Вадим Фарг, Елена Михалёва

Блажий Омут

* * *

Верная жена. Глава 1

— И на кой тебя понесло в эту глухомань? — возмущался Кот, топая рядом и размахивая пушистым хвостом из стороны в сторону. — Здесь же даже Лешего не повстречаешь. Чего забыл-то в деревушке?

— Говорят, здесь есть лобаста, — коротко ответил я и покосился на своего приятеля.

Тот ничего не ответил, лишь муркнул себе под нос и чуть ускорил шаг. Видимо хотел всем своим видом показать, насколько ему всё равно.

М-да, ему не помешало бы принять обычный кошачий вид. А то здоровенная чёрная тушка, которая доставала мне почти до груди, явно не вызовет доверия у местного населения.

Дорога, по которой мы брели, змеилась широкой лентой по краю цветущего поля. До покоса оставалась пара недель, потому трава здесь была такой высокой, что доставала мне до пояса. Кот же, если примет вид простого домашнего питомца, и вовсе мог затеряться в ней при желании.

Буйное разнотравие благоухало всеми возможными ароматами. Высокие венчики иван-чая соседствовали здесь с синими кляксами васильков и мелкими желтыми звездами донника. Вдоль тракта кое-где встречались заросли лопуха и чертополоха. Прекрасное место. Чистое и изобильное. Наверное, оттого и завелась в окрестностях местной деревеньки лобаста. Вероятно, и не она одна.

Я невольно бросил пристальный взгляд в сторону леса, который протянулся по правой стороне поля. Кучерявые кроны дубравы мерно шумели в вышине. До слуха доносился отдаленный стук дятла да веселая перекличка мухоловок, коих в непосредственной близости к полю водилось предостаточно. Кого еще мог скрывать густой подлесок, оставалось лишь предполагать.

Деревня, в которую мы с Котом держали путь, носила певучее название Медовый Яр. Она расположилась на крутом речном берегу совсем близко к лесу. Как утверждали жители окрестных деревень, их бортники действительно прославились благодаря дарам своей пасеки. Впрочем, удивляться не приходилось: столько цветов кругом. Пчелам явно есть, чем заняться.

Солнце уже перевалило за полдень, когда дорога вдруг взяла левее, и поле вдруг резко ушло вниз, разворачиваясь вниз с холма пестрым полотном. И пред нашими очами действительно предстала река, полноводная, серебрящаяся на солнце. А там, впереди, за высоким бревенчатым тыном у самого обрыва красовалась деревня. Не слишком большая, конечно. Едва ли на дюжину домов. Чуть в стороне на покосном лугу рядами стояли приземистые ульи. Среди них в догонялки весело играли дети. Вероятно, ребятне полагалось присматривать за коровами и козами, которые паслись неподалеку. Но что с ними сделается, когда погода так хороша, а места для игры столь много?

Я задумчиво вздохнул.

Оставалось надеяться, что селяне не лукавили, и Медовый Яр достаточно богат, чтобы достойно оплатить мою работу.

Огромная черная туша тем временем опустилась прямо на землю возле моих ног. Обвила сапоги пушистым хвостом и низко заурчала, прикрыв лукавые янтарные глаза. Антрацитовая шерсть переливалась на свету так, что любо-дорого взглянуть.

— Меняй обличье, — я слегка пнул Кота носком сапога. — Кому говорю. Если заметят, худо придется.

Мой несносный товарищ презрительно фыркнул, демонстрируя тем самым полнейшее презрение к нормам людского мира.

— Я не шучу, — мой голос стал серьезнее. — Как я объясню местным, почему мой кот размером с добротного барана?

— Напрягись.

Упрямая животина завалилась на бок прямо в дорожной пыли и принялась нализывать растопыренную пятерню. Будто он и вправду был простым дворовым котярой, а не разумной нечистью. Варгином, если точнее.

— Тогда отправляйся в лес, и жди меня там.

Я сделал вид, что ухожу.

— Ладно, ладно, — раздалось за моей спиной.

Мне стоило определенных усилий, чтобы скрыть довольную улыбку, когда Кот сменил обличье, уменьшившись до размеров простого пушистого наглеца, и догнал меня торопливыми скачками уже у самого подножья холма.

Но чем ближе становилась деревенька, тем острее я ощущал уже знакомые колебания в воздухе. Легкое расплывчатое марево. Вроде того, что поднимается над дорогой в особо жаркий полдень.

— Чувствуешь? — вполголоса спросил я.

— Магия, — мурлыкнул Кот.

Ее источником могло служить, что угодно. Например, близкое логово той самой лобасты, о которой судачили в округе. Или просто проказы местных домовых.

Рука невольно легла на эфес меча. Поправил перевязь. Зачарованное оружие откликнулось едва различимой вибрацией. Лезвие в ножнах было искусно покрыто рунами. Оно надежно защищало как от мелких негодников, вроде анчутки, так и от врагов посерьезнее. Если таковые имелись, конечно. Впрочем, скоро мы это узнаем.

Я откинул со лба светлые волосы и поправил одежду.

Стёганый кафтан поверх рубахи, плотные шаровары, заправленные в сапоги, обилие ремней, карманов и кожи, да еще и характерное оружие — все выдавало мой род занятий. Вот только хотелось произвести на селян приятное впечатление, а не напугать раньше времени.

Полагаю, мое приближение заметили еще с пригорка.

В воротах возникли трое мужиков, преграждая путь. Один из них был коренастым, одутловатым и не самым приятным на лицо, но одет оказался богаче прочих. Даже серебряный браслет на руке имел.

— С добром пожаловал, путник? — заговорил он, улыбаясь. А сам пристально разглядывал меня и мое снаряжение.

— С добром, знамо дело, — я остановился в нескольких шагах от распахнутых ворот. — Я ловчий. Мое имя Лех. Ищу работу за плату. Слышал, что у вас как раз завелась подходящая.

— Завелась, — мужчина усмехнулся. — Лучше и не скажешь. Проходи, уважаемый. Поведаю про нашу напасть.

Он посторонился, жестом приглашая во двор.

Стоило ли удивляться, что честной народ высыпал на улицу, чтобы полюбопытствовать, кого это принесла нелёгкая в их деревеньку. Впрочем, живой интерес быстро уступил место презрению. Оно плескалось в очах людских. Меняло выражения лиц. И я к тому вполне привык. Удивить меня косым взглядом или бранным словом было попросту невозможно.

Ловчих по обыкновению воспринимали именно с презрением к нашему делу, пусть и благому. Ведь для борьбы с нечистью на свете существовала совсем иная сила. Белая рать. Вот только в уплату брали они заведомо дороже нас, вольных ловчих, да и не на любую работу соглашались. Могли отказать без зазрения совести. Но то моего брата по ремеслу нисколько не смущало. Потому как мы нос от работы не воротили и сторговаться соглашались охотнее.

Коренастый мужик с серебряным браслетом, один из встретивших нас у ворот, оказался старостой Медового Яра. Он назвался Баженом и пригласил на разговор к себе в избу. Подальше от любопытных глаз.

Дом у старосты был добротный, двухэтажный и весьма богатый для деревенского жилища. За небольшими сенями скрывалась светлая горница. Такая просторная, что в пору гуляния устраивать. На полу лежали яркие домотканые половички. Окошки украшали вышитые шторки. На подоконниках в глиняных горшках буйно цвела белая герань. Все лавки, столы и сундуки лучились чистотой. Даже на печи и приоткрытой заслонке не было ни следа нагара. Нигде ни соринки. А вот что в избе было, так это аппетитный аромат домашней стряпни. Такой соблазнительный, что я тотчас вспомнил о том, что ничего не ел с самого утра.

Конечно, у сего великолепия имелась причина. И эта причина сейчас суетилась, накрывая на стол.

— Верея, кончай возиться! — окликнул хозяйку Бажен. А потом повернулся ко мне и торопливо бросил: — Жена моя. Верея.

Женщина откинула за спину толстую косу и повернулась к нам.

Про таких говорят: «всё при ней». Ладная фигура. Красивое личико с румяными щеками и лазоревыми очами. Стройный стан под голубым сарафаном с кумачовой вышивкой. Так хороша, что пришлось напоминать себе: держаться подальше от жён тех, кто мне платит. Деньги были нужнее, чем мимолётные утехи. Пусть и с такой красавицей.

— У нас гости? — Верея сдула со лба непослушную пшеничную прядь. — Подать ещё тарелку?

— Нет, — отрезал староста, опускаясь на лавку подле стола. — Это ловчий. Заказ на лобасту выслушает, да и уйдёт.

Я мельком глянул на хозяйку.

Та виновато улыбнулась. Видимо, муж не впервые так открыто выражал своё презрение к тем, кто ниже его по статусу.

Бажен тем временем заглянул под крышечки горшочков на столе, проверяя содержимое скорой трапезы. Приподнял белую салфетку, которой жена накрыла пироги. Однако кушать при мне не спешил, хоть и явно был горазд наедаться от пуза. Вместо этого, он бросил брезгливый взгляд на Кота, который зашёл в избу вместе со мной, и сухо сказал:

— Животину оставь снаружи.

Я открыл было рот, чтобы возразить, но Верея меня опередила.

— Я ему молочка в сенях налью. Пойдём, котик, — она торопливо подхватила крынку и мелкую плошку и, прежде чем её муж успел опомниться, проскользнула мимо меня к дверям. — Кис-кис! Ну, идём же!

Кот поднял на меня сердитый взгляд. Я едва заметно кивнул. И лишь тогда мой друг последовал за хозяйкой в сени.

Варгин терпеть не мог все эти «кис-кис» и ласковые почёсывания шейки, от которых простые коты так и млеют. Но каждый раз ему приходилось покоряться обстоятельствам. Никто не должен и помыслить, что перед ним не домашний котяра, а самая настоящая нечисть.

Не дождавшись приглашения, я прошёл к столу и сел на лавку напротив хозяина, старательно игнорируя аппетитные запахи еды пред собой.

— Так что с заказом? — напомнил я.

Староста смерил меня недовольным взглядом. Его гостеприимство оказалось лишь вынужденной мерой. Если б не лобаста, вряд ли бы он вообще меня на порог пустил. Потому Бажен явно желал поскорее мне всё рассказать и выпроводить восвояси.

— В получасе ходьбы на север в лесу есть одно озеро, — начал он. — В нём завелась нечистая сила. Является в обличии огромной голой бабы, толстой и уродливой, как смертный грех. Многие её видели. Только она не трогала никого прежде. Лишь орала истошно, да деревяхой какой-нибудь размахивала. Ну мы и думали, что не опасна. Пока пару недель назад она в том озере не утопила ребёнка.

Хлопнула входная дверь.

Верея торопливо прошла в горницу и поставила на стол перед мужем запотевшую бутыль медовухи. Бросила на меня масленый взгляд. А потом без всякого интереса к нашему разговору направилась к печи заниматься своими делами.

— Думаете, это лобаста его утопила? — уточнил я.

— А кто же ещё! — староста всплеснул руками. — Более некому! Распоясалась она. Страх потеряла. Потому и стали мы искать человека, который нас от неё избавит за умеренную плату.

Последнюю фразу Бажен выделил.

— Мужики сами хотели с ней расправиться, — продолжал он. — Собрались гурьбой да пошли к озеру. Но куда им с нежитью тягаться! Эта уродина как начала в них валуны размером с голову швырять, да пень с корнями из земли без труда выдернула, так они с криками и разбежались.

Я усмехнулся. И снова почувствовал на себе взгляд. Такой, что мурашки по спине хороводы водить начали. Хозяйка стояла возле печи и искоса наблюдала за мной, не скрывая интереса.

Э, нет, милая. Заигрывать будешь с каким-нибудь кузнецом. А мне от вас нужны только денежки твоего откормленного муженька.

Я вновь повернулся к Бажену, который никакого внимания не обратил на наши переглядывания, потому как был занят тем, что рисовал пальцем чёрточки на покрытой испариной бутыли.

— Сколько за её голову даёте? — прозвучал самый важный вопрос.

— Пять серебряных, — ответил староста.

Я с досадой присвистнул.

— Столько за мелкую погань дают, уважаемый. Так не пойдёт, — я приготовился торговаться. — Не меньше десяти.

— Пять, — Бажен подался вперёд.

— Такой путь проделать и шкурой своей рисковать за пять серебряных? — я насмешливо скривил губы. — Да меня другие ловчие засмеют.

— Пять серебряных.

— Ухожу я, — но уходить и не думал. Лишь сделал вид, что встаю.

— Семь.

Ну вот. Это уже другой разговор.

— Десять, уважаемый.

— Восемь, — Бажен хлопнул себя по колену. — Больше не дам! И отужинаешь у нас, а заночуешь на сеновале.

Я притворился, что искренне сомневаюсь.

— Ловчий, — деревенский староста предупредительно повысил голос. Давал понять, что торги окончены. — Берёшься за работу? Али нет?

— По рукам, — я встал с места и направился к выходу. Жать руки мне с Баженом не хотелось точно так же, как и ему со мной. — Готовьте кошель.

Староста что-то проворчал себе под нос. То ли выругался, то ли поблагодарил богов, что я согласился.

Уже на пороге я оглянулся, но лишь чтобы уточнить:

— Где озеро, говорите? В лесу на севере?

Бажен кивнул.

— Полчаса пешим ходом, — напомнил он. И затем добавил: — Там на опушке старая сосна к земле клонится. А от неё тропка бежит. Вроде как звериная. Пойдёшь по ней, к озеру и выйдешь.

Верея звякнула кочергой о горшок, который торопливо пыталась засунуть в печь. Вздрогнула. Бросила на меня ещё один долгий взгляд на прощание.

Несчастная баба. Такая красивая и ладная. И столь неказистый муженёк. Не мудрено, что она на других мужиков засматривается. Наверняка из-за его положения замуж выскочила.

— Доброго дня, — я вышел, чтобы не смущать более хозяйку.

В сенях меня встретил Кот. Он сидел подле пустой плошки и буравил дверь сердитым взглядом.

Вдвоём мы неспешно покинули Медовый Яр и направились к лесу. Но стоило нам удалиться на почтительное расстояние от людских жилищ, как Кот возмущённо прошипел:

— Лех, она дала мне молоко.

— Угу.

— Молоко. Мне. Представляешь? А я хочу крови, Лех! Я, конечно, варгин воспитанный, но молоко — это возмутительно! Я хочу крови! Хотя бы куриной!

— Потерпи.

Кот прервал свою тираду. Он обогнал меня в несколько прыжков, чтобы заглянуть в лицо.

— Что не так?

— Странное местечко, — ответил я. — И люди странные. Да и лобаста эта…

— А с ней-то что? — мурлыкнул Кот.

— Староста сказал, что она ребёнка утопила. Но когда мужики за ней пришли, она их только переполошила всех и прогнала. Никого не тронула, — я нахмурился. Ладонь сама собой легла на рукоять меча. — Вот что, Кот. Давай так сделаем. Ты тут вокруг деревни полазай. Осмотрись. За местными последи. Может, что приметишь интересное. А я до этого озера прогуляюсь. Авось, удастся с лобастой сразу разобраться.

Варгин снова мурлыкнул. И без лишних расспросов скрылся в высокой траве.

Я же продолжил свой путь до лесной опушки, где без труда нашёл раскидистую сосну, часть веток которой действительно кренились к земле, будто кланяясь.

Нашлась и тропинка. Вот только не звериная.

Губы сами собой растянулись в улыбке, когда я наклонился ближе, чтобы проверить догадки.

Ну так и есть. Цепочки следов не были следами лесного зверья. Они были следами нежити. Мелкой. Неопасной, если её не провоцировать. И нежити этой в лесу было довольно много, судя по моим ощущением. От отзвуков их магии мне почудилось, что даже дышать стало труднее.

Тропа ныряла в папоротники, но, если не спешить, потерять её оказалось просто невозможно. Потому я довольно легко добрался до озера. Спустя полчаса, как и обещал деревенский староста.

Озеро выглядело небольшим. Но вода в нём была темна, точно дьявольский омут. Она остро пахла илом и ряской. Но его поверхность не заросла ни тиной, ни водорослями. Там плясали серебристые солнечные блики. Свет играл на белоснежных лилиях, таких крупных, какие бывают лишь в тех местах, где в обилии водятся русалки или водяные.

Вдоль мшистого берега раскинулись плакучие ивы. Они сонно шелестели в тиши, купая свои длинные веточки в озёрной глади.

Кое-где встречался рогоз, но его коричневых побегов было совсем мало.

Нашёлся и тот самый выкорчеванный пень. Он валялся в кустах поодаль, растопырив во все стороны обломки корней. Выдернувшее его создание и вправду должно было обладать нечеловеческой силой.

Прекрасное место. Дивное. Идеальное для логовища.

Я дважды обошёл озеро. Искал следы русалок и прочих тварей. Но обнаружил лишь оттиски больших человеческих ног. И всё же не мог отделаться от ощущения, что за мной наблюдают. Возможно, лесные духи или иная слабая нежить. Неопасная даже для маленьких детей. Однако здравый смысл подсказывал обходить их стороной при встрече.

А пока я нарезал круги подле озера в поисках лобасты или кого-то на неё похожего, солнце неумолимо ползло по небосклону. Тем самым мой скудный завтрак всё более отдалялся от нескорого ужина. И чтобы как-то унять нарастающее чувство голода, я полез в карман и извлек маленькое спелое яблочко. Ароматное и хрусткое. Стянутое мной со стола из дома старосты во время нашей с ним беседы.

Во-первых, детство у меня было непростое, чего душой кривить. Я научился выживать и заботиться о себе впрок. Стянуть полезную мелочь мог всегда. И совесть меня не мучила.

А во-вторых, Бажен был человеком настолько гнилым по нутру своему, что ни путника угостить, ни собственную жену уважать явно не умел. Потому от яблока с него не убудет.

Ну и в-третьих… яблоки я любил. Съел его быстро и с удовольствием. А пока ел, нашёл уютное местечко под ивой. Здесь поросшая мягким мхом земля оказалась вполне суха, а мелкого растительного сора не было вовсе. Точно этот уголок тишины и покоя облюбовали уже до меня.

Я как следует размахнулся и выбросил огрызок прямо в воду. Весело булькнуло. От всплывшего яблочного остова пошли круги. Однако, на шум никто не явился. Поэтому мне не пришло на ум ничего иного, кроме как устроиться в тени под раскидистой ивой, прислонившись спиной к стволу в ожидании хоть чего-то.

Верная жена. Глава 2

Время шло. Мой желудок вновь начал урчать. А лобаста всё не приходила. Хоть я и не мог отделаться от ощущения, что за мной следят с другой стороны озера, из-за камышей.

Натренированная интуиция рекомендовала мне бежать без оглядки из этого обманчиво тихого места. Да так настойчиво, что ладони покрылись испариной.

Чтобы как-то справиться с этим неприятным ощущением я сделал то, что рекомендуют все здравомыслящие люди: сполз спиной пониже и… задремал. Моё дыхание выровнялось, стало глубоким, как и подобает дыханию спящего человека. Потому наблюдавшая за мной лобаста и потеряла бдительность.

Решив, что я сладко сплю, нечисть не выдержала и подкралась ко мне. Так бесшумно и мягко, что звук её шагов можно было принять за шелест ветра в траве.

Подкралась самым подлым образом. И ударила меня… бревном.

Попалась, голубушка!

Я успел распахнуть глаза и откатиться в сторону за миг до того, как толстенная жердь встретилась с моей головой. Деревяха просвистела в опасной близости и с треском ударила по корням ивы.

Моя контратака заранее заготовленным заклятием разнесла бревно в щепки.

Напавшую на меня гадину окатило древесной трухой, отчего нечисть отшатнулась в сторону. А потом угрожающе взвыла.

Громадная, уродливая лобаста превзошла все мои ожидания. Ростом она оказалась с меня, а вот руки были длиннее моих и заканчивались громадными когтистыми лапами с перепонками меж пальцами. Её тяжелая деформированная голова щерилась длинными острыми зубами, как у хищной рыбины. Такими же рыбьими и мутно-безжизненными глазами смотрела она из-под низко посаженных бровей. Всё голое тело покрывали желтовато-серые чешуйки, вросшие в пепельную кожу. Длинные, тёмные волосы спутались и свисали патлами, частично скрывая огромные уродливые груди, которые свисали чуть ли не до колен, невзирая на вспученное пузо. Пахло от неё болотной затхлостью и выпотрошенным нутром. Если лобаста и была некогда прекрасной русалкой, которая могла соблазнить любого мужчину, то явно очень и очень давно.

— Обычно так меня встречала тёща, — усмехнулся я на злобный рёв громадины, но ответа, естественно, не получил.

Лобаста шагнула вперёд, ударив по земле так, что та вздрогнула. Я пошатнулся, но равновесие удержал.

— Падлюка, — прорычал с досады, когда увидел, что задумала нечисть.

А страшная бабища тем временем уже подковырнула здоровенный пласт земли и швырнула в меня. Я отскочил вправо, и за спиной послышался плеск воды, будто сам водяной решил вынырнуть и посмотреть, что здесь творится. И тут же скрылся обратно в блистающем озере, лишь увидев виновницу шума.

Второй ком грязи и травы рухнул в шаге от меня. Мне в последний момент удалось кувырком уйти от него. Вскочив на ноги, воспользовался заминкой лобасты, что уже готовила новые снаряды, и ринулся в бой.

Бросил на ходу заклинание, угодившее той точно в омерзительное лицо. Небольшая вспышка не причинила этой туше никакого вреда, зато дала мне небольшое преимущество в пару секунд. Их как раз хватило, чтобы добежать до нечисти и рубануть по ноге.

Однако, каким-то чудом, лобаста умудрилась подставить под удар толстую сорванную ветку с той самой ивы, под которой я готовил засаду. Лезвие пробило древесину почти что полностью, но застряло у самого края. Я тут же рванул орудие на себя и отскочил назад. И в тот же миг лобаста ударила веткой туда, где я стоял секунду назад.

— Ловкая зараза, — пробормотал я и довольно осклабился. Всё же сражаться с достойным противником куда приятнее, чем рубить головы мелким духам.

Прокрутив меч в руке, медленно двинулся по кругу, дразня нечисть.

— В чём дело, красавица? Никак забыла мужскую ласку? Хочешь прогуляемся до одной деревеньки, уж больно там хочет с тобой познакомиться один статный человечек. Авось, что у вас и получится. Вы весьма подходящая пара.

На мгновение мне показалось, что лобаста даже усмехнулась моей речи. Но это было глупо, ведь такая нечисть должна быть тупоголовой, раз лупит без разбора брёвнами.

Я остановился и посмотрел ей прямо в глаза, та проделала то же самое. Наша немая перепалка продлилась всего несколько мгновений, после чего лобаста вновь заревела и ударила остатками бревна. Именно этого я и ждал, потому сделал лишь шаг в сторону, встав к противнице полубоком. Её оружие просвистело у меня перед носом, но в тот же миг я крутанулся на месте с поднятым мечом. Раздался злобный рык, а следом за этим чувствительный удар в грудь. Лобаста умудрилась врезать мне ногой, отчего пришлось чуть попятиться.

Нет. Мне не показалось. Меч действительно задел лобасту. Но вряд ли сильно. Потому как она разозлилась ещё пуще. Кинулась на меня, как бросается в отчаянии раненный зверь. В последней попытке спастись.

Я не ожидал подобной прыти от подранка. Пусть даже и лиходейского.

Лобаста толкнула меня в грудь с такой силой, что я шагнул назад, оступился на скользком камне, не удержал равновесия и полетел в заросли папоротника. А сама нечисть метнулась прочь.

Всё произошло слишком быстро. Мне казалось, что я вскочил на ноги, не мешкая. Но когда оглянулся, лобасты уже нигде не было. Благо, лапищи у неё были такие внушительные, что потерять след было бы сложно. Да ещё и капли крови, которые она теряла из нанесённой мною раны, не давали потерять направление.

Следы немного поплутали в зарослях. Но чем дальше я брел, тем меньше они походили на лапы чудища… и тем больше становились похожи на человеческие. Вполне милые женские ножки, без когтей и перепонок, с пятью пальчиками и округлой пяткой. Потому, когда я обнаружил под кустом орешника торопливо запрятанные окровавленные лоскуты, нисколько тому не удивился. Иное изумило меня.

На рваных голубых тряпицах, которыми наспех вытерли кровь, кое-где виднелась красная вышивка. А стоило мне покрутить головой в поисках чего ещё интересного, как тут же под кустом нашелся и девичий гребешок. Серебряный, витой, украшенный большим малахитом. Такой дорогой, что мог быть лишь у жены или дочери зажиточного человека. И вряд ли в Медовом Яре их было превеликое множество.

Шорох в кустах слева заставил меня прислушаться и сжать крепче меч. Но почти сразу я расслабился, когда понял, кто именно мчится ко мне через лес.

Кот вылетел из зарослей в своем естественном обличии громадного варгина. Шерсть на его спине стояла дыбом.

— Ты опоздал, — усмехнулся я. — Дай угадаю. Кровь учуял?

Кот несколько успокоился, когда понял, что возле зарослей орешника я топтался в одиночестве. Он повел носом в поисках источника запаха. Его усы дёрнулись, когда взгляд жёлтых глаз остановился на окровавленных лоскутах в моей руке.

— Дай, — коротко мурлыкнул он.

И прежде, чем я ответил, наглая морда прошёлся большим шершавым языком по влажным от крови тряпицам. Фыркнул с искренним возмущением.

— Нежить, — в задумчивости он прикрыл очи прозрачным третьим веком, как делают порою простые домашние коты. — Оборотень. Лех, она не просто лобаста, а оборотень.

— Я уже догадался, — я показал ему гребешок.

Варгин умел распознавать по крови любую нежить. Да и не только. Вообще Кот оказывал в моей работе огромную пользу. Вот только имел привычку порою пропускать всё самое интересное. На сей раз я его не винил. Сам ведь отправил следить за деревней.

— Видел что-нибудь? — я спрятал гребешок в карман, а лоскуты бросил обратно под куст.

— Нет, — Кот виновато прижал уши. — Детвора играет. Старшие все тебя обсуждают. Бабки через плечо три раза сплевывают, будто ты сам черт. Староста их успокаивает. Говорит, мол, он нам нужен только чтоб окаянную бабу извести. А как закончишь, так и скатертью дорога.

Я вздохнул.

— Боюсь их разочаровать. Ладно, Кот. Воротимся в деревню. Поговорим с нашей «лобастой» волоокой, — я двинулся дальше, ступая по женским следам, которые явно вели обратно к Медовому Яру.

— Никак приглянулась она тебе? — в вопросе сквозило изумление.

Варгин вновь перекинулся и сделался размером с обычного кота. Засеменил следом.

— Кто? Лобаста-то? — я с усмешкой почесал затылок.

— Верея, жена старостина, — мурлыкнул Кот.

— Ох, кабы ты знал, как прекрасна она была, когда со своею истинной личною пыталась меня убить деревяхой размером с доброе бревно! — я насмешливо закатил глаза. — Хороша так, что слов не найти!

Кот опять фыркнул, будто посмеиваясь.

Так мы возвратились в деревню. Я многое ожидал увидеть, когда мы подходили к тыну, но только не Бажена с приветливой улыбкой от уха до уха. Такой нарочито вежливой, будто его хватил удар, да так и заклинило.

— Добрые ли вести? — осведомился он крайне ласково.

— Гуляет где-то ваша лобаста. Никого в омуте. Одни лягушки да головастики, — я решил не упоминать мои подозрения, пока сам в них не убедился. — Немного погодя еще схожу. Не денется никуда. Попадётся.

— Так, может, отобедаешь? — вдруг пригласил меня Бажен. — Заодно и расскажешь, что удалось выяснить.

Я согласно кивнул.

— Только вот кота моего…

— Пусть на сеновале мышей ловит, — слащавая улыбка старосты начинала меня раздражать.

Похоже, они тут, пока меня не было, и вправду всем селом порешали, что я им нужен позарез.

Я отвел Кота на старостин сеновал. Пошептался с ним украдкой. А после пришел в дом Бажена, где для меня уже накрыли сытный ужин.

Запеченный картофель, рыбная похлебка и пироги с капустой. Последний раз меня так угощали разве что в доме одного сотника, где я помогал избавиться от бабки-лихорадки, которая донимала деток на селе.

— Так что с лобастой? — терпеливо осведомился Бажен, пока я уплетал за обе щеки похлебку.

— Так не было её, — напомнил я, а сам краем глаза следил за Вереей.

Женщина была бледнее полотна, на котором вышивала. Она сидела в дальнем уголке избы у окошка и не вставала с самого моего прихода. Только знай себе ковыряла иголкой вышивку на круглых пяльцах. Будто мы её вовсе не волновали.

— Но следов там вокруг омута предостаточно, — продолжал я, уминая пирог. — Да не только одной лобасты, но и другой нежити.

— Другой нежити, говоришь? — староста нахмурился.

Верея встретилась со мной взглядами. Уколола палец. Ойкнула. Сунула уколотый палец в рот. Отвела глаза.

— Да разная мелочь, не стоит волноваться. Вы, главное, детей одних в лес не пускайте, а то лесовички всякие бывают. Могут и заплутать маленьких, — ответил я с нарочито набитым ртом. Закашлялся. Постучал кулаком в грудь. — Хозяюшка. Больно пироги у тебя сухие. Дай горло промочить?

Но женщина и с места не сдвинулась.

— Верея! Оглохла поди?! — прикрикнул на жену хозяин дома. — Гость попить желает. Квас остался? Квасу дай!

Я сделал вид, что до их семейных перепалок мне нет дела, но сам продолжал искоса следить за женщиной.

Она медленно отложила вышивку на лавку. Поднялась с места, как приговоренный к смертной казни человек, которому вот-вот суждено взойти на плаху. И, не торопясь, похромала к буфету, на котором стояла накрытая полотенцем крынка.

— Занедужила твоя хозяюшка? — я сокрушенно покачал головой. — Что же ты, Бажен, жену свою не бережешь?

В ответ староста лишь отмахнулся, как машут на назойливую собаку или нерадивую козу.

— Глупая баба, сама виновата, — проворчал он. — Пошла в сарай, да и напоролась на грабли. Не так рана страшна, как голова её дырявая, бабья.

Староста прищёлкнул языком, подчёркивая своё негодование.

Верея с вымученной улыбкой дохромала до стола. Налила мне в глиняную кружку квасу.

Конечно, сарафан на ней уже был иной. Более длинный. Да и цвету желтого, цыплячьего, уже без всяких вышивок.

А пока Верея угощала меня напитком, я времени зря не терял. Полез одной рукою в карман и извлек оттуда гребень, который нашёл на месте обращения лобасты. Повертел им возле бедра, как бы невзначай. А как понял, что она заметила, так и спрятал вещицу обратно в карман.

Честь по чести. Она с самого начала знала, что я — Ловчий. А я теперь прекрасно понимал, кто скрывался под личиной красавицы. Пусть сама решает, как предстать передо мною: накинуться посреди ночи, как нечисть, или с повинной прийти под видом женщины.

С этими мыслями я закончил трапезу, время от времени отвечая на вопросы Бажена. После поблагодарил хозяев за сытный ужин и пообещал, что с рассветом возобновлю охоту на лобасту, а пока прогуляюсь по округе. В ответ староста напомнил, что заночевать я могу на его сеновале вместе с моим котом.

Верная жена. Глава 3

Мягкий вечер раскинулся над Медовым Яром. Небо на закате золотилось приятным светом, окрашивая облака над головой в розовый цвет брусничного киселя с молоком.

Первые цикады стрекотали за околицей нестройным хором. И мне действительно захотелось просто прогуляться. Обойти деревеньку вокруг. Выйти на речной обрыв и там вдохнуть полной грудью. Насладиться этой тишиной. Без всякой охоты на нечисть. Без нескончаемых попыток выжить.

Я брел, раздвигая руками высокую полынь. Моя кожа на ладонях напиталась ее горьким запахом. И тогда я понял, что улыбаюсь. До поимки лобасты оставалось рукой подать. Деваться ей некуда. А я уже счастлив.

Ноги сами вынесли меня к обрыву. Мне хотелось полюбоваться простором. Понаблюдать за тем, как ласточки ловят насекомых на фоне вечереющего неба. Но вместо этого тихого отдыха я наткнулся на детвору, которая поджигала тлеющей лучиной пушистые одуванчики.

Белый пух вспыхивал и моментально прогорал. А дети хохотали. До того самого момента, пока не заметили моё приближение.

Я хотел пройти мимо, но тут один из мальчишек, конопатый и беззубый, совершенно беззлобно поинтересовался:

— Дядь, а ты правда всамделишный убийца?

Я оглянулся на них. Чумазые, замаранные, но вполне себе искренние и добрые дети. Девчушка с длинной косой. Мальчонка с синяком под глазом. Другой мальчонка, задумчиво ковыряющий в носу, глядя на меня. Да ещё пятеро таких же, разномастных и открытых для всего неизведанного. Когда-то и я был таким.

— Я убиваю только монстров, — мой ответ вызвал пару улыбок.

— Так и тебя кличут монстром, — заметил конопатый мальчишка с лучиной в руке. — Только мы взрослым не верим.

— Это почему? — я приподнял одну бровь.

Тем временем девчонки приметили Кота у моих ног. И самая отважная попыталась его приласкать. Протянула ручонку. Варгин предупредительно выгнул спину. И тотчас получил от меня легкий тычок сапогом вбок.

Девочка с русой косой робко погладила мягкую, черную шерстку. Улыбнулась сначала Коту. Потом — мне.

— Потому что это всё страшилки, — презрительно фыркнул конопатый мальчишка. А потом, робея, спросил: — А меч всамделишный у тебя?

— Самый настоящий, — я немного вытащил оружие из ножен, позволив булатной стали сверкнуть на солнце и вызвать восхищенные вздохи детворы. — Хотите покажу, чем настоящий Ловчий борется с нечистой силой?

Ответом были восторженные кивки.

