино, — тогда давай за дело, а ты, Лука, иди к дому редактора Малавантози. Знаешь, где это?

— Знаю, это где заборчик белый, смешной такой, его пинком разбить можно. Зачем поставили, непонятно? — дал точную характеристику забору Лука.

— Точно. У редакторши собачонка есть противная…

— Пундель называется, — вставил Рокко.

— … так вот, посмотри, если будет возможность, поспрашивай, выясни всё, что можно о собачке. Нам её спереть нужно. Понял?

— О собачке? — Лука недоверчиво поглядел на Буратино, не шутит ли он.

— О собачке, Лука, о собачке. Выясни, когда она гуляет и с кем, где она гуляет и сколько. И поразмышляй, как эту собаку украсть.

— Собачку? — продолжал сомневаться Крючок.

— Да собачку, собачку, — с раздражением произнёс Чеснок. — Что же ты такой бестолковый?

— А ты не ори, — огрызнулся Лука, — я не бестолковый. Просто мне всё объяснить нужно. А зачем нам эта собачка?

— Поверь мне на слово, безо всяких объяснений, Лука, нужна, — улыбнулся Буратино.

— Ну, так бы и сказали, — согласился Крючок и ушёл.

Надо отдать должное Луке Крючку, он был мастер насчёт выяснения всяческих вопросов, потому что подходил к этому делу творчески. Он мастерски врал и умел ныть, что часто использовал. Стоило ему начать ныть, как люди тотчас решали быть от него подальше. К тому же Крючок был наблюдателен, решителен и хитёр. В общем, пацан располагал всеми нужными качествами, чтобы выяснять что-либо.

Лука не стал шнырять вокруг дома с белым заборчиком, а просто стал невдалеке, засунув руки в карманы, и любовался красивым домом, скрытым тенью сада. А затем без всяческих уловок подошёл к прогуливающемуся полицейскому и спросил:

— Синьор полицейский, а живёт ли в этом симпатичном домике какая-нибудь собачка?

Полицейский долгим недобрым взглядом смерил оборванного мальчишку и ответил:

— Документики?

Лука, предвидя такое развитие событий, заранее приготовил двухсольдовую монету, которую он тут же предоставил полицейскому вместо паспорта. Полицейский, удовлетворившись такого рода документом, спрятал монету в нагрудный карман и произнёс:

— Живёт одна зараза, её и собакой-то назвать нельзя. Шавка, хуже кошки, и бестолковая. Гадит на тротуар похлеще какого-нибудь бродяги. В общем, собака неразумная.

— Какая гадость, — сочувственно поморщился Крючок. — Как этому богачу и не стыдно иметь такую собаку?

— А ты бы послушал, как она лает. Визгливая, спасу нет. Как вспоминаю, так передёргивает всего: так и пнул бы.

— Да, как он только с ней гуляет? — вслух размышлял Лука. — Я бы на его месте со стыда сгорел бы — с такой шавкой гулять.

— А он с ней и не гуляет, — отвечал полицейский. — С этой тварью его жена гуляет, противозная стерва тоже. Ведёт своего этого пуделя на поводке и сюсюкается: «Ой, ты мой маленький. Ой, ты мой хорошенький. Вон, гляди, стоит противный полицейский. Если не будешь слушать свою мамочку, я тебя ему отдам». Тьфу, противно даже смотреть на эту дуру.

— Да уж, представляю себе. Прямо как вижу: дрянная собака с дурой-хозяйкой. И эту картину вам приходится смотреть три раза в день?

— Когда дежурю — два, утром и вечером. Особенно эта шавка утром гадит, меня от этих сцен аж с души воротит. Хотел было даже перевестись на другой участок, да больно уж мне это место нравится.

— А во сколько же она её на прогулки водит?

— Эта дура, видимо, встаёт поздно и идёт в кофейню пить кофе. Вся расфуфыренная дамочка, вся напудренная, а по дороге это мерзкое животное гадит везде: ни один столб не пропустит, — брезгливо говорил полицейский.

— Дамочка гадит? — не понял Лука.

— При чём здесь дамочка, собака гадит, — пояснил полицейский. — Дамочка кофе идёт пить, а собака гадит. Понял?

— Понял. Значит они в десять выходят. А откуда вы знаете, что они в десять выходят?

— Так я здесь каждый день стою, с шести до четырёх, кроме воскресений и дежурств в участке.

— И завтра будете?

— Я же тебе, дурья башка, говорю: кроме воскресений, а завтра воскресенье.

— А ваш начальник Стакани? — не отцеплялся Лука.

— Нет. Стакани в портовом околотке начальник, а я служу в северном.

— А кто же здесь будет стоять, раз вы отдыхаете?

— В воскресенье здесь никого нет. Только Карлотти в конце улицы стоит, да и то только с вечера.

— Ну что ж, спасибо за приятную беседу.

— Бывай, — ответил страж закона.

* * *

Утро следующего дня выдалось солнечное и нехолодное. И синьора Анжелика Малавантози встала как обычно. Она пребывала в хорошем расположении духа, красавица даже чмокнула синьора редактора в лысину, что само по себе было необычно. Женщина была в предвкушении приятной поездки в столицу, которую вот уже месяц обещал ей супруг. Наконец, вчера он выложил перед синьорой Анжеликой пять цехинов со словами:

— Моя козочка может на пару дней съездить в столицу, походить по магазинам.

— Ах, дай я тебя поцелую, мой жирный ослик, — радостно воскликнула женщина, целуя мужа. — Какой ты у меня бываешь душка. Просто цветочек фикус.

И теперь госпожа редакторша ходила по дому в тонком прозрачном пеньюаре, дымя женской папироской, вставленной в мундштук, и разговаривала со своим пуделем:

— Ах, столица! Мой мальчик хочет в столицу?

Пудель мерзко тявкнул, что, видимо, на пуделином языке выражало следующее: «Видал я твою столицу».

— Хочет моя собачка, — засюсюкала женщина, целуя пуделя в нос. — Хочет мой мальчик в столицу. А знаешь, какие в столице магазины? А какие отели!.. — тут госпожа Анжелика даже не смогла сдержать вздох и добавила шёпотом: — А какие там господа офицеры!

Сладкая истома предвкушения охватила сердце молодой женщины. Пудель опять визгливо тявкнул, напоминая хозяйке, что офицеры — это, конечно, неплохо, но в данный момент ему не мешало бы сходить в туалет, иначе все грёзы и сладкие истомы хозяйки печально кончатся для персидского ковра.

— Не ругайся, мой сладкий. Я уже одеваюсь, — пообещала хозяйка и села к зеркалу причёсываться.

Пудель понял, что фраза «я уже одеваюсь» обрекает его на мучительное ожидание в течение часа. Поэтому он лёг и закрыл глаза.

Этот случай, даже более того, это бандитское нападение, хотя и не было описано в городской прессе, всё-таки имело большой резонанс. Особенно в кругах городской элиты. Все только и говорили об этом циничном нападении и похищении пуделя мадам Малавантози. Некоторые уверяли, что один из злоумышленников даже выстрелил в саму синьору Анжелику из револьвера, но пистолет дал осечку. А пуделю прямо на глазах хозяйки была отрублена голова. Правда, утверждавшие это не могли объяснить, с какой целью это было сделано. А особо умные произносили страшное слово, от которого мороз шёл по коже: «Не удивляйтесь, господа, — говорили особо умные, — это дело рук банды вивисекторов». Дамы ахали, а особо нервные хлопались в обмороки, больно уж страшное было словечко. «Да-да, — продолжали умные люди, — мы, наконец, приближаемся к тому моменту, когда банды научных экстремистов будут похищать не только пуделей, но и их хозяек». Дамы взвизгивали и снова хлопались в обмороки, хотя некоторые втайне подумывали, что, может быть, это романтично. Но умные люди тут же разочаровывали этих дам, сообщая, что похищать их будут только в научных целях. Для опытов.

На самом же деле всё было намного прозаичнее, конечно. И наукой здесь никакой не пахло. Утором, когда синьора Малавантози вывела изнывающего от нетерпения пса на улицу, они заметили двух подозрительных типов: одного побольше, другого поменьше. Безусловно, оба они были очень подозрительны, но синьора редакторша не придала этому ни малейшего значения. Она с большим достоинством, свойственным всем избалованным мужским вниманием женщинам, проследовала до калитки и открыла её.

И тут грязная рука схватила её за край роскошной шляпы и натянула ей этот шедевр парижских модельеров на глаза. Натянув шляпу синьоре на глаза, та же самая рука, обладающая недюжинной силой, толкнула даму в лицо. Ясное дело, что синьора Анжелика на ногах не удержалась и рухнула на клумбу со словами:

— Это возмутительно!

Женщина приготовилась к обороне, она ожидала, что сейчас на неё набросится, просто даже прыгнет немытый, горячий и очень сильный простолюдин с телом античного бога. Но никакой бог на неё не прыгнул, а только вырвал у неё из руки поводок любимого пуделя. На что пудель тут же залился визгливым лаем, собака поняла, что-то здесь не так. Хозяйку на клумбы толкать, конечно, можно, шляпу натягивать её на глаза тоже, а вот прятать его в мешок, это, знаете ли, хамство. Но пуделю дали кулаком по его пуделиной башке с приговором:

— Молчи, шавка, а то убью.

Пудель сразу понял, с кем имеет дело, и перестал визжать, а только жалобно заскулил в темноте мешка и совершил то, для чего его вывели на улицу. А синьора Малавантози задумчиво полежала на клумбе четверть минуты и, не ощутив никаких поползновений относительно себя, встала и заплакала, не найдя рядом с собой своей любимой собаки. Собачку ей было жалко, но особенно жалко ей было белое, почти новое платье, а также порванную шляпу.

— Ах, мой мальчик, что тебя ждёт, — рыдала женщина, — кто же тебя похитил?

Она не знала, что всё кончится для пуделя благополучно, хотя он и переживёт несколько неприятных минут.

Буратино скептически осмотрел собаку и даже ткнул дрожащее животное пальцем. После чего спросил:

— Всё прошло нормально?

— Нормально, — отвечал Чеснок, — Серджо был молодцом, успокоил дамочку, даже не пискнула.

— Вы её там случайно не помяли? — озабоченно продолжал Буратино.

— Не-а, — ухмыльнулся Рокко, — хотя я бы такую фифочку немножко помял.

Пудель жалобно тявкнул, пытаясь привлечь к себе внимание, и привлёк на свою шею.

— Молчи, кошка, — сурово произнёс Чеснок, пнув собаку. — Какая же мерзкая.

— Смотрите, чтобы не сбежала, — сказал Буратино. — Фернандо, назначаю тебя ответственным.

— Уж не волнуйтесь, синьор Буратино. У меня не сбежит.

— Это понятно, только ты не поломай ей кости.

А день пошёл своим чередом. И вскоре пришёл Джеронимо и рассказал всё, что знал о Пепе Альваресе и Дино Кальяри. Он подтвердил всё, что говорил Пепе, и даже добавил ещё кое-что:

— А на баркасы и товар Дино взял деньги у Томазо. Об этом на мысе говорят. А ещё говорят, что они с Томазо в равных долях в этом деле.

— Понятно, — произнёс Буратино, — почему Томазо ходил и запугивал Пепе, когда тот пообещал убить Дино.

— Я этого не знал, — удивился Джеронимо.

— Вот и дальше не знай, — произнёс Рокко.

— Ладно, а ещё, парни, — тут Джеронимо сделал долгую паузу, видимо, собираясь с духом. — В общем, вас хотят убить.

— Да иди ты? — притворно удивился Чеснок и усмехнулся. — Какая неприятная новость.

— Ты зря скалишься, я серьёзно, — мрачно произнёс Джеронимо. — В общем, пацаны, вы на меня не обижайтесь, но я больше не смогу вам помогать.

— Во как! — весело воскликнул Чеснок. — А чего? Или у тебя дела какие появились?

— Нет у меня никаких дел. Мне просто посоветовали с вами не ошиваться.

— Кто? — спросил Буратино.

— Неважно, посоветовали и всё.

— Видать, хорошие у тебя советчики, раз ты их так слушаешь.

— Хорошие, — буркнул Джеронимо, — попробуй их не послушай.

— Сами знаете, — отвечал тот, — не зря же вы меня просили всё выяснить.

— Значит, Камбала? — продолжал Рокко.

— Сами знаете, — упрямствовал парень.

— Ну что ж, — произнёс Буратино, — спасибо и на этом.

— И давай, вали отсюда, — добавил Чеснок.

Джеронимо встал, и его кулаки сжались.

— Я, между прочим, рисковал, когда шёл сюда. Меня ведь предупреждали, чтобы я к вам не ходил. А я пошёл, чтобы свои обязательства выполнить.

— Я вижу, ты сильно боишься Томазо? — напрямик спросил Буратино.

— Боюсь, — не побоялся признаться Джеронимо.

— Ладно, не обижайся, — успокоил его Пиноккио. — Рокко просто немножко грубоват, иди. А за нас не волнуйся, мы решим свои проблемы.

— Удачи, — сказал Джеронимо и ушёл.

— Удачи, — зло передразнил его Рокко, — менжовка хренов, баба. А, ну, кто ещё боится? — Рокко осмотрел всех присутствующих. — Ты, Лука?

— Боюсь, — произнёс тот.

— А чего не уходишь?

— Так не меня же мочить будут, — чистосердечно признался Крючок.

— Логично, — согласился Рокко, — а вы, ребята-акробаты? — спросил он у братцев.

— Мы не-а, — ответил старший.

— Точно не боитесь? — не отставал Чеснок.

— Не-а.

— Молодцы, вот молодцы-то, — от души порадовался Рокко, чем немало польстил братьям, которые считали Чеснока очень храбрым человеком. — Ну, а нам с Буратино бояться по чину не положено.

— Это верно, — согласился Буратино, — тем более что пока опасаться нам нечего.

— Ты серьёзно? — Рокко с удивлением взглянул на приятеля. — Как это нечего? Тебе ведь описали этого придурка Дино, он же законченный отморозок.

— Может, и отморозок, — улыбнулся Буратино, — но пока нам бояться его нечего.

— Поясни, — сказал Чеснок.

— Элементарно, Дино Кальяри верный пёс Томазо Рыбака, в этом нет сомнений. Так?

— Ну, — согласился приятель.

— Мы Томазо должны деньги, так?

— Ну, должны.

— А кто убивает курицу, которая несёт золотые яйца?

— Томазо Рыбак. Ему плевать на твои золотые яйца, пусть они даже из алмазов будут. Тем более что он на этом ещё и подзаработает, отобрав половину выручки за контракт у Дино.

— Может быть, может быть, — продолжал Буратино, — только объясни мне тогда один факт. Почему всему городу известно, что Камбала Кальяри собирается нас замочить? Такое впечатление, что он собирается жениться, а не убивать. Не странно ли это?

— Ну, не знаю. Может, где сболтнул лишнего по пьяни.

— Рокко, за такое «лишнее» большой срок получить можно. И Кальяри это знает, — сказал Буратино. — Нет, дружище, это всё спланировано. И я более чем уверен, что все эти слухи дело рук Томазо. Он просто нас хочет напугать, а не убить. И согласно его плану, мы должны сейчас бежать к нему со всех ног и кричать: «Томазо, миленький, родной, защити нас от этого отморозка Дино».

— А мы что, не побежим? — спросил Лука.

— Нет, Лука, не побежим. Мы спокойненько займёмся своими делами, а когда их сделаем, мы займёмся и Томазо, — Буратино сказал это таким тоном, что все поняли, ни о каком примирении с Томазо речи быть не может. — Мы вспомним этому рыбачку наш кофе.

— Ой, страшно, — произнёс Крючок, — аж дух захватывает.

— Обделался уже? — презрительно спросил Рокко.

— Сам ты обделался.

— Если обделался, вали отсюда, — продолжал Чеснок.

— Сам вали, — огрызнулся Лука, — мне и здесь неплохо.

— Тогда не мандражируй, будь мужиком, как Серджо или как Фернандо.

— Я и так мужик, — заявил Крючок, — а то, что мне страшно, так это потому… это потому, что всё необычно. Вот.

— Лука, не обращай внимания на Рокко, — сказал Буратино, — он просто так тебя проверяет. А теперь мы займёмся делами.

— А много у нас дел? — поинтересовался Лука.

— Достаточно. Ты займёшься своим привычным делом, потолкайся в городе, посмотри, послушай, кто что говорит. И выясни побольше об этом Дино. Понял?

— Понял, — кивнул Крючок, — сейчас кофе попью и пойду.

— А мне что делать? — поинтересовался Рокко.

— Рокко, для тебя будет задание сложное и важное.

— Замочить Томазо Рыбака? — предположил Чеснок.

— Нет, намного сложнее.

— Николая?

— Нет. Твоё задание будет носить характер несколько художественный.

— Пугаешь ты меня, — заявил Рокко.

— Костюмчик мне нужен приличный, — улыбнулся Пиноккио.

— Купить? Своровать? — уточнил Чеснок.

— Нет, воровать не надо, а на покупку денег нет. Надо позаимствовать.

— Это как?

— Надо пойти к реальному училищу, выбрать паренька моей комплекции…

— Понял, набить ему морду и отнять костюм, — догадался Рокко.

— Морду никому бить не надо. Надо вежливо попросить молодого человека прийти сюда…

— Точно, здесь мы его без свидетелей долбим и отнимаем костюм.

— Не долбим, а просим у него взаймы на один час. А вот если он не соглашается с твоим приглашением…

— Тогда долбим гада.

— Да прекрати ты меня перебивать, чёрт тебя дери, — разозлился Буратино. — Что за манера такая дурацкая, что за невоспитанность?

— Ладно, ладно, не кипятись, — успокоил дружка Чеснок.

— Будь добр послушать меня до конца.

— Хорошо-хорошо.

— Так вот, если он не захочет идти… — Буратино сделал паузу, ожидая, что Рокко опять что-нибудь вставит, но он только произнёс:

— Я слушаю, слушаю.

— Значит, если не захочет сюда идти, то окажешь на него некоторое психологическое давление. Я повторяю, психологическое. Для чего возьмёшь с собой Серджо. И я вас предупреждаю обоих: без рукоприкладства.

— А если закарячится и ни в какую? Что тогда делать? — спросил Чеснок.

Пиноккио только укоризненно посмотрел на своего приятеля и ничего говорить не стал.

— А мне куда идти? — спросил Фернандо.

— Тебе, старина, никуда ходить не надо. Я же тебе сказал сторожить пуделя.

— Он и так не сбежит, — заверил Фернандо, беря мешок с пуделем и туго скатывая его в рулон. — У меня не сбежит, — продолжал он, обвязывая получившийся рулон бечёвкой. — От меня ещё ни один пудель не сбегал.

— Точно, — ухмыльнулся Рокко, — потому как мёртвые пуделя не бегают.

А пудель жалобно скулил от такого издевательства.

— Фернандо, знаешь что, — начал Буратино. — Собака не только не должна сбежать, но и должна ещё остаться живой и невредимой. Смотри, как бы она у тебя не задохнулась.

— Не-а, — заверил Фернандо, — не задохнётся. Я ей дырку сделаю.

После чего все разошлись по своим делам. Рокко и Серджо направились к реальному училищу и, остановившись невдалеке от входа, стали выбирать жертву.

— Вон он, чисто барин вышагивает, — сказал Серджо, увидев прилично одетого мальчишку.

— Больно толст, — ответил Рокко.

— А вон тот, с книгою сидит, — предложил другую жертву братец.

— Тот, кажись, подойдёт, — пригляделся Чеснок. — Пойдём-ка погутарим.

Они подошли к мальчишке, который читал книгу, сидя на лавочке. Бандиты постояли рядом, и Рокко даже заглянул в книгу пацану. А пацан был так увлечён чтением, что не обращал на них никакого внимания. Рокко успел тем временем скрупулёзно рассмотреть костюм читателя, и, удовлетворившись осмотром, произнёс:

— Почему не на уроке?

Мальчишка оторвался от чтения и удивленно уставился на него.