И тогда мы уселись прямо там же, у околицы. Дети окружили меня тесным кольцом и принялись рассматривать и меч в ножнах, и кинжалы, что я достал из-за голенища сапога, и мои отвары в пузырьках — всё то, что я посчитал безопасным и интересным для их детской любознательности. А они наперебой спрашивали меня о том, для чего нужно то или другое. Как убить кикимору? Нужно ли бояться домового? Что делать, если наткнулся на лешего? Кому во время охоты приносить первое подношение? И многое другое, о чем могут со всей простотой и открытостью спросить малыши. И о чем никогда не посмеют вопрошать их родители.

Впрочем, и последние не заставили себя долго ждать. Примерно через час мамки спохватились и ринулись на поиски своих драгоценных чад, кои обнаружились в обществе Ловчего.

Ух, и наслушался же я от гомонящих баб!

— Напугал детей ужасами!

— Окаянный!

— Небось, сглазил!

— Ты глянь! И ножи разложил! И как они не поранились?

— А как зельями не отравились?!

В ответ я лишь посмеялся.

— Нечего детей без присмотра бросать, хозяюшки, — беззлобно заметил я. — Они из чьего-то дому лучину стянули и траву втихомолку палили у самой околицы. А если бы что-то посерьезней загорелось?

Впрочем, слушать «окаянного Ловчего» никто не пожелал. Мамки ворчали и негодовали все время, пока разбирали своих отпрысков. Отпрыски разбираться не торопились. Да и вообще крайне негодовали, что нашу с ними увлекательную беседу так бесцеремонно прервали.

Дождавшись, пока местные разбредутся по домам, я и сам встал с насиженного места и направился на сеновал к Бажену. Вечерние сумерки густели. Ночная прохлада наползала с реки, где уже вовсю голосили лягушки. А на сеновале старосты оказалось сухо и вполне пристойно. Приятно пахло сухой травой. Даже не слышно было, чтобы мыши шуршали в соломе.

Я забрался на второй ярус. Снял там всё лишнее, включая перевязь с мечом и дорожную сумку. Заложил руки за голову. И принялся ожидать, задумчиво жуя соломинку.

Ждать пришлось около получаса.

Она тихо постучала. Приоткрыла дверь. Петли протяжно скрипнули в тиши.

— Я принесла вам поздний ужин. Молоко и хлеб. Чтобы лучше спалось на сытый желудок, — мне почудилось, что её голос слегка дрожал. То ли от волнения. То ли от потери крови накануне.

Петли снова скрипнули. Дверь затворилась, погружая сеновал в сумрак.

И тогда я ловко спрыгнул с верхних настилов, оказавшись лицом к лицу с Вереей. От неожиданности жена старосты вздрогнула, когда ненавистный охотник на нежить очутился прямо пред нею.

Я выбросил вперед правую руку. Перехватил белую шею, совершенно теплую и человеческую на ощупь. Прижал женщину спиной к дощатой стене сеновала. Сжал пальцы. Совсем легонько. Но достаточно, чтобы почувствовать частую пульсацию крови в жилах.

Она выронила крынку сразу, как моя рука коснулась её тела.

Со звоном разлетелись черепки.

Молоко брызнуло на ноги.

Хлеб улетел во тьму. Туда, где с лёгким присвистом шипел Кот, готовясь к возможной битве.

Верея запрокинула голову. Глянула на меня с вызовом.

— Хочешь убить — убей меня, коли считаешь нужным, Ловчий. Но не мучай. Как иной твой собрат мучает моё племя ради одного лишь удовольствия.

Она тяжело сглотнула. Перевела дух в ожидании своей судьбы.

И тогда я глухо рассмеялся. Наклонился ниже. К самому её уху. Так близко, что губы коснулись мягкой пряди волос, которая выбилась из толстой косы. Чтобы лишь одна Верея могла расслышать мои слова:

— Я давно научился понимать, где твари, а где нежить, добрая хозяйка. Ведь порою человек хуже монстра, а нежить человечнее иной людской особи. И ты не опаснее ваших пчёл на пасеке.

— Как? — она тяжело сглотнула, но даже не попыталась высвободиться. — Как ты всё понял?

Теперь от неё не пахло тиной или затхлостью, которая должна была вызывать ужас. Лишь сладкой жёлтой кувшинкой с тонким медвяным ароматом, от которого немного кружилась моя голова.

— Ты годами жила подле этой деревни, но лишь пугала местных, — прошептал я ей на ухо. — Ты не трогала жителей даже когда за тобой явилась толпа разъяренных мужиков. Напугала их. Но даже не ранила никого. И на меня ты напала не чтобы убить, а лишь из собственного страха, — я тихо усмехнулся и немного ослабил хватку. — Что же стало на самом деле с тем утонувшим мальчиком, из-за которого всё началось, Верея? — её руки тем временем уперлись мне в грудь, мягко отталкивая. — Жена старосты — лобаста. Кто бы мог подумать?

— Тише, — страх на красивом лице уступил место негодованию, когда она поняла, что убивать я никого не собираюсь. — Вдруг кто услышит.

Она настойчивее оттолкнула меня.

— Пусти, ловчий. Всё тебе расскажу. Мне спешить некуда.

Я, наконец, отпустил тёплую шею женщины.

— А муж тебя не хватится? — вкрадчиво осведомился я, отступая от неё на шаг. — Ушла на сеновал к чужаку, да и пропала.

— Он выпил за трапезой столько медовухи, что проспит теперь до первой зари, — она прошла вглубь помещения, поманив меня за собой. — А из местных меня никто не видел. Так что у нас будет время поговорить.

Верея бросила короткий взгляд на перевернутый бочонок в углу. Там во тьме янтарным светом поблескивали сердитые глаза варгина. Кот взора с женщины не сводил. Однако, шипеть перестал. Интересно, поняла ли лобаста, что он непростой кот? Или всё ещё думала, что Ловчий таскается по миру с животинкой, дабы скрасить собственное одиночество?

Старостина жена тем временем дошла до тюков с сеном у дальней стены и присела на один из них, кривясь от боли. Похоже, наша стычка у озерца сказалась на ней куда сильнее, чем я полагал.

— Слушаю тебя, — я сел на тюк напротив.

— Хочешь знать, как я стала лобастой и вышла замуж за Бажена? — по её лицу становилось понятно, что женщина нервничает.

Верея боялась меня. Еще бы! Держать исповедь пред ненавистным Ловчим, который неровен час может снести тебе голову без предупреждения.

— Твоё прошлое меня не интересует, — я подался к ней, продолжая говорить тихо. — С чего селяне вдруг схлестнулись с вашими?

Под «вашими» я имел в виду лесную нечисть. Но Верея и без пояснений прекрасно меня поняла.

— Я много лет была лобастой. Старшей над русалками, — начала она свой рассказ. — То озеро в лесу, где ты меня подкараулил, зовется Блажий Омут. Его воды заколдованы. Они возвращают на землю всех, кто умер в нём и поблизости. Но возвращают в виде духов и прочей нежити. Ежели человек при жизни хорошим был, то и дух его таким становится. А коли был плохим, то и ждёт его после смерти злая личина.

— Оттого так много мелкой нечисти по лесу и шныряет, — заключил я.

Верея медленно кивнула. Она потупила взор, чтобы не встречаться со мной глазами, и занималась тем, что пропускала сквозь пальцы кончик своей длинной, светлой косы, чтобы хоть чем-то занять руки.

— Мы с русалками никого не трогали, — продолжала она. — Жили себе в Омуте преспокойно, пока однажды к озеру не заявилась гурьба пьяных юнцов. Начинался Студень. Холода пришли в Медовый Яр. А этим окаянным дурням захотелось искупаться с русалками в зачарованной воде, которая никогда не замерзала. Ну вот они и прыгнули в студеный Омут, — Верея нахмурилась, погружаясь в омут собственных воспоминаний. — Русалки пытались их спасти. Да те спьяну подумали, что мои девоньки их утопить задумали. Вытащили только одного. А остальные утонули.

— И первый обвинил во всём вас? — потихоньку я начал понимать, к чему шёл рассказ Вереи.

Русалок в Омуте не было. Ни следа. А это могло означать только одно.

Верея поджала губы. Кивнула. И продолжила:

— Выживший парень побежал в деревню и рассказал, что русалки утопили его друзей, да и его самого пытались на дно утащить, но он вырвался, — она подняла на меня свои синие очи, в которых горел гнев. — Тогда-то люди пошли прямо к Омуту. Они выловили всех моих сестер. И сожгли их заживо на костре в поле.

Я молчал. Гадал, врёт она или нет. Чутьё подсказывало, что нет. Но разум вкрадчиво советовал быть с ней осторожным.

— Дело было ночью. Меня в суматохе ранили. Ударили по голове, — вспоминала Верея. — Я упала в обморок и превратилась в девушку. Эта случайность спасла меня и обрекла на муки. На ежедневные мысли о моих сестрах, которые умерли в огне, а я ничем не смогла им помочь.

— Но тебя не убили, — заметил я.

Утешать я никогда не умел. Да и не любил это дело. Мне за утешение не платили. Но должен был себе признаться, что Верею мне отчего-то сделалось жаль. Потому как мне тоже доводилось терять близких и чувствовать собственное бессилие.

— Меня приняли за ещё одну жертву русалок, за похищенную девушку, которую окаянные твари хотели обратить в себе подобную, — женщина с досадой скривилась. — Я очнулась в деревне, где меня выходили, а Бажен положил глаз. Поначалу думала сбежать из Медового Яра. Но его настойчивые ухаживания заставили меня задуматься. И я согласилась стать его женой. Но продолжала время от времени принимать обличье лобасты, чтобы отпугивать незваных гостей от Блажьего Омута.

Она притихла, потому что снаружи послышался женский голос. Какая-то мать звала своих детей, загулявшихся допоздна.

— А с ребёнком-то что случилось? — шепотом спросил я, когда голоса стихли. — Бажен утверждал, что ты утопила ребёнка.

Женщина с презрением усмехнулась. Резким движением перекинула косу за спину.

— Тот мальчик был сиротой. Он жил в Яре с прошлой зимы у своей тетки. Его шпыняли все, кому не лень. Лишний рот в семье. И он частенько убегал в лес. Утонул он в Омуте случайно. Меня тогда даже рядом не было. А так я бы его вытащила, — она прищурила свои огромные синие очи и оглядела меня совсем уж осмелевшим взором: — Думаешь, я вру, Ловчий?

— Нет, — я покачал головой.

Женщина ждала, что скажу что-то ещё, но я молча наблюдал за ней. За тем, как она вела себя в сумраке сеновала. Ни следа агрессии, лишь легкий страх пред человеком, который мог в одночасье погубить её. Было в ней что-то такое, чего я прежде не встречал ни в людях, ни в разумной нежити. Она разительно отличалась от тех, с кем мне приходилось иметь дело. Даже магия её была искуснее и чище тех чар, что творила обычная нечисть. Варгина я растил чуть ли не с рождения, но и то ощущал его силу в помещении, как некую вибрацию в воздухе, от которой по моей коже бежал легкий зуд. Любая магия оставляла следы. Как клюква оставляет после себя кисловатый привкус, даже если есть её с мёдом. Но чары Вереи были иными. Настолько чисто исполненными, что в ней я не распознавал нежити вовсе, хоть и знал, кто передо мной. Её тело было теплым и совершенно человеческим. Ни намёка на трупный дух. По жилам бежала кровь. Грудь вздымалась и опускалась при дыхании. Сердце стучало взволнованно. Это я пугал её. А не она меня. Удивительное дело. Мне даже захотелось посмотреть на мир её глазами. Каков я для неё? Вероятно, страшный Ловчий в прохладной темноте сеновала, где пряный запах сухой травы перебивал все прочие.

— Можешь поступить со мной, как пожелаешь, но исполни одну мою просьбу, — тихий голосок Вереи прервал мои размышления. — Помоги найти дух того утонувшего мальчика. Он совсем мал и напуган. И уж точно не заслужил одиноких скитаний после смерти. Ты ранил меня. Из-за этой раны я не смогу снова сменить облик. Слишком много сил потеряла. Да и меч твой ядовит оказался.

— Он не ядовит. На нём руны. Они и мешают нежи… тебе колдовать. Но их действие скоро закончится. Рана была неглубокая, — я вздохнул. Запустил пятерню в волосы, размышляя над её словами. — А сама почему дух мальчика не нашла до сих пор?

— Омут не сразу души отпускает. Я ждала, — женщина пошевелилась, проверяя, не стало ли лучше. Поморщилась. — Но Бажен сказал, что послали за ловчим. А меня заставил работать по дому на износ. Ни минуты мне не давал. То ли хотел на гостей впечатление произвести. То ли боялся в лес одну отпускать. Не поймёшь его. А тут ты явился на мою голову. Или за ней.

Я наклонился и взялся за подол её сарафана. Хотел приподнять, чтобы взглянуть на рану, но Верея перехватила мою руку.

— Не трать время попусту, коли решишь меня убить. А коли нет, так я сама себя исцелю, — тон не допускал возражений.

Боится. К себе не подпустит, даже если умирать будет.

Я усмехнулся.

— Чего же не уйдёшь от Бажена, раз он тебя тиранит, а ты столь горделива, лобаста? — вопрос сам сорвался с языка.

Женщина пожала плечами.

— Я, когда замуж за него шла, думала, что смогу верёвки вить, как из любого мужика, — вдруг призналась она. — Хотела влиять через него на жителей, чтоб как можно меньше людей к Омуту совалось. Но всё сложнее обернулось. Да и я верная жена ему. Не могу уйти. Слышал про такое, что у русалки одна любовь до смерти и одна после?

— Вроде того, — я попытался припомнить всё, что знал о русалках и лобастах. — Только из-за первой несчастной любви девушки и топятся обычно. А от второй тоже ничего путного не бывает. Хорошо, если какой-нибудь молоденький водяной приглянется. А если такой боров, как твой Бажен…

Я многозначительно приподнял брови.

Верея сердито зыркнула на меня. Она резко встала. Выпрямилась с таким достоинством, точно предо мной стояла не лобаста, а княжна. Было ясно, что ей больно, но гордая женщина и виду на сей раз не подала.

— Так ты поможешь найти мальчонку, Ловчий?

— Лех.

Я тоже встал, вновь оказавшись с Вереей лицом к лицу. Навис над ней и тихо прошептал, глядя в глубокие синие очи так близко во мраке.

— Лех, — повторила она шёпотом.

— А что мне за это будет? — я позволил себе хитрую улыбку.

Коту мой тон не понравился. И варгин коротко фыркнул из своего укромного угла, выражая презрение.

— Обещаю щедрую плату за работу, — копируя меня, ответила Верея. И затем добавила более холодно: — Я все-таки жена старосты.

Верная жена. Глава 4

Утро выдалось прохладным. Я проснулся ещё до первых петухов от того, что попросту замёрзли ноги. Растолкал свернувшегося калачиком Кота, который спал тут же в сене. Тот лениво потянулся и выгнул спинку. Зевнул, показывая острые, как иголки, зубы.

— Уже пора? — осведомился он, наблюдая за тем, как я натягиваю сапоги.

— А что тянуть? — я пожал плечами. — Быстрее найдём дух этого мальчика, быстрее…

— Что? — Кот перебил меня.

Он сидел рядом и умывался. Делал вид, что моя реакция нисколько его не волнует.

Я молча заправил рубаху в штаны. Натянул поверх стеганый кафтан.

— Что быстрее, Лех? — Кот обошёл меня. Потёрся о ноги. — Убьёшь девушку?

Я замер с перевязью в руках.

— Не знаю, — после короткого колебания я ответил честно. — Всё будет зависеть от неё.

— Нам платят за убитую лобасту, — заметил варгин и снова обвил пушистым хвостом мои ноги. — Но что если она в момент смерти обернётся старостиной женой? Тебе никто не поверит, Лех.

Я вздохнул.

— Она обещает награду, если я найду для неё того мальчонку. Заберём эту награду и уйдём из Медового Яра.

— Лех…

Кот прервался. Заслышал шорох в сене. Его уши прижались к голове. Шерсть на загривке встала дыбом. Он метнулся в угол сеновала быстрее, чем я успел застегнуть пряжку на ремне, и возвратился обратно. Из пасти торчал мышиный хвостик.

— Лех, — Кот проглотил добычу. — Если она тебе не заплатит, мы останемся ни с чем.

— Знаю.

У меня всё ещё оставался гребень Вереи. Если не заплатит, продадим его. Если заплатит, верну хозяйке. На кой мне возиться с бабьими побрякушками?

С этими мыслями я завершил свои нехитрые сборы и побрел к лесу. В деревне проснулась лишь пара человек, и те были заняты делами на своих скотных дворах. Потому я покинул Медовый Яр, не привлекая чужого внимания. Мой путь лежал к лесу.

Кот трусил рядом. Он то и дело скрывался в высокой траве, выискивая зазевавшихся полёвок. Завтракал. А мой завтрак сегодня состоял из холодной колодезной воды и хлеба, который вчера принесла для меня Верея.

Каково же было наше с варгином удивление, когда у опушки леса я заметил знакомый женский силуэт.

Старостина жена в жёлтом сарафане поверх тонкой белой рубахи с алой вышивкой и с двумя аккуратно заплетенными косами сидела на поваленном дереве, теребила в руках небольшой льняной свёрток и терпеливо ждала… меня.

— Ловчий! — она встала. Улыбнулась. — Лех. Я пойду с тобой. Покажу, где может прятаться мальчик.

Я смерил её тяжелым взглядом.

— И тебе доброго утра, хозяюшка, — я дёрнул бровью. — Только мне сопровождение ни к чему.

Верея преградила мне дорогу.

— Сомневаюсь. Я лучше знаю этот лес. Поверь мне, ловчий Лех, он может быть опасен для тех, кто с ним не знаком, — она скрестила руки на груди.

Я сделал несколько шагов к ней. Моя рука легла на рукоять меча.

Она была права, конечно. С ней поиски пройдут куда быстрее. Лес кишел нежитью разного толка. Блуждать по нему я мог несколько дней.

— Лобаста, — мой голос упал до шёпота. — Можешь сопровождать меня. Но если что, имей ввиду… Если ты что-то замыслила худое. Или решила заманить меня в западню. Я снесу твою голову в любом обличии. Будь ты страшна, как смертный грех. Иль красива, как сама Леля.

Губы Вереи тронула лукавая улыбка.

— Так я красива? — она тихо усмехнулась.

А потом её взгляд упал на Кота. Его жёлтые глаза были сердито прищурены. Шерсть на загривке стояла дыбом.

— Что смотришь, морда? — она засмеялась без всякой злобы. — Думаешь, не признала тебя глупая лобаста? На вот. Похрусти лучше. Поди, тошнит уж от мышиной шерсти.

С этими словами она развернула свой тканевый свёрточек и бросила Коту отрубленную куриную голову. Такую свежую, что даже я различил запах крови.

Варгин поймал её на лету. Сладко затрещал косточками и клювом. Мой друг утробно заурчал, вкушая угощение.

А я лишь покачал головой с укором. Купила с потрохами. Проклятая баба.

Верея пошла впереди. Я двинулся следом.

Первые рассветные лучи очертили кроны деревьев в лесу. Коснулись тёмных стволов. Бросили глубокие тени. И обрисовали тонкий девичий стан.

— Смотрю, тебе лучше, — я кивнул на её ногу.

— Идти могу. Но личину сменить не выходит пока, — ответила она.

Утренний лес встретил нас прохладой. На травах ещё лежала роса. Запах волглой хвои и прелого мха мешался с пронзительной свежестью. Так и хотелось дышать полной грудью. Представлять себе, что неспешно гуляешь с девушкой, пленительной и нежной, как эта лёгкая роса на листьях папоротников. А не ищешь неупокоенного ребёнка для лобасты, которую нанимался убить.

Мы брели через поросшую подлеском дубраву, а в округе гужевались духи, не успевшие попрятаться после ночи. Они не знали, как вести себя: пахший смертью чужак шел по их вотчине в компании двоих их собратьев. Потому все они старались убраться с дороги подобру-поздорову как можно скорее, лишь бы нам на глаза не попасться.

Верея шла впереди меня. Время от времени она замедляла шаг и прислушивалась. Я старался ей не мешать.

— После смерти сложно привыкнуть к новому бытию, — вдруг призналась она, оборачиваясь через плечо. — Личина возникает не сразу. На неё можно повлиять поначалу. Потому я и хочу помочь мальчонке поскорее обвыкнуться в новой ипостаси. Воспитаю из него доброго духа лесного.

— Ауку? — предположил я.

— Возможно, и ауку, — она задумчиво пожала плечами. — Я тебе говорила уже, что он сиротой был. Привык быть один. Всё по лесу разгуливал. В деревню не рвался. Другие ребятишки над ним смеялись из-за большого родимого пятна на лбу. Дети умеют быть добры и бескорыстны, а в следующий миг — невообразимо жестоки, знаешь?

— Знаю, — хмыкнул я в ответ.

Верея хотела сказать что-то ещё, но вдруг снова замерла на месте. Так внезапно, что я чуть было не налетел на неё. Обернулась, прижав палец к своим губам.

Кот же, учуяв опасность, выгнул спину дугой. Его жёлтые глаза вперили сердитый взор в кусты впереди. Там, за густыми зарослями колючего орешника, кто-то урчал. Видимо, доедал свой ранний завтрак.

Я пригнулся пониже и обогнул куст, стараясь ступать как можно тише.

В поросшей густой травой низине пировали трое тварей, что были похожи на чертей из детских сказок. Лохматые, рогатые, горбатые. С копытами вместо ног, с рылами вместо лиц. Они похрюкивали и тихонько улюлюкали, отнимая друг у друга растерзанную беличью тушку. В нос ударил запах крови и, как ни странно, перегара. Будто нечисть всю ночь напролет бражничала.

Мне хватило одного взгляда, чтобы понять, кто предо мной.

Я возвратился обратно за куст к Верее и Коту, который ожидал моей команды.

— Угары, — шепнул я, наклоняясь к женщине поближе. — Твари ещё те, но для нас не опасны.

Лобаста хмуро покачала головой.

— Это те самые негодяи, из-за которых селяне убили русалок, — она сердито поджала губы. — Мои сёстры умерли в муках, а эти живут и веселятся. Поди и рады, что переродились. Никаких хлопот.

Я кожей ощутил, как вскипает её гнев. Женщина готова была голыми руками разорвать угаров. Она уже дёрнулась в их сторону, но я удержал её за плечо.

— Глупостей не говори, дурёха, — процедил я. — Никто не заслуживает после смерти сделаться нежитью. Тем более такой пакостной.

Она с вызовом глянула на меня. В лазоревых очах блеснула ненависть. Наверняка Верея понимала, что в обличье лобасты она была куда отвратительнее даже этих угаров. И уж точно не добровольно получила свою новую личину. Такая ладная девица, и такое страховидло после гибели. Похоже, я ударил по больному. Да ещё и поставил её рядом с теми, кто умел лишь пакостничать. С теми, из-за кого сгинули её подруги.

— Они при жизни были никчемны, а после смерти Омут лишь раскрыл их натуру гнилую. Омут врать не умеет, — сердито выпалила она.

— Что же ты при жизни такого скверного совершила, что сделалась из писаной красавицы гадкой болотной тварью? — я наклонился к ней.

Думал, говорю тихо.

Да только наша короткая перепалка не вышла такой уж неслышной и привлекла угаров.

Варгин заметил их раньше нас.

Кот утробно зарычал. Припал к земле и перекатился через левый бок, становясь здоровым, как и положено взрослому варгину. Приготовился к прыжку. Забил пушистым хвостом из стороны в сторону.

— За спину! — коротко велел я женщине, закрывая её собой.

Отчего-то я мигом позабыл, что сзади стояла могучая лобаста, которая могла их одной левой раскидать, ежели приняла бы своё настоящее обличье. Инстинкты подсказали, что в сей миг она лишь баба. Самая обыкновенная смазливая баба, которая в любой деревеньке обязательно сыщется.

Угары. Они даже имя своё получили, потому что похожи на тех самых чертей, что являются к пропойцам в пьяном бреду. Да и несёт от этих тварей так, словно они вчера ночью выжрали всю сивуху, что была в ближайшей деревеньке.

Лохматая троица не была исключением.

Они не спешили нападать. Ретиво подскочив к нам, остановились, примерно, в пяти шагах, боясь подходить ближе. Блистающая сталь меча отпугивала нечисть лучше всего. А руны, вспыхнувшие при приближении угаров, заставили тех недовольно скривиться и огрызаться.

Впрочем, они и без того планировали лишь попугать нас. Слишком мелкие сошки, чтобы нападать на двух здоровых людей. Почти людей.

— Боитесь? — усмехнулся я и сам бросился в атаку, не желая ждать, когда твари осмелеют.

Шипящие и кривляющиеся угары вмиг рассыпались в стороны, прячась за деревьями и кустами. Но убегать не собирались. Видимо, почуяли слабость лобасты и кровь, которая, скорее всего, до сих пор проступала из её раны.

Кот бросился вправо, щёлкнул мощными челюстями, но его противник смог увернуться и с писком отскочить в сторону.

Я же ударил ближайшего чёрта несильным заклинанием. Таким же, как и тогда с лобастой, чтобы ослепить ту. Однако для угара даже такая магия оказалась сильной, и стоило сияющим линиям руны коснуться его морды, как грязная шерсть моментально вспыхнула. Противник противно заверещал и дёрнулся вправо. Но к этому моменту я уже стоял рядом.

Взмах мечом, блеск металла, и рогатая голова покатилась по пожухлой листве. Тело угара рухнуло рядом и буквально за несколько секунд превратилось в серую пыль. Так действовала зачарованная сталь на мелкую нежить вроде глупого, малосильного угара. И такова цена нежити — если остались на земле, то после второй смерти не отправятся в Ирий или Пекло. Их души исчезают навсегда. Потому разумные мертвецы так и цепляются за вторую жизнь, ведь большего у них не будет.

Позади послышался треск сучьев и недовольные рычание варгина. На мгновение обернувшись, увидел, как в воздух взлетела тушка угара, весело болтающего ногами и руками. Однако нежить оказалась расторопной. То ли новая жизнь научила, то ли настолько боялся зубов моего приятеля. Но угар смог ухватиться за ветку одного из деревьев и удержаться там.

Кот справится.

С этой мыслью я вновь повернулся к своему второму противнику. Но тот, поняв, что с нами изначально не стоило связываться, бросился наутёк. Но далеко уйти я ему не позволил. Просвистевший в воздухе метательный нож вонзился в лохматую макушку угара, повалив того наземь. Миг, и от него тоже осталась лишь пыль. Подойдя ближе, я забрал оружие, спрятал его обратно и повернулся к Коту.

Всё закончилось быстро. Даже скорее, чем ожидал.

Я проводил взглядом последнего улепётывающего со всех ног угара. Тварь пыталась петлять меж деревьями. Но варгин нагонял его стремительными скачками. Они оба скоро скрылись из виду, нырнув в ещё одну низинку. Оттуда донёсся сдавленный писк. И хруст. А потом сделалось тихо.

Поймал, стало быть.

И тогда я повернулся к Верее, но не обнаружил её там, где оставил.

Выругался себе под нос. Огляделся. Заметил мелькнувшую справа жёлтую юбку, которая уже скрылась за разлапистой елью.

Что она ещё удумала? Меня дождаться не могла?

Я заспешил следом за Вереей. И тогда услышал то, что привлекло чуткий слух лобасты.

Детский плач. Обрывистые всхлипы. Тоненький и жалобный голосок, едва различимый. Если бы не эта стычка с угарами, мы бы так мимо и прошли, наверное.

Лес круто убегал вниз к глинистому овражку, на дне которого журчал говорливый ручей и квакали лягушки. А из неровных склонов торчали корни вековечных древ, что шумели над нашими головами изумрудным морем.

Я застал мою спутницу подле входа в берлогу. Прикрытая корнями нора терпко пахла зверем. А там, в сырой и вонючей мгле, плакал малыш. По звуку совершенно живое дитятко, а не возвращенный чарами дух.

Верея наклонилась и отвела в сторону корни.

— Ждан? Ты там, милый? — её голос показался мне голосом матери, потерявшей единственное дитя.

Нет. То был глас женщины, которая своих детей в этот мир никогда привести не сможет, потому и вынуждена ласково привечать души одиноких сироток, сгинувших по воле злого рока иль чужого умысла.

От этих мыслей мне почему-то сделалось не по себе. Поначалу я подумал, что то лишь проявление человеческой жалости. Но спустя миг распознал истинную причину своего беспокойства.

— Мама? Ма-ма, — жалобно протянул мальчонка во тьме глубокой норы.

И Верея уж почти сиганула внутрь берлоги, позабыв всякую осторожность, но я успел ухватить её за плечо. Рванул на себя. И откинул в сторону.

Как раз в тот момент, когда из своего логова вырывался разбуженный медведь. Злой, как леший. Лохматый. Очень старый. Можно сказать, почтенный старожил этого леса. Вероятно, пустивший к себе детский дух из собственной звериной жалости. Только к нам жалость эта не относилась. Мы оба были чужаками, пахнущими кровью и гибелью.

Ах ты ж, клятая скотина!

Я отскочил назад и чуть в сторону от женщины, дабы обратить внимание зверя на себя. И это получилось. Бурый гигант, шерсть которого местами уже покрылась сединой, повернул недовольную морду ко мне и оскалил здоровенные клыки.

— Падлюка, — прошептал я, сжимая рукоять меча.

Бить животное заклинаниями не хотелось. Если он ослепнет, то разозлится пуще прежнего и начнёт крушить всё вокруг. Тогда может пострадать и Верея, чего мне совсем не хотелось. Но и убивать медведя не было никакого желания. Пришлось искать иные пути для победы.

— Ну же! — выкрикнул я, пятясь к еловым зарослям. Там уже можно было бы что-то придумать. — Идём, косолапый!

Медведь был явно недоволен подобным обращением и, встав на задние лапы, издал оглушительный рёв. Я поморщился и заметил, что Верея от испуга спряталась за кустами, прикрыв уши руками.

Молодец, всё правильно сделала. Лучше перед глазами зверя не мельтешить.

Медведь ударил лапами о землю, отчего я ощутил под ногами лёгкую дрожь. Мишка явно был не простым лесным жителем. Скорее всего, Блажий Омут и на него как-то повлиял. Вон, как вымахал.

Отступая, я осторожно сунул руку в сумку. У меня появилась одна идея, которая должна была нам помочь. Оставалось надеяться, что всё сработает.

— Сюда! — вновь рявкнул я, когда оказался за смолистыми стволами.

Блик от острого лезвия скользнул по глазам медведя, отчего тот вновь недовольно зарычал. А как только разлепил веки, бросился в мою сторону, явно намереваясь оторвать голову.

Я только этого и ждал. Стоило зверю оказаться совсем рядом, отскочил вправо. Противник дёрнулся за мной, но врезался в широкий ствол ели. Из его глотки вырвался протяжный стон, но уже через секунду медведь снова злобно рычал.

Однако мне хватило этой заминки, чтобы одним движением откупорить небольшой пузырёк и плеснуть зелье в лохматую морду. Зеленоватая жидкость оросила серую шерсть и заставила зверя резко притормозить и чихнуть. Я вновь отступил, но при этом протянул к противнику руку. Выставив два пальца, указал ими прямо в медвежьи глаза.

— Стоп, — прошептал я, не сводя с противника взгляда. — Теперь приказываю я.

Он снова чихнул, мотнув при этом мордой, и чуть нахмурился. Однако нападать больше не собирался.

Зелье подчинения. Отличная штука, но не на всех работает. На животных, да. Но даже при этом всё зависит от их воли. И этот медведь был слишком силён. Поэтому у нас будет около получаса, когда он придёт в себя.

— Я твой самый жуткий кошмар, — говорил я, внушая зверю чувство страха. — Беги отсюда, как можно дальше.

Медведь дрогнул и сделал шаг назад. Его глаза больше не выражали гнев. Теперь в них читался неподдельный ужас.

— Беги! — крикнул я так, что с макушек деревьев вспорхнули птицы.

И животина не устояла. Зверь мигом развернулся и бросился наутёк, круша на своём пути всё, что попадалось под мощные лапы. Вскоре он очухается и вернётся, поэтому надо решить проблемы с маленьким духом как можно скорее.

Верея уже ждала меня с тревогой на лице. Но, увидев, что я вернулся в целости и сохранности, облегчённо вздохнула.

Верная жена. Глава 5

Я наклонился к входу в берлогу. Прислушался. Звуки битвы заставили малыша притихнуть. Лишь редкие всхлипы доносились из темноты. И я хотел было полезть за мальчонкой, но настал черёд Вереи удерживать меня.

— Лех, я сама, — её рука осторожно сжала на мой локоть. — Ты его напугаешь. Обожди тут.

Она не спрашивала моего позволения, а просто подобрала юбку повыше, оголив белые ноги почти до колен, пригнулась и юркнула во мрак берлоги.

Какое-то время до меня доносился лишь тихий женский голос, ласково увещевающий, что всё будет хорошо, что она о нём позаботится и в обиду не даст.

Всколыхнулись еловые ветви. На краю оврага показался варгин, который вновь сделался обыкновенным котярой. Он сыто глядел на меня, облизывая черную морду длинным шершавым языком.

— Нашли, стало быть? — мурлыкнул он. — Я что-то пропустил?

Ответить я не успел.

Корни у входа снова задвигались.

Женщина выбралась первой. За руку она вытащила крохотного мальчонку, кучерявого и растерянного. Будто и вправду простой ребёнок, заплутавший в лесной чаще. Лапти, шаровары и кумачовая рубаха, подранная у подола. А еще большущее родимое пятно свекольного цвета на лбу. Немудрено, что при жизни его задразнили другие дети в деревне.

— Лех, — Верея говорила медленно и улыбалась широко и светло, точно и не духа с Ловчим знакомила. — Это Ждан. Ждан, поздоровайся с Лехом.

Мальчик шмыгнул красным носом, но не проронил ни звука. Лишь глаза его из растерянных сделались сердитыми, когда он приметил мой меч у пояса.

— Уверена, что не окаянная тварь с него вырастет? — я не сводил взора с ребёнка.

Неровен час и сделается каким-нибудь пакостным угаром или злобной анчуткой перекинется.

Женщина заступила мне дорогу. Закрыла собой мальца, который тотчас схватился пальчиками за цыплячий подол её сарафана.

— Так и я окаянная тварь, по-твоему? — Верея гордо подняла подбородок.

Норовистая какая. Совсем осмелела. Ишь ты!

— Я этого не говорил, — я усмехнулся. — Сама сказала.

— Полно вам, — пресёк нашу короткую перепалку Кот.

Он спрыгнул с края оврага. Потёрся об ноги Верее. Будто бы давал мне понять, чтоб не тревожил попусту добрую женщину. Даром, что она и не женщина вовсе.

Ну всё верно. Купила его за куриную голову. Окаянная тварь, как она есть.

Маленький Ждан тоже приметил варгина. Оторвался от подола. Потянулся к нему ручонками. Не рассчитал. Шлёпнулся на мягкое место, будто вовсе ходить не умел. Или в новой жизни ещё не обучился толком.

Кот вальяжно подошёл к нему и деловито понюхал вихрастую голову.

— Хороший мальчонка, Лех, — сказал варгин. — Только тиной пахнет, как головастик. Ещё не выветрилось…

Что именно выветрилось, он договорить не успел. Детские руки сгребли его в охапку, подтянули ближе и принялись наглаживать напряжённую спину.

— Котик, кися, уголёчек, — ласково приговаривал мальчик, а на его лице расцветала робкая детская улыбка, в которой недоставало нескольких зубов.

Кот недовольно мотнул хвостом из стороны в сторону, задел ребёнка по носу кончиком своей пушистой метёлки. И Ждан рассмеялся. А варгин одарил нас с Вереей самым сердитым взглядом, на который был способен. Однако, никак не противился неловким детским ласкам. Понимал, что так нужно, чтобы малец поскорее обвыкся.

— Ты должна мне десяток куриных голов в обратную дорогу, — строго сказал мой друг, обращаясь к Верее.

Та лишь кивнула.

Спустя пару минут Ждан позволил ей взять себя на руки. Обнял за шею. Затих. И мы двинулись назад к Медовому Яру.

Солнце уже совсем поднялось над лесом. Оно играло в густой листве золотистыми бликами. Обещало погожий день, жаркий и сухой.

Первым семенил Кот, который отлично запомнил дорогу. За ним шла моя спутница с ценной ношей на руках. Я замыкал наше неторопливое шествие. Всё вглядывался в её напряжённую спину. В две толстые косы промеж лопаток. И детские ручонки на её тонкой шее, краше всякого ожерелья или иного украшения.

Отчего-то мне вдруг сделалось стыдно. Давно не бывало такого. Деревенские девки, румяные и беззаботные, никогда не вызывали во мне ничего похожего, что всколыхнула эта нежить. Неужто вправду так добра она, что и за умершего мальчонку была готова в берлогу сунуться? Неужто так по своим сёстрам-русалкам страдала, что за старосту пошла, лишь бы отвадить иных селян от Омута? Бывала, конечно, добрая нечисть, вроде варгина моего. Но не встречал ещё я тех, кто о нечистых собратьях своих заботился и о живых людях не забывал.

Серебряный гребешок оттягивал мой карман тяжелее камня.

— Верея, — окликнул я.

Она обернулась через плечо. И я показал ей гребень.

— Забыл тебе ценность отдать твою.

— Вот моя ценность, — улыбнулась она, прижимая неживое дитя теснее. — А гребешок себе оставь.

— На кой он мне сдался? — проворчал я.

— Заткни тогда мне за поясок потуже. Авось не потеряю.

Она остановилась, чтобы я мог заткнуть за тонкий пояс на её сарафане гребень так, чтобы он по дороге не вывалился.

Мы пошли дальше. Кот успел удрать вперёд. Теперь вдалеке мелькал лишь его распушенный хвост.

— Аукой воспитаю, — вдруг повторила Верея. — Оборачиваться научу. Начнёт в лесу заблудившимся путникам помогать. А до той поры побудет под моими чарами невидимкой. Поживёт со мною под одной крышей. Бажен и знать не будет.

Я так и не понял, мне ли она свои планы открывала, или сама с собой договаривалась. Только всё пошло не так, как хотела лобаста.

Ещё на опушке леса Верея навела на мальчишку простые чары. Теперь видеть его могла лишь она, да мой друг варгин. Мне мальчик на её руках казался невесомым маревом. Обманом зрения на ярком свету, не более.

На подходе к Медовому Яру женщина поставила малыша на землю и строго-настрого велела идти с нею, за юбку держаться, пока в избу не войдут. А уж там пусть прячется, куда пожелает, она после отыщет.

Но стоило нам приблизиться к избе старосты, как хозяин сам показался на крыльце. Лицо его было мрачнее тучи.

— Явилась, — процедил он, скрестив на груди руки. — Опозорила меня на всю деревню, бестолковая баба.

— Баженушка, о чём толкуешь? — Верея подошла к крыльцу с ласковой улыбкой.

Но муж хмурился и не сходил с места. Будто вовсе впускать её не собирался.

— Зачем в лес с пришлым потащилася? На лобасту поглядеть твои любопытные глазищи захотели? Аль ещё какие приключения искала? — Бажен скривил губы. — Мало тебе от нечисти досталось. Ещё захотелось? Так я тебе устрою.

Он говорил негромко, но зло. И на его сердитые речи из других домов высыпали соседи. Все стояли в стороне и с интересом наблюдали за развернувшейся историей. Редкие скандалы в таких маленьких деревнях сродни праздникам. Потом месяцами судачить будут промеж собой.

— Баженушка, — Верея снова улыбнулась, словно не понимала чёрных намёков. — Так ведь Лех… того… убил лобасту сегодня поутру. А я за земляникой ходила.

— Где же туес с ягодами? — он перевел налитые кровью глаза с жены на меня. — Где голова нечисти?

Я выпрямился. Заложил большие пальцы за пояс. Хотел сказать, что изрубил нечисть в капусту, да в Омут и швырнул, где ей самое место. Но женщина меня опередила.

— Так ведь он нёс её, а она страшная была, как смерть, — молвила Верея, а сама старалась встать так, чтоб никто не заметил, как шевелится подол её жёлтого сарафана. — Ну я испугалась. Заорала. Туес выронила где-то в папоротниках и бегом. А Лех меня нагнал и показал, что бояться нечего, что мертва нечисть. Ну я и упросила его отделаться от уродины и не тащить в деревню такую пакость. И как мы из лесу вышли, то к реке пошли и в воду выкинули. Пусть щуки её обглодают, окаянную.

Я дёрнул бровью. Её басня заканчивалась подобно моей. Даже лучше.

Какое-то время Бажен сверлил меня полным ненависти взором. Однако, наконец, приметил собравшийся вокруг нас народ, и немного успокоился. Видимо, раздумал позориться сверх меры.

Его рука отвязала худой кошель от пояса и швырнула мне. Я поймал его на лету.

— На вот, плата твоя, — процедил староста. — Забирай и выметайся немедля, ловчий. Чтоб духу твоего больше не было.

Но я никуда не спешил. Развязал кошель и оценил содержимое.

— Пять серебряных, — я с укором покачал головой. — Сговаривались на восемь.

— Бери сколько изначально и обещал и проваливай. Не вороти нос, — по тону Бажена я понял, что платить сверх этих пяти монет он не станет.

Встречались такие гнилые люди, ничего не поделать. Да только и я не был с ним честен до конца. И лобасты не убивал.

Но тут снова встряла Верея.

— Нехорошо, муженёк, — она говорила с той же улыбкой, но голос сделался жёстче. — Добрый человек от нас беду отвёл, а ты на благодарность скупишься. Прогневить богов надумал? Не терпят боги обмана.

— Откуда тебе, глупой бабе, про богов ведомо? — помутневшим от гнева взглядом он уставился на жену. — Твоё дело домашний очаг беречь и сыновей мне дать. А судить в этой деревне я буду, где добро, а где худо.

— Мне, Бажен, многое ведомо, — улыбка угасла на красивом лице, уступив место холодному негодованию. — И про богов, и про добро и худо. Не будь дураком. Отдай Ловчему деньги, и пусть ступает своей дорогой.

Чем завершится эта сцена, я понял сразу, как она началась. Потому как знал хорошо таких людей, как староста Бажен. Случись разговор этот дома, без посторонних глаз, быть может, спустил бы он Верее дерзость. Но не на людях. Не мог он показаться слабым пред бабой. Не умел уступить. Да ещё, как зашла речь о человеке, с которым жена в лесу пропадала. Проучить такую бабу полагалось. И чтоб она урок запомнила. И чтоб другим не повадно стало.

Быть может, она и заслужила. Врала ведь мужу. И про то, что лобасту я убил. И про то, что сама той лобастой была. Врала, видать, часто, много и даже не краснела.

— Ах, ты, пёсья кровь! — завопил Бажен.

Кинулся на женщину, занеся руку для удара.

Только я был быстрее. Хоть и стоял дальше.

Я перехватил воздетую в замахе руку. Вывернул резко и больно. Так, что староста заорал. А я отпихнул его прочь, заставив упасть в дорожную пыль на четвереньки.

Зашипел Кот, выгнул спину дугой. Готов был ринуться мне на защиту. Да не пришлось.

— Бывайте, — коротко буркнул я, направляясь к воротам.

Селяне глядели на меня с ужасом. И ещё с большим презрением, чем когда я пришёл. Все расступались, пропуская ненавистного Ловчего.

Мне захотелось поскорее уйти, пока по моей вине ещё чего не приключилось.

— Лех, погоди! — Верея догнала меня, повисла на рукаве, совершенно не заботясь ни о муже, ни о том, что скажут потом соседи. — Нам потолковать с тобою нужно! Не уходи вот так!

Я оглянулся на неё.

Лазоревые очи глядели снизу вверх растерянным, отчаянным взглядом. С мольбой. С зыбкой надеждой, которую я никогда оправдать не сумею.

А вокруг были люди. Любопытные уши. Злые рты. Изведут же тебя потом, глупая. За вот этот случайный порыв распустят слухи. Ни в одну избу в гости не позовут. Глаза отводить будут. А муженёк неровен час бить станет. Защитишься от него нечистой силой или стерпишь? Что же делаешь, мудрая, старая лобаста? Что увидела во мне? Помощника? Защитника доброй нежити? Аль ещё кого, одного тебе ведомого? Не смогу я ответить тебе ничем.

— Не о чем толковать мне с такими тварями, как вы, — громко и зло ответил я. Выделил голосом «тварей», чтобы поняла меня верно.

Отцепил её похолодевшую руку от себя. А потом оттолкнул прочь так, что она чуть не оступилась.

Верею поймала одна из женщин. Удержала, не дав удариться о плетень. Глянула та баба на меня волком. Как и все прочие жители.

Но мне уже было всё равно. Я развернулся и зашагал прочь, покидая Медовый Яр навсегда. А Кот засеменил следом, гордо распушив черный хвост.

Я не оглядывался.

Пусть думают, что я негодяй. Пусть вслед мне плюют. Говорят, что околдовал красавицу старостину жену своими чарами, да обманул. Прогнал и доброго слова не сказал. Мне всё равно. Лишь бы её в покое оставили. Лишь бы не позволила глупцу Бажену себя обижать. А до прочего мне заботы нету. Иное было у меня на уме. Нечто такое, что важнее хлопот о чужой судьбе.

Так успокаивал себя я, удаляясь всё более от Медового Яра.

А серебряный гребешок оттягивал мой карман.

Сам не знаю, зачем забрал его у Вереи снова. Для чего вдруг снял с пояса, когда отталкивал прочь. Рука будто по наитию это сделала.

Возвращение колдуньи. Глава 1

— Лех, а что если нам прикупить коня?

Я сверху вниз глянул на Кота, который бодро семенил подле меня по дороге. Тракт петлял меж стройных берёзовых стволов. Роща вокруг просматривалась отлично. В тиши слышалось лишь стрекотание цикад да шелест ветвей в вышине.

— Нам? Коня? — я усмехнулся.

— Ну да, — мурлыкнул мой друг с таким выражением, точно я был глупее полевой мыши. — Свирепого буланого мерина. Будем на нём разъезжать. Не всё же ногами от деревни к деревне топать. Ладно сейчас, когда лето. А что делать станем, как морозы ударят? А так и путешествия наши станут удобнее. И люди начнут с уважением относиться, глядишь.

— Нет.

— Ну, Лех, — Кот фыркнул. — Давай купим!

— На какие такие деньги? Да и содержать его потом на что? Седло надобно. За постой в конюшнях платить. Подковы справлять у кузнеца. Нет, Кот. Не будет тебе коня. Топай ножками.

Варгин снова фыркнул и умолк, точно оскорблённая невинность. А я лишь тихо посмеялся.

— Накануне ты говорил, что баба мне нужна хорошая. А теперь вот о коне справляешься. Зачем же мне баба, Кот, если ты капризнее любой женщины? Я двоих вас не потяну. Да ещё и с мерином буланым в придачу.

Варгин недовольно заворчал. А мой смех сделался громче.

Впрочем, долгим веселье не оказалось.

Дорога вскоре обогнула раскидистый ракитовый куст и вывела нас прямиком к нужному месту. Меж березняком и вспаханными полями раскинулось село за невысоким, замшелым тыном. Звалось оно незамысловато. Имя отражало суть местечка — село Берёзовое. Туда-то мы и держали путь. По слухам, местный трактирщик искал человека, который совладает с нечистью, что завелась в окрестностях и теперь убивает людей по ночам так, что из дому выйти страшно.

День близился к закату. Солнце на западе уже коснулось краем древесных верхушек, раскрашивая небосклон брусничным цветом. Тварей, которые вылезали с приходом темноты, я не боялся, но вот местных жителей своим поздним появлением испугать бы мог. Потому предпочёл поспешить.

Мы с варгином чуть замедлили шаг лишь когда проходили под аркой ворот. На перекладине над нашими головами позвякивали обереги. Целая гроздь. Всё сплошь защита от нечисти. Но настолько неумелая и пустая, что у моего друга даже усы не дрогнули. Он лишь переглянулся со мной.

Трактир обнаружился прямо здесь же, у ворот. Им оказалась обыкновенная изба с двумя входами. В окнах одной половины горел свет и звучали голоса, а другая половина смотрела дверьми на двор. Вероятно, там жила семья трактирщика. О том, что это трактир, можно было лишь догадаться по тому, как шумно там было. А ещё по тем перевёрнутым глиняным горшкам, которые были надеты на жерди плетня у входа в маленький дворик. Никаких тебе вывесок.

Я толкнул плечом низенькую дверь, пригнулся, чтобы не зашибить голову и вошёл внутрь. А Кот проворной тенью прошмыгнул следом.

Внутри было чисто, но так же просто, как и снаружи. Всего пять столов с лавками. На каждом коптили старые лампы, заправленные жиром. Большая печь в центре комнаты была расписана яркими алыми маками. Белёные стены украшали вырезанные из дерева картины с изображением богов и духов. На окошках висели ажурные шторки, пожелтевшие от времени. Меж столов вместо половичков лежала свежая солома, которую было легче убирать, дабы поддерживать полы в чистоте.

В помещении обнаружилось ещё три двери. Одна из них оказалась приоткрыта и, судя по звукам и запахам, вела в кухню.

Пахло квашнёй и свежим хлебом.

Вечерние сумерки охотно забрались внутрь скудно освещённого помещения. Тени клубились по углам, скрадывали очертания предметов. Закатное солнце смотрело сквозь мутноватые окошки, бросая внутрь трактира мерно тающие дорожки золотистого света.

В этот час все столы, кроме одного в дальнем углу, оказались заняты. Туда я и прошёл, чтобы усесться под бородатый лик Перуна, вырезанного из потемневшей дубовой доски. Покровитель воинов смотрел на меня сурово из-под строгих кустистых бровей.

Варгин юркнул под лавку и сел, прижавшись к моим сапогам. Навострил уши. Прислушался.

— Ловчий! — из кухоньки вышел высокий мужчина лет сорока на вид. Трактирщик, судя по всему.

Не слишком толстый, но слегка упитанный. В простых домотканых штанах, лаптях и полинялой серой рубахе. Он вытер руки о свой потёртый фартук, пригладил густую седеющую бороду и направился прямиком ко мне с вполне приветливым выражением лица. На диво. А раз Ловчего привечали с радостью, как дорогого гостя, значить это могло только одно — дела в селе Берёзовое и вправду идут хуже не придумаешь.

Собравшиеся за трапезой люди проводили его пристальными взглядами, однако, потеряли интерес быстрее, чем мужчина добрёл до моего угла под ликом Перуна. Застучали ложки, а беседы продолжились. Будто всем действительно было важнее поскорее завершить ужин и разойтись по домам, пока не стемнело, нежели глазеть на пришлого незнакомца, да внимать чужим беседам.

Трактирщик опустился на лавку напротив меня. Протянул руку для приветствия. И я после секундного колебания пожал её в ответ. Ладонь мужчины оказалась тёплой и чуть липковатой.

— Добро пожаловать в наше село, — трактирщик улыбался, разглядывая мой наряд не без восхищения. — Уже ли вправду Ловчий?

— Ловчий, — я кивнул. — Зовут меня Лех. А ты, вероятно, Найдён, который по соседним деревням кидал клич в поисках моего брата по оружию?

— Верно, — трактирщик сплёл пальцы пред собой на столе, улыбка на его лице угасла. Он подался вперёд и понизил голос: — Слыхал про наш заказ? Нечисть у нас завелась. Ночами по улицам бродит. Под дверями скребётся. В окошки стучит, точно вызывает выйти во двор. А кто выйдет, тех убивает.

— Видел кто-нибудь эту нечисть? — на всякий случай уточнил я.

Трактирщик Найдён покачал головой. Почесал бороду. И вкрадчиво прошептал:

— Говорят, колдунья воротилась.

Тень её видели. Как шныряет она промеж домами. Жертву себе выискивает.

— Тень колдуньи, говоришь? — я старался сохранить серьёзное лицо, несмотря на всю нелепость слов мужчины.

Найдён открыл было рот, но не успел проронить ни звука, потому как дверь в кухню распахнулась, и в трапезную влетел маленький мальчонка лет шести. Вертлявый, чумазый и озорной, он со всех ног улепётывал от женщины, которая старалась не отстать. В руке мальчишка сжимал добротный кусок солонины, которым можно было накормить троих взрослых мужиков.

— Тиша, сынок! Отдай! Сказала же, не бери всю! — женщина догнала его у самой входной двери и поймала за руку.

Вид у Тишиной матушки был весьма измученный хозяйскими делами. Она была худа. Тёмно-русая косица растрепалась. На бледном лице остались белые следы муки. Такие же следы украшали цветастый передник и синюю юбку в пол. Рукава рубахи были закатаны весьма небрежно, а вышивка на вороте засалилась от пота. Точно несчастной хозяюшке и вовсе не было дела до того, как выглядит она. Похоже, непоседливый сорванец и труды в трактире мужа занимали всё её внимание. В том, что предо мной семейство Найдёна, я нисколько не сомневался. Уж очень по-отечески рассердился он, глядя на то, как Тиша удирал от матери с куском снеди наперевес.

— Пусти! — мальчишка попытался вырваться.

— Идём, я тебе отрежу кусочек! На что тебе так много? Не угрызёшь! — увещевала женщина.

А гости уже начали посмеиваться. Похоже, непослушный мальчуган не впервые устраивал представление.

— Тихон, а ну прекрати безобразничать! — прикрикнул на него Найдён. — Отдай матери немедля! А ты, Белава, уведи его. И спать уложи. Хватит уже на ушах ходить. Спасу нет!

Жена смерила супруга холодным, усталым взглядом. Она схватила сына за руку покрепче. Другой рукой, наконец, вырвала из детских пальцев злосчастную солонину. И поволокла обратно в кухню, не преминув хлопнуть дверью.

Трактирщик вздохнул.

— Мой пострел везде поспел. Извёл нас с матерью. Скорее бы уже вырос, да ума набрался. Только и умеет, что проказничать, — Найдён снова задумчиво почесал бороду. — Так о чём я толковал?

— Про тень колдуньи, — услужливо напомнил я. — С чего вообще такая мысль, что это именно тень колдуньи по селу гуляет?

— Так ведь, знамо дело, — трактирщик взволнованно облизал губы и снова перешёл на шёпот. — Тут за полем река есть. Там на берегу изба. В той избе старуха-ворожея жила. Бабка Умила её звали. Противная, склочная карга. Никто из наших её не любил. Но бабы постоянно к ней бегали, помощи просили. Она и роды принимать умела так, что ни одно дитя не потеряла. И отвары от хворей знала всякие. Но вот уж больше месяца, как пропала. Бабы к ней сунулись, а изба пустая. А на полу — пятна крови засохшей. Да так много, будто свинью зарезали. Примерно тогда же тень в селе и завелась. На людей и скотину нападает. Шеи рвёт. Кровь пьёт.

Поговаривают, — он перешёл на шёпот, — будто кто кричит там по ночам. И слухи пошли, будто это Умила вернулась в облике нечисти.

Я нахмурился.

— Так может это и не тень никакая, а самый обычный упырь у вас завёлся? — предположение сорвалось с языка.

Найдён пожал плечами.

— Может и упырь. Тебе виднее, Ловчий, — трактирщик на мгновение задумался. — Но местные на старуху ропщут. Мы всю убитую скотину сожгли. А мужчине мёртвому с разорванным горлом кол вбили в сердце и тоже огню предали.

— Мужику? — я вопросительно изогнул бровь. — В объявлении говорилось, что ваша, — хмыкнул, — тень убила нескольких людей. Хочешь сказать, вы меня обманули?

— Ну, — Найдён несколько стушевался, — тут такое дело, Ловчий. Сам понимаешь, что нам пришлось чуть приврать, дабы ваш брат заинтересовался. По округе же и так тварей много, после Пятилетней войны они выбрались из своих нор. Или что там произошло, мне неведомо. Ты лучше в этом смыслишь, — тяжело вздохнул. — Вот мы и решили немного важности нагнать, а то поди на нас никто и не посмотрит.

Это вряд ли, учитывая, насколько сильно вы провонялись тёмной магией.

Но вслух ответил иное:

— Допустим. Кол в сердце, огонь. Знаете, что к чему, как погляжу, — заметил я.

— Ещё бы не знали. Бабка Умила нам про нечистую силу много всего сказывала, пока не сгинула.

Трактирщик нахмурился. Мне даже почудилось, что не так уж и сильно старую ворожею в этом селе и не любили. Теперь уж её знаний недоставало наверняка.

— Поможешь нам, Лех? — с надеждой в голосе спросил Найдён. — Мы всем селом на щедрую плату для Ловчего скинулись. Пятнадцать серебряных собрали. Отдадим, не пожалеем, ежели от твари нас избавишь.

Я чуть было не присвистнул. Насилу сдержался. Плату и вправду посулили щедрую. Хватило бы на двух целых упырей и ещё половинку какого-нибудь неведомого страховидла.

Кот под лавкой потёрся головой о мои ноги. Видимо, подумал о том же, что и я.

— Помогу, с чего бы добрым людям не помочь? — наконец, ответил я. А затем спросил: — Где, говоришь, изба той колдуньи?

Найдён не сдержал улыбки. Радовался, что я согласился взяться на работу.

— Как с другой стороны села выйдешь, по тропке — и всё через поле, к реке, а на берегу уж избу не проглядишь. Она там одна, — объяснил он. — Только вот вечереет. Не страшно тебе на нечистую силу впотьмах охотиться?

— Если найду что, возвращусь до того, как луна взойдёт. А если не найду, возвращусь и того раньше, — ответил я, поднимаясь с места. — Так что ждите.

Возвращение колдуньи. Глава 2

Изба обнаружилась именно там, где посулил трактирщик. На берегу неширокой речки, утопавшей в камышах и рогозе, стояла покосившаяся бревенчатая хатка с четырёхскатной крышей, солома на которой совсем уж прогнила. Единственное крохотное окошко смотрело на воду. Вместо стекла был натянут бычий пузырь. Во дворике обнаружилась немногочисленная утварь, вроде корыта, ведра, коромысла и грабель — вся добротная, но оставленная портиться под дождём.

Мы с Котом прошли по тропке через двор и направились к прикрытой двери в избу. На ходу варгин успел обнюхать кадку, брошенную у порога.

— Хорошая кадушка, — заметил он. — Крепкая. Похоже, из-под огурцов.

— Считали ведьмой, а сами щедрые подношения носили в уплату за её помощь, — сообразил я. — Вон сколько всего по двору раскидано. Откуда у старухи-отшельницы взяться граблям с такой клёпкой? А расписному коромыслу? Задабривали колдунью, стало быть, хоть и не любили якобы.

— Якобы, — Кот прищурился и заворчал: — Да у них всё село провоняло нечистью. Ворожбой такой чёрной и мерзкой, что даже голова разболелась. Немудрено, что у них упыри, как к себе домой ходят. Вон сколько оберегов навешали на каждом углу, а и не помогает. За версту разит хуже, чем у чёрта за пазухой.

Я кивнул. В Берёзовом обереги, идолы и талисманы всюду натыканы. А тёмного колдовства и вправду столько свершалось, что даже мне становилось не по себе.

На пороге старухиной избы я замер. Прислушался. Но внутри было тихо. Ни шороха, ни вздоха.

Одна рука моя по привычке легла на рукоять меча. Другой я распахнул дверь.

Сильно сказано, распахнул.

Не смазанные петли заскрипели протяжно и громко. Словно бы старуха специально не ухаживала за ними, чтобы всегда быть осведомлённой, ежели незваный гость нагрянет.

В нос ударил запах старушечьего жилья. Залежавшееся тряпьё, немытое тело и перепревшие травы мешались с горьким привкусом железа, который осел на моём языке тотчас, как мы вошли.

Что снаружи, то и внутри: бедное, запущенное жилище одинокой женщины, сведущей в колдовстве, с яркими новёхонькими подарками от селян. Пучки трав на крючьях по стенам. Костяные и железные обереги, точь-в-точь как в селе на каждом углу. Над низким входом — оленьи рога, все в паутине. А посреди избы — засохшая, почерневшая кровь. Да так много, что коркой блестела на скрипучих половицах.

— Кот? — я присел на корточки подле спёкшейся лужи. — Что думаешь?

Мой друг нехотя переступил порог. Шерсть на его спине стояла дыбом, усы топорщились, а жёлтые глаза глядели сердито. Варгин приблизился к луже. Понюхал. Лизнул. Дёрнул носом.

— Человечья, — он снова понюхал. — Но сомневаюсь, что её убил упырь.

— След возьмёшь, ищейка моя верная? — я выпрямился.

Варгин поднял на меня янтарные очи и будто бы даже усмехнулся в свои кошачьи усы.

— Гав, — насмешливо вымолвил он. — Возьму. Куда денусь?

Кот в последний раз понюхал залитый кровью пол и с важным видом направился прочь из избы. Я поспешил за ним.

Мы обогнули ведьмин домишко и двинулись вдоль берега. Под ногами влажно пружинили кочки. Вода здесь подступила совсем близко. Благо, идти оказалось недалеко.

Варгин остановился возле участка рыхлой земли, чуть прикрытой сверху пожухшим дёрном.

— Подле избы я видел лопату, — он выразительно муркнул.

А я со вздохом пошёл назад. Ту лопату я тоже видел.

Копать закончили в густеющих сумерках под назойливое кваканье лягушек. Понятное дело, что в земле нашёлся не клад, а завёрнутый в стёганое одеяло труп старухи. Уже весьма прогнивший и раздутый от воды, пористый, изъеденный червями и безглазый. Только варгин сказал точно: убил бабку Умилу не упырь. Ей разбили голову чем-то тяжёлым, вроде топора или ледоруба. Удар пришёлся со спины в самую маковку.

— Горло цело, — я нахмурился. — Били сзади так, что удара она не ждала. Стало быть, убийцу своего знала и не удивилась его приходу. Петли вон какие скрипучие. Она не могла не знать того, кто явился.

— Она их тут всех знала, Лех, — Кот закатил глаза, сидя над тошнотворно воняющим трупом. — И кто-то вправду её не взлюбил.

— За что, интересно, — я приподнял верхнюю губу мёртвой старухи.

Зубов не было не то что упыриных, своих родных порядком не доставало.

— Почём мне знать? — варгин зевнул. — Может, чью-то мужскую немочь не исцелила. Или, напротив, плод неугодный отказалась в утробе извести.

— Не она упырь, — я накинул край набрякшего одеяла на гниющее тело. — Пойдём в трактир обратно. Надо Найдёну сказать. И про неё тоже. Ведьма, не ведьма, но земле предать полагается.

* * *

Трактирщик ожидал меня едва ли не у входа, но понял по моему лицу, что пришёл я ни с чем. Мы снова прошли за тот же стол в дальнем углу. Народу в трактире убивалось. Оставалось лишь пять человек, игравших в кости в противоположном конце помещения. На моё появление они никак не отреагировали.

— Ну, что? — Найдён нетерпеливо поёрзал на лавке. Он упёрся локтями в столешницу и вкрадчиво спросил со слабой надеждой: — Извёл тень колдуньи?

— Колдунья ваша гниёт в земле аккурат в том месте, где на берегу за её избёнкой топь начинается, — тихо ответил я.

Трактирщик вытаращил глаза. Верно, подумал о том, что бабку Умилу прибрала к рукам нежить.

— Убил ворожею не упырь, — пояснил я, дабы унять его нарастающую панику. — Из могилы она не вставала и сама не обращалась. Ей череп раскололи, как переспелую тыкву. А потом зарыли в мокрую землю. Понимали, что там искать не станут.

— Да кто же…

— Не шуми, — перебил я, понизив голос. Бросил беглый взгляд на мужиков, но те продолжали играть, не обращая на нас никакого внимания. — Могу ошибаться, но сдаётся мне, что бабку убил кто-то из ваших. Как раз потому, что она была в курсе тёмных дел этого человека. Она и сама на руку не была чиста, судя по тому, что у неё в избе в изобилии развешено. Может, даже и про упыря знала. Может, остановить хотела того, кто его в село приволок. Да не сумела. А упырь средь вас теперь так и живёт.

Найдён побледнел с лица.

— Что ж делать-то? — пробормотал он бескровными губами. — Одно дело нечисть окаянная, а другое — соседа в убийстве обвинять.

— Нельзя обвинять, — согласился я. — Нельзя даже подавать виду, что мы знаем. Иначе упырь ваш улизнёт из села. Может, не возвратиться более никогда. Или наоборот придёт за вами сразу, как я уйду. Бабку похоронить нужно нормально, но так, чтобы поменьше народу узнало. Погоди трястись, Найдён. Расскажи мне лучше, кто к старухе перед самой её пропажей наведывался. У кого какие проблемы были знаешь, может?

Трактирщик нахмурил брови. Думал с минуту. Потом головой покачал.

— У бортника корова телиться перестала, он к бабке ходил, умасливал её, чтоб вылечила скотинку. А Умила на бурёнку взглянула и ответила, чтоб на мясо пустил. Бортник расстроился, знамо дело, но послушался. Но разве ж за такое убивают?

Я поджал губы. Кот под лавкой потёрся о мои ноги. Словно говорил, что история бортника нам не подходит.

— Ещё думай, — велел я.

Найдён почесал затылок.

— Не знаю. Но жена моя, может, в курсе. Она сама к бабке Умиле бегала по весне. Та нам отвары для сына готовила. Болел Тихон сильно. Кашлял так, что пищу сдержать не мог. Но как бабка его лечить взялась, он поправился. Да таким стал бодрым и неугомонным, что диву даюсь. Ест за двоих. Проказничает за десятерых. Не нарадуюсь на него.

— Позови-ка мне жену твою, — попросил я. — Потолкую с ней. Может, видела кого-нибудь, когда к бабке ходила.

Трактирщик кивнул и с готовностью поспешил в кухню, чуть ли не бегом.

— Я бы тоже поел за двоих, да никто не предлагает, — раздалось из-под лавки недовольное ворчание.

Я легонько пнул Кота пяткой сапога, чтоб тот сидел тихо и помалкивал, пока никто не заметил.

Спустя пару минут из кухни вышла Белава, нервно вытирая руки о передник. Отыскала меня растерянным взглядом. Подошла и опустилась на лавку напротив меня. К усталому виду прибавилось волнение. Губы женщины были плотно сжаты. Руки тряслись. Она заметила мой взгляд и тотчас спрятала ладони под стол, устроив их на коленях.

— Напугал я тебя, добрая женщина? — с приветливой улыбкой осведомился я.

Белава спешно помотала головой.

— Муж мне рассказал, что случилось, — прошептала она. — Упыря боюсь. А убийцу и подавно. Упырь ночью нападёт. А убийца — в любое время. У нас ведь ребёнок маленький. Страшно.

— Заканчивай дрожать, заячья твоя душа, — твёрдо велел я. — Лучше помоги мне. Расскажи, кого у бабки встречала, пока сына лечила.

Белава подалась вперёд и торопливо зашептала:

— Видишь, с остальными сидит мужик в синей рубахе. Тот, что с седой бородой. Он наш кузнец. Пьёт беспробудно уже третью неделю, да играет, пока жена за ухо из трактира не вытащит. А всё потому, что горе топит. У него единственный сын в лесу погиб, примерно тогда же, как бабка Умила сгинула. Деяном звали. Молодой совсем был. Красивый. Кованые обручи голыми руками гнул, — женщина облизала подрагивающие губы. Метнула взгляд на игравших мужчин, но те громко смеялись, продолжая распивать свою брагу. — В него была жутко влюблена одна местная девка. Всё старалась его приворожить. К бабке Умиле за советом бегала. Да впустую. Деян на неё глядел не чаще, чем на прочих девушек. Вдруг это она сотворила, чтоб бабке отомстить?