— Ну, что молчишь, язык проглотил, что ли? — продолжал наезд Чеснок.

— Вы мне? — продолжал удивляться пацан.

— А кому ещё, лавке, что ли?

— Я не на уроке, потому что я уже получил зачёт по этому предмету, и учитель освободил меня от занятий до конца семестра, — вежливо и чётко отвечал мальчишка.

— Отличник, что ли? — осведомился Рокко, нехорошо улыбаясь, не любил он отличников.

— Во всяком случае, пытаюсь окончить курс с грамотой, — не без гордости ответил парень.

— С грамотой, говоришь? — злорадно потёр руки Чеснок. — С грамотой это хорошо. А в морду хочешь?

— Извините, не хочу, — признался отличник. — Не хочу, конечно, да и повода я вам, по-моему, не давал.

— Повода он не давал, видите ли, — передразнил его Чеснок. — Ишь умный какой. А что читаешь?

— Я читаю «Историю средних веков», сочинение Оскара Йерега, профессора. С двести шестнадцатью гравюрами в тексте, с пятнадцатью приложениями, отпечатанными чёрной и цветной красками, и шестью особыми картами и приложениями. Издания Маркса в четырёх томах. Том второй, — произнёс мальчик без запинки, глядя прямо на Чеснока.

— Фу, аж голова закружилась от всех твоих гравюр и приложений. А говоришь, повода не давал. Вот тебе и повод.

— Извините, я не понял.

— А то, что этот твой Оскар, может быть, мой научный оппонент. Чем не повод набить тебе морду?

— А вы тоже учёный? — спросил парень.

— В известном смысле. А книжка-то хоть интересная? — спросил Чеснок.

— Мне нравится, но кое с чем я не согласен, — вяло промямлил отличник.

— А картинки в ней есть?

— Конечно, я же вам сказал, в книге двести шестнадцать гравюр.

— Двести шестнадцать? — переспросил Чеснок. — А бабы голые есть?

— Бабы голые? — удивился мальчик. — Вы имеете в виду изображения обнажённых женщин?

— Ну, голых баб имею в виду.

— Нет, признаться, нету. Понимаете ли, здесь в основном старинные гравюры, создавались они во времена становления католицизма в Западной Европе. А в те времена обнажённая фигура не поощрялась церковью. Работы с обнажённой натурой появились гораздо пожне, во времена Возрождения в Италии, а потом и в Голландии.

— Какой ты умный, — скривился Чеснок, — аж врезать тебе охота.

— За что? — искренне удивился мальчишка.

— Было бы за что, совсем убил бы, — ответил Рокко, — и ты, это… Давай-ка собирайся, пойдёшь с нами.

— Куда?

— Куда надо.

— Но почему?

— Ещё один вопрос, и вот этот парень, — Чеснок кивнул в сторону Серджо, — так врежет тебе по почке, что запрыгаешь.

— По почке? — испуганно спросил паренёк, прижимая книгу к себе, как бы пытаясь защитить свои внутренности от мрачного молчаливого верзилы.

— По почке, по почке, — заверил его Чеснок. — Так что давай, собирай свои манатки и пошли. И не вибрируй ради Бога, если будешь хорошо себя вести, то в пять часов вечера отпустим. Усёк?

— Я, конечно, усёк. Тем не менее, мне не ясна цель моего похищения, — произнёс мальчик. — Вы что, собираетесь требовать за меня деньги?

— Серджо, — призывно сказал Чеснок.

И Серджо, не говоря ни слова, бухнул здоровенным кулаком в костлявую спину мальчишки.

— Ой, — только и произнёс тот.

— Вот тебе и «ой», — передразнил его Чеснок. — А могли бы договориться и без этого, если бы ты не задавал лишних вопросов. Короче, бери портфель, книжку свою дурацкую и пошли.

— А… — хотел было спросить мальчишка.

— Ещё один вопрос — ещё один удар, — вывел формулу Чеснок. — Прежде чем спросить, подумай.

— Вы прямо как наш профессор, — грустно сказал мальчишка, пряча книгу в портфель, — Он тоже говорит: «Прежде чем спросить, подумай, что ты хочешь узнать».

— Умный у вас профессор, — сказал Рокко и повёл мальчишку к морю.

Выбор напольных часов оказался делом непростым. Часы были самые разнообразные. И единственное, что их объединяло, это баснословная цена.

— Мамочки, — произнёс Буратино, изучая ценники. — Это что же они у вас такие дорогие?

— Потому что это произведение искусства, — отвечал продавец, не глядя на мальчишку и пытаясь поймать муху.

— А-а, — сказал Буратино, понимающе. — А подешевле у вас искусства нету?

— Не держим. Возможно, будут, но в следующем месяце, — ответил продавец. Он опять приготовился поймать муху. И, честно говоря, мальчик с длинным носом отвлекал его от этой охоты. — Если хотите, купите часы с кукушкой, они дешёвые. Есть особенный экземпляр.

— Это какой же? — полюбопытствовал Буратино.

— Вместо кукушки из окошка появляется дама с формами, очень популярная модель в этом сезоне.

— Извините, а с какими формами появляется дама? — не понял Буратино.

— Естественно, с обнаженными, — ответил продавец и аж вздохнул от такой непонятливости.

— Любопытно, — сказал Буратино, — а что же она при этом произносит? Тоже «ку-ку», как и кукушка?

— Тоже «Ку-ку», — отвечал продавец, делая быстрое движение, пытаясь схватить муху. И опять не схватил её, от чего разозлился. — Тоже «ку-ку», чёрт вас дери. Будете смотреть у дамы формы?

— Нет. Мне нужны вот эти, — мальчишка указал на серьёзный, огромный хронометр, явно смахивающий на гроб.

— Два цехина, — заявил продавец, предполагая, что на этом разговор будет исчерпан, но он ошибся.

— Дам полтора, — заявил Буратино.

— Мы здесь не торгуемся, — отвечал продавец, удивлённо поглядев на пацана.

— Вот и отлично, — сказал Буратино, выкладывая деньги на прилавок.

— Ладно, исключительно из уважения к вам, уступлю тридцать сольдо.

— По рукам, — согласился Пиноккио, — но доставка ваша.

Когда он вышел, продавец внимательно изучил монеты, оставленные парнем, а также адрес, куда надо было доставить товар. Прочитав фамилию адресата и удивившись, он произнёс:

— Ну, надо же!

И опять принялся ловить назойливую, ленивую осеннюю муху. А Буратино поспешил в берлогу, где его поджидали приятели с пойманным «костюмом». Он переоделся в одежду умного мальчишки, пытаясь успокоить того:

— Да не волнуйтесь вы так, — говорил Пиноккио. — Я верну вам вашу одежду.

— Да, вернёте — хныкал мальчишка, — а сейчас я что одену?

— Оденьте мою, — предложил Буратино.

— Вашу? — умник брезгливо покосился на знаменитые штаны, лежащие грязной кучей. — Нет, уж лучше я в исподнем.

— Какой вы, право, франт, — ухмыльнулся Буратино и пошёл по своим делам.

Вскоре он остановился у того самого дома, где проживала Анжелика Малавантози. Наш герой огляделся как следует и со словами «кареглазка будет нашей» шагнул за калитку. Буратино несколько раз позвонил в дверь, прежде чем её открыла толстая прислуга.

— Добрый день, сударыня, — вежливо поздоровался Пиноккио, — а могу ли я видеть синьору Малавантози?

— По какому поводу? — спросила прислуга.

— По поводу собаки. Меня зовут Джеппетто.

— А-а, — сказала прислуга, — входите, синьор Джеппетто. Сейчас доложу синьоре, а то убивается всё утро. Через минуту служанка пригласила его в покои: — Входите, вас ждут.

«Ишь, какая она ласковая, — подумал Буратино о прислуге, — а если б я был в своих штанах, она бы со мной так не разговаривала». Он вошёл и оказался в комнате с заплаканной прекрасной дамой.

— Добрый день, сударыня. Меня зовут Пиноккио Джеппетто. Я скорблю вместе с вами.

— Ах, милый мой юноша, милый Пиноккио. Если бы вы знали, кем был для меня мой Рексик. Что это было за милое существо.

— Как я вас понимаю, — сказал Буратино и сострадательно всплеснул руками, — какой это был удар для вас. Как вы это вынесли?

— Ах, как я это вынесла, — слёзы сверкнули в её прекрасных глазах. — Как тяжело мне терять такое милое, ласковое, преданное, безобидное и весёлое существо. Я даже не знаю, как переживу эту потерю. А платье! — тут женщина не выдержала и заплакала. — Это было одно из лучших моих платьев. Боже, чем я прогневила тебя? — вопрошала Анжелика вслух, а про себя задавала Господу ещё один вопрос: — «Неужели это мне наказание за тех двух молодых лейтенантов флота? Мне кажется, Господи, что это чересчур. В конце концов, или собачка, или платье, а не две вещи сразу. Да ещё и шляпу порвали. Ты несправедлив ко мне, Боже».

— Сударыня, не стоит плакать, — произнёс Пиноккио, понимая, что если он не возьмёт инициативу в свои руки, то будет созерцать эти женские всхлипывания до вечера.

— Ах, вы не понимаете, — ответила синьора редакторша, — насколько дорог был мне мой пёсик.

— Тем не менее, мне кажется, сударыня, что вы рано его хороните, — вкрадчиво сказал Буратино.

— Рано? — удивилась женщина, переставая рыдать.

— Рано.

— Синьор, а вы, собственно, кто такой? — спросила вдруг она. — Что вам угодно? Как вы сюда попали?

— Не пугайтесь, о, прекрасная из синьор. Я ваш верный и давний поклонник, меня зовут Пиноккио Джеппетто, — при этом Пиноккио Джеппетто тяжело вздохнул, — я часто вас вижу.

— Да? — спросила синьора Анжелика. — А я вас вижу, признаться в первый раз.

— Я стараюсь не попадаться вам на глаза, я обычно наблюдаю за вами издали, — произнёс Буратино и снова вздохнул, — и только эти печальные события, это страшное горе, обрушившееся на вас, придали мне духа и смелости. И только потому я здесь, что могу вам помочь.

— Помочь? — в глазах красавицы мелькнул интерес, каждой женщине приятно иметь тайного воздыхателя. — Вряд ли я смогу вас чем-нибудь отблагодарить, ведь денег вы не возьмёте.

— За кого вы меня принимаете, конечно, я не возьму денег. Я помогу вам абсолютно бескорыстно и честно. Я найду вам вашу собачку.

Эти слова, надо признаться, а особенно тяжёлые вздохи мальчика, тронули нежные струны души красавицы и она произнесла:

— Ах, подойдите, сударь. И можете просить меня о любой награде, — со страстью произнесла женщина, придирчиво разглядывая нашего героя. Оглядев его, она сделала для себя заключение: «Совсем юн, не умён, но влюблён и по-рыцарски пылок. Кажется, я давно разбила ему сердце».

Женщины, знающие, что значит разбивать сердца мужчины, поймут её. Очень им приятно, этим девушкам, быть роковыми дамами, бьющими эти идиотские сердца налево и направо. И желательно, чтобы этот приятный процесс происходил без неприятных последствий и глупых эксцессов, которые иногда случаются с роковыми женщинами. Три года назад один такой случай уже произошёл с синьорой Анжеликой. Один прыщавый студент, волочившийся за нею в течение трёх дней, получил полный отказ в виду наличия артиллерийского капитана. Студент напился в дым, написал прощальное письмо, в котором обвинил синьору Анжелику в своей смерти, после чего выбросился в окно. Хорошо, что окно находилось на первом этаже, а то бы он убился насмерть. А так он только сломал ключицу и выбил себе два передних зуба. Причём, обратите внимание, нижних, что говорит о нём как о полном неудачнике. А на следующий день, раздосадованный своими неудачами, он сбежал из больницы и с приятелем пришёл в дом, где синьора Анжелика снимала меблированную комнату, и расписал ей всю дверь всякими гадостями. Причём надписи были такие противные, что самой приличной была: «Капитан-артиллерист — вонючка». Об остальных словесах на двери синьора Анжелика старалась даже не вспоминать. Хотя соседи по дому ещё долго восхищались студенческой изобретательностью и заковыренностью выражений.

Но всё это было в прошлом. А сейчас синьор Малавантози глядела на щуплую фигуру мальчика и говорила:

— Найдите мне моего Рексика, синьор Джеппетто. Я вас умоляю. Кстати, а как вы его найдёте?

— Дело в том, сударыня, — начал Буратино, — что я уже целый год являюсь председателем молодежного центра Гуманности и Христианства.

— Ах, как это хорошо, какой вы славный. А кто ещё входит в этот ваш центр, может, я знаю?

— Вряд ли, сударыня, туда входят ещё дети, добрейшие и милейшие существа, которые очень любят животных.

— И всё-таки, может быть, хоть одно имя? Я знаю многих детей всех приличных родителей города.

— Рокко Калабьери, например. Он мой ближайший помощник, очень воспитанный молодой человек. Лука Крючок, очень любознательный, он может выяснить всё, что угодно. Два спортсмена-брата, Серджо и Фернандо, ну, очень сильные ребята. А также многие другие члены нашего молодёжного центра.

— Да, я никого не знаю из них. Я бы запомнила такую фамилию, как Крючок. Надеюсь, все они из приличных семей?

— Конечно, сударыня. Может быть, не все богаты, но все из очень приличных семей. И вот один из наших отделов борется с бесчеловечным обращением с животными, — продолжал Пиноккио. — Мы фиксируем случаи, причём все случаи, когда люди плохо обращаются с братьями нашими меньшими. Например, мы протестуем против жестоких экспериментов над мышками, которые проводят живодёры-вивисекторы в научных целях.

— Какие вы мужественные, это так подло мучить беззащитных крысок.

— Да, подло, Тем более что эти самые крыски ни в чём не виноваты. А если уж вам, господа-экспериментаторы, не терпится открыть какое-нибудь полезное лекарство, экспериментируйте на бродягах или пьяницах. Это наша позиция.

— Ах, какие благородные у вас цели и мысли, — произнесла синьора Анжелика, — но как вы найдёте мою собачку?

— Синьора, — начал Буратино после долгой паузы, явно нагнетая обстановку, — надеюсь ваше мужество соразмерно вашей красоте. Поэтому выслушайте меня до конца. Вы готовы?

— Да, говорите.

— Около полугода назад в нашем городе появилась банда, кровавая, беспощадно-людоедская банда похитителей животных. На данный момент в их кровавые лапы попалось двадцать шесть кошек, семнадцать собак и один попугай. Все они мертвы, синьора.

— Какой ужас! — воскликнула красавица. — Неужто все? Но зачем им это нужно? Почему они убивают несчастных животных?

— Деньги, сударыня, очень большие деньги. Вот вам ответ, — сказал Буратино и подумал: «Вот это я ляпнул».

— Деньги? — удивилась редакторша. — Каким образом?

Буратино понял, что надо выкручиваться. Он несколько секунд думал и, наконец, произнёс:

— Они обдирают с них шкуры, сударыня. Делают из них варежки и шапки и продают. Мне очень неприятно вам об этом говорить, но именно такая участь ждёт вашего Рексика.

— Варежки? Из Рексика? — спросила редакторша, и слёзы опять брызнули из её прекрасных глаз. — Ах, моя бедная собачка. Но кому? Кому эти изверги продают меховые изделия, ведь зимы у нас не очень суровые?

«Чёрт бы тебя побрал, такую сообразительную», — подумал Пиноккио и ответил:

— Синьора, наш город хоть и маленький, но портовый, если вы изволили заметить, — начал Буратино, мучительно пытаясь увязать варежки из Рексика с географическим расположением города. — Так вот, — он на секунду замялся, не зная, что сказать дальше, но тут нашего героя осенило, — так вот, мы живем во времена географических открытий и даже, не побоюсь этого слова, освоения полярных широт. А там, сударыня, страшные холода. Поэтому Беллинсгаузен, Амундсен, Лаптевы и Семён Дежнёв остро нуждаются в меховых вещах. «Господи, что я несу?». Вот и появилась эта криминальная профессия. «Какая дурь». Скорняк убийца пуделей. И появилась в угоду времени и прогрессу.

— Какая гадость этот ваш прогресс, — произнесла дама. — А ваши Лаптевы и Амундсены просто подлецы, если носят варежки из пуделей.

— Согласен, подпишусь под каждым вашим словом.

— А неужели эти исследователи частые гости в нашем порту?

— Частые? — Буратино поднял бровь. — Сударыня, уверяю вас, они едут на север целыми толпами. Порядочному пароходу в нашем порту иной раз пришвартоваться негде, кругом одни исследователи севера на своих ледоколах. Каждую неделю из нашего порта отправляется до десятка кораблей на северный полюс, где бродят белые медведи, тюлени, якуты и прочие пингвины. И к нашему большому сожалению, этим мужественным первопроходцам нужны тёплые варежки, иначе смерть.

— Да, но при чём здесь мой Рексик? Почему он должен платить своей жизнью за какой-то ваш прогресс? Ни мне, ни Рексику и задаром был не нужен этот Север с тамошними пингвинами вместе, — дама опять зарыдала.

— Сударыня, я не могу спасти всех животных, это не в моих силах. Но ради вашего Рексика я пойду даже… — голос Пиноккио дрогнул, — даже на смерть. Ради вас, ради ваших прекрасных глаз, только чтобы они не знали больше слёз. Я скрещу шпагу со всеми скорняцкими ножами нашего города. Я либо освобожу бедняжку Рексика, либо умру со скорняцким ножом в груди и вашим именем на устах.

— Ах, как это благородно! — вскричала дама. — Прямо как в романе, какое чистое сердце бьётся в груди такого молодого человека.

С этими словами она вскочила из кресла, подбежала к Пиноккио, и крупный бюст женщины коснулся щеки мальчика, её нежные руки обвили его шею, и он чуть не потерял сознание от удовольствия, почувствовав благоухание её тела и запах её духов.

— Найдите, найдите моего Рексика, мой юный герой, — шептала красавица, — и можете рассчитывать на самую немыслимую награду, которую может дать дама своему герою.

— И даже на поцелуй ваших прекрасных губ? — спросил Пиноккио со сладострастным придыханием.

Синьора Анжелика немного отстранилась, чтобы пристально и даже с укоризной посмотреть на него. После чего произнесла:

— Вы чересчур скромны, мой юный герой. Ваш будущий подвиг достоин более щедрого вознаграждения.

— Ах, как вы прекрасны, — произнёс Пиноккио, переживая бурю в душе. — Клянусь вам, я освобожу всех пуделей нашего города или умру, — тут он умолк и опустил голову.

— Что с вами, Пиноккио? — спросила синьора Анжелика.

— Я думаю, как спасти вашего пуделя. И вижу, что сделать это будет непросто, — отвечал наш герой. — Настолько непросто, что мне придётся просить вас об одной услуге.

— Вам будут нужны деньги? — сразу догадалась Анжелика, и острая холодная иголочка кольнула её сердце.

— Деньги? Нет, зачем мне деньги, я не нищий.

— А что же? — удивилась красавица.

— Нужно, чтобы ваш муж опубликовал одну статью, которая развяжет мне и моему другу, полицейскому офицеру, руки для борьбы с пуделеубийцами.

— Ах, какая безделица, — успокоено вздохнула синьора Малавантози. — Конечно, он опубликует всё, что надо.

— Извините сударыня, но вот в этом я не уверен, — возразил Буратино. — Конечно, трудно отказать такой красавице, как вы, но, насколько я знаю, синьор редактор очень принципиальный человек, у которого с моим другом Стакани отношения не складываются.

— Как интересно, а не тот ли это околоточный, который задержал моего суженого в борделе с репортёром Понто, когда они делали обличительный материал о наших публичных девицах?

— Именно тот, — кивнул Пиноккио, — поэтому я и боюсь, что синьор редактор не пропустит нужной статьи, даже если его будете просить об этом вы.