Трактирщица умолкла, выразительно глядя на меня.

— Неизвестно пока, — я покачал головой. Голословных обвинений не выношу на дух. — Ты скажи лучше, добрая женщина, где та девица живёт? Я к ней наведаюсь.

* * *

Пройти мимо нужных ворот мы с Котом не смогли бы, даже если бы очень захотели. Поздний вечер уже смело можно было называть ночью, но даже в потёмках мы увидели на приоткрытой створке следы дёгтя. Чёрные разводы, которые смыть было не так-то легко, хоть кто-то явно старался изо всех сил. Они означали позор, посетивший семью. «Добрые» односельчане не могли не замарать чужих ворот и чужого имени, ежели от этого зависела их собственная честь. Подобное случалось всюду.

Варгин проскользнул в приоткрытую щель, не дождавшись меня. Замурлыкал ласково и елейно.

— Кис-кис, ты чей такой красивый? — раздался женский голосок.

Я открыл ворота чуть шире и замер, чтобы не напугать девушку.

— Мой, — я улыбнулся. — А ты, наверное, Ярина?

Девушка стояла во дворике подле колодца. Занималась тем, что снимала с натянутых меж яблонями верёвок высохшее бельё, чтобы оно не отсырело за ночь. Мы застали её в тот момент, когда она складывала в корзину свёрнутую рубаху. Моё появление напугало её.

Ярина оказалась невысокой, приятной на лицо, но весьма тощей девушкой. Пепельно-русая коса не была густой, а на щеках не играл румянец. Но я без особого труда понял, что предо мною именно она. Уж больно красноречив оказался округлившийся под сарафаном животик, на котором перестал сходиться её девичий поясок, потому она его и не носила вовсе.

Девушка с испугом отшатнулась прочь, закрывая живот чистой рубахой, которую всё ещё держала. Но не закричала. Лишь с удивлением приоткрыла губы.

— Не бойся меня, прошу, — я поднял раскрытые руки, показывая, что ничего в них нет. Сделал к ней шаг, а она — ещё один от меня. — Я Лех. Ловчий. Меня трактирщик Найдён нанял, найти эту вашу тварь, которая нападает на всех. Ты бы одна так поздно из дому не выходила. Непраздная к тому же, — я кивнул на её живот. — Поберегла бы себя и дитя.

— Зачем пришёл? — спросила девушка, продолжая медленно отступать к крыльцу.

Но я остановился подле колодца. Давал понять, что мне не нужно ничего, кроме разговора. Кот же продолжал ластиться к ногам девушки, но она его уже словно бы и не замечала. Варгин тем временем нюхал Ярину. С таким выражением на морде, точно понять не мог, как в детской игре: петушок пред ним или курочка.

— Пришёл про Деяна спросить, — я наклонил набок голову. — Есть мнение, что это он — упырь, который простой народ изводит. Мстит за что-то. Не знаешь, за что же он мстить может?

Девушка выронила рубаху. Прижала руки к губам. Всхлипнула. Замотала головой.

Белое полотно упало прямо на Кота. Тот зафыркал и принялся выбираться из-под него с нарочитой неуклюжестью. Ткнулся головой о ноги девушки.

— Не знаю ничего, — пролепетала она. Но отступать перестала. Так и замерла на полпути к дому.

— Говорят, ты к ведьме ходила, — я медленно пошёл к ней. Молвил тихо. Смотрел прямо в полные слёз глаза. — Приворожить его пыталась. А после и ведьма пропала. И твой кузнец-молодец умер. Тебя, непорожнюю и незамужнюю, селяне позорить начали. Ворота вон дёгтем замарали. Вот ты на них беду и накликала. Призвала нечисть в отместку. Потому по ночам из дому и выходить не боишься. Верно говорю, Ярина?

Лунный свет падал на её лицо. Но в нём не было ничего, кроме страха предо мною. Она мелко тряслась, будто я казался ей страшнее упыря или ведьмы. С места сдвинуться не могла.

Я остановился в шаге.

— Скажи правду лучше мне, чем селянам. Сама знаешь, они на суд скоры. На расправу тем паче, — настойчивее добавил я.

Думал, что расплачется. Но нет. Крепкая девка оказалась. Обняла живот руками и залепетала:

— Я любимого потеряла, позор на семью накликала, мне ли бояться?

Упрямая. Но ничего.

— Знаешь, как ведьму на связь с нечистой силой испытывают? — я скрестил руки на груди. — Раскаляют в печи гвоздь добела. А потом заставляют голыми руками взять и по двору пронести, не уронив. Плоть чернеет. До костей слезает. Человек или от боли умирает на месте. Или от мучений спустя несколько дней. Кузнеца я в трактире видел. Он пьян. По сыну убивается. Никого не помилует, ежели виновным в его смерти посчитает. Накалит гвоздь так, что от жара жилы лопнут. А я пытать тебя не стану. Лишь вопросы тебе задам, Яринка. Ходила к ведьме?

Она затравленно кивнула.

— Ворожила?

Новый кивок.

— И? — протянул я.

Ярина, как подкошенная, осела наземь. Опустила голову. Дрожащими пальцами в траву у тропинки вцепилась. И забормотала, роняя горючие слёзы:

— Бабка Умила сказала, от присушенного парня рожать нельзя. Изводить такой плод нужно. А я испугалась. Тогда бабка велела ворожбу снять и во всём признаться Деяну, чтоб меня простил и принял. Тогда вреда ребёнку не будет. А он как узнал про дитя во чреве да про приворот, такими проклятиями осыпал, что у меня земля из-под ног ушла. Ну я и побежала обратно к бабке Умиле. Чтоб возвратила всё как было. Чтоб любил меня мой Деян любой ценой. Она предупреждала, что второй раз присушить не получится. А я не послушалась… И он… Он в лесу повесился.

— И ты убила бабку, а Деяна с того света возвратила? — предположил я.

Но тут девушка зарыдала в голос. Так надрывно, что где-то через двор залаяла разбуженная собака. Даже варгин от неожиданности шарахнулся в сторону и спрятался в кустах.

— Не знаю больше ничего! Не делала! Не хотела! Любила крепче жизни! И потеряла! — выкрикивала она сквозь слёзы.

Распахнулась входная дверь в избу. На пороге возник мужчина с окладистой бородой. Отец, видимо. Сердито нахмурился и бросился к нам. А за его спиной в освещённом дверном проёме появилась встревоженная мать девушки и трое младших детей, которые старались выглянуть и разобрать, что происходит во дворе.

— Оставьте её уже! — не разбирая, кто перед ним, отец Ярины оттолкнул меня. Встал меж нами, заслоняя дочь. — Идите прочь, нелюди! Страдает девочка, неужели не видите!

— Я Ловчий. Ищу…

— Черти пусть тебе ищут! Пошёл отсюда! — не унимался хозяин дома. — Этот висельник проклятый дочку мою обрюхатил, да сам позора и не вынес! А ей прохода не дают! Говорят, сама нагуляла! Гнобят почём зря! А его, самоубийцу, похоронили со всеми почестями на погосте, а не за оградой, как полагается!

Я нахмурился. Самоубийц предавали земле не среди могил честного народа, а за стеною. С чего бы вдруг его хоронить в простую могилу, если сам он повесился. Может, в том и дело? И повторный приворот, да неверное погребение из видного юноши сотворили окаянную нежить? Стоило проверить.

— Прости, добрый человек, обидеть ни тебя, ни дочь твою в мыслях не было, — я поклонился кричащему хозяину дома, чем несколько унял его пыл. — Ты скажи лучше, как мне найти могилу этого Деяна?

Мужчина поднял за плечи всхлипывающую дочь и повлёк её к дому.

— Отец ему справил резной могильный камень, точно он князь какой. Не пройдёшь мимо, — он окинул меня полным ненависти взглядом. — А погост западнее от деревни, у самого леса. Ловчий.

— Доброй ночи, — я развернулся и пошёл прочь, не дожидаясь новых проклятий.

Кот нагнал меня большими скачками у самых ворот села. Вероятно, задержался послушать, о чём толкует семья Ярины. Но ничего интересного так и не услышал.

— Итак, — протянул он. — Наступила ночь. Мы идём на кладбище. Искать упыря.

— Если повезёт, он нас сам найдёт, — усмехнулся я.

Возвращение колдуньи. Глава 3

Место последнего приюта усопших обнаружилось совсем недалеко. Засеянное рожью поле раскидывалось на западе от села густым ковром. Ночной ветер ходил бархатными волнами по его глади, баюкая тяжёлые колосья. Дорога тянулась ровной полосой до самого леса. Там, на пологом холме, и ютились могильные плиты за невысокой оградкой. Покосившиеся каменные столбики, меж которых щетинился низкий частокол высотой мне едва ли до пояса. Даже в темноте я мог различить, что часть забора выглядела новее и крепче, а часть и вовсе отсутствовала. Говорило это о том, что погост недавно расширяли, да так и не завершили начатое.

Мы поднялись на холм, очутившись пред раскрытыми воротами, что висели на скрипучих петлях. Ветер легонько шевелил одну из створок, отчего проржавевшее железо жалобно повизгивало, будто оплакивало тех, кто спал здесь вечным сном.

Лес подступал к могилам почти вплотную. Раскидистые берёзы нависали над дальним краем погоста, пряча тамошние надгробия в зыбком, прохладном сумраке.

Но стоило моей ноге ступить на священную землю, как одна из теней метнулась от ствола к стволу и скрылась в подлеске.

Кот в несколько скачков обогнал меня. Он первым нырнул в распахнутые ворота и замер, запрыгнув на замшелый могильный камень. Выгнул свою чёрную спину дугой. Принюхался, сердито прищурив янтарные очи.

Рука легла на рукоять меча. Бесшумно потянула верный клинок из ножен. Но варгин не шевелился. Лишь вглядывался во тьму за берёзами. Мало-помалу его прижатые к голове уши снова встали торчком, а спина расслабилась.

— Не упырь, стало быть? — шёпотом спросил я. — Что чувствуешь?

— Ничего, — проворчал мой друг. — Всё тут провоняло чёрной магией. Будто не погост честного народа, а могильник, на котором по ночам ведьмы пляшут.

— Нагие?

— Что? — варгин мотнул головой. Уставился на меня с выражением полного непонимания на морде.

— Ну ведьмы, которые пляшут, нагие? — я с усмешкой спрятал меч обратно в ножны.

Кот фыркнул и закатил очи.

— Понятия не имею, Лех. Дай мне кровь, тогда скажу. Ведьмы аль не ведьмы. Или наш упырь.

— Никого тут нет. Пойдём, могилу Деяна поищем, — я неторопливо направился промеж потемневших плит в поисках свежего захоронения.

Мой друг двинулся в противоположную сторону.

Ветер гулял промеж могил. Шелестел кронами древ. Скрипел створкой ворот за спиною. Но более ничего не нарушало покоя мёртвых.

Бледная, надкушенная луна выглядывала из-за рваных облаков. Её призрачный свет обрисовывал очертания камней и редких кустов, вроде вереска, которыми одни захоронения отделяли от других.

Но слишком долго бродить не пришлось.

— Лех, я нашёл, — раздался голос Кота.

Могильная плита Деяна и вправду могла статься памятником павшего князя или прославленного воеводы. Резьба по камню являла сплетение защитных рун и перуновых знаков. Венчало верхушку посеребрённое громово колесо. Щедро для могилки простого кузнеца, но оправданно для жеста безутешных родителей, что лишились единственного сына. Без него род угаснет. Если только они не признают ребёнка Ярины, родись тот мальчишкой, похожим на покойного Деяна.

Я присел на корточки. Коснулся кончиками пальцев почвы на месте погребения.

Кот замер подле, прижавшись ко мне тёплым боком.

— Когда, стало быть, он повесился? — я размял в пальцах комочек мягкой, влажной почвы.

— Около месяца назад, когда бабка-ворожея пропала, — варгин подёргал носом. — Земля свежая.

— Вижу, — я кивнул. — Только разрытая снаружи, а не изнутри, как упыри выкапываются. Уж больно аккуратно копали.

— Моё мнение хочешь знать? — варгин мурлыкнул, прошёлся вдоль тёмной, будто совсем свежей могилы.

— Ну?

— Кто-то специально приходил землицу разровнять, чтоб не подумали, что Деян по ночам выкапывается, — Кот прищурился, нюхая землю. — Кто-то, кто чёрной магией балуется особо часто. Следы заметал. И мы его спугнули, когда на погост заявились.

— Ярина с нами была, она бы нас не обогнала, с её-то пузом, — я поджал губы. Выпрямился. — Пойдём обратно в трактир. Может, кузнеца застанем. Попробуем с ним потолковать.

* * *

С кузнецом мы чуть было не разминулись. Нагнали его почти у самого дома, куда его вела ворчащая супруга. Да и не впрямь вела. Скорее уж волокла на себе, перекинув могучую руку мужа через плечо. Брела, сгибаясь под весом смурного, пьяного мужа, а сама тихо бормотала что-то. Вроде того, как устала она, и когда уж он выпьет свой горький омут до дна, чтобы возвратиться к ней с ясным разумом и более не топить несчастье в одиночку во хмелю и пустопорожних разговорах с местными забулдыгами. Причитала, что он не такой у неё. И что сильно нужен ей прежним. Вроде бы даже всхлипнула разок. Но не грызла его. Не пилила, как иная баба. Видно, мужнюю боль понимала, как никто. Вот только заслышав мои шаги, осеклась тотчас. Обернулась.

— Добрые люди, здоровья вам, — я замер в отдалении.

— Кто таков будешь? — кузнец окинул меня мутным взором. Остановил взгляд на коте подле меня.

— Лех, я — Ловчий. Меня Найдён пригласил.

— А, Ловчий, — мужчина нахмурил лоб, повернулся к жене: — Да, правду говорит. Я его в трактире видел. С Найдёном толковал.

— А с нас спрос какой? — его супруга поудобнее перехватила руку мужа, пошатываясь под его весом.

Женщиной она была приятной и весьма пригожей. На ведьму не тянула. Но это по первому впечатлению.

— Про сына вашего хочу узнать, — я старался говорить так, чтобы ни пьяного отца не разозлить, ни несчастную мать не расстроить.

— Хороший он у нас был парень, — кузнец икнул. — Девки за ним бегали. А он всё одну выбрать не мог. А потом с этой дурёхой связался.

— А дурёха взяла, да и понесла от него, — я скрестил руки на груди.

— Не от него! — вдруг вспылила женщина. Так, что в очах гнев заблестел. — Не верю я, что от него! Мало ли, с кем она путалась! Деяна всё пыталась охмурить, а он на неё как на сестру смотрел. Немудрено. Мышь серая! Змеища! Путалась вокруг! Да и довела его, что не вынес!

— Тише, жена, — цыкнул на неё кузнец. Как бы не был он пьян, а заметил, что женщину от гнева затрясло. — Тебе, Ловчий, какое до всего этого дело?

Я решил не приплетать раньше времени историю с приворотом и Яриной и потому ушёл в другое русло:

— Есть мнение, что виновна в смертях не сгинувшая бабка Умила, а упырь, которого кто-то из могилы по ночам поднимает. Был я сегодня на погосте. На могиле Деяна земля свежая.

Женщина сдавленно вскрикнула. Прижала свободную руку к сердцу. С ужасом воззрилась на хмурого мужа.

— К чему ведёшь?! — сердито спросил кузнец.

— К тому, что проверить могилу надобно, — спокойно ответил я, исподтишка наблюдая за реакцией женщины. — Ночь на дворе. Поздно копать. Но коли Деяна кто-то из могилы поднимает, покоя ему не даёт и обращает в кровопийцу, не хотите ли вы этого недоброго человека остановить, а сыну помочь обрести мир, пока селяне за вилы не схватились?

Кузнец, начавший трезветь от моих слов, обменялся взглядами с женой. Та молча кивнула.

— Что делать нужно? — спросила женщина.

Я вздохнул. Задумчиво потёр лоб.

— Идём со мной. До погоста прогуляемся, ежели не забоитесь.

Раскапывать могилу и вправду было поздно. Но до полуночи оставалось всего ничего. Можно было подождать на погосте. Посмотреть, поднимется ли Деян на охоту сам. Или кто-нибудь за ним придёт.

Родители парня пошли со мной без нареканий. Не без страха, по правде сказать. Но и не совсем уж и трусили. Всё же шли с Ловчим. Да и явно радели за то, чтобы их сын и вправду обрёл покой. Отчего-то мне не казалось, что они были причастны к появлению упыря в селе. Пока мы беседовали, я успел их как следует рассмотреть. Отец Деяна был слишком пьян, чтобы быстро передвигаться и уж тем более бегать к могиле сына и копать там. У матери одежда была чистой. На обуви следов свежей земли я не видел. Да и варгин исподтишка обнюхал их, пока мы шли обратно до кладбища. Кот не учуял ничего подозрительного, иначе бы дал мне знать.

Ночь вошла в силу, когда мы добрались до нужной могилы.

Кузнец, завидев темнеющую, рыхлую почву над местом упокоения сына, гневно засопел. Его жена прижалась к нему. Тихо заплакала. Страшно хоронить единственное дитя. А помыслить о том, что оно, возможно, сделалось кровожадной нежитью и должно быть предано огню, ещё страшнее.

Мы принялись ждать. Родители не сводили взоров с могилы Деяна. Мы же с Котом то и дело озирались по сторонам, зорко выискивая непрошеных гостей.

Время шло.

Но упырь не просыпался, даже когда перевалило за полночь.

А потом со стороны села раздались крики. Истошно вопила женщина.

Я сорвался с места и побежал туда. Кузнец с женой заторопились следом, но им было сложно поспеть, поэтому они довольно быстро отстали.

* * *

Пожар я заметил издали и сразу понял, что именно горит. Жадный пламень пожирал трактир. Гудящее пламя рвалось вверх и уже облизывало крышу.

Вокруг носились люди с вёдрами. Но заливали они не трактир, который было уже не спасти, а соседние дома, дабы огонь не перекинулся. В спешке разломали плетень и оттащили его в сторону. Селяне делали всё порывисто, суматошно, но вполне слажено. Немудрено. Судьба всего их добра и жилищ зависела от их действий. Замешкайся — и всё Берёзовое сгорит дотла.

Внутри трактира снова закричала женщина. И на сей раз я узнал голос Белавы.

Оттолкнув кого-то из местных, я рванул к двери. Высадил её плечом с разбегу. И оказался внутри пылающей домны.

Меня обдало жаром. Но я даже лицо заслонить не успел.

Картина, представшая предо мной, удивила и в то же время расставила по своим местам всё случившееся.

Посреди объятого пламенем помещения на полу распростёрся Найдён. Он лежал недвижимым трупом, раскинувшим руки, и глядел в потолок невидящим, остекленевшим взором. На лице его застыло удивление. Из разорванного горла хлестала кровь, унося из тела остатки жизни.

А к этому алому источнику с жадным чавканьем припал его сын, Тихон. Мальчонка в залитой кровью рубахе сидел у отца на груди и вгрызался в родительскую шею огромной клыкастой пастью. Лицо ребёнка растеряло всю детскую пухлость и нежность. Оно сделалось мертвенно-бледной образиной искорёженной нечисти, с трупной серостью рыхлой кожи, белыми ввалившимися глазёнками и невыносимым духом разложения.

Белава скорчилась тут же подле одного из столов и кричала. Завидев меня на пороге, она, кажется, совсем обезумела. Поняла, что деяние её раскрылось. В отчаянном порыве женщина рванулась к сыну. Схватила упырёныша поперёк туловища и попыталась оттащить от бездыханного мужа.

Но тогда упырь бросился на неё.

Моя рука стремительно выхватила меч из ножен. Сверкнула верная сталь. Одно отточенное движение. И голова нежити отделилась от тела.

Я швырнул её в огонь, а следом — холодную тушку.

А затем подхватил на руки раненую Белаву и потащил на улицу, задыхаясь от дыма и жара.

Тёплая кровь текла из разорванной шеи женщины. Я уложил её на траву в стороне от пожарища. Под напуганными взглядами селян.

Жена убитого трактирщика захлёбывалась собственной кровью. Она дрожащей рукой скользнула по моему лицу, размазывая алые брызги, и с трудом вымолвила:

— На… дворе… под… крыль… цом…

Глаза Белавы вытаращились. Она сипло попыталась вдохнуть. Раз. Другой. Но уже не могла. Выгнулась в спине, принялась хватать руками траву подле себя. Задёргала ногами. А потом вдруг обмякла. Затихла, вперив невидящий взор в ночное небо.

Пламя с рёвом поглотило крышу трактира. Сомкнулось в вышине.

Я оставил тело Белавы на примятой траве, в окружении оторопевших селян, а сам опрометью кинулся на задний двор.

Обогнул горящее здание. Ту половину дома огонь ещё не успел захватить, поэтому я без труда подобрался к порогу задней двери.

— Лех, осторожней! — раздался голос варгина.

Кот выскользнул из-за угла. Остановился в нескольких шагах от меня. Он боялся огня, как и любая нежить. Но ради меня полез бы и в пекло. Вот и сейчас в его отважных янтарных глазах отражалось ревущее пламя пополам с первозданным ужасом.

— Близко не подходи, — велел я, падая на колени пред покосившимся порогом.

Вцепился. Рванул старые доски, что было мочи. Выдрал вместе со свежими гвоздями. И обнаружил там маленькую разрытую могилку, а в ней — детскую рубашонку и пучки трав.

— Лех, крыша! — Кот метался в нескольких шагах от меня, со страхом глядя вверх.

Сверху посыпалась горящая труха. По крыше пламя перебралось до задней части дома.

Из-за угла показались мужики с полными вёдрами. Видимо, немного пришли в себя после случившегося, и вновь принялись тушить и заливать, дабы огонь не захватил другие постройки.

Я же выудил из могилки детские тряпки и травы и поспешил убраться, пока новая порция горящей трухи не засыпала меня сверху.

Поняв, что в огонь я нырять не собираюсь, мой верный друг воспользовался всеобщей суетой и скрылся в ближайших кустах.

Мне предстояло возвратиться к телу Белавы, которая всё ещё лежала пред горящим трактиром в окружении местных. Были здесь и кузнец с женой. И даже родители Ярины. Самой девушки видно не было. Скорее всего, родители оставили её приглядывать за младшими. Оно и к лучшему. Не на что ей тут смотреть.

— Её укусил упырь, — переведя дух, сказал я. — Тело несчастной нужно предать огню. И кол в сердце вбить не забудьте, — я поморщился, глядя на обступивших меня людей. — Да вы и сами всё знаете. Все на тёмной магии помешались.

Я показал зажатую в руках рубашонку и травы.

— Что это? — не понял кузнец.

— С помощью таких вот трав можно призвать душу умершего обратно в тело. Но после траву надлежит сжечь, чтоб дух ушёл, — я подошёл ближе к горящему трактиру и бросил в жадный пламень травы, завёрнутые в детские одёжки, а затем возвратился к селянам и продолжил: — Белава сделала такую ловушку для духа собственного сына, который, судя по всему, болезнь всё же не пережил. Не смогла отпустить дитя. С горем не совладала. Настолько, что закопала мальчонку под порогом собственного дома вместе с ведьмовскими травами. А он вылез. Сделался упырём. Начал убивать.

Люди зароптали.

— Белаве становилось всё трудней с ним справляться, — я бросил взгляд на распростёртую женщину. — Чтобы её тайну не выдали, она убила бабку Умилу и зарыла в топкую землю на берегу. С ног сбилась в попытках контролировать Тихона. А когда в село пришёл я, попыталась подставить Деяна и Ярину. Пока я ходил к Ярине, даже на погост сбегала, — мой взор остановился на перепачканном землёй подоле её платья. — Силилась изобразить раскопанную могилу. А потом бросилась назад в таверну. Да опоздала.

— Так это всё из-за неё, — различил я в общем ропоте глас матери Ярины.

— Вы все ходили к бабке-ведьме, — я устало потёр шею, чувствуя на затылке жар горящего здания. — Все пользовались её чёрными чарами.

— Но упыря сотворила она, — промолвил кто-то из мужчин.

Люди. Они не меняются. Будто так важно найти козла отпущения. Свалить всё на кого-то, лишь бы себя обелить. Пусть это и не решит ровным счётом ничего.

— Нет смысла искать паршивую овцу, если вся отара такая! — громко и зло сказал я, обводя взглядом оторопевших селян. — Одного виноватого нет. Вы! Все вы пропитались чёрной магией. Искали лёгких путей для решения своих бед, но лишь осквернили себя и жилища свои. Да так, что от нечисти вас самих отличить стало невозможно! — я крепко зажмурился. — Стоит глаза закрыть. Пустить в ход навыки Ловчего, и вместо людей я чую нечисть!

Я снова открыл глаза и сделал шаг. Люди шарахнулись в стороны, расступаясь. Будто боялись, что я и вправду приму их за нечисть и начну кровавую расправу. Но я лишь сокрушённо покачал головой, а после добавил:

— Если вы продолжите заниматься чёрной магией, то вскоре здесь заведётся всё больше нечисти. И уже никакие обереги и Ловчие вам не помогут.

Ответом стало напуганное молчание.

Прогоревшая крыша с треском рухнула, взметнув в ночное небо столп алых искр за моей спиной. Огонь опадал и занимался вновь. Но уж более не грозился перекинуться на соседние постройки, хоть селяне и следили зорко за догоравшим остовом таверны. К утру одни чёрные головни останутся.

— Решайте сами, люди, — я досадливо махнул рукой и побрёл прочь, к выходу из села.

Кот чёрной тенью отделился от покосившегося плетня и засеменил вперёд меня.

Но уйти далеко я не успел. Меня нагнали кузнец с женой. Мужчина совсем уж протрезвел, хоть и выглядел немного помятым на лицо.

— Лех, куда пойдёшь? — окликнул он.

Я остановился. Смерил их взглядом. По правде сказать, определённого плана у меня не было.

— Заночую на опушке, а утром двинусь в путь, — признался я.

Кузнец положил мне на плечо свою мозолистую тяжёлую руку. Сжал.

— Ты доброе имя моего сына очистил, Ловчий. И разобрался в делах наших постыдных, — мужчина радостно улыбнулся, дохнув в лицо перегаром. — Нечего тебе, добрый человек, в лесу мыкаться. Переночуй у нас. В благодарность. А утром мы по селу пройдёмся. Тебе плату соберём, не такую щедрую, полагаю, но всё же не с пустыми руками уйдёшь. Накормим и проводим в путь.

Я размышлял недолго. Отказываться от предложения было попросту глупо. Но всё же смолчать не смог и молвил, хмурясь:

— Раз хотите отблагодарить меня, одну просьбу выполните.

Кузнец с женой переглянусь. Он даже плечо моё отпустил.

— Какую пожелаешь, Ловчий, — наконец, ответила женщина.

— Не будьте злы к Ярине, — я заметил, как насупился кузнец, и как поджала губы его супруга. — Даже если дитя не от вашего сына, не нужно изводить её. Она тоже натерпелась. А теперь вообще одна в тягости. Да ещё позорят её почём зря.

— Без мужа дитя носить… — начала было женщина.

— И что же, что без мужа? — сурово перебил я. И мягче напомнил: — Мальчика родит, будет защитник в селе. А родит девочку, так ещё одни рабочие руки. На севере Благоземья молодок с приплодом в жены охотнее берут, потому как они уже заведомо выносить и родить могут. А девку брать, так почём знать, не пустоцвет ли достанется? Дети — счастье в доме. Напомните об этом соседям. И сами не позабудьте. От вас не убудет. Помогать нужно друг другу. Тогда и беды будут стороной обходить.

Мне же самому исподволь вспомнилась одна женщина. Та, что разницы меж детьми не ведала, даже если дети те нежитью становились. Я не видел её с начала лета. Думал уж, позабыл о ней совсем. Да куда там.

От моих речей кузнецова жена потупила взор, но не проронила ни слова. А сам кузнец лишь согласно кивнул. И повёл нас с Котом к себе на ночлег.

Пожалуй, это было одно из самых нечистых мест на моей памяти. И одно из самых гостеприимных в отношении Ловчего.

Ели мясо мужики. Глава 1

Серое косматое небо на востоке сулило ливень ещё до наступления темноты. Тогда тракт, по которому мы с Котом брели весь день, расклякнет от воды. Превратится в грязное месиво и идти станет совсем уж неприятно. Не говоря уже о том, что я наверняка промокну до нитки. Да и мой друг разворчится, как водится в таких случаях.

Я прищурил глаза и посмотрел на запад. Солнце уже коснулось нижним краем горизонта. Через полчаса начнёт смеркаться. Темнеет в этих краях поздно. До какой-нибудь деревеньки доберёмся. Главное, чтобы дождик в пути не нагнал.

Быть может, повезёт нам с варгином, и кто-нибудь предложит подвезти путников на своей телеге. Повозок мимо проезжало множество, но почти никто не обращал на нас внимания. А если и обращали, то лишь на меня. Недобро косились, поджимали губы да глаза отводили. Проще говоря, вели себя так, как и всегда ведёт себя простой люд при встрече с Ловчим.

Впрочем, несколько раз мимо нас даже проскакали всадники городской стражи. Все надменные и гордые. Мы с Котом даже посторонились с дороги, пропуская их. Неровен час затопчут.

Здесь совсем неподалёку пёстрым полотнищем раскинулась столица Гардарики — Святоград. Оттого и стражники встречались в этих края особенно часто. Один отряд даже заинтересовался мною. Остановились, спросили, кто таков, откуда и куда путь держу. А как узнали, что я вольный Ловчий, потеряли ко мне всякий интерес. Только предупредили, что поблизости бойцы Белой рати объявились. Велели с Белой ратью ссор не устраивать. Только мы, Ловчие, редко, когда с ними на открытую вражду нарывались. Нам делить нечего. А вот Белой рати слова лишнего не скажи. Особенно ежели ты презренный Ловчий. Не их поля ягода, как в народе говорят.

Когда очередная группа всадников показалась на дороге, варгин проворчал себе в усы:

— Опять пыль из-под копыт глотать.

Я усмехнулся.

— Кругом покосные луга благоухают, а ты нашёл, чему огорчиться.

— Были бы у тебя лапки, тогда бы я посмотрел, как бы ты ходил пешком в такую даль, как мы ходим, — парировал Кот.

— Не ной. Твоими лапками можно кабана завалить, — я вгляделся вдаль, стараясь разобрать, во что одеты всадники.

Варгин приметил моё напряжение. Навострил уши. Повёл носом, точно иная собака. Но ничего не уловил.

— Кто там, Лех? Белоратники? — мурлыкнул он как бы невзначай, но я заметил, как выгнулась дугой его спина и встала дыбом шерсть на загривке.

— Нет, — я покачал головой. — Несколько стражников. И мужик на телеге чуть поодаль. Не волнуйся.

— Что значит «не волнуйся»? — варгин фыркнул. — Нарвёмся на белоратников, тотчас признают во мне нечисть. Шкуру спустят на месте. А тебе голову отрубят на какой-нибудь площади за пособничество нечистой силе. Торжественно и со всеми почестями. Может, даже последнее слово сказать дадут, — Кот задумчиво пошевелил усами. — Скажи тогда, что они там все пи…

— Тихо, — я легонько пихнул его носком сапога, потому что стражники приближались.

Мы посторонились и пошли краем поля. Всадники миновали нас, даже толком не взглянув. Они хохотали промеж собой. Обсуждали какой-то презабавный случай во время войскового смотра накануне. Очередная глупость, совершаемая на пьяную голову.

Когда городская стража удалилась на почтительное расстояние, я сказал Коту вполголоса:

— Наш путь в любом случае пройдёт по тракту. Иначе нам к намеченной цели не добраться. Уж прости. Но без этого никак. Если только нам не двинуть через леса и болота. Дать бешеный крюк. Но вряд ли тебя это обрадует.

Варгин глянул на меня с выражением величайшего страдания на морде, однако, смолчал. Потому как скрип телеги позади сделался совсем уж близким. Я снова посторонился, дабы пропустить ехавших. Ожидал очередного презрительного взгляда. Но всё вышло иначе.

Нагнавшая нас телега выглядела не совсем уж худой. Скорее, скромной и слегка обветшалой. Равно как и возница: деревенского вида мужичок в годах, седой, нескладный и порядком изнурённый каждодневными трудами. А подле него сидела весьма миловидная девушка. Темноволосая красавица с уложенной вокруг головы толстой косицей.

Девушка поймала мой взгляд и, наклонившись, что-то шепнула мужчине. При этого глаз с меня не сводила.

Не прозвучало очередного окрика, приказа пропустить телегу или перешёптывания. Вместо этого возница натянул поводья и заставил лошадку замедлить ход.

— Доброго дня тебе, путник! — окликнул меня мужичок.

— И вам доброго дня и лёгкой дороги, — ответил я, а сам окинул беглым взглядом содержимое телеги.

Везли что-то нетяжёлое, накрытое полотнищами грубой мешковины.

Телега тем временем поравнялась с нами. Вот только обгонять не спешила. Так и ехала рядом, заставляя нас тесниться на и без того узкой дороге.

— Не на ярмарку ли в Дальний Посад часом путь держишь? — осведомился возница.

— Нет, отец, — я покачал головой. — Но проездом в тех краях буду.

— «Проходом» уж скорее, — беззлобно усмехнулся мужичок, глядя на мои запылённые сапоги. Потом посмотрел на кота, который семенил за мной, как верная собачонка. — На своих двоих далеко не уедешь. Садись-ка к нам, подвезём тебя. И Мурёнку свою в телегу посади. Авось не убежит.

«Мурёнка» зыркнула злыми глазами, но безропотно позволила мне взять себя поперёк туловища и закинуть в телегу. Всё не пешком идти. И это факт явно пересилил все оскорблённые чувства моего друга.

Я же залез на дощатое сиденье впереди. Девушка подвинулась, позволяя мне усесться подле себя.

— Спасибо, отец, — я с почтением склонил голову. — Выдержит лошадка-то твоя лишний груз?

Мужик улыбнулся широко и добродушно.

— Ничего, выдержит, — заверил он и махнул рукой себе за спину, туда, где на мешковине устроился Кот с выражением величайшего блаженства на морде. — У нас груза немного. Кожа выделанная да ботинок несколько пар. Я скорняк. Озаром звать. А это дочка моя старшая, Нежана.

Девушка искоса глянула на меня, заливаясь румянцем. Хороша она была, как свежая булочка только что из печи. Да и пахла также сладко: хрустящей сдобой и сливками.

Я улыбнулся ей в ответ. И после короткой заминки произнёс:

— Рад встрече. Ну а я Лех. Ловчий.

Мои слова ожидаемого эффекта не возымели. Не похолодел никто. Не побледнел. Да и девица Нежана от меня не отодвинулась. Напротив, прижималась к моей ноге своим округлым бедром и не смущалась этого нисколечко. То ли замуж отчаянно хотела, то ли просто приключений искала на буйную голову.

Я украдкой улыбнулся ей, и Нежана исподволь отвела взор, будто застеснялась.

— Вижу уж, что Ловчий, а не отребье какое-нибудь, — Озар почесал седую бороду. — Встречались мы с твоим собратом по ремеслу прошлой осенью. За нашим селом кикимора завелась. Белая Рать ехать ради одной твари не пожелала, а Ловчий её порешил быстро. Содрал со старосты, правда, хорошо. Но на то она и работа, чтоб уплочено за неё было. Так что мы на Ловчих не в обиде.

Дорога тем временем пошла под горку, и телега немного набрала ход.

— И не боишься чужого парня да при оружии на дороге подбирать? С товаром едешь. Да и дочка у тебя красавица, — весело спросил я.

А за моей спиной громко чихнул варгин. Якобы, мешки пыльные были. Но я понимал, что лохматая шельма намекнул мне, если нас ссадят посреди покосных лугов, нести мне его до Дальнего Посада на руках.

— А с тобой спокойней ехать, — ответил старый скорняк. — Смеркается уж. До темна если не успеем добраться, так хоть не так страшно будет в дороге. Да и брать, кроме выделанных шкур, с нас нечего, — Озар лукаво глянул на меня. Точно бы оценивал. — А что Нежанка у меня красавица, так это только слепой не приметит.

Ну а после мы и вовсе разговорились. Озар поведал, что оставил дома жену с двумя младшими сыновьями, а сам с дочкой на ярмарку поехал. А я рассказал, что ищу новые заказы, чтобы немного деньжат заработать. Тогда Нежана робко спросила о моих недавних приключениях. Пришлось рассказать им печальную историю про маленького упыря в Берёзовом. Думал, забоится девка, а она слушала, раскрыв рот. Глаз с меня не сводила.

Похоже, её отец это приметил. И когда я окончил рассказ, он произнёс:

— Хороший ты парень, Лех. Крепкий и добрый. Приезжай к нам в гости как-нибудь. Село у нас маленькое. Вешенки зовётся. Но народ без предрассудков. Будем рады тебе. Дом у нас большой. Нежити вряд ли в округе много наберётся, но примем тебя, как почётного гостя. Нежана у меня хорошая хозяйка и рукодельница большая. И стол накроет. И с собой гостинцев соберёт, ежели задержаться не пожелаешь.

— Благодарю, отец. Загляну к вам, если случай представится, — вежливо ответил я.

А сзади на телеге зафыркал кот.

Ржёт, скотина. И не стесняется посторонних.

Я бы тоже посмеялся. Уж больно шито белыми нитками было это родительское сватовство. Но Озара, который решился нас подвезти, я обижать не хотел. Да и Нежана ни в чём не провинилась, чтобы насмешничать. Не её беда, что у них село маленькое и в женихах явно ощущается недостаток. Наверняка оттого отец её в такую даль и взял с собой на ярмарку. Надеялся, что найдёт ей кого-нибудь.

До Дальнего Посада доехали весело и довольно быстро. Я рассказывал истории. Нежана улыбалась мне и несколько неуверенно строила глазки. Озар с удовольствием слушал. Кот зевал. Телега жалобно скрипела. Так мы и добрались. А на въезде в город распрощались. Скорняк с дочерью направились на постоялый двор, чтобы устроиться самим, устроить лошадь и убрать на ночь товары с улицы. Ну а я пошёл прямиком в городскую баню. Нестерпимо хотелось попариться и отдохнуть после долгих дней пути. Благо, полученные в Берёзовом деньги позволяли мне это сделать.

Баня в Посаде стояла на берегу неширокой речушки с тихим течением. Само здание показалось мне весьма добротным. Оно и понятно. На достойной общественной бане даже в небольшом городке можно заработать если не много, то вполне достаточно. Особенно в предпраздничные дни да зимой, когда простой люд рад погреть косточки в лютые морозы.

Каково же было моё удивление, когда хозяйкой бани оказалась женщина. Обворожительная и такая сочная, что ей бы не в бане гостей за деньги парить, а в княжеских палатах мёд воеводам подавать. Встретила она меня на диво радушно. И расценки оказались приемлемые. Я заплатил, и хозяйка выдала мне льняное полотенце, свежее мочало из нарезанной на тонкие полосы липовой коры и целый жбан квасной гущи с мятой для мытья.

— Быть может, дорогой гость ещё каких услуг пожелает? — женщина томно прикрыла глаза. — Так мне не в тягость их оказать.

— Не нужно, любезная, — ответил я. — Мне просто попариться охота. А потом поужинать и отдохнуть. Не подскажешь, кстати, где тут у вас остановиться можно? Чтоб и поесть сытно, и ночлег чтобы не слишком дорогой?

Женщина отступила на шаг. При этом елейная улыбка немного угасла на её мягких устах, а на лице отобразилось лёгкое смятение. Лишь на миг. Но я заметил эту перемену.

— Есть у нас постоялый двор, он так и называется «Посад», но там сейчас яблоку негде упасть из-за ярмарки, — ответила она, возвращаясь к прежней игривости. — Есть ещё пара трактиров: «Веселина» на восточной окраине и «Большой Котёл» в самом центре, прямо у площади. Но в «Котле» дороже всего.

— Понял. Благодарю, добрая хозяйка, — я с почтением склонил голову, а потом собрал всё, что мне выдали для мытья, и направился в парилку.

Кот засеменил за мной. Его усы ходили из стороны в сторону в едва скрываемом волнении. Обычно варгин ожидал меня снаружи. Пара он не любил, а жары тем более. Но сегодня стоило мне закрыть за собой двери и начать раздеваться, как мой друг вкрадчиво прошипел:

— Нечисть. Баба эта. Нечисть. Клянусь Велесовыми портками.

Я неспешно снял всё снаряжение и сложил на лавку. Потом стянул рубаху и бросил её на рассерженного моей беспечностью Кота.

— Да понял я, не ершись, — мой тихий смех несколько успокоил варгина. — Сразу всё понял, как порог переступил. Только она просто банница. Это её баня. Но человеком она прикидывается и вправду ловко.

Впрочем, помыться я толком и не успел. Стоило мне раздеться, как в густых клубах жаркого пара явилась она. Банщица. Пригожая, румяная и нагая. С такими восхитительными прелестями, какие и во сне не приснятся. Не женщина. Погибель мужского рассудка.

Банщица улыбнулась мне игриво. Призывно качнула бёдрами и сделала нерешительный шаг навстречу.

— Не желает ли дорогой гость особых развлечений? — она алчно сверкнула глазками.

А я же не ощутил ничего, кроме истового гнева. Очутился подле женщины и сердито глянул сверху вниз:

— Я уже отказался от всех твоих услуг. Или туга на ухо местная нечисть?

Глаза банщицы расширились. Она шарахнулась от меня. Попыталась заслониться рукой, но я крепко ухватил её за запястье.

— Не лезь ко мне лучше. Знаю, кто ты такая, — понизив голос, сказал я.

Только страх в её глазах сменился замешательством, а потом и вовсе исчез.

— Знаешь? — банщица лукаво прищурила очи. — Очень сомневаюсь.

Она усмехнулась. И разразилась смехом. Да не женским. Мужским. Отчётливым мужицким хохотом, как гогочут пьяные селяне в кабаках.

По стройному телу женщины прошла волна, будто рябь по воде. А потом его очертания поплыли и начали меняться. Изменился торс, превращая прелестную грудь в волосатую мужскую. Тонкое запястье в моей руке расширилось так внезапно, что я отпустил его и отшатнулся назад. Метаморфоза стремительно обратила нечистое создание предо мною. Вылепило из вожделенной красавицы толстого мужика с обрюзгшим пузом, двумя подбородками и кривоногого, да вдобавок ещё и с громадными мясистыми ушами на плешивой голове.

Голый банник в густом мареве белого пара хохотал надо мною так, что его толстые щёки тряслись, как подтаявшее на солнце сало. Моё замешательство явно позабавило его. Я и вправду не ожидал ничего подобного. Оружие я оставил снаружи парилки, а банник сейчас находился в своей стихии. Стоило ему напасть, и дела мои окажутся плохи. Так думал я, отступая. Благо, был не один.

Кот выскользнул из-под лавки. Мелькнул чёрной молнией сквозь молочные клубы пара. Перекатился и сделался варгином. Громадным и злым, как чёрт.

Одним прыжком мой друг сбил банника с ног, приложив его со всей силы к бревенчатой стене. И как только дух из него не выбил.

Хохотать хозяин местной парилки перестал вмиг. Попытался выбраться из-под острых когтей. Да куда баннику с варгином тягаться! Кот утробно зарычал. Ощерил пасть, полную острых зубов.

— Не троньте! — взмолился банник. — Я же просто пошутил! Прошу! Пощадите! Ничего плохого вам не желал!

— Шельма плешивая, — проворчал я, оборачиваясь вокруг пояса льняным полотенцем. — Не тронь его, Кот. Пусть попробует объясниться сперва.

Варгин нехотя слез с толстого банника и встал промеж нами надёжнее всякой стены. Давал понять, что покуда он при мне, и меч с рунами никакой не нужен.

— Говори, — велел Кот, сердито сверкнув медовыми очами.

Банник отполз в угол и кое-как поднялся на ноги. Всё это время на нас косился. Голый, жалкий и толстый. Теперь он выглядел не опаснее ощипанной курицы в базарный день. Он переводил взор маленьких глазок с варгина на меня и обратно. Вероятно, гадал, как так вышло, что окаянный Ловчий вдруг водится с нечистью, а нечисть его оберегает верой и правдой.

— Так ведь в баньке трудимся мы с другими мелкими духами, — начал банник. — Все они мне подчиняются. Мы просто путникам услуги предоставляем. Всякие, — он выразительно поднял низкие густые брови, смешно наморщив при этом лоб. — И не так дорого, как настоящие люди это делают по обыкновению.

Варгин, который не сводил с него взора, осведомился:

— Это он про торг телом говорит?

— Ага, — удивлённо протянул я.

— Фу, — Кот выразительно фыркнул. Потряс головой. — Экая мерзость.

— Это тебе мерзость, блохастый, — осклабился банник, который счёл реакцию варгина потешной. — А люд всё равно разницы не замечает.

Я скрестил руки на груди. Публичный дом под видом бани, где не девки румяные мужчин услаждают, а нечисть в обличье девок. Да ещё так близко к Святограду! Быть не может.

— А что же Белая рать? Как вашу братию терпит? — спросил я.

— С Белой ратью у нас договорённость. Они нас не трогают, а мы им до мелочей сообщаем обо всех, кто сюда приходит. А захаживают многие, — взгляд банника сделался пристальным. — Но вот Ловчих я не видел уж лет десять как. Потому сам тобою заинтересовался. Да и не верил, что раскусишь меня. Молодой какой. А бабёнка у меня дивная выходит.

Хозяин бани захлопал ресницами и послал мне воздушный поцелуй. А потом захохотал, что было мочи.

Кот снова угрожающе зарычал. Эти шуточки действовали ему на нервы.

— Ладно вам, будет злиться, — банник утёр выступившие от смеха слёзы. — Не принимай близко к сердцу, Ловчий. А лучше послушай мой совет. Вижу, парень ты недурной, раз с нашим собратом общий язык находишь и головы сечь не спешишь. Остерегись. И уходи с Посада поскорее.

— С чего бы? — не понял я.

— Здесь то и дело одинокие путники пропадают, — понизив голос, сообщил банник. — Даже меч не спасёт.

— А пропадают куда? — Кот с недоверием дёрнул усами.

Но банник только плечами пожал.

— Почём мне знать? — ответил он. — Никто не в курсе. А я вообще от бани далеко не отхожу, как и все мои духи. Я ведь банник всё же. Моё дело предупредить. Раз люди пропадают, значит, что-то худое творится. Но решать, конечно, тебе, — хозяин бани почесал голое пузо, по которому стекали капли пота из-за жара в парилке. — Ну, поговорили, да и будет. Отдыхайте с миром.

Банник вразвалочку пошёл прочь. На ходу тело его вновь переменилось, вернувшись к обличию аппетитной нагой женщины. К дверям она подошла уже не вразвалочку, а плавно качая бёдрами. И ушла прочь, даже не оглянувшись. Вероятно, банник потерял к нам всякий интерес.

— Дела, — протянул Кот, оборачиваясь снова обыкновенным чёрным котярой.

— Угу, — согласился я, а сам взялся за мочало в надежде, что мне никто более не станет мешать.

Ели мясо мужики. Глава 2

К счастью, мне удалось попариться без иных приключений. Никто более не беспокоил меня. Ни один из местных духов в парилку не совался. Вероятно, побаивались встретиться с Котом. А то и вовсе подслушивали нашу беседу с хозяином бани. Так или иначе, было тихо. Я с удовольствием и не спеша омыл тело, а после почувствовал себя разомлевшим настолько, что не мог думать более ни о чём, кроме сытного ужина и тёплой постели. Поэтому мы с варгином собрали вещи и направились на ближайший постоялый двор.

На беду, мои давешние догадки сбылись. Тучи всё же доползли по небосводу до Дальнего Посада, разразившись мелким дождём. Не самое приятное событие после баньки. И всё же не самое и печальное. Дождик был по-летнему тёплым и весьма терпимым. Он лишь подгонял нас, дабы заставить поскорее попасть под крышу.

Ближайшим местом для ночлега оказался трактир «Веселина» на восточной окраине городишка. В два других постоялых двора я решил не соваться. Боялся, что свободных мест не найдётся.

Улочки Дальнего Посада были кривы и порядком разбиты конскими копытами да телегами. Красивые трёхэтажные срубы в центральной части городка соседствовали с простыми строениями из камня, но чем ближе к окраинам, тем больше Посад напоминал деревню с плетнями и низенькими домишками под соломенными крышами. Здесь шныряли крысы и бродячие псы. Дурно пахло нечистым амбаром из-за того, что лошадей по улочкам проходило довольно много, но убирать за чужой скотиной не торопился никто. Да вдобавок совсем стемнело из-за дождевых туч. Под ногами то и дело чавкало. И я надеялся, что в лужах дождевая вода, а не что-то иное. Не хотелось бы сразу после бани гулять по нечистотам.

Кот оставался солидарен со мной. Он даже запрыгнул мне на плечо, да так и ехал до самого трактира, капризно щуря свои золотые очи. Не желал пачкать лапки. Варгин даже в обличии домашнего котяры оставался весьма тяжёл, но прогонять его я не стал. Пожалел. В первую очередь, в благодарность за то, как он отважно ринулся супротив банника в его родной стихии. И глазом не моргнул, мой шерстяной защитник.

Так и добрались мы до «Веселины».

Вопреки опасениям, трактир оказался довольно просторным двухэтажным зданием с разукрашенными резными ставнями и чистым двором с собственной конюшней. Здесь было шумно и светло. Из общей залы доносился смех и звон посуды. Оставалось надеяться, что не все комнаты у них заняты.

Я заторопился поскорее уйти из-под дождя в сухое помещение, но уже на пороге меня чуть не сбила с ног распахнувшая дверь. Из трактира вылетела девушка, рыжая, курносая и веснушчатая. Гибкая и хорошенькая, как молодая рябинка на первой осенней заре. Она врезалась в мою грудь так внезапно, что я пошатнулся, а Кот от неожиданности спрыгнул с плеча и зашипел, выгнув в спину.

— Осторожнее, милая, — я с улыбкой придержал её за талию. — Так можно и в беду угодить, если лететь без оглядки.

— Простите, сударь, — девушка ловко вывернулась из моих рук, будто живая рыбёшка из сетей неумелого рыбака. Вероятно, привыкла избавляться от назойливого мужского внимания.

Девица вскользь глянула на меня серыми глазищами без всякого кокетства, вытерла руки о льняной передник, надетый поверх застиранного платьишка. И убежала за трактир по своим делам. Только я её и видел.

— Рано стареешь, Лех, — ехидно муркнул Кот за моей спиной. — Бабы красивые разбегаются. А клюют лишь падшие да за деньги. И те не бабы вовсе. А так. Пузатый сброд.

Но я лишь усмехнулся и зашёл в трактир.

Внутри меня встретили шум и гам. Никто не обратил внимания на путника с мечом и котом в придачу. Потому как подобных мне обнаружилось предостаточно. Воины при оружии, купцы с охраной, селяне разного достатка. Даже пара кошек. Но те были простыми животными, а не нежитью. Вероятно, жили при трактире, ловили крыс да мышей, а нынче ошивались в зале, ожидая подачек.

Я нашёл свободное местечко в дальнем углу и удобно устроился на лавке за кривоватым столиком. Не успел заскучать, как ко мне побежала та самая рыжая девушка.

— Чего желаете, сударь? — она подняла на меня очи. С удивлением приоткрыла уста, поняв, что только что меня видела у входа.

— Желаю знать, как звать тебя, — я сложил руки на столе и подмигнул ей.

Девица гордо вздёрнула курносый носик, однако, мимолётной улыбки скрыть не сумела.

— Звать меня Рута, но проку вам от этого не будет, — заверила она. — Могу только заказ принять да комнату найти, коли переночевать негде.

— Рута, значит, — я лукаво улыбнулся. — Так зовётся одна травка, которая в простонародье служит лучшим средством от всякого колдовства. И травка эта цветёт медными цветами. Точь-в-точь как твои дивные кудри.

Девушка устало вздохнула. Возвела очи к потолку.

— Только за сегодня я слышала это трижды, — она сердитым жестом показала мне три пальца. — Это трактир моего отца. Не держи меня за обслугу, к которой можно запросто приставать. Побереги силы.

— И в мыслях не было, Рута, — честно заверил я. Кот под лавкой в это время выразительно зафыркал. — Но от ужина я бы не отказался. Равно как и от ночлега в вашем уютном заведении.

Кто-то смачно рыгнул.

Кто-то заржал конём.

Кто-то плеснул пиво в лицо собеседнику.

Кто-то выругался самым богохульным образом.

Рыжая девица покачала головой. Но всё же сменила праведное возмущение на милость.

— Комната осталась одна последняя, на втором этаже, — припомнила она. — Не самая лучшая, скажу как есть. Но крыша там не течёт. Зато в нашем заведении вкуснейшее жаркое.

— Да что ты говоришь, — я продолжал ласково улыбаться Руте, ничего с собой поделать не мог. Во-первых, она показалась мне весьма хорошенькой. Во-вторых, эта шуточная фраза про то, что я старею, отчего-то задела за живое. Хотелось доказать самому себе, что это далеко не так. — Так уж и вкуснейшее?

— На весь городок славится, — заверила меня дочка трактирщика. Она тоже невольно окинула меня оценивающим взглядом, под которым я выпрямился. — Нынче ничего уж не осталось. Но завтра будет обязательно.

— А сегодня что посоветуешь взять? — я вкрадчиво понизил голос и приметил лёгкий румянец на её щеках.

Рута чуть наклонилась ко мне, подыгрывая. И будто бы даже позволяя оценить взором глубину ворота у её платья. Ткань была простой, без вышивок и украшений, но скрывала весьма благостный простор для фантазии. Даже два привлекательных простора, если уж совсем не стесняться.

— Возьмите… почки, — Рута приподняла брови.

— Почки? — я закусил губу, не в силах отвести взора.

— Телячьи. С капустой и жареной картошкой. И сидр. Я принесу получше. С медком, — последнее слово рыжая бестия произнесла с томным придыханием.

А потом она вдруг выпрямилась. Упёрла руки в бока. Да и засмеялась надо мной, запрокинув голову.

Я дождался, пока она закончит потешаться. А потом сокрушённо вздохнул.

— А я понадеялся, что ты меня вечером до комнаты проводишь, медовая Рута.

— Боишься заблудиться? — она снова усмехнулась. Кажется, моя игра веселила её всё более.

— Просто уверен в этом. Так покажешь дорогу одинокому страннику после ужина?

— Возможно, — она прищурила серые очи. — А у тебя-то будет, что мне показать в ответку?

— Вот сама и проверь, — я поймал её за руку. Ненавязчиво погладил большим пальцем тыльную сторону ладони. — Захочешь, останешься. Не захочешь, неволить не стану.

Какое-то время Рута изучала меня. Вероятно, гадала, какого я достатка и рода занятий. Думала, безопасно ли со мной или я поступлю с ней, как иные мужики, охочие до женских прелестей без всякого разбору и взаимного согласия. Меч мой оглядела. Наклонилась, принюхиваясь. Пах я свежо и ладно после бани, потому нисколько её не стыдился.

— Посмотрим, — уклончиво ответила дочка трактирщика. А затем направилась в сторону кухни, чтобы принести мне ужин.

По правде говоря, в животе уже урчало. А эти заигрывания только подстегнули мой аппетит. Я бы так и сидел в смиренном ожидании телячьих почек и мечтаниях о прелестях рыжей красавицы, если бы не одна мелочь.

Ощущение сродни навязчивому зуду. Такое, что усиливается и отступает, точно комариное жужжание над ухом. Я знал это подсознательное чувство. Означало оно слежку. Чьё-то пристальное внимание. Недобрый глаз.

Я принял самый скучающий вид, на который только способен. И оглядел переполненный зал. Будто бы от нечего делать. А сам искал. Пытался вычислить человека. И вдруг уловил непросто любопытный взор. Магию.

Только стоило мне повернуть голову в сторону источника чар, как увидел лишь силуэт. Фигуру в плаще с капюшоном, выходящую прочь из трактира.

Я заспешил следом. Да только стоило мне оказаться посреди пустого ночного двора, как вокруг меня плотным пологом сомкнулись дождевые капли. Ливень усилился. Зашумел по траве, принося свежесть. Забарабанил по крышам. И заставил меня воротиться внутрь постоялого двора. Если кто-то и следил за мной, то успел скрыться.

Только на том мои приключения в сей вечер не завершились.

Стоило оказаться в зале среди людей, как дорогу немедля заступил невысокий сухопарый паренёк при полном боевом облачении Белой рати. Я бы дал ему годков семнадцать. Он бы дал мне в глаз. Ежели судить по гневливому настрою.

— Валил бы ты отсюда, — вместо всяких приветствий процедил молодой белоратник. — Да как можно скорее. Мы сами дело раскроем.

Я дёрнул бровью.

Смотрел парнишка на меня снизу вверх. Чуть выше плеча мне доставал своей коротко стриженной макушкой.

— Пошутил бы я про то, как бы ты о меч свой не поранился, если бы понимал, о каком деле речь идёт. Да не стану. Подвинься-ка, мне ужин принесли, — я отодвинул парня плечом и прошёл к своему столу.

Рута уже поставила тарелку и кружку сидра и искала меня взглядом.

Я поблагодарил девушку и расплатился. А затем с лукавой улыбкой напомнил ей о том, чтоб не забыла меня проводить до комнаты. Рыжая девица только усмехнулась, а затем ушла к другим посетителям. Я же принялся за трапезу.

Ратник тем временем вернулся на своё место у окна. Сел ко мне вполоборота. Кажется, присутствие Ловчего его раздражало, как уже заведено. Но задирать меня и вызывать на открытый конфликт в его планы не входило.

— Давай уйдём, пока не поздно? — раздался из-под моей лавки тихий голос.

Я наклонился ниже над тарелкой и пробормотал:

— Здесь нейтральная территория. Он не нападёт, не страшись.

Кот ничего не ответил. Но я был уверен, стоило мне заглянуть вниз, и увижу его топорщащиеся усы и шерсть дыбом на загривке. Варгин боялся белоратника пуще любой нечисти. С его собратьями разговоров не вели. Убивали сразу. Потому беседовать с ним не стал, дабы не привлекать лишнего внимания в столь людном месте.

Я неспешно доел предложенное угощение. Выпил весьма недурной яблочный сидр с мёдом. А после подозвал Руту. Планировал заплатить за ночлег и отправиться спать восвояси. Дочка трактирщика наклонилась ко мне и с игривой улыбкой прошептала:

— Поднимись по лестнице. В коридоре направо и до самого конца. Твоя комната последняя слева, — с этими словами она вложила в мою ладонь потёртый железный ключик.

Я собрал свои нехитрые пожитки и поднялся наверх. Нужная комната нашлась без труда.

Помещение и вправду нельзя было назвать добротным. Оно более напоминало тесный чулан для утвари под скатом крыши, нежели спальню для гостей. Полы из неструганных досок скрипели. Меж обшарпанных брусьев в стенах кое-где торчала моховая пакля. В углу висела серая от пыли паутина. Сквозь крохотное немытое оконце без занавесок проникал призрачный свет с улицы. По его стеклу печально бежали серебристые дождевые капли. А вдоль самой низкой стены стояла кровать. Узкая, но на вид вполне крепкая. И застелена она была видавшим виды лоскутным покрывалом. Больше мебели в комнате не было. Да и пахло пылью.

Я тяжело вздохнул.

— Ну хоть не на сеновале, — проворчал варгин, когда я закрыл за нами дверь.

Пока мой друг обнюхивал помещение, я подошёл к окошку и со второй попытки смог открыть его. Жалобно взвизгнули несмазанные петли, но всё же поддались. И комната тотчас наполнилась свежим ароматом дождя и прохлады. Я с наслаждением вдохнул его полной грудью. А после скинул сапоги, устроил подле кровати все свои вещи, включая перевязь с мечом и улёгся прямо поверх покрывала.

Подушка оказалась жиденькой и продавленной. Равно как и матрас. Но спать было можно.

Кот свернулся клубком у меня в ногах. Затих.

Ливень мерно стучал по скату крыши прямо надо мной, мало-помалу слабея. Этот звук убаюкивал. И я намеревался проспать безмятежным сном до самого рассвета. Но стоило мне расслабиться, как в дверь постучали.

— Звал в гости, а сам запирается, — раздался в коридоре тихий смех Руты.

Варгин моментально шмыгнул под кровать, точно его и не было. А я встал, чтобы впустить девушку.

Довольно ухмыльнувшись, я отворил дверь и чуть склонил голову, шутя приветствуя гостью.

— Красавица, Медянка, — произнёс я. — Рад видеть…

— Ой, да брось это, Ловчий!

Она не позволила мне закончить фразу и сразу же повисла на шее. Обвив руками, притянула к себе и страстно поцеловала. Сладкие губы, точно медовые, обожгли мою душу и разогнали по венам кровь. Обняв девушку за талию, втянул в комнатку, прикрыв за нами дверь.

— Балуешь меня, красавица, — прошептал я, когда всё-таки смог оторваться от алых губ.

— Только не подумай, что я распущенная, — вскинулась та, но даже в полумраке я заметил, как зарумянились её щёчки. — Просто… в наших краях давно не было достойного мужа. Вроде тебя.

Да, банник говорил об этом. Белоратники спугнули всех Ловчих с ближайших земель. Но ежели они думают, что справятся сами без нашей помощи, то удачной им дороги.

— И в мыслях не было.

Стоило мне это произнести, как девушка отступила, подняла на меня томный взор и всего в пару движений сбросила с себя платье. Из моей груди невольно вырвался тихий стон. Я снова притянул Руту, но теперь мои руки скользили по мягкому обнажённому телу.

— Ловчий, — прошептала девушка и оттолкнула меня на кровать. — Не спеши.

Она медленно подошла ко мне и ловко взобралась на меня.

— Медянка…

Её пылкие губы не дали мне завершить мысль.

Пальцы сжали небольшую, но упругую грудь. Твёрдые соски скользнули между ними. Чуть сдавив их, повернул в сторону, благодаря чему смог вырвать стон наслаждения из любовницы.

Она вновь одарила меня жадным взглядом и, пропустив ладони в мои волосы, притянула к себе. Я не сопротивлялся, так как сам жаждал поцеловать девичьи прелести.

Краем уха услышал под кроватью слабый шорох.

Кот? Сам виноват, мог бы сбежать, когда Рута вошла. Но теперь всё, что он увидит и услышит, будет только его проблемой.

Не знаю, как ей это удалось, но пока я ласкал прекрасную грудь, Рута стянула одежду и с меня. Может, из-за долгого одиночества в этот момент я слишком расслабился? Но думать о чём-то подобном, да и вообще думать мне не хотелось.

— Ах… — новый стон девушки разнёсся по комнате, рассеявшись в ночной мгле.

Я нежно вошёл в неё, не прекращая поцелуев. Рута запрокинула голову от удовольствия, медленно двигая бёдрами. И каждое её движение сопровождалось вздохами, полными счастья и наслаждения.

— Ловчий, — она не остановилась, но сжала ладонями моё лицо и приподняла мою голову. — Ты же понимаешь…

— Замолчи, — перебил её и потянул на себя.

Неспешно перевернул любовницу на спину, уложив на мягкую подстилку. Сам же навис над девушкой, одной рукой упираясь в кровать, второй держа её правую ногу. Инициатива перешла ко мне, и казалось, что Рута была весьма этим довольна. Её пальчики скользили по моей спине, изредка оставляя красные полосы. Но она сдерживала себя, не царапала. Ровно до того момента, когда несколько резких движений не заставили её вскрикнуть и вонзить ноготочки в мои плечи.

А дальше…

Ели мясо мужики. Глава 3

После ночного дождя распогодилось. Утро выдалось свежим и ясным. Раскинуло над рекою яркую радугу, как и полагается после дождя. Я заметил её пёстрый изгиб, когда подошёл к окну сразу после пробуждения. Иных интересных изгибов подле меня не нашлось. Рута ушла ещё ночью, да так снова и не возвратилась. Сказала, что нужно помочь отцу в кухне. Спорить я не стал. После долгой дороги, мытья в бане, вкусного ужина и женских ласк мне хотелось только спать.

Поутру я засобирался в путь.

Кот лениво зевал и умывался, пока я одевался. А потом побрёл за мной вниз, в общий зал трактира. Там я наткнулся на Руту, которая подавала гостям кашу на завтрак. Не обошла и меня. Мне досталась плошка наваристой пшёнки, щедро сдобренной маслом, и ломоть свежего хлеба. А ещё лукавая улыбка.

— А когда же будет знаменитое жаркое, красавица? — я улыбнулся в ответ.

Рута смущённо отвела взгляд, точно ничего и не произошло этой ночью. Вероятно, не желала, чтобы кто-то из посторонних смекнул.

А потом она кивнула в сторону открытой двери в кухню. Там суетился весёлый трактирщик, такой же рыжий, как и она.

— Отец будет готовить к вечеру, — сказала Рута, а затем, понизив голос, чуть наклонилась ко мне и добавила: — Если господин пожелает задержаться у нас в Посаде, то сможет отведать и это кушанье.

Кот под лавкой фыркнул, за что немедля получил тычок сапогом от меня.

— Я ещё не решил, задержаться ли у вас на денёк или нет, — зачем-то сказал я.

— А вы на ярмарку бы покамест сходили, развеялись да аппетит нагуляли, а там бы и решили, что к чему, — рыжая бестия продолжала строить мне глазки, стараясь оставаться незамеченной за этим делом другими гостями и обслугой.

— Уговорила, — я подмигнул и принялся за кашу, пока не остыла.

После трапезы мы с варгином отправились на базарную площадь, где вовсю уже кипел торг. Чего здесь только не было! От детских разукрашенных свистулек до тяжёлых доспехов, способных выдержать удар секиры. Только вот оружие местные купцы предлагали самое посредственное, хоть и красивое. Пожалуй, даже чересчур нарядное. С таким только на параде вышагивать да красоваться.

Я подошёл к одному из прилавков. Принялся пристально изучать новенькие мечи. Взвешивал в руке один за одним. Трогал лезвия большим пальцем. И хмурился так, что продавец недовольно заворчал, мол, не будешь брать, уходи прочь. Вмешался другой покупатель. Со смехом спросил, в чём же и правда моё сомнение кроется: мечи как мечи, ни пятнышка ржавчины, лёгкие да ладные. И тогда я принялся рассказывать, называя недостатки клинков на прилавке. Сам того не заметил, как подле целая толпа собралась. Люди охотно слушали. Торговцы бранились себе под нос. А иные знатоки с радостью поддерживали мои речи.

Стоит ли говорить, что оружия я так и не выбрал. Но врагов себе уж точно нажил. И продолжил наживать уже в лавочке местного травника. Бедняга не мог ответить ни на один вопрос толком. Мне даже почудилось, что в снадобьях он не смыслит ничего и с трудом отличит бадьян от баяна. И всё же мне пришлось прикупить пару зелий, который сам же и собирался довести до ума при случае. Мои запасы порядком истощились за последние пару месяцев работы.

— Дотошный ты, Лех, — улучив момент, когда никто на нас не смотрел, фыркнул Кот. — Не мешай людям работать. Не отпугивай покупателей.

— Нечего простой люд дурить, — проворчал я в ответ.

— Что, любезный, говоришь? — вытягивая шею, переспросил травник.

Бедняга не мог дождаться, когда я уберусь из его лавчонки по добру поздорову.

— Говорю, почём отдашь вот это? — я взял с полок, где теснились прочие пузырьки, маленький пыльный флакончик.

Невзрачное мутное стекло украшал символ одолень-травы на сургучовой печати. Пересечение двух коловратов, которое простой травник поставить никак не мог. Могучий, сильный знак. Ставили его умелые чародеи всего на нескольких своих зельях. Наверняка, и травник этот взял его в уплату какой-то иной покупки, сам того не ведая, какое сокровище ему досталось.