— Не пропустит? — спросила синьора Анжелика и улыбнулась. — Вы меня недооцениваете, юноша. Если надо, он напечатает статью, в которой будет написано, что он подлец. Если, конечно, я его об этом попрошу.

— Я бы тоже не смог отказать такой женщине, — произнёс Пиноккио.

— Не волнуйтесь об этом, мой герой. Мой лысый котик у меня вот здесь, — красавица сжала свой прелестный кулачок. — И когда речь идёт о моей собачке, пусть этот плешивый, жирный осёл только посмеет не напечатать.

Всё это было сказано с таким жаром, с такой уверенностью, что Буратино понял: статья — дело почти решённое.

— Тогда не буду больше вас задерживать, — произнёс он, — и докучать вам. Я иду спасать вашего Рексика. А статью редактор пусть возьмёт у Понто, я с ним об этом договорюсь. И последняя просьба, — сказал Буратино, немного конфузясь.

— Какая же? — красавица широко открыла глаза.

— Вы позволите поцеловать мне вашу руку?

— Это аванс моему рыцарю, — отвечала, протягивая руку для поцелуя.

И Буратино поспешил к Стакани. Он бежал по улице в чужом костюмчике и видел, как глядят на него люди.

— У меня всё получилось, — шептал мальчишка, улыбаясь, — кареглазка будет нашей. А может, даст Бог, и синьора редакторша. Ах, как же она хороша. Так и укусил бы за что-нибудь мягкое.

Тая от предчувствий и приятных мечтаний, он влетел в кабинет околоточного, где тот отчитывал двоих полицейских. Стакани удивлённо посмотрел на парня, которого до сих пор в таком костюме не видел, перестал отчитывать подчинённых и спросил:

— Чем обязан, сударь?

— Радостные вести, — произнёс Буратино.

— Вы оба, — скомандовал Стакани, — кру-у-гом! Шагом ма-арш! — и когда подчинённые вышли, офицер устало уселся в кресло, закурил и вопросительно уставился на пацана: — Ну, излагай.

— Часы куплены, посланы полицмейстеру анонимом, улики завтра будут, статья в газете обеспечена.

— Врёшь? — не поверил Стакани.

— Обеспечена-обеспечена, — уверял его Пиноккио.

— Я про часы, — уточнил околоточный.

— Не волнуйтесь, с часами всё в порядке.

— Украл, что ли? — всё равно не верил Стакани.

— Вот чек из магазина, оплачены вместе с доставкой. Идите и хоть сейчас получайте.

Его благородие недоверчиво повертел чек в руках и восхищённо мотнул головой:

— Ну, ты мастер.

— Часы — заслуга небольшая, — не без гордости заявил Буратино. — А вот со статьёй пришлось повозиться. Очень уж нудные люди эти журналисты. К ним, как и ко всем творческим личностям, нужен индивидуальный подход. Кому пришлось денег пообещать, а кому пообещал, что ногу сломаю. В общем, напарился с ними.

— Ты знаешь, Джеппетто, — произнёс офицер, — я в тебя начинаю верить. Вот сижу, гляжу на тебя и верю, как дурак. Вон ты весь какой ловкий да прыткий. И костюмчик у тебя новый, прямо картинка, и чек на часы, и статья, и улики. Мне бы радоваться, а меня что-то страх берёт. Потому что не знаю, чем вся эта твоя ловкость кончится.

— Всё будет хорошо, — улыбнулся Буратино.

— Молю Бога, — не улыбался Стакани.

— Да бросьте. Вот завтра начнём операцию, и вы во всём убедитесь. И начальство будет довольно, и отклики в прессе будут такие, что зачитаетесь.

— Молю Бога, — опять произнёс Стакани.

— Готовьтесь, — сказал Буратино и вышел.

Теперь он побежал в берлогу, так как ему нужно было срочно готовить улики. И сделать ещё массу нужных и неотложных дел, которые за него всё равно никто сделать не может.

Пиноккио вернул костюм мальчишке и облачился в свою рванину. После чего умник был вознаграждён одним сольдо и выпущен на свободу.

— Рокко, — начал Буратино, налегая на остатки еды, которые ему оставили друзья, — у вас с Серджо ночью будет работа.

— Мы готовы, — отвечал Рокко, — что надо сделать?

— Кофе у нас ещё остался? — спросил Буратино.

— Остался. Лука, свари чашечку для Буратино, — распорядился Чеснок.

— Не надо. Сколько кофе осталось немолотого?

— Полмешка, — Лука показал небольшой мешочек, до половины наполненный пахучими зёрнами.

— Заберёшь этот кофе, — сказал Буратино, обращаясь к Чесноку, — и рассыплешь его по тем дворам, глее живут самые авторитетные и богатые цыгане.

— Понятно.

— Особенно важно бросить пару горстей во двор Николая.

— Зачем же рассыпать такой кофе? — удивился Лука.

— Затем, — тихо сказал Буратино, — чтобы завтра одним махом избавиться от Николая и его самых близких помощников.

Рокко молча кивнул и забрал у Крючка кофе.

Ночью, нагрузив Серджо остатками кофе, Рокко и Серджо бродили под холодным ветром в цыганском районе и, несмотря на лай здоровенных цыганских псов, разбрасывали остатки кофе по дворам. Причём Чеснок приговаривал:

— Уж не знаю, выйдет ли у Буратино то, что он задумал, но вот то, что кофе обратно не соберём — это уж точно.

Серджо дипломатично молчал, натыкаясь в темноте то на колодец, то на забор.

— И кофе ведь не дрянь, хороший ведь кофе, — приговаривал Рокко, доставая новую порцию зерён и швыряя их в беснующегося от злобы цепного пса за забором. — На, хоть ты пожри, а то ведь задохнёшься от злости.

Таким образом, в эту ночь Буратино обеспечил синьора Стакани уликами, которые были в изобилии рассыпаны по дворам наиболее влиятельных цыган. А утром Буратино встал рано и растолкал Луку.

— Лука, давай лети к репортёру Понто, — он назвал ему адрес. — Скажи, что операция начнётся сегодня, пусть бежит в околоток.

— Ладно, — сказал Крючок, продирая глаза, — сейчас, только пожру.

— Некогда, старина, сегодня важный день. Если пройдёт гладко, ужинать будем как короли.

Через час после этого сторонний наблюдатель мог наблюдать необыкновенную активность полиции в районе околотка, которым руководил Стакани. Сам Стакани был хмур, хотя хмуриться оснований не было, так как всё шло просто блестяще. Из полицейского управления была прислана ему в помощь группа поддержки в виде десяти полицейских и двух следователей, причём одним из них был знаменитый сыщик Подлески. Всё это было следствием больших громоподобных часов, которые вчера Стакани отвёз своему начальнику, чем заслужил немалое расположение и поддержку руководителя. Но что-то настораживало синьора околоточного. «Зря, зря я иду на поводу у этого мальчишки, не к добру это, — думал Стакани, усаживаясь в бричку, — уж больно большой у него размах, слишком уж велик масштаб его деятельности. Не дай Бог что случится, ох, как плохо тогда всё обернётся. Его-то ищи-свищи, а я вот он».

Околоточный мучился в душевном томлении и нерешительности. Он даже один раз хотел отменить операцию, но тут появился репортёр Понто, и Стакани сказал себе:

— Всё, назад дороги нет, иначе разгромная статья в газете гарантирована.

Он с грустью посмотрел на газетного прощельгу и в печальном расположении духа махнул подчинённым рукой и скомандовал:

— Вперёд.

Младшие полицейские чины двинулись в цыганский квартал. Как мы уже заметили выше, операция цыган, своровавших кофе, разительно отличалась от задержания некоего Джузеппе Фальконе. Неизвестно, что так благотворно повлияло на развитие операции, то ли два подтянутых следователя из управления, то ли присутствие прессы, но факт налицо. А следователи ходили по дворам, и там, где было нужно, находили кофейные зёрна. Как правило, этого было достаточно для задержания хозяина дома. Удивлённого цыгана выводили на улицу и спрашивали:

— А ответь-ка нам, милейший, откуда у тебя во дворе вот это? — и следователь протягивал под нос ни в чём неповинного человека кофейные зёрнышки.

— И знать не знаю, — чистосердечно признавался цыган. — Я даже не знаю, что это такое.

— Не знаешь? — неласково улыбались следователи. — А, ну, взгляни под ноги, вон ещё одно такое, а вон ещё.

— Да не знаю я, — отвечал подозреваемый, с удивлением глядя на эти коричневые штучки, что валялись по всему двору, — может, птица какая принесла?

— Птица? — продолжали улыбаться следователи. — А знает ли эта птица, что статья двести шесть, параграф три, предусматривает за подобные приносы десять лет каторжных работ?

— Ох, что же такое творится? — начинала страдать цыганка, увешенная малолетними детьми. — Ой, не виноват он. Ой, наговор это.

— Так не знаю я, — продолжал твердить цыган. — Душой отца клянусь, что не знаю, откуда взялось тут это.

Другие цыгане бегали по дворам, искали зёрна. Когда находили их, собирали и пытались выбросить. Но Стакани и его подчинённые не дремали. Всех таких выбрасывателей тут же заковали в наручники, обвиняли в попытке сокрытия улик, а также в противлении процедуре дознания и отправляли куда следует. Над цыганским кварталом, в общем, стоял рёв и вой, женщины и дети цыплялись за своих удивлённых и напуганных отцов и мужей, которых уводили полицейские. А следователи методично переворачивали в хатах имущество и скарб задержанных. Бедные, напуганные люди бежали к своему старшине Николаю, ища у него поддержки и защиты. Но ни того, ни другого не находили, а, напротив даже, теряли последнюю надежду, видя, как полицейские сажают старика и его сыновей в бричку. Вся операция продолжалась два часа. И в окончании этого времени унылая процессия из двадцати полицейских, полутора десятков задержанных и трёх десятков воющих женщин и детей двинулась к околотку.

— Что думаете по делу? — спросил Стакани у уставших и всклоченных следователей, приглашая их к себе в бричку.

— Дело дрянь, — покуривая папироску, отвечал следователь Подлески, — улики только косвенные, судья не примет их к рассмотрению. Но, думаю, что прокурор всё-таки выпишет постановления для ареста всех задержанных. Ну а там… — тут Подлески махнул рукой.

— И что там? — спросил Стакани.

— А там ежедневная и нудная работа с подследственными, главное в которой, чтобы хоть один из задержанных дал показания. Ну а дальше показания начнут расти как снежный ком.

— А как же так сделать, чтобы они начали давать показания? — не успокаивался околоточный.

— Это дело техники, — смеялся следователь. — Да не волнуйтесь вы так, Стакани, всё будет нормально. Мы не новички, посадим их, но с вас большой магарыч.

— О чём речь, господа, — теплел Стакани от такой уверенности мастеров сыска, нравились ему следователи, хорошие были ребята. И вообще, у околоточного появилось настроение, несмотря на то, что шнырявший повсюду Понто постоянно что-то записывал в свой блокнот.

— Но успокаиваться рано, — продолжал Подлески, — работы в этом деле будет непочатый край.

— Я работы не боюсь, — заверил их Стакани, — поэтому предлагаю, господа, съездить к Буже, у него изумительный петух в вине.

— А что же, — согласились следователи, — давайте отобедаем. Суп из морских гребешков у него неплох. Вы угощаете, Стакани?

— Какой разговор, господа.

И следователи, и полицейский офицер поехали к известнейшему повару. Они ехали и даже не обратили внимания на двух пацанов, что смотрели на скорбную процессию.

— Неужто наших рук дело? — удивлялся Чеснок.

— Наших, — не без гордости отвечал Буратино, самодовольно улыбаясь.

— Ну и крутые же мы, — как-то невесело сказал Рокко.

— То ли ещё будет, — заверил его приятель, хищно щурясь. — Они все у нас попрыгают козлами.

— Да, попрыгают, — согласился Чеснок, — только…

— Что только? — настороженно спросил Пиноккио.

— Только что-то жалко мне этих цыган, — произнёс Чеснок, и его смуглые от летнего загара щёки потемнели. Ему было немного стыдно от таких чувств.

— Чего? — спросил Пиноккио и уставился на приятеля, он даже опешил от такого проявления жалости. — Жалко? А на бабки нас кидать им можно?

— Да понятно, — отбивался Чеснок, — но…

— А топать нас лошадями?

— Да я не спорю…

— А нанимать душегубов на нашу душу?

— Да я ничего не говорю, — бубнил Рокко.

— А чурмалаком кто тебя обзывал?

— Ну да, это, конечно, свинство, но детишек мне всё равно жалко, вон как убиваются.

— А детишек в тюрьму мы сажать не собираемся, — холодно сказал Буратино.

— А чего ты так надулся? — спросил Рокко, чувствуя холодность приятеля.

— Потому что ты раскис. А дел у нас ещё столько, что лопатой не перелопатить.

— Ничего я не раскис. И если есть дела, давай их делать. Пошли.

— Ишь, деловой какой, — пробурчал Буратино, — даже не даст полюбоваться плодами своей собственной работы.

— Нечем здесь любоваться.

— А вид поверженного врага тебя не тешит?

— Нет, я пожрал бы чего-нибудь лучше, — отвечал Чеснок.

— Ну, пошли, пожрём, — согласился Буратино.

Так и пировали каждый в своём кругу, каждый в своём месте: Буратино и Стакани. И у каждого были свои мысли.

— Лука, а до которого часа работает керосиновая лавка? — спросил Пиноккио.

— До семи, а мы что, керосинку купим? Давно пора, а то надоело на костре готовить.

— Нет, старина, керосинку мы покупать не будем, а вот керосину пару бутылок приобретём.

— А зачем? — удивился Крючок.

— За надом, — ответил за Пиноккио Чеснок и сам тут же спросил: — А, правда, Буратино, зачем?

— Забыл уже? — отвечал Пиноккио вопросом.

Рокко отвёл глаза, и Буратино понял, что его приятель всё помнит.

— Давай, Лука, найди пару бутылок пустых и слетай за керосином. А мы пока есть приготовим.

— Хорошо, — отвечал Крючок.

Он ушёл, и братцы принялись собирать дрова для костра, а Чеснок спросил у Буратино:

— Ты думаешь, это нужно?

— Думаю, да. Понимаешь, Рокко, врага нужно смять, сломать, раздавить, растереть в пыль, чтобы он никогда больше не смог тебе противостоять.

— Для этого нужно сжечь дом Николая?

— Ну, если и не дом, то сарай с конюшней наверняка.

— А кто будет жечь?

— Если не ты, то я. Больше некому. Нас ведь, по сути, только двое. Если ты не можешь этого сделать, то это сделаю я, — твёрдо произнёс Буратино.

— Я могу, только неохота, жалко мне этих людей, мы и так им жизнь подпортили сильно, — говорил Чеснок, хмурясь.

— А кто это начал, мы, что ли?

— Не продолжай, я всё знаю — вынужденная необходимость.

— Именно.

— Ладно, я всё сделаю, — сказал Рокко, — ты голова, я руки.

Он не произнёс больше за вечер ничего и ушёл в ночь, взяв две бутылки керосина и Серджо.

Утро следующего дня было холодным и ветреным. Пиноккио и Рокко стояли на холме, дрожа от пронизывающего ветра, и глядели на цыганский квартал. Там суетились люди, пожарные и полицейские.

— Говоришь, сгорел сарайчик? — саркастически спросил Пиноккио у своего приятеля и усмехнулся.

Рокко промолчал, он был перепачкан и хмур, ему не хотелось разговаривать.

— Можешь и не отвечать, я и сам всё прекрасно вижу, — продолжал Буратино, глядя вниз.

А ветер приносил запах гари и клочья сырого тяжелого дыма.

— Трупы есть? — опять спросил Буратино после паузы.

— Пока неизвестно, четырёх в больницу увезли, один обгорел сильно, — отвечал Чеснок зло.

— Рокко, не надо эмоций, ради Бога. Я не виноват, что вы спалили половину района. Я просил всего-навсего сжечь конюшню и сарай. Я не просил поджигать девять домов.

— Кто же знал, что они так займутся, ночь ветреная была, — оправдывался Рокко. — А я разве тебе не говорил, что этого не нужно делать, но ты умеешь стоять на своём, — продолжал злиться Чеснок.

— Давай без истерик, дружище. Давай не будем рыдать по невинно убиенным, которых ещё не убили и которых ты ещё недавно собирался перестрелять по одному.

— То перестрелять, а то спалить. Две большие разницы. Тем более про детей речи не было.

— Экий ты щепетильный, — усмехнулся Буратино, — а вот Николай щепетильностью не страдает. Отвалил деньжат и ждёт, пока нам хребты переломают.

— Так Николая и надо было мочить, а не всех цыган огульно. А то весь квартал к дьяволу спалили.

— Может, избирательный метод и более гуманный, — продолжал улыбаться Буратино, — зато тотальный более эффективный.

— Ни черта я не понимаю из твоей тарабарщины, вечно ты из себя умника строишь.

— Не злись, Рокко, не хватало, чтобы мы с тобой поссорились из-за этой ерунды. Это первое, а второе — я рад, что так получилось.

— Ты серьёзно? — спросил Чеснок. — Неужели тебе их не жалко?

— Не-а, а кто они мне?

— Люди.

— Люди, — Буратино презрительно сплюнул, — никакие они не люди, всего-навсего эфемерные субъективные аксессуары моего существования.

— Чего? — не понял Чеснок.

— Унылые декорации спектакля под названием «Я — Пиноккио Джеппетто». Причём декорации только первого акта, к тому же не лучшие декорации.

— Кажись, у тебя температура? — обеспокоенно произнёс Рокко. — Ветер вон какой ледяной.

— Гляди, как они ползают по могильникам своих домов, эти жалкие грязные существа. Рыдают, копошатся, словно черви, надеясь найти в углях то, что не сгорело, вернее, то, что не удалось сжечь мне. Эти люди даже и подумать не могут о том, что это не просто несчастье, а мой гнев, — всё это Буратино говорил с огнём в глазах и маской брезгливого высокомерия на лице. — Ты спрашиваешь, Рокко, не жалко ли мне их? Нет, Рокко, не жалко, как тебе не бывает жалко муравьёв, на которых ты наступаешь, даже не глядя, как тебе не жалко рыб, куриц и коров, которых ты ешь.

— Так то коровы.

— А чем эти лучше? Ничем, Рокко. Это те же самые коровы, только говорящие и строящие дома, которые мы с тобой можем сжечь, если захотим. Мы можем убивать этих людей, если нам этого захочется. Знаешь почему?

— Почему?

— Потому что мы маленькие, даже малюсенькие, но боги. Понимаешь?

— Тебе нужен аспирин, — рассеянно пробормотал Чеснок, — у тебя жар.

— Это тебе, болвану, нужен аспирин. А мне он сейчас не нужен, мой мозг чист и ясен, как никогда, и я чувствую в себе силу. Понимаешь, Чеснок, силу? Да-да, вот здесь, стоя на этом месте, я первый раз почувствовал свою силу.

— Страшно мне от тебя, корешок, — пробормотал Рокко.

— Мне самому страшно. Я даже не мог себе представить, что я так силён. А сила эта проистекает из потери цепей и рамок.

— Буратино, пойдём к врачу, — жалобно произнёс Чеснок. — Может, он тебе таблетку какую даст или укол?

— Рокко, дорогой мой, мораль — это цепь, которая сковывает нас по рукам и ногам. А жалость и сострадание — это рамки, в которых бушует наша сила. Нету морали — нет цепей, нету жалости — нету рамок. Значит, свободен, полная свобода духа и мысли. Некоторые задаются вопросом: тварь я или право имею? Такой вопрос может задать только тварь, не имеющая никаких прав. Понимаешь?

— Нет, может…

— Человек, который имеет право, не отягощён подобными вопросами, он говорит своим друзьям: идите и убивайте, идите и жгите, ни о чём не думайте, все грехи я беру на себя. Вот, к примеру, сжёг ты этот цыганский квартал?

— Да только девять домов и сгорели, — отвечал Рокко, чуть не плача.

— И чёрт с ними. Не кори себя и не мучай. Я, а не ты, сжёг эти дома и этих людей. И не секунды в этом не раскаиваюсь. Ведь я голова, а ты только руки.

Всё это Пиноккио говорил горячо и даже яростно, как будто в нём что-то кипело и клокотало. Рокко глядел на своего приятеля с ужасом, не узнавая его и не понимая, что он говорит. Чеснок был в растерянности, ничего подобного он никогда за своим дружком не замечал, ничего подобного не слышал. И тут вдруг Буратино заговорил абсолютно спокойно и сдержанно, так, как говорил обычно, как говорил всегда:

— Рокко, взгляни, а не Понто это там лазает среди погорельцев?

Чеснок вгляделся в фигуру в светлом костюме и шляпе и узнал в нём журналиста.

— Точно, журналюга.

— Пойдём-ка спросим, как у него дела со статьёй, — сказал Буратино и начал спускаться с холма.

Рокко облегчённо вздохнул, видя, что приятель вернулся в своё нормальное состояние, и стал спускаться вслед за ним.

А Понто тем временем отряхивал светлые свои брюки и бормотал:

— Ну, надо же! Совсем новые штаны, чёрт его дери, этот пожар, чтоб он сгорел.

— Да, штанам кранты, — прокомментировал этот момент Рокко Чеснок, подходя к журналисту.

— Нужно замочить в холодной воде, — посоветовал Буратино.

— Больно вы грамотный, — ответил Понто, — какая, к чёрту, холодная вода, когда это сажа.

— А ты ацетоном попробуй, — в свою очередь посоветовал Рокко.

— Тебя бы ацетоном попробовать, — хамски отвечал репортёр. — Какой, к дьяволу, ацетон, он же краску сожрёт, пятно будет. Советчики тоже мне, ни черта не смыслят, а туда же — советуют. Вы только ноги умеете ломать. Когда мне нужно будет ногу кому-нибудь сломать, я у вас совет обязательно спрошу.

— А чего такой злой? — примирительно спросил Чеснок? — Неужто из-за поганых пятисольдовых штанов расстроился?

— Сам ты пятисольдовый. Этот костюм стоит восемьдесят сольдо. А злой потому, что люди ни черта не смыслят, а советы свои дурацкие дают. Маме своей советы давай, — продолжал злиться журналист, отряхивая штаны.

— Ты маму не трожь, морда, а то…

— Рокко, Рокко, успокойся, — прервал его Пиноккио. — Хватит, мы же не ссориться пришли. Видишь, у человека неудачный день, с самого утра испачкал столь дорогостоящий костюм.

— А что же он такой дурак, одел костюм на пожар? Сам одел, а теперь людям из-за него нервы треплет.

— Да успокойся ты, наконец, что ты за человек такой, — урезонил приятеля Пиноккио и, видя, что тот отошёл в сторонку и стал с независимым видом ковырять недогоревший забор, наш герой обратился к Понто: — Синьор журналист, а как там наша статейка?

— Нормально, — буркнул репортёр.

— Что значит «нормально»?

— Готова уже.

— То есть полностью закончена?

— Полностью, хоть сейчас неси к Малавантози. Только он её нипочём не пропустит.

— Почему?

— Я в ней мало ругал Стакани. Вот почему. Если бы я написал, какой он болван на самом деле, редактор бы её пропустил. А так… — журналист покачал головой, — не пропустит.

— Ну да ладно, это уже не ваш вопрос. Это моя головная боль. А что вы собираетесь написать про пожар?

— Да как обычно, пожары у нас не редкость, можно под трафарет работать.

— Ну да, — согласился Буратино, — и всё-таки?

— Ну, напишу, что такого крупного пожара у нас не было с прошлого года, что осуществление пожарной охраны, возложенное на Стакани, не осуществляется, так как он этой охраной маркирует.

— Чего-чего делает? — не понял Буратино.

— Манкирует, — пояснил Понто.

— А, ну да, — сообразил Буратино, — манкирует. Вот как вы ловко, мастера пера, умеете ввернуть словечко. Это меня всегда в вас восхищало. Хорошо, а ещё что напишете?

— А чего ещё писать? Напишу, что он болван, нечего ему делать на этой должности.

— Это правильно, — согласился Пиноккио. — Кстати, знаете, что я вам скажу насчёт пожара?

— Что?

— Что это был не просто пожар, — заявил Буратино, понижая голос до шёпота и придавая ему таинственность.

— А что же? — так же шёпотом спросил Понто, косясь по сторонам, явно заинтересованный.

— Это был… — Буратино тоже огляделся, как бы кто не подслушал, — ну, вы понимаете меня.

При этом мальчишка сделал многозначительный жест рукой и выразительно повёл бровями.

— Не понимаю? — шёпотом произнёс Понто и тоже повёл бровями.

— Я могу на вас рассчитывать? — продолжал Буратино, нагнетая атмосферу.

— Конечно.

— Вы честный человек?

— Естественно, — ответил Понто, слегка задетый вопросом, ответ на который был так очевиден.

— Ну что ж, в таком случае я вам скажу, — Буратино сделал длинную паузу и снова огляделся. — Это был не просто пожар. Понимаете?

— Да нет же, ни черта не понимаю, — чуть раздражённо отвечал Понто. — Что же это было?

— Это был не пожар, — бешено завращал глазами мальчишка, возмущаясь недогадливостью собеседника.

— Так что же? Так что же? — зашипел Понто, терпение которого было на пределе. Он готов был уже схватить мальчишку и трясти его до тех пор, пока из Буратино не вывалится ответ. — Что же это, по-вашему, было, разорви вас чёрт на сто кусков? Что вам…

— Не пожар, — загадочно произнёс Буратино, покачивая головой, — догадываетесь?

— Нет, вы надо мной издеваетесь, — тяжело вздохнул журналист. — Или вы мне скажете, что это было, или я ухожу домой пить чай, а то я ещё не завтракал.

— У вас хороший журналистский зуд, — Буратино даже прищурился от восхищения. — Я просто чувствую вашу профессиональную хватку, вы вытягиваете информацию словно клещами, просто акула пера какая-то. Неужто вы ещё не догадались, или вам нужны подробности?

— Боже мой, — всхлипнул Понто, — так нельзя, — он взглянул на Пиноккио с укоризной. — Вы поступаете нехорошо. Дразнить журналиста информацией всё равно, что дразнить ребёнка конфетой. Это свинство с вашей стороны. Ну, скажите мне, пожалуйста, что же это было, раз не пожар?

— Вы на верном пути, вы всё на лету хватаете, это действительно был не пожар, — Буратино опять заговорщицки огляделся по сторонам и спросил тихо. — Чувствуете сенсацию?

— Чувствую, — признался Понто, — ну скажите, пожалуйста, что вам трудно, что ли? Я вас очень прошу, я вам три сольдо дам.

— Барракуда, просто журналистская барракуда какая-то, — Пиноккио всплеснул руками, восхищаясь профессиональными качествами журналиста. — Ладно, давайте сюда свои три сольдо.

Понто моментально достал деньги и протянул их мальчишке, тот взял их и, прежде чем спрятать в карман, долго их рассматривал. А пока он их рассматривал, репортёр мялся, топтался на месте и дрожал от нетерпения:

— Ну, где сенсация? Ну, говорите, чёрт вас дери.

— Сенсация? — переспросил Буратино. — Ладно, это был не пожар.

— А-а, — заорал Понто, — да слышал я уже раз десять, что это был не пожар. А что же это было?

— Дайте договорить, не перебивайте. Это был не пожар, — произнёс Буратино и одними губами прошептал, — это был поджог.

— Что? — тут же угомонился журналист, ругая себя за то, что прослушал.

— Это был не пожар, это был самоподжог, — чуть громче произнёс Пиноккио.

— Не может быть? — воскликнул Понто.

— Да не орите так, идиот. На вас все смотрят, — зашипел Пиноккио.

— Я чувствовал, я чувствовал, что что-то здесь не так. Смотрю я на этих цыган, вижу, как они рыдают, и чувствую, чувствую, что что-то в них не так. Всё в них какое-то наигранное: все эти вопли, это посыпание голов пеплом. Цирк да и только, — говорил журналист, сверкая глазами прозревшего человека. И продолжал, хлопая себя ладонью по лбу. — А этот обгоревший мальчишка, как он стонал? Как он стонал? Я вас спрашиваю.

— Ну и как же? — поинтересовался Буратино.

— Неестественно — вот как, — Понто скорчил гримасу неприязни, — как плохой актёр. Он явно переигрывал, слишком громко и невыразительно. Не умеет держать паузу — цирк. Цирк, да и только. Как я сразу не догадался. Кстати, — Понто удивлённо поглядел на Буратино, — а зачем цыганам поджигать свои дома?

— Блестяще, вам бы работать сыщиком с такой дедукцией, — заявил Буратино. — Напрягите свой мощный мозг — ответ очевиден.

— Подскажите, это этническая причина? Цыгане хотели привлечь к себе внимание? — попытался напрячь мощный мозг Понто.

— Нет.

— Экономическая? Они, наверное, рассчитывают на помощь государства?

— Нет.

— А какая же?

Буратино в который раз огляделся и, подозвав пальцем журналиста, тихо прошептал ему на ухо:

— Криминальная.

— Чёрт, чёрт, чёрт. Какой же я осёл, как я сразу не сообразил. Конечно же, криминальная. Это же ясно как Божий день. Вчера ведь здесь была большая облава, — тут он опять остановился и опять удивлённо уставился на мальчика. — А зачем же им поджигать свои дома?

— Какой вы, право, недогадливый, — сокрушался Буратино. — Ну, напрягитесь, облава вчера здесь была?

— Была.

— Конкретных улик полицейские не нашли?

— Не нашли.

— Товара не нашли?

— Не нашли.

— А теперь, после пожара, тем более не найдут. Понимаете? Стакани опять сел в лужу. И задержанных цыган, если они, конечно, не дадут показаний, придётся отпустить.

— Гениально. Теперь я всё вижу, — резюмировал Понто, — этот Стакани редкий осёл, проспал улики. А теперь они сгорели.

— Сгорели, — подтвердил Пиноккио.

— Сгорели, — ухмыльнулся журналист и, повернувшись, быстро зашагал прочь.

— Эй, синьор Понто, вы куда? — крикнул ему вслед мальчишка.

Но тот только отмахнулся, он спешил домой писать новую статью про Стакани.

— Надеюсь, премия Бульцера у вас в кармане, — прокричал ему вслед на прощание Пиноккио, но репортёр был так увлечён, что даже не расслышал этого пожелания, он мысленно уже громил тупоголового околоточного и его идиотов-подручных.

Глава 9

О специфике следственной работы

Следователь Подлески считался специалистом высокого класса, мастером своего дела и причём мастером с большой буквы. Его очень ценили в управлении. Поэтому слегка зажимали, чтоб губернское руководство не перевело его в губернию. Сам же Подлески не спешил на повышение, так как его полностью устраивало то место и та работа, которой он занимался сейчас. И действительно, что человеку надо? Всё, что надо Подлески, у него было. А были у него и почёт, и уважение коллег, и весьма неплохая зарплата, и непыльная работа, и миловидная жена. Отсутствовало только одно: у Подлески напрочь не было амбиций.

Поэтому следователь сидел на своём письменном столе, покачивал ногой и курил папироску, стряхивая пепел прямо на пол. Он молча глядел на цыгана, который сидел перед ним на табуретке, прикрученной к полу, руки его были в наручниках, а в глазах у него была тоска. И ничего этот цыган хорошего не ожидал. И правильно делал. А младший следователь Вальдерони в это время стоял за спиной у задержанного и увлечённо читал мужской журнал. Подобные мужские журналы отличаются от женских только тем, что не пишут о целлюлите. Подлески терпеть не мог такие яркие и тупые издания, поэтому он спросил:

— Вальдерони, что ты там вычитываешь? Я просто не понимаю, что можно читать с таким интересом в таком пустом журнале.

— Очень интересная статья, — отозвался младший следователь, не отрываясь от чтива.

— Очень интересная? — скептически ухмыльнулся старший. — О чём? О том, как расстегнуть бюстгальтер одной рукой? Или какой одеколон лучше употреблять вечером, а какой утром?

— Да нет же, — отозвался младший. — Здесь пишут, что принцесса Малиукского архипелага Тааатомота выгнала двоих своих мужей как не справляющихся с обязанностями и тут же взяла себе двух новых. Причём одному из них всего четырнадцать лет. А самой принцессе пятьдесят один и весит она сто сорок один килограмм.

— Любопытно, — сказал Подлески.

— Мало того, — продолжал младший, — сейчас у Тааатомоты одиннадцать мужей и шестеро детей. И причём мужья без дела не сидят. Она ежедневно проводит время со всеми одиннадцатью, каждому уделяя внимание.

— Очень интересно, — саркастично заметил Подлески. — Ты бы лучше почитал журнал «Дознание» или нормативные акты по обыскам.

— А что их читать, там всё одно и то же, — отвечал Вальдерони.

— Напрасно, в последнем номере «Дознания» есть любопытная статья о дактилоскопии. Говорят, за ней будущее. И я с этим согласен.

— Опять про надбровные дуги, да про квадратные подбородки? Читал уже. Не верю я этим физиономистам.

Подлески тяжело вздохнул и только махнул рукой на такое невежество. Он потушил папироску и произнёс:

— Ну да Бог с ней, с дактилоскопией. Давай начнём, что ли?

Цыган-бедолага, с ужасом дожидающийся этой минуты, сглотнул слюну.

— Ты, значит, кофе любишь? — спросил Подлески у него.

Задержанный промолчал, тараща глаза на следователя.

— Ну, что вылупился, как баран на новые ворота. Отвечай, кофе любишь?

— Не знаю я, — хрипло произнёс цыган.

— Не знает он, — зафиксировал Подлески и стал копаться в бумагах.

А младший следователь Вальдерони отложил журнал и взял со стола толстенный свод законов от тысяча восемьсот девяностого года и опять стал за спину задержанного. Подлески же, разложив бумаги и приготовив перо с чернилами, начал допрос:

— Лошадь имеешь?

— Имею, как же цыгану без лошади. Лучше без жены, чем без лошади, — ответил задержанный.

— Любопытное заявление, — сказал старший следователь и зафиксировал в протоколе. — Лошадь имеет. А жену?

— Имею.

— Дети?

— Что дети?

— Детей имеешь?

— Имею, шестерых, четыре девки, два пацана.

— … и два пацана, — записывал следователь. — Куришь?

— Так, курю помаленьку, — тут цыган стал волноваться не на шутку, больно страшные вопросы задавал этот полицейский, больно непонятные.

— Водку употребляешь? — продолжал Подлески.

— А что же, употребляю.

— Угу, — следователь перестал писать и отложил перо. — А скажи мне, братец, куда ты кофе спрятал?

— Кого?

— Кофе. Кофе куда дел?

— Так не знаю я, зачем вы мне про ваш кофе. Питьё оно барское, я больше квас, иногда водку. А кофе — ни.

— «Ни» говоришь? — спросил Подлески, и его указательный палец поднялся вверх. Это был условный сигнал.

Тут же младший следователь долбанул цыгана толстой книгой по голове.

— Ох, — воскликнул задержанный и схватился за голову скованными руками. — За что же вы мне так?

— За отказ сотрудничать со следствием, — отвечал Вальдерони. — И это только цветочки.

— Не надо цветочков, больно же, — всхлипнул цыган, — в голове аж звон стоит.

— Ещё не так загудит, — пообещал младший.

— Значит, кофе не брал? — задумчиво спросил Подлески, читая что-то в своей записной книжке. — А откуда, в таком случае, у тебя во дворе кофейные зёрна? Причём, обрати внимание, милейший, зёрна полностью соответствуют зёрнам кофе, часть которого была похищена в порту?

— Богом клянусь, не знаю, — отвечал цыган.

— А вот этого не надо, любезный. Не надо. И не клянись Богом, если в него не веришь. Лучше расскажи нам, откуда у тебя кофе во дворе.

— Не знаю я, — простонал задержанный.

Бум!!. Новый удар по голове всё той же толстой книгой.

— Ой, ой! Да что же вы делаете, больно-то как.

— Откуда зёрна?

— Не знаю. Клянусь, не знаю. Может, птица какая принесла?

— Птица? — с садистским удовлетворением улыбнулся Подлески.

— Птица, — заявил Вальдерони, — я этих птиц давно заприметил, очень коварные, скажу я вам, птицы. Сожрут в порту три центнера кофе и, чтобы замести следы, разбросают зёрна у ни в чём неповинных людей, — тут он ещё раз врезал сводом законов по голове задержанного. — Не ври, негодяй.

— Ох, не вру я, господа хорошие. Ох, не вру, — стонал тот. — Не повинен я. Детьми клянусь, не повинен.

— Какой мелкий пошёл народ, — с тоской в голосе сказал Подлески. — То Богом клянётся, в которого не верит, то детьми, то на птицу всё сваливает, — он достал очередную папироску. — А ну отвечай, знаешь ли ты Стефана Попеску?

— Так знаю, через дом от меня живёт.

— А в каких ты с ним отношениях?

— В хороших.

— В хороших, — повторил Подлески и занёс это в протокол досмотра. — А знаешь ли ты, любезный, что он вор?

— Нет, да что вы, такой честный человек. Неправда, что он вор, — произнёс цыган.

— Честный, говоришь, человек?

— Кристалл, как есть кристалл.

— Ага, — сказал старший следователь. — А откуда у этого «кристалла», как ты выражаешься, три судимости? И одна из них за ограбление церкви.

— Так наговоры это, он человек тихий, смирный. А злые языки валят на него всё, что попадя, потому как он есть безобидный и безответный.

— Безответный? — переспросил Подлески.

— Безответный, — подтвердил задержанный.

— А как же твой безобидный и безответный Попеску три года назад нанёс два ножевых удара моравскому цыгану. Причём на рынке, при большом скоплении людей.

— Так с кем не бывает, выпил, наверное. Да и что там говорить, если всем известно, что эти моравцы — жулики и воры. И я на них плюю, потому что они даже у своего брата-цыгана своровать могут. Досада одна, а не соотечественники. В прошлом годе так коня у одного из наших чуть не увели, насилу поймали. А он уже кастрированный.

— Вор? — спросил Вальдерони.

— Что вор? — не понял цыган.

— Вор кастрированный?

— Да нет же, зачем же вор, — ухмыльнулся цыган, — конь. А вора кто же кастрирует, дураки одни. Мы воров не кастрируем. Не-а. Мы его в колодце утопили и дело с концом.

— Это в каком колодце вы его утопили? — поинтересовался Подлески.

— Там, где словили, там и утопили, у рынка.

— Так это из-за вас, идиотов, пришлось колодец засыпать? — улыбнулся Вальдерони.

— Почему же это из-за нас? — не согласился задержанный. — Это моравец вонял, а не мы.

— Будем оформлять признание? — спросил Вальдерони, обрадованный таким поворотом дела.

— Да ну их, — отмахнулся Подлески, — утопили конокрада — да чёрт с ним. Дело-то уже давно закрыто.

Он опять стал читать что-то в своих бумагах, а цыган в томлении ёрзал на своей табуретке в ожидании продолжения допроса и тяжёлых ударов по голове.

— А знаешь ли ты, любезный друг мой, — продолжал старший следователь, — что этот самый Попеску, твой сосед, утверждает, что кофе воровал ты. А с тобой — и Еремей Кожогоу, и его брат, Бата Кожогоу. И что вы просили его спрятать кофе у него в сарае. А потом вывезли кофе в неизвестном направлении. Вот, здесь записаны показания Попеску.

С этими словами следователь подошёл к задержанному и протянул ему листок бумаги. На листке был список похищенного из прачечной белья, но Подлески не придавал этому значения.