Травник назвал совершенно смешную цену, а потом признался, поскольку понимал, что меня ему всё равно не провести:

— Он у меня уже больше года стоит. Не берёт никто. Скис уже поди.

Я сломал печать и откупорил пузырёк. В нос ударил острый запах полыни и зверобоя. Не скис, родимый.

— Возьму, — сказал я и расплатился с травником.

По его забегавшим очам я понял, что мужик решил, что продешевил.

— Не кручинься, — я убрал покупку в свою сумку к остальным зельям. — Это особое зелье. Помогает оно на время вырвать нечисть из человека, коли в том она засела. Но и то лишь на несколько мгновений. Простому народу такое даром не нужно. А мне может помочь жизнь чужую спасти.

Травник лишь вздохнул, но ничего не ответил.

Я вышел прочь довольный покупкой. Кот семенил за мной. Тёрся о ноги и всеми силами намекал, что не прочь бы полакомиться чем-нибудь в мясном ряду. Но туда мы так и не дошли. По дороге за одним из прилавков я заметил Нежану, дочку скорняка Озара, который подвозил нас накануне на своей телеге. Вид у девушки был самый разнесчастный.

— Добрый ли день, красавица? — спросил я, приблизившись.

Нежана нехотя покачала головой. Она поджала губы, чтобы не разреветься ещё пуще, потому что лицо было и так заплаканное.

— Отец вчера ушёл перед сном горло промочить, да так и не вернулся, — призналась она. — Как бы чего худого не приключилось с ним.

— Может, перебрал, да и отдыхает где-нибудь? — предположил я. — Объявится к обеду, глядишь.

Нежанка снова покачала головой.

— Он бы никогда меня надолго не бросил в чужом городе, — девушка всхлипнула. — Что мне делать-то теперь?

— Говорила стражникам? — я нахмурился.

— Говорила, — она шмыгнула носом. — А толку? Осмеяли. Сказали, нажрался папаша твой, деревенщина. Да спит где-нибудь со свиньями.

— В баню не собирался? — на всякий случай уточнил я.

— Нет, — голос девушки задрожал. Она жестом указала на заваленный выделанными кожами прилавок. — И уйти не могу. Как брошу всё? Растащат ведь. А дома матушка и братья младшие. Нас с отцом обратно ждут. С деньгами.

Горючие слёзы снова потекли по покрасневшим щекам.

Я нахмурился ещё сильнее.

— Кончай реветь. Торгуй спокойно. А я родителя твоего отыщу. Скажи, куда он собирался идти?

— Так ведь мы в «Большом котле» остановились на две ночи. Я спать легла, а отец вниз пошёл, в трактир. Я ночью проснулась, а его так и нет, — ответила девушка.

— Торгуй, Нежанка. И не реви, а то весь народ распугаешь, — строго велел я, а сам направился в «Большой котёл».

Трактир тот смотрел фасадом прямиком на главную посадскую площадь. Выделялся обилием народа и острым пивным духом, потому как пиво даже в столь ранний час уже лилось рекою.

Я протиснулся меж посетителями к стойке, за которой суетился дородный трактирщик. Взял кружку сидра и пирог с капустой, а ещё три рыбные головы для Кота. И пока мой друг смачно хрустел ими под лавкой, я завёл беседу с трактирщиком. Тот оказался мужиком весьма разговорчивым, готовым пообщаться хоть с купцом, хоть с Ловчим, хоть с самим чёртом, коли тот платил за еду и выпивку и вёл себя смирно. Так я узнал, что старика Озара он запомнил. Тот действительно вечером спускался в зал пропустить кружечку, но ушёл ещё до полуночи. Да и таким уж пьяным не был, чтобы заплутать в их городишке.

После трапезы мы с варигином вышли наружу. Я побрёл в переулок за трактиром, чтобы спросить с Кота, сможет ли он взять след, ежели я возьму у Нежаны какую-нибудь вещицу Озара. Но повезло нам быстрее, чем я успел раскрыть рот.

Стоило нам углубиться во двор за «Большим котлом», где нестерпимо воняло нечистотами, как мы одновременно заметили брызги крови на светлой каменной стене.

— Если это не Озарова, то я старая выдра, — Кот встал на задние лапы, упёрся передними в стену, вытянул шею и со знанием дела лизнул подсохшие, бурые подтёки.

Я невольно насторожился, ожидая приговора.

— Человек в годах, слегка пьяный, почки больные, — варгин задумчиво прищурился. — Отлить пошёл, небось. А тут его и…

Кот умолк, зашевелил усами в задумчивости.

— И? — выразительно протянул я.

Варгин рыгнул.

— Рыба с душком у них. Пузо теперь болеть будет, — он снова встал на четыре лапы. — Могу след взять. Запах ещё чёткий. Пошли. Глянем, куда выведет. Авось, живой ещё.

Не понравилось мне это «авось». Мне вообще этот город всё меньше и меньше нравился с каждой минутой. Нежить в бане заправляет, за деньги продаётся, людей обманывая. Да и люди сами врут друг другу на каждом шагу, облапошить норовят. Девицу с её горем на смех подняли. А сами с той же нежитью потом забавляться пойдут вечером, наверняка. Да и белоратник этот вчерашний на ум пришёл с его речами про раскрытие дела. Нехорошо складывалось.

Кот тем временем семенил по улочкам, да всё задворками. Принюхивался. Ворчал, что после дождя запах слабый совсем. Что чудом вообще сохранился. И, вероятно, крови несчастный немало потерял, раз даже после непогоды он может что-то учуять. Это мне тоже ужас как не понравилось.

А потом очередной переулочек вывел нас к окраине города, где тропинка сбегала к заросшему оврагу. Продравшись сквозь лопухи и колючий боярышник, мы наткнулись на землянку с просевшей крышей. Здесь было волгло после ливня. Под ногами чавкал напитавшийся влагой мох. Тучами кружила назойливая мошкара. Пахло гнилыми брёвнами, ушедшими в землю по самый скат крыши. Но даже сквозь эту затхлость я ощутил то же, что и мой друг: тяжёлый дух мясных помоев.

— Осторожнее, Лех, — предупредил меня Кот, когда я навалился плечом на дверь и без труда сорвал хлипкий замок с рыхлых досок.

Комнатушка оказалась необитаема и грязна. А ещё полна ветоши и разбитых бочек. Походила она на забытый богами домик отшельника. Только никакого отшельника и в помине не было. А что было, так это отчётливая тропинка на покрытом пылью полу от двери до люка, что вёл в подпол.

Я подошёл к нему и обнаружил ещё один запертый замок. Отыскал взглядом ржавую лопату средь прочего хлама. Поддел ею крышку. Навалился всем весом. И услышал, как с хрустом разломились доски, выпуская из себя ржавые гвозди. Но стоило мне откинуть крышку, как в нос ещё сильнее ударил запах гниющего мяса вперемешку с духом свежей крови, от которого на загривке варгина шерсть немедля встала дыбом.

Мы спустились вниз. Там Кот зашипел с отвращением. Его жёлтые глаза сверкали в сумраке, бегая с предмета на предмет. Точнее с куска мяса на другой кусок, коих здесь было развешено на крючьях под потолком превеликое множество. Зелёные мухи роились меж ними с громким жужжанием.

Я сделал шаг. Под ногами захрустела солома.

Тот, кто устроил здесь кладовую безумного мясника, заботливо рассыпал эту солому, чтобы она впитывала кровь, которая стекала с кусков мяса и капала на земляной пол. И это было втройне чудовищно.

— Человечье, — подтвердил мои домыслы варгин.

Он хотел вымолвить что-то ещё, но вдруг умолк. Метнулся в угол и там затих.

Над нашими головами заскрипели доски. Кто-то шёл уверенной, гневной поступью. И спустя мгновение в люке показалось лицо.

— Это он, как я и думал, — проворчал тот самый молодой белоратник, которого я встретил в «Веселине».

Раздались новые шаги. Мужицкие ноги в тяжёлых сапогах протопали к люку в подвал, да так, что с досок над моей головой труха посыпалась.

Парень из Белой рати спустился первым, тесня меня вглубь затхлого помещения. За ним вниз сошли двое городских стражников. Смятение на их лицах при виде кусков мяса сменилось яростью, стоило им перевести взгляды на меня. Отступать было некуда. И я лишь усмехнулся, когда один из них изрёк очевидное обвинение:

— Ну вот и попался наш убивец.

В ответ я лишь рассмеялся, чем вызвал негодующие взгляды стражников и презрение на лице белоратника.

— Что смешного? — хмуро спросил тот же страж порядка, угрожающе положив руку на эфес меча у пояса.

— Намекает, что невиновен, — парень из Белой рати прищурился.

— Ясное дело, невиновен, — я обвёл широким жестом логово безумного мясника. — Я вчера вечером в Посад прибыл, а убивец ваш себе кладовую устроил давненько. Вам не кажется, что я на его роль не подхожу? Так что извиняйте, братцы, на гнусного Ловчего всех собак повесить не получится.

Второй стражник зажал нос рукой, позеленев от отвращения. Он хотел было что-то возразить, но тут нас всех привлёк протяжный, жалобный звук, что доносился прямо из-за стены. Стон. Человеческий. Такой, что волосы зашевелились даже у меня.

Мы как по команде заозирались по сторонам в поисках источника этого звука.

Во мраке подвала средь вони свежего мяса и вскрытого нутра, от которой слезились глаза, за стаями мух и грязными тряпками, что скрывали земляные стены подвала, даже я не сразу разобрал, откуда раздался стон. Кот метнулся едва различимой тенью, дабы указать мне направление.

Я проследовал прямо туда, сорвал дряхлую мешковину и обнаружил дверцу в ещё одну подземную комнатушку. Только эта дверь заперта не была. Если в первой комнате хранились мясные заготовки, то во втором чулане обнаружилась разделочная.

Залитый кровью стол со ржавыми цепями. Пилы и топоры на стенах. Вёдра и тазы. И снова мухи. Они брызнули в разные стороны жужжащими точками. И открыли взору зрелище, от которого один из стражников громко выругался. Второго же вывернуло, заставляя извергнуть из себя всё съеденное и выпитое до последней капли. И пока он продолжал исторгать из себя содержимое желудка в тяжёлых, громких спазмах, мы с белоратником протиснулись внутрь. Обогнули стол и замерли подле прикованного за руки к стене старика.

Одежда на нём оказалась изорвана. Всё тело под лохмотьями покрывали свежие синяки и едва затянувшиеся порезы — следы безжалостных пыток, на которые не каждая нечисть способна. Мужик стонал с трудом, потому как лицо и нос его были разбиты. Оба глаза заплыли, а опухшие губы покрывала бурая корка. Бледный, замёрзший и измотанный, но всё ещё живой, он из последних сил дёрнулся, пытаясь понять, кто же явился в его узилище.

— Это Озар, — я взял в ладони его голову и приподнял, отчего старик снова застонал. — Он меня подвозил до Посада вчера. А сегодня утром его дочка на ярмарке сказала, что он ночью пропал.

Кожа старика оказалась ледяной настолько, что впору было испугаться. Жизнь покидала старого скорняка стремительно, и этот стон, что привлёк наше внимание, забрал его последние силы.

Мне ничего не оставалось, кроме как призвать чары, которые могли поддержать в нём тепло. Не дать последним крупицам жизни покинуть немощное тело.

— Что стоишь как истукан? Снимай его! — рявкнул я на обмершего белоратника.

Парнишка вздрогнул, но послушался меня. Заспешил к цепям, чтобы расстегнуть ржавые оковы на запястьях несчастного. Обессиленный Озар рухнул на меня. Я с трудом удержал его, чтобы не упасть самому.

Только радоваться спасению скорняка было некогда. Чутьё подсказало мне, что мы в подвале не одни. Да не просто не одни, а в компании тех, кого наше присутствие разозлило. Для эти тварей мы все были неуклюжим медведем, разворотившим пчелиный улей.

— Надо убираться…

Договорить я не успел.

Ели мясо мужики. Глава 4

Прямиком из земляных стен показались духи. Прозрачные тела стариков, их злобные взгляды и протяжный вой не сулили ничего хорошего.

— Давай же, — я склонился над Озаром, положил руку ему на грудь и попытался вернуть в него хоть чуточку тепла.

А в это время троица призраков стремительно приблизилась к стражникам Посада. Ошеломлённые мужики готовы были бросить оружие и убежать, вот только духи не позволили им этого сделать.

На первого набросилась пара мерцающих теней. Они схватили его, будто тряпичную куклу, и в одно движение оторвали обе руки. Землянку огласил истошный вопль, наполненный такой болью, что даже мне стало не по себе.

Третий призрак легко проник в тело оставшегося в живых стража порядка. Мужик не успел и дёрнуться, как из его глотки вырвалась окровавленная пятерня, с хрустом разрывая кожу и сухожилия. После чего дух резко вырвался наружу, но при этом переломив тело человека в хребте. Стражник сложился пополам, и от подобного зрелища по спине побежали ледяные мурашки.

— Боги! — испуганно завопил белоратник, попятившись. — Да кто же это?!

— Злыдни, — тихо прорычал я, наполняя тело Озара новой порцией тепла. И как только старик распахнул веки, я ринулся на подмогу парнишке. — Держись!

Яркая вспышка озарила мрачную комнату, заставив противников отступить обратно к стенам. Я выхватил меч, на котором уже блистали руны, взмахнул им, и между нами со злыднями осталась чёткая линия, переливающаяся всеми цветами радуги. Стоило одному из духов к ней прикоснуться, как его пальцы вспыхнули и задымились, а сам призрак заверещал.

— Времени мало! — рявкнул я и кивнул на всё ещё лежащего Озара. — Тащи его наверх! Я их задержу!

Упрашивать моего недавнего недоброжелателя дважды не пришлось. Он мигом подхватил старика (и откуда только силы взялись?) и поволок наверх.

Я же остался вместе с Котом прикрывать их отход.

— Из ума выжил?! — недовольно прошипел Кот. — Это же…

— Злыдни, да, я помню! — новый взмах клинком заменил исчезающую линию. — Но в них большая сила. Просто так не сладить!

— Я и сам почувствовал, — шерсть на спине моего друга стояла дыбом.

— Ловчий?! — знакомый голос сверху заставил поторопиться.

— Они уже ушли, — возмущался Кот.

— Тогда и нам пора.

Вскинув руку, ударил заклинанием по призракам, что так и норовили броситься на нас. Благо, они настолько взбесились и не попрятались в землю, откуда изначально и возникли. Новая вспышка ослепила и меня и варгина. Но приходить в себя не было времени, поэтому, подхватив Кота, ринулся к лестнице, надеясь, что правильно запомнил её расположение. Рука нашарила ступени, и я стрелою взмыл вверх.

Вой за спиной подгонял, поэтому я выскользнул из землянки, словно уж, спустя пару мгновений. А снаружи нас поджидал белоратник.

— В сторону! — воскликнул он и шагнул к входу с небольшим пергаментом в руке.

Вот же ж падаль!

Я знал, что он держит, но даже в такой ситуации не мог позволить использовать подобный артефакт.

— Стой! — одной рукой я отбросил Кота, и тот, поняв всё без слов (благо, не дурак), ринулся от нас подальше. Второй же рукою я крепко схватил парня за локоть. — Погоди маленько, — я сделал вид, что всматриваюсь во тьму за входной дверью. Но при этом прислушивался, слышно ли Кота, он ведь должен мчаться от нас со всех но… лап. — А вот теперь давай!

Ошарашенный было белоратник сразу же собрался и прочёл на древнем языке короткое заклинание. Взмахнул пергаментом так, будто стряхивал с него пыль. В тот же миг из подземного мрака на нас бросилась троица призраков, но артефакт, уничтожающий поблизости всю нечисть, уже сработал. Бумага рассыпалась пеплом, а от парнишки ударила невидимая волна. Она-то и превратила злыдней в пыль, упокоив их навеки.

— Отлично сработано, — выдохнул я, садясь на мягкую траву подле Озара.

Скорняк с ужасом в глазах переводил взор с меня на белоратника и на чёрный зев подземья, а потом обратно.

— Ну что, отец, — мягко обратился я к нему. — Может, потолкуем?

— Потолкуем?! — молодой белоратник в возмущении уставился на меня. — Мы возле дома, полного человечины! Мы только что вытащили оттуда чуть живую жертву! На нас напали злыдни и убили двоих стражников! А ты, чёртов Ловчий, таскаешься с живым, мордатым варгином, будто он твоя ручная зверушка, а все кругом настолько тупы, что не видят разницы! И ты решил потолковать?!

Парень выдал горячую тираду и теперь глядел на меня в ожидании, что я стану оправдываться, а то и вовсе испугаюсь. Очи его пылали гневом, но вся поза выдавала глубочайшую растерянность.

Я же с невозмутимым видом порылся в сумке у пояса и выудил оттуда пузырёк с зельем, откупорил и сунул Озару.

— На, отец, выпей. Не бойся. Это лечебное средство, полегчает, — я помог ему опустошить пузырёк, чтобы он не выронил и не пролил. И лишь потом повернулся к белоратнику. — Тебя как звать, горячая голова?

Парень скрестил руки на груди.

— Гордей.

Я выплеснул оставшиеся капли зелья на траву подле себя, заткнул пробкой и спрятал обратно в сумку.

— Скажи мне, Гордей, — я задумчиво потёр затылок. — Управился бы ты без меня со злыднями? — белоратник сердито молчал. — А ведь в землянку меня привёл мой варгин, который взял след Озара. Выходит, моя нежить мордатая жизнь твою только что спасла. Так ответь, Гордей, что из всего произошедшего тебя заботит более всего?

Парень поджал губы.

— Пёс с тобой, — фыркнул он. — Пропажи людей важнее, чем твоя болтовня пустая. Вон мяса сколько. Народу тут поди сгинуло страшно, как много.

— Трактирщик, — пробормотал Озар, прервав нашу перебранку.

Мы тотчас воззрились на старика.

Скорняк поднял на меня мутные, запавшие глаза. Его сухие, спекшиеся губы дрожали.

— Трактирщик напал, — повторил он.

— Трактирщик? — я нахмурился. — Из «Большого котла», где вы с Нежаной поселились?

Озар покачал головой.

— Рыжий. Толстый. Пальцы как сосиски. Жратвой провонял, — старик с трудом моргнул. — Он к хозяину «Котла» заходил. Я из их беседы понял, что тот тоже трактирщик. А потом я на двор пошёл. Оборачиваюсь, а рыжий сзади стоит. Я его спросил, что ему нужно. А он напал.

Старик шмыгнул разбитым носом.

А мы с белоратником переглянулись. Уж не знаю, как выглядела при этом моя рожа, но Гордеева вытянулась от удивления навроде лошадиной.

— Рыжий, толстый трактирщик. Уж не хозяин ли «Веселины»? — парень хлопнул себя по бокам. — Надо его остановить, пока новых жертв нет!

С этими словами он развернулся и бегом побежал по тропке из оврага, обратно в сторону городка.

— Обожди! Разобраться нужно во всём! — прокричал я вслед.

Но Гордей даже не обернулся. Он со всех ног летел прочь и вскоре скрылся из виду. Я же с досадой глянул на Озара.

Скорняк прилёг на бок прямо тут же, на траве, и в бессилии прикрыл глаза рукой. Бросить старика одного подле землянки, где его чуть было не пустили на заготовки, я попросту не мог. Но и тащить в город его на себе было делом нелёгким. После выпитого зелья ему скоро полегчает, но пройти должно минимум полчаса. Столько времени у меня не было. Зелёный белоратник со своей отчаянной головой за полчаса мог наворотить таких дел, что настоящего убивца потом вовек не сыщем. Нужно было действовать без промедления.

И я свистнул. Особым протяжным свистом, который служил нашим сигналом.

Кот воротился быстро. Вынырнул из лопухов и с недоверием заозирался по сторонам в поисках злосчастного ратника.

Я к тому времени уже стоял на ногах и был готов поспешать в город.

— Пригляди за Озаром, пока ему не полегчает. Обернись варгином, ежели кто опять заявится, отпугнёшь, — велел я.

— А ты? — Кот взволнованно ударил себя хвостом по бокам.

— А я в «Веселину». Озар говорит, напал на него рыжий толстый трактирщик. И наш ратник уже туда отчалил, — я поспешил по тропке прочь.

— Береги себя там, — взволнованно мурлыкнул мой меховой друг.

Но я лишь отмахнулся. Бросился вслед за Гордеем, стараясь выбрать до «Веселины» самый краткий путь. И всё равно опоздал.

Уже на подходе к трактиру я понял, что случилось. Толпа зевак собралась, чтобы поглядеть, как стража во главе с молодым белоратником арестовывала трактирщика. А тот, рыжий, красномордый и толстый, как кабан, орал во всю глотку, что ни в чём не виноват. Разыгралась вся эта сцена во дворе перед «Веселиной». Я кое-как протиснулся меж любопытным людом, чтобы поближе посмотреть, что именно происходит. Как раз в тот самый миг, когда Гордей с холодной решимостью и видом непогрешимого знатока событий громко объяснял толпе, что в этого человека вселился злыдень, отчего хозяин трактира кормил своих посетителей человечиной, а для этого за городом устроил для себя тайник в заброшенной землянке, куда утаскивал жертв и разделывал их там заживо с особым живодёрским пристрастием.

— Потому Созон, хозяин трактира «Веселина», обвиняется во всех перечисленных преступлениях, предстанет пред судом праведным и будет наказан по всей строгости, — заключил белоратник.

Толстобрюхий Созон, чьи руки стражники связали за спиной, повалился на колени в грязь прямо посреди двора. Он запричитал, почуяв скорую кончину. Любой лиходей в Благоземье знал истину: белоратники карали смертью, дабы другим неповадно сделалось.

— Невиновен я, люди добрые! — завопил рыжий трактирщик Созон, силясь перекричать речи белоратника. — Вы меня всю жизнь знаете! Не виновен я! Не способен на такие зверства! Пощадите!

Всё это время я стоял в первых рядах толпы и слушал, скрестив на груди руки. Людям-то что? Хлеба бы да зрелищ, как уж заведено. Но я не ради зрелища пришёл. А всё пытался понять, правду ли говорит Созон о своей невиновности, или это очередная ложь, дабы спасти свою гнусную шкуру от топора палача. И, похоже, не одного меня мучали сомнения на сей счёт.

Гордей порылся в карманах и извлёк на свет маленький пузырёк из дорогого алого стекла. Он продемонстрировал пузырёк народу, а потом пояснил:

— Доля и Недоля вместе слёзы лили, дабы слезами этими до правды всегда дознаться могли люди. В пузырьке этом — отвар. Кто его выпьет, будет лишь правду молвить, даже если сам того не пожелает. Властью данной мне наказываю трактирщику Созону выпить сей отвар незамедлительно!

Отвар тот был мне отлично известен. Стоил он дороже, чем мои сапоги, но и действовал безотказно. Расколоть мог любую паскуду. Гордей решился прибегнуть к нему, потому как не желал по своей молодости творить самосуд и обвинять человека, если тот мог быть невиновен вовсе. Но любой его старший соратник наверняка бы ограничился раскалёнными щипцами.

Стражники скрутили Созона, лишив мужика всякого сопротивления, и заставили выпить отвар. Тот подействовал не сразу. Толпа уже начала роптать, когда белоратник, наконец, наклонился, чтобы заглянуть в глаза трактирщика. Взор мужика перестал взволнованно бегать и будто бы даже слегка остекленел.

— Правда ли ты убил всех тех людей, чьё мясо нашли в землянке за городом? — сурово спросил Гордей, глядя прямо в его опустевшие очи.

Созон хрипло задышал. Боролся сам с собою. Только против слёз Доли и Недоли бессильна воля человеческая. Отвару этому противиться невозможно.

— Убил я только жену свою, Веселину, — со страданием на лице промолвил трактирщик, а признание его вызвало в толпе народа шёпот.

— Когда это случилось? И как? — сухо вопрошал белоратник.

— Пять лет назад, — Мужик выдавливал из себя каждое слово с трудом, поскольку говорить не желал. — По пьяни в гневе. Ударил ножом. В кухне. Ночью. Мы одни были. Умерла на руках у меня. Я испугался суда людского. Мясо с неё снял. Приготовил. Да и скормил постояльцам. Кости в овраге зарыл. А людям сказал, сбежала моя Веселина с заезжим артистом, который её соблазнил.

Кто-то из женщин в толпе разразился слезами.

Кто-то из мужчин — грязными проклятиями.

Кто-то даже хотел прикончить трактирщика прямо на месте, но стражники не подпустили.

— Тишина! — рявкнул белоратник.

Он продолжил допрос, чтобы узнать подробности того преступления. Но я отвлёкся, поскольку услыхал достаточно, а средь зевак заметил Нежанку. Та стояла белая, как полотно, в стороне с таким видом, будто вот-вот в обморок упадёт. Видимо, решила, что отца постигла чудовищная участь. Впрочем, искал глазами я вовсе не её, а другую девушку. Но заметив ужас Нежаны, не смог сдержаться.

Я протиснулся к дочери скорняка и взял её за локоть. Она вздрогнула. Подняла на меня заплаканные глаза. Вроде бы даже не сразу и признала из-за переживаний своих. Ну а я наклонился к её уху и прошептал:

— Жив твой отец, успели спасти его. Он возле землянки отдыхает, в овраге за Посадом. Пойдёшь по тропке промеж лопухами и отыщешь. Не заблудишься. Тропка там одна. Ну. Чего уставилась? Беги к нему, пока ноги держат.

Нежанка коротко кивнула. Торопливо сжала мою руку в знак благодарности, но непослушными губами ни звука проронить не смогла. А потом убежала прочь, только я её и видел.

И тут я заметил среди взволнованного народа ту, кого искал.

Рута пряталась в тени старого навеса, куда постояльцы ставили свои телеги и загоняли лошадей, когда конюшня оказывалась занята. Она держалась рукой за коновязь, напряжённо стискивая пальцами деревянную балку. Сжала губы в линию. И не сводила глаз со своего отца. Будто впервые его видела.

К счастью, меня рыжая Рута заметила только в тот миг, когда я уже оказался подле неё и схватил за волосы. Девица заорала, а я потащил рыжую тварь за собой и швырнул аккурат в середину двора, в паре шагов от её папаши.

Прежде, чем она опомнилась, блестящее остриё моего меча уже оказалось приставлено к её гнусному горлу.

Люди растерялись ещё пуще. Даже стражники, которые не отошли от шока после речей Созона, не успели никак отреагировать на мои действия. Но Гордей повернулся ко мне с таким выражением лица, будто бы ожидал от меня некой подлянки в самый неподходящий момент.

— Что творишь, Ловчий? — он положил руку на эфес собственного меча у пояса. — Решил помешать мне и своего подельника спасти?

— Ты ошибся, — я не сводил взгляда с испуганной Руты, чтобы ничего не упустить, ежели она что-то замыслит. — Нет никакого злыдня в трактирщике. Правда ведь, Навья?

Смятение в очах рыжей красавицы, что с такой страстью ублажала меня накануне, сменилось насмешкой. И уста растянулись в гримасе, которую запросто можно было принять за безумный оскал.

Действовать нужно было быстро. И совершенно не осталось времени на разговоры и объяснения. Потому как вокруг были люди. Целая толпа. И я не хотел, чтобы кто-то пострадал. Поэтому полез в карман быстрее, чем кто-либо успел сообразить, что вообще происходит.

Ели мясо мужики. Глава 5

Свободной рукой я достал то самое зелье, что купил поутру за бесценок в лавчонке травника, и плеснул его в лицо Руты.

Капли с шипением коснулись кожи, и в тот же миг девушка закричала истошным, диким голосом, от которого кровь застыла в жилах. Собравшийся пред «Веселиной» люд и понять толком ничего не успел, лишь назад отступили, друг другу на ноги наступая. Потому что зрелище пред ними хоть и предстало пугающее, но доселе невиданное.

Тело Руты словно бы раздвоилось. Разделилось надвое. Только одна часть осталась хрупкой и женской, а вот вторая явила чудище. Тощую, жилистую и гадкую образину. С длинными руками, оканчивающимися чёрными когтями. Со ртом полным иглоподобных зубов. И глубокими впадинами глаз на вытянутом лице с крючковатым носом и заострённым подбородком. По голому, кожистому телу понять половую принадлежность страховидлы было попросту невозможно. Потому как оно более напоминало скелет, вечно голодный и мёртвый, с дырой в брюхе.

Тварь издала протяжный вой, который продлился не более пяти ударов сердца, а затем вновь слилась с Рутой, сгинув внутри девушки, как призрак.

— Вот же падаль. Приросла к девчонке, как плесень, — процедил я сквозь зубы.

Дочка трактирщика подняла злой, безумный взор, от которого мороз пробежал по коже даже у меня. А потом вдруг подобралась. Ударила меня ногой по колену с силой рослого мужика. Воспользовалась моим секундным замешательством и единым махом взмыла на крышу навеса, а с неё перемахнула на трактир. И быстро перебирая руками и ногами, как иное насекомое, Рута побежала по крыше и скрылась за её скатом с противоположной стороны строения.

Я тотчас сорвался с места и уже на бегу крикнул:

— Она спешит к оврагу!

Далеко убежать мне не дал молодой белоратник. Он буквально вырос на пути.

— С чего ты взял? — он попытался удержать меня за плечо, но я вывернулся.

— Подвал с мясом — её гнездо, — только и успел вымолвить я.

Гордей более не спорил со мною.

— Расступись! — закричал он, обращаясь к толпе.

Я бросился дальше, стараясь наверстать упущенное время. У себя за спиной я услышал, как ратник отдаёт приказ стражникам не спускать глаз с трактирщика. Сам же молодой воин заторопился следом за мной.

Уже на подходе к землянке до нас донеслись крики. Там среди примятой травы и развороченных лопухов вовсю кипело сражение. Варгин во всём своём величии схлестнулся с Навьей, которая теперь более напоминала свою истинную личину в разодранном в лоскуты платье, нежели прелестную рыжую Руту. Выглядела она помятой. К несчастью, дела у моего друга обстояли не лучше. Кот был ранен, а его блестящая чёрная шерсть местами слиплась от крови. Впрочем, варгин не обращал на это никакого внимания в пылу битвы, потому как всеми силами защищал старика Озара и Нежану. Радость девушки от встречи с живым отцом была недолгой. Теперь они оказались в овраге в настоящей западне между полным человеческого мяса логовом твари и самой тварью.

— Ах ты мерзость! — воскликнул я, врываясь на поле боя и сразу атаковав огненным заклинанием.

Пламя, пусть и небольшой, но ударило Навью в оскаленную морду, заставив отступить. Кот, увидев подмогу, отскочил назад, закрыв собой ошеломлённых отца с дочерью.

— Ну чего так долго-то? — недовольно произнёс мой пушистый напарник, но судя по его глазам, он был доволен скорым избавлением от боя.

— Сгинь, нечисть! — я взмахнул мечом, оставив в воздухе блистающую линию, но лезвие не достало до противника.

Навья ловко отпрыгнула в сторону, шипя, словно змея подколодная. Хотела было броситься на меня, но в этот момент рядом появился Гордей, который заставил нечисть остановиться.

— Что, тварь?! — с вызовом выкрикнул он. — Думала, скроешься от нас?!

С этими словами белоратник хлопнул в ладоши и быстро что-то зашептал. Воздух вокруг нас сгустился, а вместе с этим я заметил, как нашу троицу накрывает еле видный купол, сотканный из магии. Озар с дочерью и Котом остались за границей и были временно в безопасности. А вот мы…

— Крыса в углу превращается в монстра, — прошептал я, покосившись на внезапного союзника.

— Зато никуда не уйдёт, — с лёгкой усмешкой ответил Гордей, обнажив меч. — Защита слабая, но и Навья несильна. Твоё зелье потрепало её.

— Да, надо будет ещё прикупить.

Пока мы болтали, Навья всё же решилась бежать. Но стоило ей только столкнуться с барьером, как от её лба брызнули искры, а сама нечисть истошно закричала. Поняв, что деваться некуда, обернулась к нам, злобно оскалилась и ринулась в бой.

Острые когти столкнулись с моим мечом, но сдержали натиск металла. Навья ловко поднырнула под руку и выскочила позади. Противница оказалась слишком прыткой. Но не для меня. Моё лезвие ещё не успело завершить дугу, как из свободной руки вырвался сгусток пламени, угодивший нечистью в спину. Она вновь заверещала и метнулась в сторону Гордея.

Парнишка успел парировать первый удар, но второй пришёлся снизу вверх, располосовав ему лицо от подбородка до лба. Белоратник закричал от боли, выронив оружие и отступив, прикрывая жуткие раны. И наша противница пожелала этим воспользоваться, замахнувшись для решающего удара.

Но в этот момент из её груди вырвался клинок, покрытый рунами.

— Хватит, — тихо произнёс я, провернув рукоять.

Послышался хруст ломаемых рёбер. На пожухлую траву брызнула тёмная кровь. Навья упала рядом со стонущим Гордеем, на ладонях которых я заметил слабый свет — исцеляющая магия. Но она вряд ли поможет, с этой заразой по-другому надо бороться.

Но сейчас не до этого.

Я посмотрел на дрожащее тело девушки, что уже приняла своё истинное обличье. Золотистые искорки почившей нечисти медленно оседали с её бледной кожи.

Рухнул пред нею на колени. Осторожно приподнял обеими руками голову. Рута захрипела, кашляя кровью. Уставилась на меня стекленеющими, широко распахнутыми глазами. Открыла рот, силясь вымолвить что-то.

— Тише, — я наклонился ниже.

Мне полагалось убить её за содеянное без всякого суда, но проклятая жалость на сердце лежала тяжким грузом. Молодая, нежная, красивая, озорная. Искавшая в жизни не просто мужской ласки и случайного внимания, но чего-то заведомо большего и искреннего.

— Что же приключилось с тобою такого, что связалась ты с нечистой силой, несчастная? — пробормотал я.

Рута скривилась от боли. Снова затрепетали её посиневшие губы. И я склонился так низко, как только мог.

— Отец… мать бил… и меня… а однажды зарезал… её… случайно, — она снова закашлялась. Вздохнула, судорожно цепляясь за мой рукав негнущимися пальцами. — Испугался… решил следы… замести… сварил… меня заставил… помогать ему заставил…

Я видел её глаза так близко. Они были полны слёз и безумия. А ещё боли человека, который в страхе за собственную жизнь варил убитую мать. Немудрено, что Рута после такого переживания в уме повредилась.

— Кости тут… в овраге… зарыли, — продолжала девушка. — Я… боялась отца… смерти искала… Пришла сюда… цветы… маме… а тут… встретила…

Покрытый испариной и грязью лоб девушки наморщился. Она старалась найти имя той силе, что вселилась в неё, но не могла.

— Навью, — подсказал я.

Рута отрывисто кивнула.

— Она… помощь обещала… отца подставить… отомстить… город к рукам прибрать… поддержкой стражи… заручиться.

— И заставила тебя похищать людей, убивать их, а их заколдованным мясом кормить горожан, чтобы зачаровать всех? — предположил я. А когда девушка снова кивнула, спросил: — Но ведь на старого скорняка ночью отец твой напал?

— Это морок нечистый, — она запрокинула голову в конвульсии. — То я… была… Отец и знать… не знал… Не… знал…

Я ждал, что она скажет ещё что-то. Хотел услышать её истаявший голос. Но наступила тишина. Взор девушки остановился. Не на мне. На синеве над нашими головами, где по бескрайнему, чистому простору лениво проплывали стада кучерявых облаков.

* * *

Я устал неимоверно. И всё же занимался тем, что помогал ратнику залечить раны. Чтобы занять себя. Отвлечься от всего того ужаса, что творился в этом городишке под носом у стражи столь долгое время. Да и чтобы хоть как-то почувствовать себя полезным.

— Шрамы всё равно останутся, — подумалось мне вслух.

— Пёс с ними, — сквозь зубы процедил Гордей, пока я прижигал его раны магией.

Парнишка держался стойко. Надо отдать ему должное. Он и крови много потерял. Да и процедура эта была далеко не самая приятная. И всё же терпел. Потому как понимал, что в борьбе против заразы Навьи магия — это лучший, проверенный метод.

— Как ты всё понял? — вдруг спросил Гордей.

— Что именно?

— Что это не злыдень. Да и вовсе не сам трактирщик, — с мрачным видом пояснил белоратник.

Я потёр лоб. Делиться своими мыслями с юнцом из Белой Рати мне не хотелось нисколько. Особенно после всего произошедшего. И всё же я заговорил, чтобы не думать о Руте и всех тех, кого её руками сгубила кровожадная нечисть.

— Злыдни редко в людей вселяются, — начал я. — А те злыдни, которых мы в землянке встретили, были вообще на диво сильны, раз двоих стражников легко убили. Они питались болью и страданиями тех, кто нашёл свой конец в том подвале. Оттого и стали сильнее. Но сами злыдни себе такой промысел организовать никогда не додумаются. Они жестоки, но неимоверно тупы.

— А Навья? — в вопросе Гордея звучал интерес.

— А Навьи именно такие гнёзда с запасами себе и устраивают, — заметил я, а сам подумал о том, что землянку надо бы спалить ко всем чертям, пока там больше никто не завёлся. — Только Навьи в мужчин не вселяются никогда. В женщин исключительно. То ли традиция у них. То ли энергетика не позволяет. То ли просто мужиков ненавидят люто. Сложно сказать. Но полагаю, что на рагу пускали как раз мужчин. Одиноких путников. А это могло означать только…

— Что трактирщик невиновен, — завершил за меня мысль ратник. — Вернее, виновен в убийстве жены, за что, несомненно, теперь поплатится, не сомневайся. Но не в других смертях. Только ты всё равно ужасно рисковал. Мог и ошибиться с девушкой.

Я горько усмехнулся. И нехотя кивнул.

— Мог. Но ведь не ошибся.

Гордей промолчал. Он задумчиво наблюдал за моими действиями, погружённый в собственные размышления. Вероятно, думал о том, как ему теперь расчищать всю эту выгребную яму, в которую обратился Дальний Посад. Меня это волновало мало. Ратник хоть и молодой, а всё же смышлёный оказался. Да и в любой момент пошлёт за подмогой. Благо, до Святограда рукой подать.

Пока я завершал лечение, а белоратник покорно сидел с мрачным видом, Нежана перестала плакать и совсем затихла подле отца. Тот лишь время от времени постанывал. Они так и притаились в лопухах неподалёку от землянки, ожидая, когда мы поможем им. Или когда совсем позабудем, чтобы после выбраться самим.

— Нежанка, обождите ещё чуть, — обратился я к девушке. — Сейчас к вам подойду.

Дочка скорняка громко всхлипнула, но ничего не сказала.

Зато отреагировал варгин. Громадная, чёрная туша уже без всякого страха пред белоратником сидела подле мёртвой Руты и зализывала раны шершавым языком. По всему его виду делалось понятно, что он готов снова ринуться в бой, ежели кто-нибудь ещё объявится на наши головы. Заслышав меня, Кот фыркнул. Дескать, сокрушался, что я о нём вовсе не забочусь.

Я усмехнулся, встретившись с ним взглядами. После поговорим.

Наши переглядывания не остались незамеченными.

— Никак в толк не возьму, как нежить может служить Ловчему, — заметил Гордей.

Ратник полез в небольшую кожаную суму у пояса. Зазвенел склянками.

— Полагаю, потому что он не служит мне, — я пожал плечами.

— Интересная у вас дружба выходит, — на лице парня появилось подобие дружелюбной улыбки.

«Семья уж скорее,» — хотелось сказать мне, но я вовремя прикусил язык. Незачем пред посторонними душу раскрывать.

Кот навострил уши, прислушиваясь к нашему разговору, но головы не повернул.

— Вот, держи, — Гордей извлёк из сумы матовый пузырёк, запечатанный воском. — Не бойся. Это зелье лечит животных любого толка. Не отравлю. Бери же. В уплату долга.

— Благодарю, — я взял предмет.

Судя по качеству стекла он стоил дорого. Само зелье внутри, вероятно, не дешевле.

Лечение белоратника мы завершили, и теперь он осторожно ощупывал схватившиеся порезы.

— Уезжайте из Посада, как можно скорее, — вдруг сказал Гордей. — Городская стража наверняка уже за нашими послала. После такого с тобой много кто потолковать захочет. И животину твою уж точно не оставят.

Я поджал губы. Кивнул, соглашаясь.

— Уйдём сразу. Спасибо.

Белоратник тем временем встал. Размял затёкшее, побитое тело. Поморщился от боли. А после медленно подошёл к трупу Руты. Паренёк наклонился и опустил веки девушки. Закрыл ей глаза, чтобы жирные мухи на них не садились. Вид у него был крайне удручённый. Зелёный ещё. Молодой. Скоро и не такого насмотрится. И не таких встретит. И ещё много раз убедится в том, что не всегда нежить страшнее людей.

— Гордей, — окликнул я. В голове возник вопрос, который отчего-то не давал покоя. — А помнишь, как ты вчера ко мне в «Весилине» подошёл? Я ещё во двор выходил пред этим?

— Ну, да, — белоратник нахмурился.

Вероятно, думал, обвиню его в напрасной неприветливости. Но я вымолвил иное:

— Я тогда человека преследовал в плаще с капюшоном. Мне почудилось, он за мной следил. Я магию почуял тогда. Могу поспорить, от него исходила. Не знаешь случаем, кто это мог быть?

Гордей покачал головой после краткого размышления.

— Не уверен, — он поджал губы. — В Посаде, кроме меня, из сильных магов, только одна девица есть. Но не припомню её вчера в трактире, — брови паренька хмуро сошлись к переносице. — Не повезло тебе, если она за тебя взялась. Ежели это так, она сама тебя найдёт в скором времени. Ежели нет, считай за счастье и позабудь, как страшный сон.

Его излишняя таинственность показалась мне по-ребячески наивной. Но расспрашивать я более не стал. И вправду, если магичка мной заинтересовалась, то сама объявится. Нечего приключений на голову искать заранее. А если это простое совпадение, то тем более и знать мне о ней незачем.

Мы с ратником подняли старого Озара, закинув его руки себе на плечи, и побрели в сторону города. Мужчина был тяжёл и пребывал в состоянии близком к обмороку после всего пережитого, потому шли мы медленно. Кот, который снова перекинулся и стал размером с домашнюю кошку, прихрамывал впереди. Нежана замыкала нашу неспешную процессию.

Уже на подходе к первым домам к нам навстречу бежали стражники.

Как водится, бравые служители порядка объявились к шапочному разбору. Гордей вверил двоим из них скорняка и его дочь и велел доставить Озара к лекарю немедля. Нежанка ушла с ними, на прощание глянув на меня со смесью благодарности и страха, но ни слова проронить не посмела.

Ещё двоим стражникам молодой ратник велел отыскать землянку в овраге и дежурить подле. Чтобы никто туда не входил и не выходил. А сам Гордей собрался идти к «Веселине», дабы отправить трактирщика в камеру до приезда старших чинов Белой Рати.

Но перед этим парень отвёл меня в сторону и так, чтобы никто нас услышать не смог, промолвил:

— Выходите через западные ворота на лесную дорогу. Наши там не поедут.

— Бывай, Гордей, — я похлопал паренька по плечу так, что тот пошатнулся.

Мы не благодарили друг друга за помощь, не прощались и не думали становиться друзьями, прошедшими испытание боем. Но в том и не было нужды. В следующую нашу встречу мы запросто могли оказаться врагами. Это уж как боги решат.

Я поднял на руки Кота и двинулся в сторону западных ворот, дабы поскорее покинуть Дальний Посад.

* * *

Лесная дорога после дождя была скользкой и грязной. Она блестела лужами в глубоких колеях от колёс и следах конских копыт. Тишина здесь стояла такая, что было слышно, как в отдалении весело посвистывает сокол, общаясь со своими птенцами в гнезде. Не говоря о прочих птицах и лесных обитателях.

Когда мы удалились на почтительное расстояние, я сделал короткий привал, чтобы проверить собственные раны и дать Коту то зелье, которым снабдил нас ратник. Варгин принял его неохотно. Боялся. Но всё же ему явно сделалось легче. И когда мы двинулись в путь снова, он уснул прямо у меня на руках, сделавшись и вовсе неотличимым от домашнего котяры.

Я думал, что мы пересечём этот лес, так никого и не встретив. Но спустя час позади нас раздался скрип старых рессор, и нас нагнала повозка, запряжённая крепкой гнедой лошадью. Кот дёрнул ушами и проснулся. Личность возницы удивила моего друга пуще, чем меня самого.

Это был тот самый толстый банник, наряженный в стёганый камзол с дорогой вышивкой. Теперь он более напоминал купца средней руки, а не хозяина публичного дома под крышей бани.

— Друг мой Ловчий! — с широкой улыбкой воскликнул он, натягивая поводья.

Лошадка послушно остановилась. И я смог рассмотреть содержимое повозки: несколько тюков, прикрытых вощёным полотнищем вроде парусины, чтобы отталкивала воду на случай дождя.

— И тебе доброго дня, — я отвесил шуточный поклон. — Подвезёшь?

— Само собой, любезный, — банник подмигнул.

А потом вдруг преобразился, сделавшись той самой красавицей с пышными формами, которая пыталась совратить меня накануне.

В ответ я засмеялся.

— Нет уж, будь собой, окажи милость, — попросил я, забираясь к нему на сиденье.

Кота я устроил в повозке позади меня, и он тотчас юркнул под полотнище, разведывать там обстановку.

Банник тоже разразился смехом, а затем снова сделался собой. Прикрикнул на лошадку, и та покорно двинулась дальше по неровной лесной дороге.

Я же приподнял полотнище и заглянул туда, чтобы понять, что там такого интересного нашёл варгин. Как я и предполагал, телега была полна мелких духов и банной нечисти всех форм и видов. Все смотрели на меня огромными, печальными, жёлтыми глазками, как осиротевшие дети. Кот развалился средь них, позволяя самым маленьким, похожим на мышат, прижаться к его тёплому боку.

— Убегаете из Посада? — предположил я, задёргивая ткань обратно.

— Верно, — банник кивнул. — После такой шумихи там оставаться опасно. Белая Рать ко мне первым делом явится. Так что поищем новое местечко, где потише будет. Ничего. Нам не привыкать.

Толстяк искоса глянул на меня. Улыбнулся с толикой печали, как один скиталец другому. А потом вдруг произнёс:

— Так что куда бы ты ни направлялся, Ловчий, нам с тобой всё равно по пути.

От женщин кругом голова. Глава 1

Пламя вырвалось из руки, опалив серый мох и сжигая сухую листву на спине монстра. Варгин прыгал неподалёку в своём настоящем обличие, стараясь отвлечь внимание. Но это было не так-то просто, обезумевший Леший, словно мысли наши читал и каждый раз практически достигал своей цели.

Огромное существо, ростом около двух здравых мужичков, размахивало лапищами, силясь достать тех, кто посмел потревожить его покой. Деревянное тело, покрытое лишайником, мхом, листьями и что самое жуткое, человеческой плотью. Откуда она взялась, догадаться было несложно, ведь именно поэтому местные и послали меня на поиски нечисти. Четыре пары салатовых глаз. На левом плече «красовался» череп, с которого ещё не до конца сорвали кожу. Тёмно-алая кровь сочилась из лап Лешего, словно была родимой. Но этого попросту не могло быть, ведь он порождение леса, и не имел ничего человеческого. Что с ним произошло? И кто это сделала? Ответов получить я не мог. Но и не собирался думать об этом. Когда над головой пронеслась рука, больше похожая на ствол дуба векового, мысли остановились на одной цели — изничтожить тварь.

Из-под ног вырвались острые корни, и лишь в последний момент мне удалось отпрыгнуть. Но следом за этим Леший вновь ударил, и вот тогда я не успел отпрыгнуть. Боль прожгла правый бок, заставив вскрикнуть. Но и мой клинок достал до врага, лишив того сразу двух глаз. Вопль Лешего резанул по ушам. Противник отступил, прикрыв рану, из которой обильно сочился чёрный гной. И это меня сильно удивило, ведь подобного быть не должно. У Леших светлая кровь, словно трава весенняя.

Надобно разобраться. Что это за проклятье?

В этот момент на спину нечисти прыгнул варгин, вонзив острые когти в тонкую кору, заменявшую Лешему кожу. По сторонам полетели серо-зелёные куски вражеской плоти. Леший взревел пуще прежнего, взмахнул руками и сбил настырного котяру. Но тот успел извернуться в полёте, приземлившись на четыре лапы. Однако я приметил, как из его разбитого носа медленно стекает кровь.

Не прощу!

Несмотря на адскую боль в боку, что усиливалась с каждым мгновением, я ринулся в атаку. В удлинённую морду нечестивого ударил огонь. Замешкавшийся Леший прикрыл лицо мощными пальцами и вновь отшатнулся назад. Мне хватило этой заминки, чтобы нанести решающий удар в центр груди.

Клинок легко вошёл в древесную плоть. Я моментально провернул оружие и тут же отскочил, так как противник отмахнулся. Но из-за этого и сам не удержал равновесия и рухнул на спину. По тёмному лесу пронёсся печальный вой умирающего хозяина. Да, он был полноправным властителем ближайших дебрей, пока не стал чем-то иным. И мне следовало разобраться, что же именно произошло.

— Кот? — позвал я напарника, опустившись на одно колено.

Леший ещё дёргался на земле, но его сияющее прежде сердце постепенно угасало. А из всех ран до сих пор сочился гной, цвета смоли.

— Кот?! — чуть громче произнёс я и скривился от жгучей боли в боку. — Арх…

— Здесь я, — отозвался тот, медленно приближаясь ко мне, прихрамывая на правую переднюю лапу. — Что? Расслабился ты, Лех. Простого Лешего с трудом одолел.

— Он не простой, — отозвался я, силясь открыть глаза, но выходило плохо. Голова гудела, а перед взором поплыли разноцветные круги. — Что-то с ним…

— Лех… Лех…

Голос Кота доносился откуда-то издалека. А потом моё тело сковала такая слабость, что я не удержался и упал наземь.

* * *

Шершавый язык лизнул по щеке. Кот знал, что подобное меня жутко бесит, но именно это и привело меня в чувства.

— Сгинь, — вяло отмахнулся я, мотнув головой, и тут же застонал от нового приступа боли.

— Вот оно как, да? — недовольно протянул Кот. — Я жизнь ему спас, а он… эх, Ловчий, Ловчий…

С этими словами варгин чуть отошёл и прилёг рядом.

Я распахнул глаза и увидел, что нахожусь в полутёмной пещере. Лишь слабый лунный свет пробивался через высокий вход, но его едва хватало, чтобы разглядеть собственные руки.

— Где мы? — спросил я.

— Не знаю, — просто отозвался Кот. — Ты рухнул, как местный забулдыга. Я не знал, что делать и оттащил тебя от той нечисти поганой. Думаю, здесь пока что безо…

Но не успел он закончить фразу, как грозно зашипел и подскочил на месте. Его шерсть встала дыбом, уши прижаты, клыки оскалены. Однако варгину не позволили атаковать. Пещеру осветила яркая нить, пронёсшаяся из входа к моему другу. Она, словно паутина, спеленала Кота, повалив того набок.

— Ох, и долго же пришлось тебя искать, Ловчий.

Нежный женский голосок никак не вязался с тем, что сейчас произошло.

Я бросил взгляд в сторону леса, где уже виднелся стройный силуэт.

«Не повезло тебе, если она за тебя взялась. Ежели это так, она сама тебя найдёт в скором времени».

Слова Гордея пронеслись в голове, словно стая ос, терзающих сознание. И это было последнее, о чём я подумал, перед тем, как мощный магический удар обрушился на мою макушку.

* * *

Вход в пещеру с низким сводом обступали частые, цепкие кусты. Лишь по узкой неприметной тропке можно было сюда пробраться. Так варгин меня и притащил в это место. Надеялся, что мы сможем тут отлежаться и залечить раны в тиши, никем не побеспокоенные. К несчастью, мой друг, измотанный битвой с Лешим, ошибся. Потерял бдительность. За что пришлось расплатиться нам обоим.

Магический удар, которым меня щедро наградили, лишил меня сознания на несколько часов. И теперь, приходя в себя с огромным трудом, я ощущал эту пульсирующую, тупую боль, которая разливалась внутри моего черепа. И всё же мне удалось чуть приподнять голову и оглядеться.

Мы оставались в той же пещерке, волглой и землистой. Снаружи серели предрассветные сумерки, а густой туман застил лес непроглядной пеленою. Внутри же, ближе к выходу, потрескивал маленький костерок. Дым от замшелого сухостоя поднимался к своду, разливался жидкой завесой поверху и находил дорогу на улицу, в прохладу утреннего леса.

А возле костерка на корточках сидела женщина. Довольно молодая, если не сказать юная на вид. Её длинные рыжие волосы отливали бронзой в свете пляшущего огня. Для странницы она была одета слишком опрятно, но в то же время довольно практично. Так одеваются чародейки, да не абы какие, а те, к которым обращаются за помощью даже самые влиятельные мужи мира сего. А ещё я признал тёмный плащ на её плечах. Именно его я мельком видел в тот вечер в «Веселине».

Женщина занималась тем, что томила незнакомый мне отвар в маленьком котелке, поставив его на камни у самого огня. Я никак не мог разобрать ингредиентов по запаху, но отлично понимал, что ничего хорошего нам с Котом это варево не сулит.

Сам же я лежал у дальней стены на боку. Руки и ноги мои затекли, потому как были накрепко связаны верёвками. Грубое плетение впивалось в кожу. Болела не только голова, но и все раны, которые я получил во время битвы с треклятым Лешим.

Варгин обнаружился тут же, у меня в ногах. Мой друг лежал без сознания. По тому, что его бок вздымался и опадал, я понял, что он не мёртв, а лишь околдован всё той же незнакомой чародейкой, которая нас пленила. На шее у Кота я заметил некое подобие витого чёрного шнура с массивными зелёными бусинами на нём. Скорее всего, конский волос и малахит. Первое средство против нечистой силы. Вот только почему незнакомка не убила моего друга, а предпочла пленить, я пока не понял.

— Очнулся, — подала голос рыжая, заметив мои трепыхания. — А я уж полагала, до обеда проспишь. Но тем лучше для тебя, — она усмехнулась, стрельнув в мою сторону зелёными, что те малахиты, очами. — Всяко сподручнее допрашивать человека, когда он в сознании.

Я снова шевельнулся.

— Развяжи меня, тогда и потолкуем.

— Ишь какой умный выискался, — она плотно закрыла крышку котелка. — Может, тебя ещё и восвояси отпустить после всего, что ты сотворил?

Девушка встала в полный рост, едва не касаясь макушкой низкого, задымлённого потолка пещеры. Кашлянула. Она глядела на меня вполне уж привычным, преисполненным презрения и яда взором. Даже чуть морщила при этом носик, на котором россыпью красовались редкие веснушки.

— А что я сотворил? — спросил я, пытаясь принять хоть немного удобное положение.

Все мои полезные вещи, включая ножны с мечом, кудесница потрудилась сложить в противоположном от меня углу. Умная бестия. Неужто и вправду та самая чародейка, про которую Гордей толковал.

— А то ты не знаешь, — она подошла ближе. Присела подле меня и, поймав мой подбородок железной хваткой, больно сдавила, впиваясь ногтями в кожу. — Пособник нечистой силы.

Я равнодушно выдержал её пристальный взгляд, как и попытку причинить мне боль. Всё гадал, о чём она говорит. Неужто решила, что я виноват в случившемся в Дальнем Посаде. Так с того дня уже почти месяц минул. Да и с Гордеем мы вроде всё решили. Никто не преследовал меня. Даже после того, как наши с банником дороги разошлись, а я взял этот заказ на Лешего, никто не хотел ни смерти моей, ни обвинениями не сыпал.

Кроме того, я пытался припомнить всех обласканных (или обделённых моей ласкою) женщин. Ни одной похожей на эту рыжую ведьму я не припоминал. Так что вряд ли обиду она затаила на меня личного характера.

Тем временем зелье начало закипать и позвякивать крышечкой, брызжа на камни шипящими тёмными каплями. Запахло торфяным болотом.

— У тебя супчик убегает, хозяюшка, — процедил я сквозь стиснутые зубы.

Девица оттолкнула меня и возвратилась к своему вареву у костерка, оказавшись ко мне вполоборота.

— Посолить не забудь да сальцем сдобрить, а то я пресное не ем, — я усмехнулся.

Мне удалось перевернуться на бок и с усилием занять полусидящее положение, уперевшись спиной в рыхлую земляную стену. Так-то лучше.

— Будешь зубоскалить, я тебе этот супчик на чресла вылью, пёс поганый, — девица даже бровью не повела.

— Тогда разговор у нас точно не заладится, — ответил я, а сам попытался незаметно нащупать пальцами что-нибудь, кроме комьев грязи и мягких корешков. Хоть бы один острый камушек попался. — Так скажи мне, милая женщина, чего тебе от меня надобно? Потому как я ума не приложу, что ты такого во мне нашла, что даже в дебри за мной потащилась?

Чародейка фыркнула, выражая глубочайшее презрение.

— Не держи меня за дуру, Ловчий.

— Я и не собирался, — усмешка расцвела на лице сама собой. — Просто понять пытаюсь тебя. Ты лучше объяснись. Быть может, и мирно разберёмся. Без этих твоих зелий да прочего насилия над чреслами моими.

Рыжая откинула волосы за спину. Сердито глянула в мою сторону, но всё же заговорила чуть более охотно, чем до этого.

— О чём толковать с человеком, который на нежить охотится, а сам с нежитью якшается, ежели доверия такой человек не вызывает вовсе? — пробормотала она.

Я глянул на варгина. Тот всё ещё пребывал в блаженном небытии.

— Нежить нежити рознь, — я нахмурился. — Равно как и бабы все разные. Одни встречают Ловчего и хлебом-солью потчуют за избавление от напастей, а другие связывают по рукам и ногам и угрожают, точно не женщины вовсе, а поганые кикиморы болотные.

— Никто не встречает Ловчих хлебом и солью, — чародейка проигнорировала мои оскорбления. — А как узнают, во что они ввязались, так и вовсе на порог пускать перестанут.

От женщин кругом голова. Глава 2

Она полностью сняла крышку со своего варева. Над котелком тотчас взвился зеленоватый пар, который не сулил мне ничего хорошего.

— И во что же Ловчие ввязались? — осторожно уточнил я.

Она подняла на меня взор. Изумрудные очи глядели изучающе. Будто девица пыталась понять, лукавлю ли я или правда не понимаю, к чему она клонит.

Мне же удалось украдкой поёрзать на месте и обнаружить в левом кармане небольшой твёрдый предмет. То был гребешок Вереи, который я до сих пор носил с собою. Всё никак не мог ни продать, ни подарить, ни иным образом расстаться. Видимо, на моё счастье. Мне удалось бы до него дотянуться, если бы постарался. Возможно, серебряные зубья выдержат и смогут перетереть проклятую верёвку, которая порядком мне надоела. Только бы не сломались. В их остроте я не сомневался нисколько.

— Тёмной магии всё больше, — наконец, отозвалась незнакомка. — Да такой лютой, что нечисть всё злее с каждым днём делается. Ни огня не страшится, ни магии. Лезет на рожон даже в селения.

— Я знаю о том, — поморщился я. — Ты, быть может, не приметила, но я с Лешим схлестнулся. Заказ выполнял. А он лютый оказался. Никогда таких прежде не встречал. Если бы он не ранил, вряд ли ты меня бы столь легко победила.

Она усмехнулась.

— Почём мне знать, что не ты сам этого Лешего и заколдовал? — она вскинула брови и подошла ближе.

Я сделал вид, что пытаюсь отодвинуться от неё, а сам поудобнее вывернул руку и запустил палец в карман. Подцепил заветный гребешок, да так и замер. Глаз с чародейки не сводил.

— Белая рать больше на охоте зарабатывает, чем Ловчие. Невыгодно нам такое, даже если просто представить себе, что это мои собратья по ремеслу плодят и заколдовывают нежить, — ответил я. — Да и тварей что ли мало по лесам и болотам рыщет? Как Пятилетняя война прошла, их кругом расплодилось пуще прежнего.

— После всех войн твари вылезают и бурно плодятся, — сухо парировала чародейка.

— Так ты полагаешь, что того Лешего я сам на себя натравил, чтобы подозрения отвести? — я изобразил возмущение на лице. — Глупее ничего не придумала, пока следила за мной в «Веселине»?

Рыжая усмехнулась. И медленно извлекла из-за пазухи амулет на тонкой серебряной цепочке. В сумраке пещеры я не сразу понял, что за переплетение рун выбито на нём.

— А сейчас мы это и выясним, — она протянула руку с амулетом к моему лицу.

Грубый металлический кругляш раскачивался перед глазами, мешая разобрать знаки на нём. И всё же мне удалось понять, что это за вещица. Я видел такие всего раз или два у белоратников. Стало быть, и вправду работает моя новая знакомая на Белую Рать. Плохо дело.

— Ежели собралась проверять меня на связь с тёмной магией, котика моего не зацепи, — мой голос звучал спокойно. — Он добрый и ни в чём не виноват.

Девица наигранно изобразила сочувствие на лице. Причмокнула губами.

— Котика жалеет, надо же, — она усмехнулась. И толкнула варгина носком сапога. Я бы мог разозлиться, но толкнула она его совсем слабо. То ли силы не рассчитала, то ли и вправду он её не интересовал. — Шкуру спущу с твоего котика, если ты будешь себя вести плохо.

— Ты скажи мне, а что делать-то нужно? — я подался к ней. — А то как в той сказке будет. Про каргу старую, что в избушку доброго молодца заманила и сожрать хотела. Придёт пора на лопату садиться и в печь полезать, а я и не умею этого делать.

В ответ она пнула уже меня. На сей раз весьма ощутимо. Только ничего не сказала. Прошлась к своему вареву, да и опустила в него медальон, держа его за цепочку.

Отвар зашипел, забулькал, разнося вокруг такой острый запах аниса и перепревшего торфа, что даже у кота во сне задёргались усы. Меня же и вовсе замутило. Шутить снова про суп расхотелось напрочь. Оставалось надеяться, что чаровница не заставит это пить.

— Ритуал какой-то готовишь для меня? — я старался не дышать носом.

— Для нас обоих, — ответила рыжая ведьма, и мне даже показалось, что запаха она вовсе не замечает. — Заберусь в твою дурную голову и покопаюсь в гнусных воспоминаниях, Ловчий. Схитрить не выйдет. Сама всё посмотрю.

Чародейка склонилась над котелком и принялась бормотать заклятие. Едва слышно. Я даже слова разобрал не все. Да ещё эта дрянь так бодро булькала, что мне почудилось, будто отвар ей каким-то образом отвечает. Нелепица, да и только.

— До меня дошёл слух, что Белой Рати служит некая особая чародейка, сильная и умелая, но на пути ей лучше не попадаться, — осторожно начал я. — Так, значит, это о тебе говорят?

— Всё может быть, — она пожала плечами. — Только я не прям уж Рати служу. Скорее, оказываю посильные услуги за щедрую плату. И то обыкновенно работаю только в Святограде. Города не покидаю.

— Что так? — я вскинул бровь. — Ты не похожа на человека, который боится пачкать руки или утомить ноги в дальней дороге.

Думал, опять съязвит, но девица ответила, продолжая задумчиво следить за бурлением в котелке.

— Я сама редко на чудищ выхожу. Да и к чему мне, если белоратники всю тяжёлую работу на себя берут? Мне и в стольном граде неплохо. Если бы не послали выяснить причину, отчего нежить сделалась столь неистова, так бы в Святограде и трудилась.

— Стало быть, Белая Рать подозревает Ловчих, раз ты ещё в Посаде на меня глаз положила? — заметил я невольно.

— Подозревает, — она согласно кивнула.

А потом вдруг с прищуром глянула в мою сторону, и я даже на миг испугался, что она заметила моё копошение в кармане. Связанные руки всё никак не позволяли вытянуть заветный гребешок. Я уже все запястья себе искрутил исподтишка. Безрезультатно.

— Но я в том сомневаюсь. Однако, проверить должна. Не взыщи, Ловчий. Ежели ты безвинный, скрывать тебе нечего.

— А если найдёшь за мной какой грешок? — я лукаво улыбнулся.

— Будет зависеть от грешка, — сухо вымолвила она.

Меня такой ответ не устраивал. Я, конечно, чудовищ не разводил и на добрых людей не натравливал, но мне было, что скрывать от посторонних. Тем более от тех из них, кто верой и правдой служил Белой Рати. Впрочем, несмотря на все предостережения Гордея, магичка не показалась мне такой уж лютой. Скорее, хитрой, умелой и исполнительной. Оставалось выяснить, как далеко она собиралась пойти в своей исполнительности.

— Ну, раз так, бояться мне нечего. Ни в чём непотребном я никогда замешан не был, кроме работы своей окаянной, — соврал я с самым невинным видом. — Поэтому вари свою отраву, любезная… как там тебя звать?

— Нежелана, Незвана и Нелюба, — проворчала чаровница.

Я усмехнулся. Не хочет говорить, негодница. Боится, что ли, что порчу наведу? Вряд ли. Упрямая просто.

— А меня Лех, — спокойно назвался я. — А кота моего просто Кот зовут, если тебе интересно. И растил я его с малого возраста не кровожадной нечистью, а себе верным и мудрым другом. Но кого же мне в Сятограде искать, если надобность настанет? Нежелану? Незвану? Или Нелюбу?

— Ладу с Гончарной улицы спросишь. Любой стражник покажет, где я живу. А потом у виска покрутит, что ты добровольно искать меня вздумал, — не глядя промолвила рыжая ведьма.

— Лада, — мечтательно протянул я, а сам вновь заёрзал на месте. Мне почти удалось вытащить гребешок. — Богиня весны и красоты. С Гончарной улицы. Я запомню.

— Надеюсь, что нет, — она с усмешкой извлекла из зелья раскалившийся кругляшок амулета и показала мне.

Тёмная, густая жижа капала с него на землю. Артефакт раскачивался на серебристой цепочке. Вот только металл, который скрывался под стекающим варевом, оказался не тёмным, а полупрозрачным и желтоватым, как мутное стекло.

— Чур на меня не примерять, пока не остынет, — насмешливо оскалился я.

Но вместо ответа Лада зашептала слова нового заговора. И тогда я понял, что именно она собирается сделать, чтобы пробраться в мои воспоминания. Действовать нужно было быстро. К счастью, мне было, чем ей ответить.

Белая Рать свято хранила все секреты обучения мастерству молодой поросли. Не менее тщательно оберегали свои тайны и колдуны. Но Ловчие, гонимые всеми и презираемые, пожалуй, по скрытности превзошли всех прочих кудесников. Мои предшественники придумали многое. Продумали, как действовать в самых разных случаях, даже в таких, когда угроза исходила от живого человека, а не гнусной нечисти. Довели до совершенства особые чары, способные поймать в ловушку разум, над тобою берущий власть. И вот уже охотник оказывается добычей, нужно лишь соблюсти одно малюсенькое условие: смочить собственной кровью чужую вещь и впустить жизнь этого человека в свою. Обманка. Посторонняя личина. Искусный морок. Но совладать с ним невозможно. Спасибо, мудрая Лобаста. Теперь я знаю, для чего стянул твой гребешок.

Лада подошла вплотную. Опустилась предо мною на колени. Чародейка продолжала бормотать слова заговора. Магия была такой сильной, что её нижняя губа треснула аккурат посередине, и крошечная алая капелька сбежала вниз. Но вытирать ей было некогда. Нужно было завершить начатое.