— Читай, читай вот это, — он ткнул пальцем в строку, которая гласила: «а также четыре пары женского белья шёлкового, розовой и белой расцветки. Причём белое бельё понизу отстрочено кружевом и без резинки. А розовое — понизу на манжете». — И вот тут читай, — следователь ткнул пальцем в последнюю строку, которая гласила «… с тем уповаю на Господа нашего Иисуса Христа и на полицейские органы, чтобы они изловили негодяев, своровавших два тюка белья. После чего сломают им руки и оборвут им уши, чтобы больше неповадно было воровать бельё из моей прачечной. С любовью и преданностью Карло Казалья».

Естественно, следователь не дал вчитаться цыгану. Он тут же убрал листок от задержанного и спросил:

— Всё понял?

— Ничего не понял, — обескуражено вытаращил глаза цыган. Естественно, он ничего не мог понять про женское нижнее бельё, так как не умел читать.

— Хорошо, — удовлетворённо произнёс следователь, собираясь разъяснить ему суть дела. Он поднёс лист со списком к своим глазам и начал «читать». — «А затем Еремей Кожогоу», — тут следователь сделал паузу, — сейчас начнётся про тебя, — «… и Рубен Мотря пришли ко мне и спросили, можно ли у меня подержать девять мешков кофе, которое они украли в порту». Ну что, Рубен Мотря, было такое или нет?

— Не было, — цыган даже попытался вскочить со стула в праведном гневе, но бдительный Вальдерони урезонил его при помощи всё того же свода законов от тысяча восемьсот девяностого года. — Ой, горе мне горькое, — всхлипывал задержанный, — ой, злой же рок мне на голову.

— Верно, — обрадовался Подлески, — верно говоришь. Горе тебе в виде десяти лет каторжных работ. Тюрьма тебе, брат. А зачем кофе воровал?

— Не брал я, — зарыдал цыган, — не брал, собака Попеску наговаривает.

— Собака Попеску? — удивился старший следователь. — Ты только что говорил, что он кристалл-человек?

— Собака он, собака и есть, — продолжал рыдать Мотря, — в позапрошлом годе у меня курь пропал. Пошёл я искать по дворам. Гляжу, у Попеску ао дворе перья белой масти валяются. Я своего куря знаю, и перья его признал сразу. Подхожу к Попеску и говорю: «Попеску, зачем взял моего куря?». А он мне отвечает: «Рубен, брат, как ты мог обо мне так подумать? Цыган у цыгана не ворует, да и курей я не ем, у меня от них изжога». А я ему: «А откуда пух моей масти по всему твоему двору?». А он: «Так это, наверное, кошка куря слупила. Уж ты не волнуйся, я её накажу, мало не покажется». А сам смеётся, морда.

— Подлец, — констатировал Вальдерони.

— Хуже, — отвечал цыган.

— Так, значит, ты кофе не брал и даже его не видел? — спросил Подлески.

— Даже не видел.

— Хорошо, — согласился старший следователь и встал. Он начал ходить по комнате взад и вперёд, заложив руки за спину, и о чём-то сосредоточенно думал. А задержанный в нетерпеливом волнении следил за его передвижениями, ёрзая на своём табурете. — Хорошо, — повторил Подлески, останавливаясь, — а хочешь ли ты в тюрьму, любезный мой Рубен Мотря?

— Я? Упаси Бог. Что же вы такое говорите, нипочём не хочу. У меня жена дура, сразу коня продаст, не любит она его, он её по весне в брюхо лягнул. Так что мне в тюрьму — никак.

— Хорошо, — опять удовлетворённо кивнул следователь. — А понимаешь ли ты, Рубен, что у тебя только два пути: либо в тюрьму садишься ты, либо посадишь своего соседа Попеску? Что ты выбираешь?

Застигнутый врасплох таким вопросом задержанный растерялся:

— Это чего же?

— Того же. Либо ты сядешь, либо Попеску. Понимаешь это?

— Нет, — признался цыган.

— Так пойми, — сказал следователь, тяжело вздохнул и, как старый мудрый учитель, стал втолковывать тупому ученику ситуацию. — Попеску написал на тебя бумагу, что это ты украл кофе.

— Не крал я.

— Я знаю, но бумага написана. Понимаешь? А, как говорится, что написано пером, то тюрьма. Понимаешь?

— Понимаю. Я уж точно кофе не крал, это вы правильно заметили. Потому как история с тем курём…

— Подожди ты со своим курём, — перебил его Подлески, — бумага написана на тебя. И по этой бумаге — тюрьма тебе. Понимаешь?

— Не понимаю, я же не крал.

— А Попеску пишет, что крал.

— Так брешет, собака. Как на духу говорю, не крал.

— Ты говоришь «не крал», а он пишет, что «крал». А его бумага твои слова, братец, перевешивает. Пе-ре-ве-ши-ва-ет!

— Так я…

— И тебе тюрьма. Чуешь? А вот если бы ты написал бумагу на Попеску, — тут следователь сделал долгую паузу, — вот тогда бы в тюрьму пошёл бы он, а не ты.

— Я? Так я же писать не могу, — признался цыган, — я неграмотный.

— Ничего страшного, — успокоил его Подлески, — всё в наших руках. Я сам всё за тебя напишу про этого подлеца Попеску, а потом к нам сюда придут два человека, я тебе прочитаю вслух всё, что мы с тобой напишем, а ты при них скажешь, что всё с твоих слов записано верно, и поставишь крестик. Договорились?

— Ой, как всё плохо, — застонал цыган, — ой, как всё нехорошо.

— Что такое? — начал раздражаться старший следователь. — Что ты, болван, причитаешь, как опозоренная хуторянка.

— Ой, как нехорошо, это же наговор получается, — продолжал страдать задержанный.

— Наговор? Болван, Попеску тебя оговорил, чтобы самому безнаказанным остаться.

— Всё равно, не по-людски, не по-цыгански. Не могу я так, лучше убейте.

— Баран, — сухо констатировал Подлески, чувствуя, что час времени убил зря, — десять лет каторги получишь, там тебе всё будет по-людски. Вальдерони, гони его, к лешему, в камеру, пусть потом с кайлом в руках десять лет мрамор ковыряет в каменоломнях. Мрамор для государства — вещь нужная.

Вальдерони тоже был раздосадован и в сердцах снова врезал толстенной книжкой по башке задержанному. И пока тот морщился от боли, прошептал ему в ухо:

— А в каторге ещё хуже будет. Там не мягкими книжками бьют, а палками твердых древесных пород. А деток твоих шпынять будут.

— А у нас, цыган, жизнь цыганская, нам не привыкать. И деткам нашим не привыкать, — всё ещё морщился цыган.

— А кайло каторжное тяжёлое, а мрамор твёрдый, а соседи по бараку — убийцы да людоеды и крысы по ночам шныряют величиной с кошку, — продолжал Вальдерони.

Подлески молча смотрел на попытки своего помощника да почёсывал глаз, в который его недавно клюнул на следственном эксперименте взбесившийся петух. А помощник продолжал шептать Рубену:

— А баба у тебя хорошая? Ну, ты понимаешь, о чём я. Исправная баба-то?

— Жена хорошая, верная, — не без гордости ответил цыган.

— Верная это хорошо, а долго она будет верной, если муж получит десять лет?

— Дождётся, — отвечал задержанный, но уже как-то не уверенно.

— Дождётся, — улыбнулся Вальдерони, — дождётся, конечно. А чтобы дожидаться было легче, о твоей бабе кто-нибудь позаботится. Например, тот же Попеску.

— Не-а, — Рубен замотал головой, — ни в жисть, она цыганка. А цыганки всем известны своей верностью, — но как-то опять неуверенно говорил, с оглядкой да с запинкой, с думками да с сомненьями.

— Это хорошо, — продолжал младший следователь. — Ты, значит, с кайлом мрамор крошишь, а жена твоя верная с детьми тебя ждёт? Идиллия, да и только. Только вот вечером тоскливо бабе одной, глядишь, сосед на огонёк заглянет, тот же самый Попеску. А там и под юбку к ней и полезет.

— Так она его попрёт ухватом, — с дрожью в голосе отвечал Мотря. Попрёт-попрёт, я свою бабу знаю, она у меня верная, — говорил он и неизвестно кого хотел убедить: то ли следователей, то ли себя.

— Это хорошо, очень хорошо, что попрёт. Только время-то идёт, десять лет — срок немалый. А тоска бабье сердце гложет. Первый год она ухватом его попрёт, второй, третий… А бабья натура слабая, ей ласка нужна, что хлеб утробе. А Попеску — он рядом, гоголем ходит и глазом на твою бабу косит — облизывается. А на четвёртый год и прижмёт её где-нибудь за сараем, а за сараем ухвата нету, ухват в хате остался. Он твою бабу и нагнёт, а она не засопротивляется. Будет только подвизгивать, а уж мы с тобой, братец, баб-то знаем, они же курвы такие. Их только стоит раз нагнуть, а дальше они и сами нагибаться рады будут.

— Неправда ваша, — прошептал цыган в душевном волнении, — не такая она у меня.

— Такая, брат, такая, все они такие, — зло ухмылялся следователь. — Вон как тебя, братец, затрясло, потому что сам знаешь, такие они все. А уж сосед твой Попеску подлец известный. Своего не упустит. Коня твоего себе заберёт, к бабе под юбку лазить будет. Сначала под юбку, а потом в курятник, в курятник, а потом под юбку. И так всё время. Он ведь кур любит? Ведь любит.

— Ой, что же вы такое делаете, — схватился за голову задержанный. — Что же вы такое говорите? Выйду, убью её стерву.

— Пока не надо. Пока что она тебе верна, но это пока.

— Врёшь, — не выдержал цыган и вскочил, — убью.

Но Вальдерони тут же успокоил его, мастерским ударом в солнечное сплетение усадил обратно. Потом спокойно отошёл, подошёл к столу и налил из графина полстакана воды. Отпив большой глоток и удовлетворённо крякнув, он выплеснул воду в цыгана и произнёс:

— Так-то, братец. Ты с кайлом и мрамором на каторге, а твоя баба — за сараем согбенная с задранной юбкой. А между ней и курятником Попеску мечется и улыбается. И говорит сам себе: «Рубен Мотря — дурак. И каторга поделом ему. А вот баба и куры у него неплохи».

— У-у-у — простонал задержанный.

— А теперь иди, братец, в камеру. Иди, дорогой, привыкай потихоньку к тюремному быту.

— Что же вы делаете? — всхлипнул бедолага Рубен.

— В камеру! — рявкнул Вальдерони. — Пошёл в камеру, осёл. Там твоё место. Ну! Встать!

— Сволочь он, Попеску, — тихо сказал Мотря, — куря моего сожрал, да и в тюрьме он уже сидел, ему не привыкать.

— Ну так что? — спросил Подлески. — Будем писать или тебя всё-таки в камеру отправить?

— Я точно знаю, — продолжал цыган, не слыша его, — он сожрал. А что же мне его, ворюгу, жалеть. Буду писать, что же делать. Буду писать. Не будут в следующий раз чужих курей жрать.

Когда дело было сделано и протокол допроса с крестиком Рубена лежал на столе, Подлески подошёл к окну и несколько секунд смотрел на дождь.

— Ну вот, — сказал Вальдерони, — начало есть. Теперь они друг на друга всё что угодно наговорят. Теперь всех посадим.

— Давление скачет, зараза. У меня опять начала голова болеть, — произнёс старший следователь.

— Может, за порошком послать? — спросил младший. Сам он сидел на месте задержанного с неизменным сводом законов в руках.

— Знаешь что? — вдруг спросил Подлески.

— Что? — поинтересовался младший.

— Вот смотрел я на тебя и думал, что время на тебя, подлеца, я потратил не напрасно. Кое-чему ты, конечно, научился.

— Да с этим цыганом и дел-то особо не было. Такого и школьник расколет, — скромничал Вальдерони, польщённый похвалой старшего коллеги.

А Подлески продолжал глядеть на дождь, на людей, которые прыгали через лужи, на серое небо, на промокшую лошадь, впряженную в бричку. Смотрел и размышлял вслух:

— Интересно, а кто же всё-таки спёр этот кофе?

— Так, по-вашему, его не цыгане украли? — удивился младший.

— Думаю, нет. Чувствую интуитивно. Никаких фактов, никаких мыслей, одна интуиция: не цыгане.

— А нам-то не всё равно? — спросил Вальдерони.

— Ой, — тяжело вздохнул Подлески, — молодой ещё, дурак совсем.

— А вы объясните, может, пойму.

— Ты лучше пошли кого-нибудь к доктору за порошками, а то чувствую, что башка у меня треснет скоро, — устало отвечал старший следователь Подлески.

Глава 10

Преступление и наказание

Последние дни выдались тяжёлые, напряжённые, да ещё и дождливые. Буратино похудел, устал и повзрослел буквально за неделю. Он многое успел сделать за этот маленький промежуток времени, но главным своим достижением парень считал статью, которую ему всё-таки удалось протолкнуть в газету. Пиноккио уже стал понимать всю силу и важность печатного слова. И ему во чтобы то ни стало хотелось закрепить свои позиции. А именно, он искал средства влияния на мадам Малавантози.

Поэтому дождливым утром, промокшие и голодные, Буратино и пудель мадам редакторши стояли у её дома. Служанка, открывшая им дверь, увидела эту промокшую парочку, жалостливо взвизгнув, схватила собаку на руки и закричала:

— Синьора, синьора, молодой человек нашёл вам вашу собачку.

В доме начался небольшой переполох, охи, вздохи, поцелуи, женские вопли и жалостливое скуление. Так продолжалось минут пять, и все эти пять минут Пиноккио скромно стоял в прихожей, слушал всё это и грустно думал: «Какие же бабы всё-таки дуры». Он бы подумал ещё что-нибудь интересное, но не успел.

— Где он? — донёсся из комнаты красивый голос красивой женщины. — Где этот герой? Я хочу его видеть.

Тут же в прихожей появилась служанка и произнесла:

— Синьора Малавантози желает вас видеть, синьор, проходите.

Сердце мальчика забилось в таком темпе, что он чуть не упал, его ноги стали ватными, а самому ему стало страшно. Он прекрасно помнил о награде, которую ему обещала красавица за спасение собаки. Наш герой на секунду представил себе этот сладостный мир откровений: «Вот сейчас она встанет, подойдёт ко мне и обнимет. Её великолепная грудь коснётся моей груди, — это он, конечно, загнул, так как синьора Малавантози была на полголовы выше его, — её алые губы сольются с моими губами, её нежные руки обовьют мою шею. А потом мы предадимся безудержной, дикой страсти прямо на полу, на ковре, недалеко от буфета». Такие картины мерещились нашему герою, это потому, что он не знал женщин. На самом деле всё сложилось несколько иначе.

— А, это вы, мой верный рыцарь, — сказала красавица, вовсе не собираясь вставать с кресла, а только протягивая руку для поцелуя. Ах, как она была обворожительна в своём полупрозрачном пеньюаре. А собакоподбное существо, сидевшее у неё на коленях, залилось остервенелым визгом, заменяющим этой породе лай. Грязный и голодный пудель вовсе не хотел, чтобы его мучитель целовал руки его хозяйке. — Ах, не ревнуй, мой милый, не ревнуй. Это же твой спаситель, — мелодично произнесла женщина, обращаясь к существу, чьи далёкие предки некогда были собаками.

Но пудель, ещё недавно получавший от этого спасителя пинки, имел на сей счёт свои мысли, и поэтому продолжал визжать, протестуя против лобзания рук.

— Ах, какой ты у меня Отелло, — восхитилась красавица, — как ты любишь свою мамочку, — тут женщина поцеловала это существо в нос, а пудель ответил на поцелуй слизыванием с её губ помады.

Как это ни парадоксально, картина сия не вызвала у мальчика слёз умиления, а, наоборот, скорее имела обратное действие.

«Фу, какая мерзость, — думал он, глядя на это, — надо будет ещё раз спереть собаку и утопить её в море».

— Ах, ну расскажите же мне, мой юный герой, как вам удалось спасти Рексика? — оторвавшись от лобзаний, спросила синьора редакторша.

— Всё просто, — скромничал Буратино, — я выследил похитителей, пробрался ночью к ним на ферму, оглушил троих или пятерых дубинкой и, сломав замок сарая, освободил всех собак, включая вашу.

— Ах, как это благородно с вашей стороны глушить этих негодяев дубинкой и спасать собачек. А эти похитители, наверное, очень страшные люди?

— Ничего особенного: воры, убийцы, обыкновенные подонки. Лучше расскажите, сударыня, как вам удалось уговорить мужа напечатать статью?

— Статью? — удивилась синьора Анжелика. — Ах, да! Но я ещё не говорила с мужем о статье.

— Не говорили? — в свою очередь удивился Буратино. Удивился — это мягко сказано, он просто опешил, потому что статья была уже напечатана.

Сам Пиноккио её ещё не читал, но при вчерашнем разговоре с Понто тот сообщил, что статейка уже отдана в набор.

— Нет, не говорила, — продолжала синьора редакторша, — но смею сказать, что любая статья, которую вы мне принесёте, будет опубликована в течение трёх дней. Я не из тех глупых и забывчивых женщин, которые не держат своих обещаний.

— Я ни минуты в этом не сомневался, — немного рассеянно отвечал Буратино, — и с вашего позволения я откланяюсь.

— Ах, мой юный герой, вы так скромны! — сказала женщина, вставая и подходя к Буратино. Она подошла так близко, что у парня бешено заколотилось сердце.

«Неужто пришёл миг откровений», — подумал он. Но он ещё не знал, что женщины, как правило, много обещают, а мало дают. Мальчик не подозревал, по своей простоте душевной, что с дам желательно брать всё вперёд, авансом. И поэтому прохладный поцелуй в лоб его немного отрезвил: «Это всё, что ли?» — про себя вопрошал наш герой, глядя, как красавица возвращается в своё кресло.

— И помните, друг мой, — ласково, но без томности и проникновенности продолжала она, — я перед вами в долгу. Поэтому вы всегда можете ко мне обращаться.

— Надеюсь, вам больше моя помощь не понадобится, — скромно ответил Буратино и откланялся.

«Вот лживая курва! — возмущался он, бредя по улице. — Обещала же, зараза, самую немыслимую награду, которую может дать женщина, а вместо этого чмокнула в лоб, как покойника. Вот лживый народ, эти бабы! Ну да ничего, дураку беда — горе, умному — наука. Теперь ни одно юбконосящее существо меня не надует». Так наивно размышлял наш герой, направляясь в околоток прояснить ситуацию со статьёй.

Первое, что бросилось в глаза Буратино в кабинете Стакани, так это девятимиллиметровый револьвер в руках у полицейского.

— Здравствуйте, синьор Стакани, — поздоровался Пиноккио, не отрывая взгляд от оружия.

— Хорошо, — загадочно произнёс околоточный, поигрывая пистолетом, — сам, значит, пришёл.

— А что значит ваше «значит»? Вы меня что, искали? — полюбопытствовал мальчишка.

— Становись к той стенке, — приказал околоточный, наводя пистолет на него.

— Эй, синьор Стакани, опустите эту свою мясорубку. Она, судя по виду, настоящая, выстрелит ещё.

— Молчать! — заорал околоточный, багровея. — Молчать, подлец! Марш к стенке, пристрелю!

«Э-ге-ге, кажется, я попал не в добрый час. Что это он взбесился?» — подумал наш герой, а вслух сказал:

— Может, я лучше пойду?

— Молчать! — снова рявкнул Стакани и для убедительности выстрелил.

Крупная пуля, пролетев над головой у мальчишки, врезалась в стену, разбросав куски штукатурки по всему кабинету. Воздух наполнился дымом пороха и побелкой. Не прошло и секунды после выстрела, как на пороге кабинета появились несколько полицейских. Они с любопытством оглядывали новый интерьер кабинета.

— Молчать! — предвосхитил все вопросы подчинённых околоточный. — Вон отсюда.

С этими словами он прицелился в своих полицейских, и те моментально испарились, прикрыв за собою дверь.

— Итак, продолжим, — сказал Стакани, прицеливаясь в мальчишку.

«Мамочки, — задыхаясь от побелки и дыма, думал Буратино, — вот так я попал, как кур во щи.»

— Синьор Стакани, — начал он вкрадчиво, — а может, мы не будем сегодня играть в игру «Ковбой и пианист»? Может, поговорим о делах?

— Молчи, морда носатая, — сурово сказал полицейский. После чего взвёл курок и стал тщательно целиться пацану в живот.

— Не надо, — предупредил Буратино, — это незаконно.

— Зато очень и очень больно, — сказал Стакани.

— Вас посадят.

— Самооборона, — произнёс околоточный, щуря левый глаз, — причём вынужденная.

— Так у меня нет оружия, от кого вы защищаетесь? От несовершеннолетнего? — пытался вразумить его Буратино.

— Оружие будет, — пообещал Стакани, — потому как ты всем известный налётчик-бандит по кличке Буратино.

— Вы меня переоцениваете, — скромничал Пиноккио.

— Нет, милый мой носатый негодяй, я тебя оцениваю верно, — рассуждал полицейский, — это я раньше тебя недооценивал, а сейчас я вижу тебя насквозь, хитрого гада.

— Да что случилось? Объясните ради Бога.

— Хорошо, — согласился Стакани, — перед смертью ты имеешь право знать, за что тебя убью.

С этими словами околоточный полез в ящик стола. Причём делал он это, не сводя с Буратино ни глаз, ни пистолета. И достал оттуда почти пустую бутылку коньяка, а затем и газету. Достав газету, он положил её перед мальчишкой и сурово спросил:

— Что это?

— Видимо, газета, — неуверенно произнёс Буратино.

— Я и без тебя, подлеца, вижу, что это газета, а не одеяло какое-нибудь. Издевается ещё, жулик! Я тебя спрашиваю, что в этой газете написано?

«Понто — подлец, видимо, сильную статейку написал, — догадался Буратино. — Да такую сильную, что этот псих меня пристрелит сейчас».

— Извините, синьор Стакани, — вежливо произнёс он, — но мне отсюда не разглядеть, что там написано.

— Не разглядеть! — загадочно сказал Стакани и пальнул из пистолета во второй раз.

Пуля выбила из стены ещё килограмм штукатурки, а Буратино испуганно отпрыгнул в сторону и оглох на одно ухо. Неуклюжий прыжок мальчишки вызвал непосредственную, даже детскую радость у околоточного.

— Ага, — весело крикнул он, — козлом сигаешь? Сигай, сигай, олень горный. Будешь, скотина, знать, как такие статейки варганить, падлюка.

Сказав это, он снова выстрелил из пистолета. На этот раз выстрел вышел, на удивление, эффектным. Непонятно, каким образом пуля срикошетила от стены и ударила в потолок, обрушивая кучи побелки, как на стрелявшего, так и на Пиноккио. А бедный Пиноккио заткнул уши пальцами и от страха не соображал, что происходит. А вот Стакани ситуация, видимо, нравилась.

— Ага, — крикнул он во второй раз и даже залихватски свистнул свистом старого разбойника с большой дороги. Свистнул и опять пальнул из пистолета. — Страшно? — орал околоточный. — Обделался уже, небось? Это хорошо, это очень хорошо. Хоть перед смертью, подлец, поймёшь, как над порядочными людьми издеваться, как свои поганые статейки рисовать. Я ещё и до Понто доберусь. Ох, он у меня скособочится, ох, скукожится. Это я вам как «здрасьте» обещаю.

Весь этот шум и гам, свист и пальба, происходившие в кабинете околоточного начальника, производило на всех присутствующих в полицейском участке неизгладимое впечатление. Все, даже законченные дебоширы, притихли и прислушивались к пугающим звукам, доносившимся из кабинета. Прислушивались и только головами качали. А один известный дебошир Скварели спросил у полицейского:

— Эй, Позолини, а что это там происходит?

Розовощёкий и крепкий Позолини сурово посмотрел на него и ответил:

— Синьор околоточный проводит воспитательную работу с населением.

— Зверюга, — сказал Скварели, отходя от решётки.

— Будешь лаяться — будешь следующим, — пообещал Позолини.

— Да я это так, не подумав, — замялся дебошир и притих.

А в кабинете продолжался ураган. Синьор околоточный распалился так, что вскочил на стол, весь яростный, бледный, мундир расстёгнут, в одной руке револьвер, в другой бутылка с остатками коньяка, как граната. А в воздухе побелка кружится, дым серый пластами и штукатурка кругом. А у околоточного глаза горят, ус дёргается:

— Статейки писать, гады? Я вас, писателей поганых, да по мордам, за патлы, да об стенку, об стенку, — он тряс гранатой-бутылкой. — Ишь что удумали, пустобрёхи. Колебать устои власти? На кого языки свои поганые подняли? На меня? Да я — это закон! А вы кто? Тараканы! Я вас вот так, вот так, — он кинул бутылку в стенку, и та брызнула осколками и каплями коньяка. После чего околоточный безжалостно пнул сапогом воздух. — Я вас вот так, — он пальнул из пистолета в другую стенку. — Я вас, собак вонючих, по-всякому, сволочей, мерзавцев!

«Мамочки, мамочки, — шептал Пиноккио, не понимая, снится это всё ему или ему так страшно, — мамочки, когда всё это кончится? Уйду ли я отсюда живым?» А бесноватый околоточный продолжал бесноваться на письменном столе:

— Писаки, падаль, крысы, ничтожества, трусы, вонючки, нелюди, подлецы. А-а, всех вас, всех ко мне в кабинет и молотком, да по пальцам, да по пальцам, чтобы в следующий раз неповадно было. Слышишь, негодяй? Не-по-вад-но!

Последние слова явно адресовались перепуганному мальчишке, и сопровождал их ещё один выстрел. После чего вдруг с нашим героем произошла метаморфоза. Испуганный, забившийся в угол Буратино вдруг воспрянул, как легендарная птица Феникс. Он спокойно вышел из угла на середину комнаты, отряхивая чужой, опять заимствованный пиджак, и произнёс укоризненно:

— Поглядите, что вы сделали с моим костюмом. Вернее, это даже не мой костюм, я его у человека взял. Напрокат, между прочим.

— Подлец, ну, подлец, — восхитился Стакани, видя такую выдержку и хладнокровие. — Да я тебя…

— Слезьте со стола, синьор Стакани, — продолжал Буратино, пытаясь отряхнуть брюки, — Ну ты погляди! Ну весь в побелке.

— Молчать, сволочь! — крикнул околоточный, чувствуя, что теряет контроль над ситуацией. — Ты у меня эту извёстку жрать будешь вместе со своим дружком Понто.

— Да слезьте вы со стола, наконец, не будьте идиотом, — сурово посмотрел на него мальчишка, — не дай Бог, ещё подчинённые заглянут, а вы, как ресторанная девка, тут на столе выплясываете.

— Подлец, убью! Всё, готовься, сейчас я тебя буду убивать, — с этими словами околоточный направил пистолет на мальчишку.

Но этот маленький наглец даже и ухом не повёл. Он спокойно снял с себя пиджак и стал критически осматривать его со всех сторон, раздосадовано цокая языком и качая головой.

— Сейчас убивать буду, — напомнил Стакани, — ты что, не слышишь меня, что ли?

— Да слышу, слышу, — заверил его мальчик, не отрываясь от своего занятия.

— А что же не готовишься, паскудник? — возмутился околоточный.

— Потому что не убьёте вы меня.

— Не убью⁈ — заорал околоточный.

— Не-а, патроны у вас кончились.

— Патроны кончились⁈

— Прекратите меня всё время переспрашивать, что за манера такая, — сказал Буратино, отрываясь от пиджака. — И ради Бога, слезьте со стола, а то в побелке вы напоминаете мне парковую скульптуру.

— Ах, патроны кончились, — произнёс Стакани, вытряхивая из револьвера пустые гильзы, — я тебе покажу, как патроны кончаются.

И тут околоточный действительно убедился в том, что в барабане пистолета остались только тёпленькие и красивенькие, но абсолютно безопасные гильзы.

— Эх, ма, — раздосадовано сказал он, — патроны кончились, а как хорошо всё начиналось.

— Это да, — согласился Буратино, оглядывая кабинет, — начиналось всё на редкость живописно. Ну, ничего-ничего, побелите, отштукатурите всё, всё будет нормально. Кстати, косяк двери треснул.

— Да, — сокрушенно вздохнул полицейский, слезая со стола, — косяк-то треснул, а вот ты живёхонький остался. Обидно.

— Да не расстраивайтесь вы так, — успокоил его Пиноккио, — значит, не пришло ещё моё время.

— А жаль, — околоточный уселся в кресло и подпёр рукой голову. Весь его вид говорил о тоске и душевной опустошённости. — Боже мой, — с горечью говорил полицейский, — куда катится этот мир, куда приведут его эти озверевшие акулы так называемого пера? У человека не остаётся права на ошибку. Стоит ему оступиться — и всё.

— Что вы причитаете? Объясните, наконец, что случилось?

— А ты не читал ещё? — произнёс полицейский, протягивая газету. — Почитай.

Буратино взял газету и первое, что он в ней прочёл, было название статьи: «Тупость и непрофессиональность, или подлость и предательство».

— Это о вас? — поинтересовался Пиноккио, показывая заглавие околоточному.

— Читай, — сухо ответил тот.

Буратино начал читать. Честно говоря, стиль и язык журналиста Понто ему не нравился, да и статейка по сути и смыслу была тоже так себе. Но, надо признаться, журналист владел некоторой языковой забористостью. Например, Буратино отметил выражения: «тупоглазый взгляд околоточного», «лохмоногий сатир в полицейском мундире», «бревноголовые помощники тупоголового кретина», «головозадые борзые околоточного», «флегмопсихованный Стакани» и прочие яркие фразы, которые, в общем-то, не скрашивали не очень талантливое творение журналиста.

— Ну что? — нетерпеливо спросил околоточный, глядя, как Буратино откладывает газету.

— Вы знаете, что я заметил, — начал Пиноккио.

— Что? — спросил Стакани.

— Большинство журналистов невежественны и бесталанны. Толковых и грамотных публицистов очень и очень мало.

— Ради Бога, — поморщился полицейский, — не надо этих интеллигентских разговоров.

— Я всегда думал, — продолжал Буратино, — почему так? Почему? Мне это не давало покоя. А сейчас я всё понял. Поглядите на эту статью.

— Читал я уже три раза, подлость какая-то, — ответил Стакани.

— Я не об этом. Так вот: что присутствует в этой работе? Ничего, ругань одна. Ни осмысления событий, ни прогнозов, ни знания материала. А отсутствие мысли заменяется всезахлёстывающим пафосом и другой важностью поднимаемых проблем.

— Я этого ублюдка Понто…

— Понто здесь не причём, — перебил полицейского Буратино, — это проблема журналистики в целом. К примеру, я с любопытством и интересом читаю статьи экономиста, пишущего об экономике, или шахматиста, пишущего о шахматах. Но из кого, позвольте вас спросить, набирается журналистский корпус?

— Из сволочей, я бы их…

— Правильно, из гуманитариев. И представьте себе, что может написать о проблемах современной науки человек, который не в состоянии извлечь кубический корень из двадцати семи.

— Да сволочи они, убивать…

— Правильно, ничего не сможет написать толкового, но будет пытаться. Невежество, скажу я вам, первый бич современной журналистики. К сожалению, это своё собственное невежество благодаря средствам информации они несут в массы, не заботясь о том, что плодят новых невежд.

— Я бы этого Понто…

— И это ещё не всё. К моему и вашему, синьор Стакани, сожалению, невежество — первый, но не самый страшный бич журналистики.

— … чтобы зубы…

— А самый страшный — тщеславие. Тщеславие и эгоцентризм. Журналисты, к сожалению, ущербны по своей сути.

— Да хуже. Я бы их…

— Дело в том, что они психологически неуравновешенны. Им вечно нужны жареные факты. Вы спросите почему?

— Да я прекрасно…

— Я вам отвечу. Это способ прославиться. Для них это единственная возможность проявить себя и обрести признание. Понимаете? Им нужно признание, которое подавит их внутренние комплексы, одним из которых является невежество, которое они осознают. А болтовня о социальной важности их дела и всякие гражданские позиции — это только ширма.

— … вот как дал бы по башке…

— Они — не подлецы, они просто слабые, мелкие людишки, которые нуждаются в публичном подтверждении необходимости своего существования.

— Да уж слабые. Этот сволочь Понто мне так треснул…

— Я не об этом, я о духовной слабости. Вот взять, к примеру, вас.

— А я-то что?

— Да, вас, вы — человек необыкновенно сильный.

— Ну, в молодости я, конечно, гири поднимал, — согласился Стакани, — мы, знаешь ли, спортом…

— Морально сильный. В вас присутствует сила духа. Честно говоря, я не могу понять то ли мундир вас делает таким, то ли такие, как вы, предпочитают мундир. В принципе, это и неважно. Важно другое: если у меня будет сын, я бы хотел, чтобы он был похож на вас.

— На меня? — искренне удивился Стакани и тут же взял себя в руки, расправил плечи, выпрямился и даже стряхнул крошки штукатурки со стола.

— Да, на вас, — убедительно говорил Пиноккио, — потому что я не знаю другого такого человека, в котором так ярко светится сила воли. Есть в вас какая-то сталь, понимаете ли. Во всём вашем облике, в манере говорить, во всём.

— Это уж да. Могу так рявкнуть, что мои орлы бледнеют, — не без гордости произнёс околоточный.

— Знаю, видел только что, буквально на себе испытал, оставило неизгладимое впечатление. Это не жалкое потявкивание провинциальной газеты, это ярость, это гнев Бога, да и только. Вот, в общем, и всё, что я хотел сказать по поводу наше прессы.

— Так ты не приложил руку к этой статье? — с надеждой спросил Стакани.

— Признаться, приложил, но я не знал, что вый дет такая гадость, я слишком доверяю людям, это от малолетства.

— Верно сказал, гадость, даже читать противно.

— Не волнуйтесь, синьор околоточный, — успокоил его Буратино, — этот правдоборец ответит за свою статейку.

— Точно, убей его, — оживился Стакани.

— Не обещаю, а вот сломать ему что-нибудь — это можно.

— Тогда шею или спину.

— Лучше ногу, я не люблю жестокость.

— Ногу? — переспросил Стакани, полагая, что это слишком мягкое наказание такому подлецу. — Тогда уж обе. И руки тоже. Я буду у тебя в долгу.

— Ну, чтоб вы не были у меня в долгу, и я не считал себя садистом, сломаю ему одну ногу и одну руку. Оставляю за вами право выбирать какую.

— Ну ладно, — нехотя согласился околоточный, — но руку сломай правую. Надеюсь, что правой рукой он накрапал этот свой шедевр.

— Нет проблем, — ответил Буратино и пошёл по своим делам.

Когда он появился среди своих дружков, те с любопытством оглядывали его и спрашивали довольно ехидно:

— Ну как всё прошло с мадам редакторшей?

— Всё хорошо, — улыбался Буратино.

— Как же хорошо, — всхлипывал мальчуган, у которого был позаимствован костюмчик, — меня мамаша излупит в кровь за такое хорошо.

Пацан тут же, прямо на Буратино, попытался отряхнуть пиджак.

— Не реви, — успокаивал его Чеснок, — получишь сольдо вознаграждения.

— Да, сольдо, — хныкал пацан, — а мамаша меня лупить будет. На что мне такой сольдо нужен.

— Не хочешь сольдо, получишь пинка, — пообещал Рокко. — Так что выбирай: либо нытьё и пинки, либо сольдо и улыбка.

— Улыбка, — вовсе не улыбался пацан.

— Кстати, Рокко, у нас есть один должок, — начал Буратино, раздеваясь и возвращая одежду плаксивому мальчишке.

— Какой ещё должок? — спросил Рокко. — Кому?

— Нашему другу писателю, мы ему кое-что должны.

— Что «кое-что»?

— Пару переломов.

— Во как! — оживился Рокко. — Что ломаем? Ногу?

— И ногу, и руку.

— Не написал, подлец, статейку? — обрадовался Чеснок. — Это хорошо.

— Чему ты радуешься? — поинтересовался Буратино.

— Да просто я его терпеть не могу. Вообще таких мудаков не перевариваю. А после того случая на пожаре, когда он мне нагрубил, и вовсе убить готов. Так что, он статейку не написал?

— Да написал, — устало сказал Пиноккио, садясь к костру и накрываясь старым ворованным одеялом, — но написал такую, что лучше бы и не писал вообще.

— Я так и знал, что он — гнида. Я таких насквозь вижу, хихикает, заигрывает, а отвернёшься, гадость сделает. Ух, блин, писатель! — Рокко правым кулаком врезал по левой ладони. — Ну да ничего, козёл своё получит.

— Только ты это… не переусердствуй: один удар по голени, один по предплечью, — давал рекомендации Пиноккио, — и не дроби кости, не сделай из него калеку.

— А чего, я б ему, гаду…

— Не сделай из него калеку, — настаивал Буратино, — нам нужен запуганный журналист, а не покалеченный и озлобленный.

— Согласен, — кивнул Чеснок, — кого взять с собою, Серджо или Фернандо?

— Возьми обоих на всякий случай.

* * *

Денёк был мерзкий, осень уже кончилась, а зима ещё не наступила. К ночи ледок подсушил неглубокие лужи. Морозило, небо было ясное и чистое, так как холодный ветерок к вечеру разогнал тучи, и на небе россыпями светили звёздочки, большие и маленькие. Луна, в половину себя, тоже святила ярко, освещая улицу, по которой, пританцовывая от морозца и хорошего настроения, шёл в предвкушении завтрашних премиальных журналист Понто.

В том, что премиальные будут, репортёр ни секунды не сомневался. Он с удовольствием наблюдал сегодня утром, как, причмокивая и отдуваясь, его статью читал шеф. За многолетнюю работу в газете Понто усвоил одну журналистскую истину: если шеф при чтении чмокает, это хорошо, если он при этом ещё и отдувается — это отлично, а если, в довершение ко всему, у него покраснела лысина — можешь рассчитывать на премию. А лысина у синьора Малавантози такая, что хоть сигару от неё прикуривай. Редактор прочёл статью, отложил свежую, ещё пачкавшую руки краской, газету и сухо, без эмоций произнёс:

— Нормально.

Это была высшая похвала, которую Понто слышал от своего начальника за последние пять лет. Журналист скромно потупился и ответил:

— Работаем.

Сам он при этом покраснел от удовольствия ещё ярче, чем лысина руководителя. После чего, взволнованный, выскочил из кабинета шефа и в горячках выпил целый стакан воды из редакционного графина, чего раньше в жизни никогда не делал и чему сам был немало удивлён.

А что уж и говорить про всех остальных сотрудников редакции, уж как они удивились, видя Понто, пьющего воду из графина. А Понто, находясь в эйфорийной прострации, задумчиво поглядел на опустошенный стакан, затем на удивлённых коллег, после чего объяснил им своё загадочное поведение:

— Перепутал.

Он повесил стакан на графин и поспешил исправлять эту досадную ошибку в своё любимое заведение под неброским названием «Рюмочная». Это было не простое любимое его заведение, а место, где он чувствовал себя лучше, чем дома. Там он праздновал свои триумфы и оплакивал поражения. Народ там собирался приличный: бродяг и на порог не пускали, иногда хозяин заведения в острые приступы остеохондроза брал в руки хорошую дубинку и выпроваживал всех, у кого в данный момент при себе не оказывалось галстука. При этом он приговаривал:

— Запомните все, ослы бестолковые, у меня заведение приличное, я бардака не потерплю.

Но это он, конечно, врал, потому, как бардак в его заведении иногда всё-таки приключался. Как, например, этим летом, когда сам синьор трактирщик, а с ним синьор Дальваротти, карточный шулер и игрок на бильярде, а также синьор Сперузо, небедный «элементами личности», как выражался образованный Сперузо. Для этих целей они приволокли в заведение двух уличных девок и прямо в присутствии всех посетителей раздели их. И при помощи большой деревянной ложки стали принуждать изрядно пьяных дам к лесбийской любви прямо на барной стойке.

— А ну-ка, покажите нам, барышни, вакханок острова Лесбос, — предлагал дамам образованный Сперузо.

— Да, — пьяно орал трактирщик, немилосердно лупя девок по окорокам, — облизывайте друг друга, облизывайте.

Малообразованные в античном смысле барышни стеснялись присутствующих и, несмотря на деревянную ложку, показывать остров Лесбос отказывались, грубо предлагая синьорам-озорниками самим исполнить что-то подобное. Чем вызвали смех зрителей и негодование постановщиков зрелища.

— Вот я тебе, дуре, как дам сейчас по башке, — пообещал карточный шулер одной из дам, — чтоб ты мне такое и не предлагала даже.

Но синьор трактирщик явно не удовлетворился такой прозаичностью конфликта и проворно сбегал на кухню, откуда приволок огромный соусник, из которого стал поливать дам горячим чесночным соусом. Несостоявшиеся вакханки под смех, свист и крики зрителей стадии бегать в голом виде по всей рюмочной, пытаясь увернуться от горячего соуса. А соус стал попадать не только на них, но и на приличных господ извозчиков, что сегодня были при галстуках. Видя такое обидное дело, синьоры извозчики стали швырять остатками еды в синьора трактирщика. Но их меткость оставляла желать лучшего, в результате чего на приличном пиджаке синьора почтмейстера появился гуляш.

А в этом городе всем известно, что синьор почтмейстер был мужчина серьёзный, можно даже сказать, суровый и сильно пьяный. Поэтому он не стал разбираться долго, кто виноват в этом гуляше, а просто сказал:

— Все вы здесь — пародия на людей, а попросту — известные свиньи, — сказав это, он встал и дал кулаком в ухо одному хлипкому синьору, что работал тромбоном в городском парке.

Этот шаг был необдуманный, потому как музыканты, по природе своей, народ хилый, но иногда дружный:

— Наших бьют, — заорал приятель тромбона и валторны, и швырнул бутылкой в заместителя начальника железнодорожного вокзала.

— И наших, — взревел тот, когда бутылка попала ему в спину.

Описание дальнейших событий смысла на имеет, так как любой человек и сам может догадаться, что было дальше. В общем, утверждение трактирщика, что бардака он не потерпит, было слегка тенденциозным и носило скорее рекламный характер. Отчего его заведение, естественно, выигрывало, так как рамки приличия, в виде галстуков у посетителей, а также веселье, носившее чисто народный характер, безусловно, повышали посещаемость.

Вот туда-то после похвалы начальника и отправился репортёр, чтобы в кругу друзей пропустить восемь-десять рюмочек и поболтать о чём-нибудь приятном.

К вечеру, когда газета разошлась по городу, Понто узнал, что такое народная любовь. Именно так он почувствовал всю важность и значимость прессы. Этот Цезарь журналистики и триумфатор Парнаса сидел за столом и скромно, но с достоинством принимал похвалы типа:

— А здорово ты ему врезал, Понто!

— Так ему и надо, этому Стакани, а то он меня на пасху в церковь не пустил только потому, что поскользнулся перед церковью и упал в лужу.

— А не боишься Стакани? Он злопамятный!

— А ты, Понто, храбрец!

Репортёр только скромно улыбался в ответ, но в душе его распирала гордость: 'Вот он, вот он, мой звёздный час. Вот она, слава. Вот оно, признание. Спасибо вам, люди, я работаю для вас, — думал Понто, вытирая предательскую слезу и выпивая очередную рюмку. И совсем не замечал их пьяных рож, глупости и ехидства. Понто полагал, что восхищение толпы проистекает исключительно из талантливости его статьи, а вовсе не из извечной, бессильной ненависти жуликов и хулиганов к полиции. Да и не нужно ему было что-либо думать, сегодня он был триумфатором. А поздравления продолжались до самой глубокой ночи, и вовсе не надоедали журналисту, и были настолько приятны, что даже водка его не брала.

Но всему хорошему рано или поздно наступает конец, наступил конец и этому замечательному дню. Около двенадцати журналист понял, что немилосердно хочет спать. Он расплатился и, слёзно облобызав поклонников своего творчества, пошёл домой. Приятели, шедшие с ним, один за другим сворачивали на свои улицы. И вскоре репортёр остался под луной один.

Где-то вдалеке заливисто и звонко лаяла собака, под ногами журналиста похрустывал ледок, а сам он думал: «Надо было поближе познакомиться с носатым хулиганом, больно знающий он человек, хотя, конечно, и опасный. Если с ним как следует работать, то равных мне в этом городе не будет, я буду лучшим». Так он думал, идя домой. Приятные мысли-мечты притупили бдительность репортёра, и он не заметил, как в конце улицы, на которой он жил, появились две фигуры: одна маленькая, одна здоровенная. Он даже не слышал, как сзади него ещё одна здоровенная фигура хрустела льдом. Репортёр вздрогнул, когда ломающийся мальчишеский голос произнёс:

— Здорово, Понто, как дела?

— Ой, кто это? — всполошился репортёр, и сердце его бешено забилось.

— Это мы, — сказал пацан, и в его голосе послышалось что-то такое, от чего журналист, не раздумывая, повернулся и побежал бы, не налети он животом на кулак.

— Ох, — согнулся Понто.

— Теперь узнал? — полюбопытствовал пацан.

— Э-э, я…

— Вижу, узнал, — констатировал хулиган.

— А что вам от меня нужно? — дрогнувшим голосом спросил репортёр.

— Ничего особенного, пришли оплатить работу. У нас оплата не задерживается.

— А мне не надо никакой оплаты, я всё добровольно… Это что же получается… Я кричать буду, — захныкал Понто.

— Это, как водится, у нас всегда все кричат, — ответил злобный пацан, — мы уж привычные.

— Мальчик, а знаешь что, — начал репортёр, — я другую статью напишу, хорошую, честно журналистское слово. Я этого Стакани так прославлю, он аж… он аж…

— Уже прославил, куда уж больше!

— Да нет же, я вправду хорошую статью напишу.

— Напишешь, — спокойно ответил пацан, доставая из подмышки свёрток.

— Это вы меня что же, бить будете? — сглотнув неприятную вязкую слюну, спросил журналист.

— Зачем же бить, — спокойно отвечал пацан, разматывая свёрток, — что мы, хулиганы какие, что ли? Нет, друг, мы — не хулиганы, мы людей не бьём, мы им возвращаем долги. Ну, иногда ещё учим уму-разуму, — в свёртке оказался здоровенный деревянный молоток.

— Мамочки, — всхлипнул Понто, увидев инструмент, — зачем же это…

— Держите его, парни, — скомандовал пацан, и двое верзил сомкнули руки-клещи на запястьях журналиста.

А ноги у бедолаги подкосились, и он безвольно стёк на землю:

— Не надо, ребята, не надо этого. Я же хороший, это всё обстоятельства, — скулил Понто.

— Понятное дело, — отвечал пацан, макая тряпку в луже и отжимая её, — был бы плохой, мы бы с тобой по-другому говорили бы. Ну, давай сюда ногу.

— Не надо, мальчик, чему тебя в школе учили? Разве такому? — страх на некоторое время придал силы журналисту, и он даже попытался брыкнуть пацана, но пацан увернулся, а один из верзил дал репортёру такой подзатыльник, что репортёрская шляпа улетела метра на два.

— Веди себя прилично, — строго сказал мальчишка, — что ты лягаешься, как жеребец кастрацией. С этими словами он ловко обмотал ногу журналиста мокрой тряпкой, — чем лучше будешь себя вести, тем быстрее пойдёшь домой.

— Как же я пойду, — разумно интересовался Понто, — если вы мне ногу сломаете?

— Не волнуйся, — успокоил его юный бандит, — мы тебе палочку приготовили, вон у забора стоит.

— А-а, — вдруг заорал журналист, и тут же один из державших его громил засыпал в открытый журналистский рот весомую горсть песка, видимо, приготовленную заранее. Зычный крик перешёл в шипящее бульканье, а потом и в кашель.

— Ай-ай-ай, — укоризненно сказал пацан задыхающемуся и плюющемуся журналисту, — как некрасиво, даже некультурно. Люди вокруг спят, а ты орёшь, как резаный.

Журналист, расплёвываясь песком, ничего ответить не мог, только таращил глаза.

— Ну, с Богом, — продолжал пацан, взял молоток двумя руками и врезал репортёру по голени.

Судя по реакции, весьма энергичной, Понто должен был взреветь, как раненый слон, но злополучный песок воспрепятствовал шумовому оформлению этой драмы. Попытки вырваться из стальных рук, державших его, не привели к желаемому результату. А мальчишка внимательно глядел на извивающегося Понто и задумчиво рассуждал:

— Я что-то не слышал, кость хрупнула или не хрупнула. Фернандо, ты не слышал?

— Я? Не-а. А ты ему ещё разок врежь, чтобы наверняка, — посоветовал Фернандо.

— Я вам говорил, что железный молоток надо было брать, — вставил Серджо.

Тут, выплюнув, наконец, остатки песка, журналист получил возможность говорить:

— Хрупнула она, хрупнула, — стонал он, — не надо больше бить.

— Ну, ладно, — нехотя согласился пацан, — поверим на слово, хотя вам, журналюгам, на слово верить нельзя, брешете вы много. Это у вас профессиональное.

— Сволочи вы, а не люди, разве так можно, — стоная от боли, ругался Понто.

— Ты бы поменьше лаялся, а то из тебя песка летит, как из хорошего песчаного карьера, — спокойно отвечал парень, стряхивая с себя песок.

— Может, ему ещё врезать, чтобы не ругался? По башке, — предложил Серджо.

— Не надо, это у него на нервной почве, — произнёс пацан, поигрывая молотком. — Давайте-ка лучше займёмся рукой.

— Какой ещё рукой, — взвизгнул Понто, — мы на руку не договаривались, только на ногу и всё. Я не признаю никакой руки, это произвол. Ногу сломали и ладно, а руку не троньте, мерзавцы. Не сметь трогать руку!

Он орал бы ещё долго о суверенитете и неприкосновенности руки, не найдись у Серджо ещё одной горсти песка. После чего журналиста ловко уложили на землю, вывернули ему правую руку, обмотали её всё той же мокрой тряпкой.

Удар был тихий, и в этот раз бандиты отчётливо слышали, как сломалась кость.

— Вот и всё, — сказал молодой бандит, сматывая тряпку со сломанной руки журналиста, — А тряпочку я, с твоего позволения, заберу, много у нас, знаешь ли, в городе непорядочных людей, на всех тряпок не наготовишься.

А журналист плакал, лежал на ледяной земле, плевался песком, по щекам его текли слёзы.

— Ты тут долго не лежи, — посоветовал ему один из верзил, — а то почки застудишь. А с почками знаешь как намаешься.

— Сволочи вы, — хрустя остатками песка на зубах, простонал Понто, — самые сволочные сволочи. Хуже вас сволочей не бывает.

— Бывают, — не согласился пацан.

— Я на вас в полицию пожалуюсь.

— Это как водится, жалуйся, — ответил мальчишка, уходя. За ним уходили его дружки.

— Гады вонючие, оборванцы, скоты! — кричал им вслед осмелевший Понто.

И зря, потому как пацан остановился, а затем стал приближаться к журналисту, и было в его приближающейся фигуре что-то зловещее. Конечно, Понто не мог рассмотреть что это, зато он это чувствовал.

— Мальчик, не надо, — произнёс он, — вы мне и так уже все органы покалечили.

— Обзываемся, значит? — с угрозой спросил пацан, останавливаясь рядом с лежащим на земле журналистом.

— Это шутка, — заверил его журналист, — никакие вы не вонючие и не скоты. Беру свои слова обратно, можно сказать, печатаю опровержение и приношу извинения за некорректную передачу фактов и изложение событий, не имевших место.

— Гады вонючие, говоришь, — не унимался пацан.

— Нет, нет, я… — договорить ему не дал хороший пинок в рёбра.

— Уй, — вскрикнул Понто.

— Вот тебе и «уй», — передразнил его пацан, — это тебе, морда репортёрская, за гадов вонючих — ещё один пинок. Это тебе за меня, пятисольдового — ещё один. Это за маму мою и советы для неё.

— Какой же ты злопамятный мальчик, — простонал Понто, с трудом переводя дух.

— А это, — ещё один пинок, — всем журналистам мира от меня лично.

Сделав дело, пацан снова пошёл в темноту, а хныкающий от боли Понто из последних сил прокричал вслед:

— Реакционер, душитель свободы слова.

Он кричал ещё что-то, но бандиты уже этого не слышали, они неслабо промёрзли, ожидая жертву, и теперь энергично шагали к своему сараю на берегу моря спать. А представитель мировой прессы остался один лежать на земле. Холодно было ему и болело всё у него. Да ещё в туалет хотел он зверски. А на небе луна-зараза лыбится без всяких признаков сострадания к демократии и свободе слова. Всё равно ей, бледнолицей. А кругом тишина, даже собаки не лают, замёрзли, наверное.

Заплакал Понто и пополз, как израненный боец, к своей калитке. Благо, было до неё недалеко. Полз, плакал и думал: «Какой всё-таки сволочной этот мир. Что бы ты не сделал, что бы ни сотворил, найдётся какая-нибудь сволота, которой это не понравится. Ещё недавно все тебя хвалят, все тобой восхищаются, казалось бы, живи и радуйся. Ан нет. Обязательно найдётся какой-нибудь критик со здоровым молотком и этим молотком так тебя откритикует, что еле жив. И ведь нет у падлюки ни малейшего понимания, что ты не какой-нибудь осёл, а художник слова и что творчество твоё не терпит никаких рамок, никаких ограничений».

— Чтобы они сдохли, — всхлипывал Понто, доползая, наконец, до своей калитки. — Я вам, гады, отомщу, вам, садюгам, не сломить журналиста Понто, я не сдамся.

Утром следующего дня Буратино стоял у полицейского участка и смотрел, как синьор Стакани, находясь в благодушии, отдаёт распоряжения малярам и штукатурам, которые собираются ремонтировать его кабинет:

— Тэк-с, штукатурочку отколупнуть, новую положить. Да так, чтобы было любо-дорого и чтоб не пить мне, я вас, подлецов, знаю. Пока не побелите, чтобы ни грамма, — тут он обратил внимание на мальчишку. — А, это ты? А сегодня у тебя костюмчик похуже, чем вчера, — заметил Стакани, разглядывая знаменитые штаны Пиноккио.

— Вчерашний костюмчик по вашей милости пришлось чистить, — отвечал Пиноккио.

— Ничего страшного, почистишь, будет как новенький.

— Кстати, вы слышали, журналиста Понто избили неизвестные хулиганы, — начал Буратино.

— Знаю, — улыбнулся Стакани и, понизив голос, добавил: — Чему несказанно рад. Вот за это тебя и люблю, тут ты, конечно, молодец.

— Вы мне льстите.

— Нет. А чё ты ко мне заявился? Просто так, похвастаться?

— По делу.

— Какой же ты деловой, отдохнул бы, что ли. Опять какую-нибудь подлость замышляешь?

— Наоборот, иду на компромисс, ищу примирения. Хочу замирить с цыганом Николаем. Для чего прошу у вас разрешения для свидания.

— Ну, это не проблема, — сказал Стакани и позвал одного полицейского, чтобы тот проводил мальчишку в камеру с задержанным.

И пошёл Буратино по страшным коридорам с решётками, и гулким, холодным стоном отзывалось эхо на каждое слово, сказанное тут, и вспоминал наш герой, как сам провёл здесь одну ночь, и ёжился от страха. «Ни за что я сюда не вернусь, ни под каким видом», — думал мальчишка, глядя по сторонам. Наконец, полицейский открыл ему одну тяжёлую, скрипучую, железную дверь и предложил ему войти:

— Я тут буду, — сказал он, — когда захочешь выйти — стукни.

И захлопнул за Пиноккио дверь. Окошко в камере был маленькое, грязное, света оно почти не пропускало. Поэтому Буратино несколько секунд стоял не шевелясь, ждал, когда глаза привыкнут к полутьме. А когда глаза привыкли, он, наконец, разглядел согбенную фигуру старика, который с недобрым любопытством молча глядел на него.

— Здравствуйте, синьор Николай, — сказал Буратино.

— Чего пришёл? — спросил старик.

— Погутарить.

— Это ты нас сюда упрятал?

— Я, — отвечал Буратино, — надо же мне было себя от вас обезопасить, а то вы вон какой дедушка кровавый оказались.

— А пожар ты устроил?

— А вот пожар не я, — соврал Пиноккио, — вам, синьор Николай, дай волю, так вы на меня и пожар Рима, и пожар Москвы, и все остальные пожары спишете.

— Так чего надо тебе? — спросил старик.

— Пришёл предложить вам мир. Вы отзываете свой контракт, а я, в свою очередь, попытаюсь вытянуть вас из тюрьмы. Я мог бы вас без лишних хлопот убить. И это, честно говоря, было бы верное решение, но мне кажется, что хватит уже крови и ненависти.

Старик несколько секунд молчал, тяжело вздыхал, шевелил губами и, наконец, произнёс:

— Коней жалко.

— Каких ещё коней? — не понял Буратино.

— Кони у меня в пожаре сгорели. Хорошие кони, один гнедой чего стоил.

— Дедушка, о каких, к дьяволу, конях вы говорите, вам из тюрьмы выбираться нужно. Вы здесь умрёте очень быстро, а вы коней жалеете. Я пришёл сюда о людях вопрос решать, а синьор Николай о бедненьких конях печалится.

— Люди — что! Люди — они и есть люди, а конь — тварь бессловесная. Людей мне не жалко, они что крысы или жабы, кони добрые и преданные. И все погорели. Все пятеро. Охо-хо, грехи наши тяжкие, — вздыхал синьор Николай.

«А у дедка, кажется, маразм», — с некоторой разочарованностью подумал Буратино.

— А контракт я отозвать не могу, — вдруг произнёс Николай. — Я уже задаток дал два цехина и люди могут потребовать ещё два, когда работу выполнят. Так что, пацан, живи и бойся. Я бы и рад кончить эту возню, да уже не могу. Не могу я взять своё слово обратно, не так воспитан.

— Ну что ж, — сухо сказал Буратино, — не можете, так не можете. Я с этими, что подписались под контрактом, сам решу. А вы, в свою очередь, сами отсюда выбирайтесь, — он секунду помолчал. — Жаль, что вы не захотели пойти на встречу, я всё-таки надеялся на вашу мудрость.

— И правильно делал, — вдруг сказал Николай, — надоело мне всё это, я жене скажу, чтобы деньги тебе вернула. Ты ведь за этим пришёл?

— Да.

— А вот с лихими людьми, что контракт взяли, тебе самому решать придётся. А с тюрьмой мне самому. На том и порешим.

— Хорошо, — произнёс Буратино, — может, я могу вам чем-нибудь помочь?

— Можешь. Уходи отсюда, душно мне от тебя. Сухое у тебя сердце, деревянное, а глаза хитрые и лживые.

— Ну, всего хорошего, — сказал Пиноккио и стукнул в дверь.

Когда дверь уже открылась и мальчишка почти вышел, старик окрикнул его:

— Эй, парень!

— Да.

— Люди — жабы, — произнёс Николай, — а вот лошади мои на твоей совести, зря ты их убил.

— Дурак ты старый, — зло сказал Пиноккио, но так, что старик его не услышал, — вот прицепился со своими лошадями, дегенерат, — и уже громче добавил: — До свидания, синьор Никола й.

Буратино вышел из полицейского участка в неблагоприятном расположении духа. Но долго размышлять о разговоре со стариком он не стал, и тут же забыл всю эту ерунду про лошадей. И когда добрался, сказал:

— Лука, найди Пепе Альвареса. Скажи, что у нас в ближайшее время будет очень серьёзное дело. Пусть придёт.

— Ладно, — сказал Лука и пошёл искать Пепе.

А вот Рокко Чеснок ничего говорить не стал, он всё понял и без слов, и без лишних вопросов.

Глава 11

Серьезное дело

Только что взошло солнце. Впрочем, его не было видно из-за необыкновенно сильного тумана, просто стало светло. Море было тихим, ни ряби, ни зыби, как молоко в чашке. Для контрабандистов погода — лучше не придумаешь. А Дино Кальяри был зол, он всегда был зол по утрам. Что его с утра злило, он и сам не знал. Знал Дино Кальяри только одно: чем раньше он встал, тем он злее.

Вот и сейчас Кальяри ни с того ни с сего влепил потрёпанному мужичишке, тащившему ящик рома, хорошую оплеуху.

— За что, хозяин? — не очень-то удивился мужичок.

— Шевелись, вонючка, а то ещё схлопочешь, — рыкнул Дино и добавил: — ишь, вонючка, ещё вопросы мне тут задаёт, козёл.

Мужичок чуть ли не бегом добежал до баркаса, поставил туда ящик с выпивкой и тут же кинулся в скрытую кустами пещеру за следующим. А Дино закурил очередную папиросу и, ежась от утренней сырости, огляделся вокруг. О, как он не любил это чертово море, эту чёртову работу, эту вечную сырость, эти пропахшие рыбой баркасы, проклятые ящики с дешёвым ромом, дурацкое сукно, кружева, табак, сахар, кофе, оружие и всё остальное, что ему приходилось возить, прятать, продавать и снова возить. О, как ему не хотелось делиться, кто бы знал. Таможенную стражу Дино ненавидел, пронырливых полицейских ненавидел, скупщиков контрабанды, жирных и хитрых торгашей, он ненавидел особенно, хотя те и не были в доле. Единственный, кого он не ненавидел из дольщиков, был Томазо Рыбак. Томазо он просто боялся. И этот страх и ненависть отравляли жизнь бедолаги Кальяри.

— Ну ты, жаба, шевелись, в конце концов, — крикнул он остановившемуся, чтобы вытереть пот, помощнику.

— Да, Дино, шевелюсь, — буркнул здоровенный, одноглазый контрабандист с наколкой на руке.

— Сколько ещё рома осталось? — спросил Камбала.

— Четыре ящика.

— Уроды, — злился Дино, — всё утро возятся вдвоём, двадцать ящиков погрузить не могут. Мы уже должны в море быть давно.

Одноглазый помощник хотел было что-то ответить, но в эту секунду в тумане он разглядел человеческий силуэт и, выхватив из-за голенища нож, произнёс:

— Хозяин, глянь-ка.

Дино посмотрел в сторону, куда указывал одноглазый, и тоже увидел человека. Да нет, не человека, а людей. Один за другим из тумана, сползавшего с гор, появлялись люди.

— Полиция? — спросил одноглазый.

— Нет, — коротко ответил Дино, он почувствовал острый приступ раздражения, этого не должно было случиться. И этого не случилось бы, если товар погрузили на баркас вовремя. — Таможенники, твари.

— Бежим? — спросил одноглазый.

— Стой, дура. Товар бросим, что лм? — резко бросил Кальяри. — Не мандражируй, они от меня за два месяца вперёд деньги приняли.

Контрабандисты подождали несколько секунд, дожидаясь, пока люди подойдут. А когда те подошли, Дино пожалел, что не согласился с предложением своего помощника, потому что он узнал того человека, которого не то чтобы боялся, но с которым меньше всего хотел встретиться в такой обстановке. Это был Пепе Альварес. Пепе остановился метрах в пяти от Дино, стал молча. Но во всей его фигуре, даже сквозь туман, угадывалась решимость. А рядом с ним появлялись, вырисовываясь из влажной дымки, совсем ещё молодые пацаны и здоровенные детины.

— Чего надо? — нагло и не теряя присутствия духа спросил Камбала.

— Да вот, — произнёс один из пацанов, носатый такой, — погутарить к вам пришли.

— Мне сейчас некогда, приходите вечером в трактир к Бьяндели, там и поболтаем. А сейчас я работаю, — отвечал Дино.

— Боюсь, что вечером нам будет некогда, синьор Кальяри, — мягко настоял пацан.

Дино узнал его, это был тот самый сопляк, за которого дурак-цыган заплатил бешенные деньги. Дино узнал его, но вида не подал.

— Э, сопля, — растопырив указательный палец и мизинец и помахивая ими, начал Дино, — свинти отсюда, не мешай людям работу делать, вечером побакланим.

— Слышь, ты, осёл, — неожиданно произнёс другой пацан, — ты бы своим языком поганым полегче трёкал, с людьми ведь разговариваешь.

Эта наглость взбесила Дино, и он сделал шаг к пацану:

— Мразь, ты кто есть? Ты на кого, падаль, пасть свою разеваешь? Ты что сюда, бычара, пришёл, рамсы плести? Вы кто, вообще, псы, есть?

Никто не ответил. Честно говоря, все, даже Пепе Альварес, растерялись, так как не ожидали от Дино такой выдержки и такого напора.

— Что молчите, педерасты вонючие? Я у вас спросил, кто вы такие есть? Я вас, тварей, если вы мне сейчас не ответите, бешеные собаки, буду убивать по одному. Вы понимаете меня? Вот ты, носатый…

— Ладно, хватит, — оборвал его носатый, — будем считать, что ты уже всё сказал.

— Что, мразь? Ты что сказал? — спросил Дино, двигаясь к мальчишке, его правая рука потянула из-за брючного ремня нож. — Повтори, педрила носатая, чтобы я слышал.

— Я повторю, — вызвался второй пацан. — Для тех, кто долбится в уши, повторяю: закрой свою пасть, ублюдок.

Одновременно с повтором в руках пацана появился обрез, и окурок обреза щёлкнул. Это в корне изменило соотношение моральных сил. Дино остановился, а затем принял единственно правильное решение.

— Одноглазый, — сказал он, — забери у пацана валыну, а то поранится ещё.

Одноглазый беспрекословно двинулся к мальчишке, намереваясь отобрать у него обрез. Он сделал шаг, потом ещё шаг и уже протянул руку за оружием, когда удивительно тихо, от тумана, наверное, хлопнул выстрел. Выстрел отбросил одноглазого на шаг назад и повалил его на спину. Всё это произошло как-то обыденно, буднично, так не бывает ни в книгах, ни в кинофильмах. Одноглазый просто упал на сырой песок и, оскалив зубы от боли, схватился за живот. Полежав так секунду или две, он оторвал от живота окровавленные руки, посмотрел на них, а затем, переведя взгляд на своего хозяина, сказал:

— Ранил он меня, вот кровь даже, больно. Кажись, до смерти ранил.

Дино Кальяри, не раз уже видевший смерть, вдруг оцепенел. Ведь все разы, до сих пор, умирать нужно было не ему. А теперь он смотрел на окровавленные руки, которые протягивал ему одноглазый, смотрел на него и не мог оторвать взгляд. Так же смотрели на кровь и все остальные, за исключением Рокко Чеснока, который судорожно, пытаясь унять дрожь в пальцах, перезаряжал обрез. Наконец горячая гильза была извлечена из ствола и спрятана в карман, а новый патрон занял своё место, курок снова щёлкнул.

— Вы чего натворили, пацаны? — вдруг разбуженный этим щелчком произнёс Дино. — Вы же кента моего единственного замочили.

— Не было у тебя кента, — холодно отвечал носатый пацан. — А это не кент, а шаха твоя. Так она тебе больше не понадобится.

— Грех это, пацаны. Большой грех, людей вот так, походя, ни за что ни про что, как котов лишайных, мочить нельзя, — продолжал Кальяри, приходя в себя и начиная понимать, что ему нужно бежать.

— Походя, значит, грех, — уточнил пацан с обрезом, — а за бабки, значит, работа такая?

— Ты о чём, братан, я тебя не понимаю, — отвечал Дино.

— О контрактике цыганском, — пояснил пацан.

— Я не понимаю, о чём ты говоришь, — врал Дино, высматривая, как лучше смотаться.

— Не понимаешь? — ухмыльнулся пацан. — Бог с ним, с контрактом. А кто нас педерастами обзывал, бычарами, падалью, а?

— Братан, ты, в натуре, молодой ещё, ещё не понимаешь, что люди иногда в запальчивости языком ляпнуть много могут. Так это не со зла.

— Знаю, что не со зла, а для пафоса бандитского, — опять ухмыльнулся парень с обрезом.

— Ладно, хватит, — вдруг вставил Пепе Альварес, — мы пришли за тобой, Дино, потому что ты — мразь и крыса, и таких, как ты, нужно душить. Молись, если веришь в Бога, а потом я тебя убью.

— Что же вы творите, твари беспредельные, — произнёс Дино и рванул бежать, на ходу опрокидывая Фернандо на песок.

Туман был настолько сильным, что через пятнадцать шагов его было бы уже не разглядеть.

— Серджо, Фернандо, ловите его! — крикнул Буратино.

Братцы кинулись вслед беглецу, но Пиноккио только поморщился, понимая, что они его не поймают. А Рокко молча поднял обрез. До сих пор пацаны над ним издевались, Буратино даже дал ему прозвище Вильгельм Телль, имея в виду его меткость. И действительно, Рокко стрелял неважно. И в этот раз Чеснок даже не целился. Он просто поднял обрез, направил его в сторону растворяющегося в тумане силуэта и выстрелил. Выстрел опять был тихий. Бежавшие следом за беглецом Серджо и Фернандо увидели, как после выстрела тот остановился, схватился рукой за поясницу и медленно опустился на песок лицом вниз. Серджо, подбежавший первым, остервенело пнул Кальяри:

— Ух, гад, сбежать хотел.

— Ага, — согласился с ним брат и тоже пнул лежащего в лицо. — Потащили его.

Они схватили Дино за ноги и поволокли обратно.

— Отстаньте от меня, мрази, — стонал Кальяри, цепляясь растопыренными пальцами за песок, — больно же мне, поясница болит.

Но братцы притащили его обратно и бросили корчиться на песке. Пепе Альварес опустился рядом с ним на колено и зашептал:

— Дино, куда делся мой баркас? Кто убил Альфонсо Парелли?

— Уйди, мне больно, у меня болит спина.

— Кто убил Альфонсо? — не отставал Пепе.

— Уйди от меня.

— Отвечай, — прорычал Альварес и достал наваху. — Ну?

— Отстань.

Страшная наваха слегка впилась в спину Камбалы, прямо в рану от картечи.

— Отвечай мне, гнида, или смерть твоя будет длинная.

— Да отойди же от меня, — Кальяри начал корчиться от боли, — оставь меня в покое, дай мне спокойно умереть.

— Кто убил Альфонсо? — наваха ещё глубже вошла в рану.

— Оставь меня! — заорал Камбала и даже попытался отвести руку врага, сжимающую нож, от раны. — Мне больно, чтоб ты так же подыхал, как я.

— Кто убил Альфонсо? Кто убил Альфонсо? Кто убил Альфонсо? — стервенел Альварес, начиная прокручивать нож в ране. — Кто убил Альфонсо?

— Я, — бешено заорал Дино от невыносимой боли. — Я убил его.

— Кто ещё, кто с тобой был? Отвечай, падла.

— Сальдино Кузнечик, а прибыль мы поделили с Томазо. Оставь меня в покое, дай мне спокойно умереть.

— Почему ты хотел убить этих пацанов? — не отставал Пепе, указывая на испуганных мальчишек. — Что они тебе плохого сделали?

— Я не хотел, — рыдал и корчился Дино, — я не хотел их убивать. Вытащи нож, я прошу тебя, Пепе. Мне больно, мне очень больно, вытащи нож.

— Зачем ты взял контракт на этих пацанов? Ответь, это последний вопрос.

— Томазо, всё Томазо, это он мне сказал, это он виноват во всём.

Пепе поглядел на мальчишек. Те стояли бледные от страшной картины пытки и чуть дышали. Альварес вытащил нож из тела раненого и сказал:

— Я прощаю тебя, Дино Кальяри. Надеюсь, Бог тебя тоже простит.

— Уйди от меня, гад, — отвечал Камбала.

— Если у тебя были дети, я бы позаботился о них. Слава Богу, что мне никого не придётся делать сиротой, — сказал Альварес и добавил: — умри с миром.

Наваха ударила раненого в спину, ниже левой лопатки. Дино моментально побелел, выгнулся, захрипел, его глаза вылезли из орбит, его лицо выражало крайнюю степень удивления, а руки стали загребать под себя песок.

Эта была ещё одна страшная картина, которую увидели пацаны сегодня. Слава Богу, что длилась она недолго, секунд через десять Дино Кальяри по кличке Камбала уже лежал тихо. Только вот глаза его всё ещё были выпучены и лицо его выражало удивление.

— Вот и всё, — сказал Пепе Альварес. — Я сдержал клятву.

Он пошёл к морю и стал мыть нож и руки в холодной морской воде. И только тут Буратино обратил внимание на ещё одного подручного Дино. Невысокий, небритый мужичок в стоптанных башмаках и рваной фуфайке стоял недалеко от трупа Одноглазого и боялся пошевелиться. Он удивлённо развёл заскорузлые от мозолей руки, как бы говоря: «Вот тебе и здрасьте». И стоял так не шевелясь, смотря на происходящее удивлёнными глазами. Поймав на себе взгляд Буратино, мужичок отрицательно покачал головой, отрицая непонятно что, и произнёс:

— Ребята, я это… я не с ними, я на опохмелку заработать хотел, меня попросили… похмелиться нужно было… я не с ними.

— Извини, братан, — отвечал Пиноккио, — так получилось, мы не виноваты.

— Ребята, как же так, — мужичок продолжал стоять в позе удивлённого недоумения, по-прежнему разводя мозолистые руки.

Буратино взглянул на Рокко, но тот даже не глядел в сторону мужика, не глядел он и на приятеля. Чеснок ногтем выковыривал соринку, забившуюся между стволом обреза и ложем, и делал вид, что всё происходящее его не касается. Тогда Буратино взглянул на Пепе. Но тот, уже отмыв нож от крови, уже убирал его в карман. Облокотясь на баркас, он курил, и происходящее его тоже не касалось.

— Серджо, — сказал Буратино и кивнул в сторону мужичка.

— Убить? — уточнил Серджо.

Буратино молча кивнул, немного разозлившись на этого болвана, надо всё разжёвывать.

— А как? — не отставал Серджо.

— Как хочешь, идиот, — рыкнул Буратино, — утопи.

— Ага, — сказал Серджо.

И без лишних слов они с братом подошли к мужику и, схватив его, поволокли к воде.

— Ребята, — продолжал бубнить тот, всё ещё не понимая, что всё уже решено, — ребята, я только опохмелиться хотел. Я здесь случайно… может, отпустите? У меня дома коза, её же кормить надо, она у меня белая, молочная… я ж только опохмелиться.

Когда братцы затащили его в воду, он начал было сопротивляться, но несильно. И через пару минут всё было сделано. Погребальным саваном всем троим послужил большой брезент из баркаса. В него запеленали трупы, в него же натаскали камней. Затем всё это обвязали верёвкой и с трудом погрузили на баркас.

— Здесь есть в море впадина, метров триста глубиной, — сказал Пепе, — там их нипочём не найдут. Я этот вопрос решу, а баркас с товаром продам.

— Лучше утопи, — произнёс Буратино.

— Не волнуйся, я продам его надёжному человеку за границей. Вместе с товаром будет стоить цехина три.

— Хорошо, — сказал Пиноккио.

Они пожали Пепе руку, и вскоре тот растворился в тумане моря.

— Ты чего хмурый такой? — спросил Буратино у Чеснока, когда они возвращались к себе.

— Тоскливо мне, — отвечал тот.

— Камбалу жалко, что ли?

— Камбалу не жалко, мужика жалко, — отвечал Чеснок, — он был ни при чём, погиб не за что.

— Не кори себя, ты не виноват в его смерти, судьба у него такая. Просто он оказался не в том месте и не в то время.

— Да знаю я все эти сучьи поговорки: «не мы такие — жизнь такая», «ничего личного» и все прочие, — произнёс Рокко. — Знаю я всю эту блевотину, а мужика всё равно жалко.

— А что, надо было его в живых оставить? — спросил Буратино. — Чтобы он нас всех потом Томазо сдал?

— Не знаю, — отвечал Чеснок, — не знаю я ничего, что ты ко мне привязался.

— Выпьем сегодня? — вдруг предложил Буратино. — А завтра за упокой его души молебен закажем.

— Как же, закажем, — отвечал Рокко, — мы же его замочили, даже имени не спросив. Теперь без имени даже и свечку не поставишь.

Буратино ничего больше говорить не стал, и банда двинулась в сарайчик на берегу моря. А там их ждал приятный сюрприз в виде Джеронимо.

— Буратино, — сказал он, — там на мысу один цыган ходит, вас ищет. Говорит, что он от Аграфены, говорит, что деньги принёс, которые она вам должна.

Пиноккио, услышав это, опустился на ящик и тяжело вздохнул.

— Ну вот, — произнёс он, — мы всех победили. Всех!

Лука крикнул:

— Ура!

Серджо и Фернандо стали хлопать друг друга в радостном возбуждении. Даже Джеронимо улыбался. Только Рокко Чеснок был хмур. Да и сам Пиноккио слегка кисл. Не сладка им что-то была победа.

* * *

А днём, когда Лука сходил и нашёл цыгана с деньгами, вся банда пошла в магазин покупать себе новую одежду. Правда, не в тот дорогой магазин, который нынче бы назвали бутиком, а в обыкновенный, но в котором всё было. Рокко взял себе сапоги хромовые и картуз с лакированным козырьком. Лука — пальто и новые ботинки. Пиноккио — костюм, стильные туфли, макинтош и шляпу. Даже братцы купили себе добротные парусиновые куртки. В общем, банда принарядилась. На выходе из магазина Буратино остановился около урны. Он держал свои грязные страшные штаны двумя пальцами.

— Ну что ж, — сказал наш герой, — с этими штанами меня связывает многое. И хорошее, и плохое. В них я получал первые свои пинки, но в них же я знакомился со своими друзьями, которые, кстати, презрели поговорку об одёжке и встретили меня как человека.

В общем, не буду сентиментальным, ведь сентиментальность — первый признак слабости ума и духа. Поэтому прощаюсь с вами, мои штаны, легко. Вы мне, конечно, послужили, но теперь вы — моё прошлое. А с прошлым прощаться надо быстро.

С этими словами наш герой разжал пальцы, и штаны полетели в урну.

— Ну что, пацаны, — продолжал Буратино, — устроим, что ли, пирушку?

Все радостно загалдели, что неплохо бы. Все, но не Рокко Чеснок, он сказал:

— Я не, пацаны, я домой, что ли, схожу, а то мамашу давно не видел да братков с сёстрами.

— Раз так, то я, пожалуй тоже, — сказал Буратино, — взгляну на папашу.

— А мы пойдём веселиться, — сказал Лука, — правда, Фернандо?

— Ага, — согласился тот, — пожрём что-нибудь.

— Тогда до завтра, — попрощался Буратино.

— До завтра, — сказали все остальные пацаны.

* * *

На этом я закончу первую часть повествования о нашем носатом герое и начинаю вторую. А это уже ваше право решать: любопытствовать далее или заняться более прибыльным делом.

Nota bene

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту через VPN. Можете воспользоваться Censor Tracker или Антизапретом.

У нас есть Telegram-бот, о котором подробнее можно узнать на сайте в Ответах.

* * *

Если вам понравилась книга, наградите автора лайком и донатом:

Буратино. Правда и вымысел. Как закалялся дуб

Content

Буратино. Правда и вымысел. Как закалялся дуб

Глава 1 Процесс

Глава 2 Игра, или как бомбить лохов

Глава 3 Бизнес и новые технологии

Глава 4 Цыганская война

Глава 5 Аустерлиц

Глава 6 Суровые будни войны

Глава 7 Нюансы полицейских операций

Глава 8 Нюансы полицейской операции 2

Глава 9 О специфике следственной работы

Глава 10 Преступление и наказание

Глава 11 Серьезное дело

Nota bene