Рыжая ведьма вновь сжала мой подбородок пальцами, впиваясь ногтями в кожу, чтобы я не смог отвернуться. А другой рукой поднесла к моему лицу медальон, с которого уже полностью сполз отвар. Лунное стекло глядело на меня белым оком. Оно мерно покачивалось из стороны в сторону, сковывая разум.

— Смотри на амулет, Ловчий, — велела Лада. — Будь послушен. Иначе шкуру с твоего котяры спущу и усы по одному вырву.

Я сделал вид, что подчиняюсь, а сам в кармане надавил пальцем на заветный гребешок. Серебряные зубья впились в плоть. Я надавил сильнее, надеясь, что кровь уже пошла. Что её хватит. И потом шевельнул устами, произнося короткое заклятие на выдохе.

Медальон качнулся меж нами. И замер, а вместе с ним будто и время застыло вокруг. Не клубился дым от костра. Не плясали замершие языки пламени. Не дул по полу сырой сквозняк. Мигом сгинули все звуки и запахи, будто их и не существовало в мире. Всё увязло. И мы с Ладой, как две угодившие в смолу мухи, тоже увязли. Лишь глядели друг на друга, не моргая, сквозь мутное молочное стёклышко могучего артефакта.

Три удара сердца.

А потом связавшие нас чары сработали. Острая боль обрушилась на мой разум. И в тот миг я подумал лишь об одном: только бы чародейка не догадалась об обмане и пошла на предложенную приманку чужих прожитых дней. Только бы магия сработала, как нужно. В противном случае, полетит моя голова из-под топора палача раньше, чем осень позолотит первые листья. Впрочем, поэтично придумать себе кончину я так и не успел.

Воспоминания хлынули стремительной, бурлящей рекою, что смела на своём пути все защитные заслоны. Не только растерявшейся Лады, но и мои собственные. А я было по наивности своей полагал, что ничего не могло оказаться хуже моих собственных переживаний из детских лет. Как же я ошибся.

Видения из прошлого, что потянули за собою мои чары, пестрели уймой сильнейших эмоций. Боль пропитывала их, взращённая на страхе и ненависти. Тёмная, сумрачная буря отчаяния и горя соткала ловушку для разума такой невиданной силы, что не только магичка угодила в неё, но и я сам не смог совладать с происходящим. Возможно, я бы и управился, но оторваться от созерцания представших предо мною картин оказалось выше моих сил. Мне хотелось знать, что именно случилось с той девушкой такого, что сломало её юную жизнь, навеки обратив в уродливую лобасту. Чужие воспоминания выросли неотвратимой волною и застили мой внутренний взор. И тогда я вновь увидел… Медовый Яр.

От женщин кругом голова. Глава 3

Деревенька казалась намного меньше. Более напоминала хутор, обнесённый высоким тыном. И всё же оставалась узнаваемой. Этот обрыв над рекою. Эти ряды ульев в цветущем поле. Спутать было попросту невозможно. Я точно знал, где нахожусь. Вернее, не я. А хозяйка серебряного гребешка. Прелестная, юная Верея. Кто-то бы сказал, что она некрасива. Слишком худа и тонка станом, много детей не родит. Ступни и ладони слишком малы для долгой работы по хозяйству. А русая коса слишком толста и густа, что требует кропотливого ухода. Но увидев её, мне стало легко так, словно бы я родного человека встретил. Самого красивого и родного. И вправду всё ещё человека, ещё далёкого от долгих лет в теле мерзкой нежити в те дни.

Верея неспешно брела сквозь поле прочь от отцовских ульев. Облачённая в расшитый голубой сарафан поверх тонкой белой рубахи с алой лентой поперёк лба, она улыбалась ясному летнему солнцу, на ходу касаясь руками венчиков особенно высоких цветов. А вокруг деловито жужжали пчёлы. Девушка не боялась их нисколько. Она выросла на пасеке. Собственно, благодаря их семейному делу и возникла эта деревня на берегу реки.

В семье бортника народилось четверо детей: три старшие дочери и младший сын, которому по наследству и должны были перейти все ульи, а также небольшая медоварня на окраине. Две старшие дочери повыходили замуж одна за другой в прошлом году. Настал черёд и Вереи уйти из семьи, обогатив супруга щедрым приданым. Только девушка старалась не помышлять об этом. И на то у неё имелись весьма веские причины.

Лёгкие ноги несли её дальше через благоухающее поле. Но не к деревне, а вокруг неё. Туда, где высокий берег резко обрывался вниз, к быстрой речной воде. Там среди ласточкиных гнёзд можно было отыскать узенькую тропку, а по ней спуститься по откосу, держась руками за торчащие из глинистого берега корни.

Верея ступала осторожно. Съехать вниз на мягком месте и замарать сарафан ей нисколько не хотелось. Потому, когда кумачовые башмачки ступили на узкий песчаный бережок, девушка вздохнула с облегчением.

И тут же сдавленно вскрикнула, потому как крепкие мужские руки обняли её сзади и подняли над землёю.

Девушка тихо засмеялась и засучила в воздухе ногами, пытаясь вырваться на свободу. Но подкарауливший её добрый молодец держал крепко.

— Зорька моя ясная, — прошептал он на ухо девушки, заставляя её смеяться ещё пуще.

И без того прелестная Верея разрумянилась, развеселилась так, что глаз не отвести. Её лазоревые очи сияли счастьем, таким простым и хрупким.

— Ой, Лесь, голова твоя худая, отпусти, покуда не услышали, — сквозь смех взмолилась она.

— Кто же нас тут услышит? — юноша пожал плечами.

— Лесьяр, отпусти, кому сказала, — Верея попыталась придать голосу строгости, но выходило плохо.

И всё же широкоплечий молодой селянин поставил её на ноги. А затем развернул к себе лицом и звонко поцеловал в пунцовую щёку. Он был одет просто, если не сказать совсем уж бедно, но сложения был такого богатырского, что нечего удивляться тому, как легко снискал он взаимности у прекрасной Вереи.

— Голова твоя худая, — повторилась девушка, а сама привстала на цыпочки, чтобы обнять молодца за шею.

— Я уж думал, не придёшь, — признался могучий Лесьяр. — Хотел возвращаться, пока мастер меня не выгнал. Он уже бранить меня начал. Говорит, я вместо работы в кузне в лесу пропадаю, как русалками засватанный, — его лицо помрачнело. — Кстати о сватовстве. У нас в Лозовицах сегодня сваты собирались у дома мельника. Я не стал допытываться, к кому идут. К тебе спешил. Не потому ли ты задержалась, что сватов от богатого жениха встречала?

Верея отстранилась. На устах её цвела прелестная улыбка. Она глядела на парня с такой любовью, что за душу брало.

— Я на пасеке батюшке помогала. Там корова улей перевернула. А после за коровой этой глупой до самого бора идти пришлось. Её пчёлы в нос покусали, вот и убежала с перепугу, — рассказала она. — Не по своей воле задержалась. А что же до сватов, не бери в голову. Или наш уговор забыл?

— Я-то помню, — лик Лесьяра посуровел ещё больше. — Только мне в подмастерьях ещё год ходить. Я за тебя посвататься смогу не раньше, чем следующей осенью. И то предложу немного. Боги дадут, избёнку справить успею хоть какую. Да мастер мне на днях обещал половину доли в кузнице уступить.

Верея ласково погладила его покрытую светлой щетиной щёку.

— А я эту избёнку украшу лучше княжеских хором своими руками, — заверила девушка.

В ответ парень взял её ладони в свои. Поцеловал сначала одну. Потом другую. Будто она уже была его женою, которая делила с ним ещё не существующую избу и трудилась в ней этими самыми руками.

— Не тужи, милый Лесь. Ни одним сватам моего согласия не получить, кроме твоих на будущий год, — пообещала Верея.

— А ежели отец настаивать будет? — подмастерье кузнеца продолжал хмуриться.

— Сердце твоё не на месте, — она покачала головой. — Отец меня любит. Силой замуж выдавать не станет. Не страшись. Сёстры все мои по любви семьи создали. Меня уж точно неволить не станут.

Кажется, её слова успокоили Лесьяра. И тот снова привлёк девушку к себе. Поцеловал на этот раз в губы. А потом нехотя отпустил.

— Мне идти надобно, зорюшка моя, — парень вздохнул. — Я надолго ушёл. Мастер точно хватится. Завтра вряд ли отпустит. Накажет работой наверняка.

— Значит, через денёк увидимся, — Верея вновь коснулась его щеки. — А на следующей неделе у нашего старосты будут посиделки. И ты приходи. Я с тобою буду рядышком, а удастся, так вовсе сбежим и вдвоём погуляем.

Лесьяр качнул вихрастой головой в знак согласия.

— Я приду.

А потом они расстались. Парень быстрым шагом двинулся вдоль песчаной отмели и вскоре скрылся за откосом оврага, а девушка подобрала полы сарафана и медленно поднялась по крутой тропке вверх. Теперь уже она сама спешила домой, пока никто не хватился. Только замерла на месте, стоило ей пройти через ворота деревни.

Оттуда было видно отцовский двор, полный народу. Украшенные яркими лентами кони топтали землю в нетерпении, покуда пёстро разодетый люд голосил, предвкушая скорый праздник. Средь нежданных гостей Верея разглядела богато одетого мельника Креслава из Лозовиц. Хозяин пяти мельниц и огромных ржаных полей жал руку отцу и широко улыбался. От увиденного Верее сделалось столь дурно, что она чуть не лишилась сознания.

Девица попятилась. Никем незамеченной она ускользнула из деревни, вернувшись на бережок, где просидела до самых сумерек. Когда же она решилась возвратиться домой, сваты давно уехали. Отец встретил её с радостью. Он будто вовсе не заметил её длительного отсутствия. Мать же выглядела встревоженной. Но выдала родительский сговор вовсе не она, а младший брат Вереи.

Кучерявый, русый мальчуган лет двенадцати порывисто обнял сестру и с толикой грусти произнёс:

— Не кататься нам этой зимой в санях, Верейка. Не валять мне тебя больше в снегу. Думал, старшие сестрицы меня изведут своим гомоном ещё год назад, а теперь вот один в избе остаюсь. И не уехала ты ещё в чужой дом, а мне уже пусто…

— Ты что несёшь? — девушка нахмурилась, делая вид, что не понимает, о чём он говорит.

Но вместо брата, который продолжал обнимать её, не выдержал отец:

— Радость в дом пришла, — бортник улыбался так широко, что можно было разглядеть дыру промеж его дальними жевательными зубами. — Тебя просить сегодня сваты приезжали. Да не абы чьи, а Креслава из Лозовиц. Будешь богатой женою мельника, дочка. И зимой не в снегу с братом изваляешься, а к нам в гости в соболиной шубке приедешь.

Верея прижала к себе братца, будто отгораживаясь им от отца. Она так и стояла у порога собственного дома, не решаясь пройти в горницу. Мать замерла у печи. Собиралась подавать ужин, но глаз с дочери не сводила. Быть может, знала про её любовь с подмастерьем кузнеца, который жил в тех же Лозовицах.

— Нет, — девушка мотнула головой.

— Что, нет, глупая? — улыбка отца приугасла.

— Не пойду за Креслава, — дочь гордо подняла подбородок.

— Ну, начинается! С чего вдруг нет? — бортник с досадой хлопнул себя по бёдрам руками. — В достатке жить не хочешь?

— Да причём здесь достаток? — в голосе Вереи звучало негодование. — Он женат уж был, да и старше меня прилично.

— Жены его уже порядочное время на свете нету, а Креслав мужик крепкий и нестарый. Ему хозяйка нужна в дом хорошая. Благодари богов, что тебя выбрал, — отец шагнул ближе, навис над нею и сыном.

— Радим, прошу! — подала голос мать, прижавшая от волнения руки к груди. — Не ругайтесь. Говорила тебе, не захочет она за него.

— Глупая, вот и упирается. Да боится, — бортник оставался непреклонен.

— Не боюсь, — Верея с вызовом прищурила лазоревые очи. — Другого люблю. И ему уже обещала женою сделаться на будущий год.

Отец фыркнул. Упёрся руками в бока и перевёл негодующий взор на жену.

— Ты знала, что она мимо меня кому-то обещается?

Мать кивнула. Медленно.

Радим с досадой покачал головой. Но даже голоса не повысил. Только обвёл домочадцев сердитым взглядом, а потом плюхнулся на широкую лавку у окна и процедил:

— Бабы.

Мать неспешно подошла к нему. Села подле. Коснулась плеча мужа.

— Радимушка, не серчай, — проговорила она ласково. — Не надо было спешить с этими сватами. Говорила же, надо с нею сперва потолковать.

— Ты старшим дочерям позволил по сердцу женихов сыскать, так чем же я тебе не угодила? — Верея сжала губы.

— У одной муж в почётном дозоре на ладье служит, а у другой пивоварню держит и все местные городишки своим пойлом снабжает, — бортник вновь повернулся к ней. — А ты себе кого нашла? Неужто, лучше Креслава твой жених? Кто же он таков будет?

Дочь молчала, глядя в потолок. Тогда Радим обратил свой лик к жене. И та нехотя промолвила:

— Лесьяр.

Бортник почесал затылок.

— Какой Лесьяр? Толстый сын корчмаря из Бобровой Запруды? — попытался припомнить он с сомнением в голосе.

Жена покачала головой и пояснила:

— Лесь. Кузнецов подмастерье из Лозовиц.

Мать отшатнулась, когда отец в гневе вскочил на ноги и принялся ходить по горнице.

— Сирота-подкидыш без своего угла? Вот кого ты выбрала? — в голосе Радима звучало негодование. — Я тебя растил. Любил и пестовал. Приданое собрал тебе богатое. А ты решила в благодарность у меня за спиной не пойми с кем шашни строить! Да и пусть бы только сирота без имени! Он же трус и лентяй, каких поискать!

Верея надулась.

— Ему старый кузнец половину кузни на будущий год обещал. Лесь свою избу ставить собирается, — защищала любимого девушка.

Отец всплеснул руками.

— Так что ж до сих пор избу не справил себе? — он замер посреди комнаты. — Места свободного в округе мало? Аль рук у него нету? Или деревья не растут, чтоб брёвен настругать?

Дочь промолчала. Только брата по голове погладила, продолжая прятаться за ним, как за последним оплотом.

— Наделала с ним дел уже? Или пока только вокруг да около ходите? — сердито вопрошал Радим, но дочь упрямо дулась. — Говори, окаянная! А не то высеку, как сопливую девчонку!

— Нет! — воскликнула Верея со слезами в голосе. — Не наделали мы ничего! Хороший он! Любый мне!

— Любый, — процедил бортник.

Отец заметно перевёл дух. Он не глядел ни на кого в доме. Жена хотела что-то сказать, но Радим поднял руку, заставляя её умолкнуть. Думал. А потом вдруг изрёк:

— Лесьяру непутёвому тебя не отдам. За Креслава пойдёшь. А там и поумнеешь, глядишь. Но ежели возражать мне вздумаешь…

Дослушивать отца Верея не стала. Оттолкнула брата, а сама бросилась к двери. Выскочила в сени и стрелой вылетела на улицу, в ночь. Во дворе залаяла собака. Ей ответила другая. Вслед ей с отчаянием закричала мать, умоляя вернуться и не творить глупостей. Отец вышел на крыльцо, чтобы сказать жене, что, мол, остынет, возвратится, как всегда. Но девушка не разбирала ни слов, ни дороги. Она бежала прочь из родной деревни.

От женщин кругом голова. Глава 4

Сумерки к тому времени уже сгустились, сделавшись ранней ночью. Белый диск полной луны внимательно следил с чёрного небосвода за Вереей, которая неслась по полю к лесу. Грудь надрывно горела огнём, в боку кололо, но она всё бежала без оглядки, пока не скрылась за первыми деревьями. Лишь тогда девушка позволила себе спрятаться за разлапистой елью и перевести дух.

Вопреки её ожиданиям, никто не гнался за нею. Вероятно, отец и вправду решил, что дочка попереживает за околицей, поплачет, да и возвратится с покорностью принимать свою судьбу счастливой жены богатого мельника. Но Верея оказалась настроена решительно.

Она отыскала в лесу знакомую узкую дорогу и двинулась по ней в сторону Лозовиц.

Бродить по местным дебрям в ночи мало бы кто отважился. Чаща полнилась шорохами, скрипами и прочими звуками, от которых кровь стыла в жилах. Уханье совы или волчий вой в отдалении мнились самыми безобидными и понятными из них. Местные селяне верили в то, что лес кишел нечистью разного толка. И не вся она была безобидной для припозднившегося путника.

Но беглянка верила, что, если не сходить с разъезженной конскими копытами дороги, бояться нечего. Никто не увлечёт в трясину. Никто не запугает и не съест, обглодав косточки добела.

Тракт стремительно летел под её ногами. И чем теснее сплетались деревья вокруг, тем быстрее бежала девушка вперёд. Она старалась не вслушиваться в то, что мерещилось ей. Даже не глядела по сторонам. Потому как в какой-то миг она услышала отчётливый плач младенца, который попросту не мог быть настоящим. Но всё же слабое женское сердце ёкнуло от жалости. Однако, разум остался холодным. В другой раз девушка приметила желтоглазое нечто, что неслось вдоль дороги за кустами и всё норовило глянуть на неё громадными блюдцами зенок. Верея отвернулась. Забормотала на бегу молитву богам. А когда мельком глянула вновь, неизвестное страховидло сгинуло, будто его и не было вовсе. Лишь вслед ей раздался жуткий визгливый смех, от которого все волоски на коже встали дыбом. То ли женщина хохотала, то ли ночная птица криком зашлась. Но Верея не обернулась, чтобы это выяснить.

Спустя полчаса она миновала развилку дороги. А потом ещё одну. Но все те пути были ей по-прежнему знакомы. Никаких обманок. Возможно, несмотря на мистический страх, который внушал девушке ночной лес, она бы добралась до места без затруднений. Если бы не лошадь.

Верея пробежала мимо ещё одной дорожной развилки, когда неожиданно она услышала топот копыт за своей спиной. Кто-то стремительно нагонял её. Но то был не разгневанный отец, не безжалостный разбойник и даже не злая нечисть, а усатый мельник Креслав. Её «жених» возвращался откуда-то в столь поздний час. На вороном коне висели несколько дорожных сумок.

Завидев на дороге впереди себе женщину, всадник поначалу натянул поводья. Вероятно, забоялся того же, что и все простые селяне: нечистой силы, которая могла принять любое обличие, заманить в ловушку и погубить. Но очень скоро Креслав понял, кто перед ним.

— Или морок мне дурит голову, или это моя Верея спешит ко мне со всех ног, — засмеялся он, догоняя девушку.

Она остановилась, глядя на мужчину с ужасом. Впрочем, особо ужасного в нём ничего и не было. Обычный зажиточный селянин за тридцать. Высокий, широкоплечий, с обветренным лицом и крепкими руками. Конечно, не такой миловидный, как молодой подмастерье кузнеца, но и не слишком уж дурной собой. И всё же Верея обмерла, повстречав его на тракте в тёмном лесу.

— А я после разговора с твоим отцом в Бобровую Запруду на радостях поехал. Подарков вот тебе купил к свадьбе, — он похлопал по одной из сумок. — Хотел завтра отвезти, а ты сама ко мне бежишь. Вот ведь интересно как вышло.

Креслав спрыгнул с коня и сделал к ней шаг.

Верея отшатнулась.

— Я не к тебе бежала, — она глядела на него исподлобья.

— А к кому же тогда? — улыбка мельника стала шире. — Дорога эта в Лозовицы ведёт. Скажи уж, что ко мне на радостях спешила, из дому сбежав. Не стесняйся. Ни к чему это. Ты и так поди моя уже.

— Не твоя, — хмуро ответила девушка. — И не буду твоею. Более мне сказать нечего тебе.

Креслав пригладил правой рукой усы, продолжая улыбаться девушке. Наклонил голову набок, наблюдая за тем, как дивно сердится она. Как вздымается от волнения и долгого бега её грудь под сарафаном.

— Ну, будет артачиться, ты взрослая уже, чтобы капризы эти учинять. Всё решено. Будешь моею. Будешь послушной, любить буду и подарками баловать. А коли капризничать вздумаешь, воспитаю тебя, не поленюсь, — мужчина расправил плечи, подтянул к себе коня за узду. — Ты лучше не пугайся меня, а глянь, какие я подарки тебе купил. Таких побрякушек ни у кого из твоих сестёр не было и не будет. Я найду, чем молодую жену радовать. Будь спокойна.

Верея сделала ещё один шаг назад, пока Креслав рылся в сумках. Он извлёк бархатный мешочек. Вытянул оттуда крупные бусы из янтаря. Протянул ей, но девушка даже не шевельнулась.

— Смотри, цвет какой. Медовый. Как ваш Медовый Яр. Для тебя специально выбирал, Верея, — взгляд Креслава потяжелел. — Как тебя на ярмарке зимою приметил, так только о тебе и могу думать. Не дури. Будь моею по своей воле. Так всем же лучше.

Девушка гордо подняла голову.

— У меня уже есть жених. К нему бежала. Не к тебе. И твоею я не буду вовек. Ищи себе другую невесту, Креслав, — робкий голос Вереи постепенно набирал силу. — Такую, которая и подарки твои примет, и любовь твою воспитательную, и мельницы с полями пожелает своими считать.

Мужчина перестал улыбаться. Он порывисто сунул бусы в карман. Глаза его сузились недобро.

Где-то поблизости протяжно заухала сова, заставив Верею вздрогнуть.

— Жених? Каков жених? — процедил мельник, а сам медленно пошёл к девушке.

— Не твоего ума дело, — она попятилась.

Отчего-то Верея не назвала имени Лесьяра. То ли боялась за него или за себя. То ли вправду полагала, что ни к чему Креславу знать, кто именно его соперник.

Глаза девушки так и забегали в поисках путей к спасению. Но кругом был лишь дремучий лес, да дорога в узкой прогалине, бегущей промеж зарослей. Слабого лунного света едва хватало, чтобы она могла разглядеть приближающегося к ней мужчину.

— Ишь, какая норовистая оказалась, — кривая усмешка тронула усатое лицо. — Но ничего. Разберёмся. Будет всё, как мы с отцом твоим решили. А не как тебе в дурную девичью голову ветром надуло.

— Не подходи ко мне, — Верея тяжело сглотнула. Во рту у неё совсем пересохло. — И не вздумай прикасаться.

— А то что? — Креслав насмешливо фыркнул. То, как глядел на неё, девушке совсем не понравилось. — Ты и так уже моя, считай. Проучить тебя бы. Чтобы о прочих мужиках и думать позабыла.

Он протянул руку в попытке схватить девушку, но та сорвалась с места и побежала. Да не по дороге, где мельник легко бы нагнал её верхом на лошади, а ломанулась через кусты в самую чащу.

Колючая ветка оцарапала щёку. Другая порвала подол сарафана, но девушка будто и не заметила. Страх пред чужим человеком оказался сильнее сакрального страха перед лесной силой. Кажется, Верея и не подумала, что может угодить в волчью яму или нарваться на голодную Лешачиху. Она бежала без оглядки, не разбирая дороги. Наколола пятку на острый корень, проткнув подошву тонких башмачков. Ударилась впотьмах о древесный ствол плечом.

— Стой, дурёха!

Крик Креслава подхлестнул её ещё больше. Голос его был полон гнева и какого-то нездорового азарта сродни охотничьему. Будто гончая в попытке поймать ускользающего зайчишку.

Сердце в груди Вереи и впрямь колотилось пуще заячьего. Дыхание рвало и без того надсаженную от долгого бега грудь. Уставшие ноги запинались и отказывалась слушаться.

Она слишком спешила до этого. Слишком торопилась поскорее попасть в Лозовицы к Лесьяру. День был долгим, а ночь выдалась утомительной. Оттого силы и покинули насмерть напуганную девушку.

Креслав настиг её.

Его крепкая рука ухватила за косу. Рванула, лишая опоры.

Верея закричала от боли. Она изо всех сил пыталась вырваться. Но усатый мельник не дал ей опомниться. Ударил в живот кулаком так, что потемнело в глазах. Толкнул. И повалил её в папоротники, на пружинистый, волглый мох среди жёстких корней.

Никто не мог слышать в лесу отчаянных женских криков, когда она старалась освободиться. Никто не пришёл на помощь, когда Креслав принялся задирать на ней сарафан. Вцепился в колени до синяков, чтобы развести их в стороны.

От ужаса Верея лягнула его что было мочи. И тотчас получила звонкую оплеуху по лицу. Такую, что слёзы ручьями полились из широко распахнувшихся глаз.

Боль накрыла обжигающей волной, пока мельник в упоении терзал её юное тело. Она плакала и умоляла перестать, задыхаясь от страха. Но «жених» точно бы и не слышал. Лишь бормотал, что она и без того будет его совсем скоро. Снова ударил по лицу. Велел прекратить истерику. Но трясущаяся от боли и страха девушка будто бы и не слышала. От всего происходящего она задыхалась.

А где-то в вышине меж кучерявых листьев белёсым пятном виднелось слепое око луны. В какой-то миг Верея обессилила. Её рыдания стихли, сделавшись судорожными всхлипами. И пока Креслав пыхтел на ней, вжимая хрупкую девушку в холодную землю, она глядела вверх, на эту безразличную, белую луну за скрипучими кучерявыми ветвями.

Она не знала, сколько точно прошло времени, когда пропотевший мельник, наконец, насытился и слез с неё. Верея даже не глядела в его сторону. Она только подтянула к себе ноющие ноги, промеж которых всё горело от боли. С трудом села, цепляясь за траву. Отползла на пару шагов, пока он возился со штанами. И снова завыла так отчаянно, что где-то в лесу шарахнулся лось, с треском ломая кусты.

— Успокойся, дура, — тяжело дыша, вымолвил Креслав. — Ничего не случилось. Пойдёшь ко мне сейчас. В порядок тебя приведём. Умоем. А утром к отцу отвезу. Скажем, сама ко мне прибежала, поговорить захотела. А по дороге оступилась и упала.

Он наклонился к ней, развернул к себе рывком, оглядел покрытое ссадинами и синяками лицо. Нахмурился. Отвернулся, чтобы найти в папоротниках башмачок, который соскользнул с её ноги в пылу борьбы.

— Скажем, от волков убегала, — башмачок обнаружился тут же, средь развороченных растений. — А коли на меня что худое скажешь, жениха твоего найду и здесь же на дереве повешу. И тебя рядом с ним.

Верея прекрасно понимала, что Креславу только с ней совладать и удастся. С могучим Лесьяром ему и в жизни не справиться. Но эти угрозы довели её окончательно. Дрожащую рукою пошарила она впотьмах подле себя. Бездумно. Но тут внезапно её пальцы сомкнулись на чём-то. И девушка замерла. Опустила растрёпанную голову. Ленту со лба она тоже потеряла где-то здесь. В растрепавшейся косе застряли травинки и мелкий сор.

Она коротко вздрогнула, когда мельник надел на её ножку туфельку.

— Слушаться меня одного будешь, поняла? — требовательно произнёс он, наклоняясь ниже, чтобы поднять Верею, будто победный трофей.

— Поняла, — зло процедила она сквозь зубы.

А потом девушка рывком размахнулась. И всадила найденный предмет насильнику прямо в правый глаз.

Это была острая, сухая ветка. Она вошла чётко и глубоко.

Креслав завопил не своим голосом. Он шарахнулся назад, схватился за торчащую в глазнице деревяшку в попытке вытянуть. И заорал ещё пуще.

А девушка вскочила на ноги и вновь побежала, превозмогая острую боль.

От женщин кругом голова. Глава 5

А девушка вскочила на ноги и вновь побежала, превозмогая острую боль.

Горячая, скользкая кровь потекла по внутренней стороне бёдер. Тело саднило. Каждая мышца горела, а голова и вовсе помутилась. Где-то за спиной истошно орал мельник. Но Верея спешила, как могла.

Каким-то чудом ноги вынесли её обратно на тракт, не дав заплутать в чаще. То ли боги пожалели. То ли лесные духи решили, что она достаточно настрадалась. Только побежала она не домой в Медовый Яр, а дальше, в сторону Лозовиц. К единственному человеку, который мог защитить.

Изба у кузнеца была добротная, двухэтажная. Стояла она на самом краю деревни. Окна глядели в сторону кузницы, которая, как уж заведено, расположилась на речном берегу, в отдалении от прочих строений. Мало ли пожар случится, иль ещё что. В подклете, на нижнем этаже избы, вместе со скотиной в тёплое время года жил и Лесьяр. Зимовал он, конечно, со всеми остальными домочадцами. Спал, правда, у порога, кутаясь в толстую овечью шубу. Но зато в тепле. А летом в подклете ему даже нравилось. Там было тихо. Не плакали дети. Не кряхтели старики. И никто не беспокоил подмастерье до первых петухов. Потому Лесьяр спросонок и не мог понять, что случилось, когда в дверь посреди ночи постучали.

Сон сняло, как рукой, когда он отпер и увидел за порогом Верею: зарёванную, грязную, с растрепавшейся косой, в изодранном, замаранном сарафане, в синяках и крови.

— Ох, — только и смог сказать Лесьяр, выпучив от удивления глаза.

— Лесь, — слабым голосом произнесла девушка. — Пропала я.

— Что с тобою приключилось? — подмастерье кузнеца вдруг нахмурился, однако, так и продолжал стоять на пороге. Девушку внутрь он не звал. Да и говорил почти шёпотом. И явно боялся, что кто-то их услышит и проснётся в доме наверху. — Я как вернулся, узнал, что сваты всё ж именно к тебе собирались. А сюда ты как попала посреди ночи?

Она кивнула, пошатываясь от слабости и боли. Скривилась. Ухватилась рукою за дверной косяк возле плеча Лесьяра, отчего тот чуть посторонился, как от прокажённой.

— Отец сватам согласие дал, — девушка ощутила на щеках новые горючие слёзы. — А я сказала, не пойду за него. И к тебе побежала. А по дороге… по дороге…

— Тише ты, не шуми так, — Лесьяр подался к ней. Он разглядывал её будто впервые видел. — Всю деревню разбудишь.

— Лесь, — зашептала Верея, схватив его за рукав. — Я по пути сюда на Креслава наткнулась. А он… Он сказал, что я и так теперь его… И силой взял.

Лицо юноши сделалось каменным сразу, как до него дошёл смысл сказанного. Жуткий вид Вереи стал понятным и вполне объяснимым.

— Чего же ко мне пришла? — сухо произнёс он. — Оставалась бы с мужем своим новым да богатым. Ублажала его.

Девушка открыла было рот, но ни звука проронить не могла. Точно ушам своим не верила.

— Лесь, ты что? — наконец, выдавила она. — Ты что говоришь? Я же не хотела. Зачем он мне, этот Креслав? Я тебя люблю. Он снасильничал там, в лесу, а я его острой веткой в глаз ткнула и… Ох, — девушка тряхнула Лесьяра за рукав и с ужасом выдавила: — Он так кричал. Я же, наверное, его этой веткою…

— Убила? — юноша взволнованно облизал губы.

Он выглянул из своего жилища, чтобы убедиться, что их никто не слышал.

— Я не знаю, — честно призналась Верея, а потом с отчаянием промолвила: — Давай убежим? Пожалуйста. Что будет со мною, когда все проведают?

— Почём мне знать, что будет? — Лесьяр снял её руку со своего рукава. — Это ты его убила. Или покалечила. Тебе и отвечать. Я тут причём? С такими, как Креслав, я связываться не желаю.

— Лесь. Как же так? — она часто заморгала. — Я же ведь к тебе шла. Мы же…

— Уходи, Верейка, — он оттолкнул её прочь от своего порога, возвращая изломанную, одинокую душу обратно в чернильную ночь. — Мне чужие беды не нужны. Моя жизнь только налаживаться начала. Уходи.

— Какие же чужие? — губы девушки задрожали. — Лесь. Умоляю. Не говори такие вещи.

— Иди домой, отцу расскажи. Авось, придумает, как тебя выручить, — жёстче добавил Лесьяр.

А потом дверь перед лицом девушки закрылась. Так сгинула её надежда получить помощь и заветную любовь, пред которой преград не бывает лишь в баснях.

Верея, как во сне, протянула испещрённую ссадинами ладонь. Медленно коснулась кончиками пальцев дерева пред собой. Выдохнула судорожно, точно душу испустить хотела. Кажется, смысл отцовских слов дошёл до неё только теперь, потому что она едва слышно вдруг пролепетала осипшим голосом:

— Трус и лентяй.

А потом она развернулась. Прижала руки к животу, где огнём горело нутро. И побрела, пошатываясь, в сторону леса.

Верея брела вроде как в сторону отчего дома… а вроде как и просто брела, не разбирая дороги. Мысли её путались, отражались на опустошённом лике. Она то начинала громко рыдать в голос, то затихала в безмолвии, то жалобно скулила. Что творилось в голове её, понять было сложно. Ясно, что ничего путного.

По дороге она не пошла. Боялась наткнуться на раненого или мёртвого Креслава. Сделала крюк через чащобу, забирая всё дальше от тракта. Лес вокруг густел. В траве стрекотали насекомые. Над головой с шорохом маленькими тенями носились летучие мыши. Протяжно скрипели деревья вокруг. Но ни одна тварь лесная не смела приблизиться к девушке, несмотря на исходящий от неё острый запах крови.

Какая-то сила влекла её вперёд, отгоняя прочь любую иную.

Вот мелькнула в подлеске алая мухоморная шляпка маленького духа ауки, коих полно было в этих лесах. Но ни звука не проронило существо. Глянуло большими глазками, да и скрылось за трухлявым пнём.

Вот молодая лисица замерла у корней раскидистого дуба, пригнув голову к земле. И не шелохнулось, пока девушка не прошла мимо неё.

Много их было здесь, живых и не очень обитателей. Ни на кого не взглянула Верея. Боль и отчаяние застили ей глаза.

Она и сама не поняла, как вышла к маленькому озерцу средь плакучих ив и дрожащих осинок. На его масляно-чёрной поверхности серебрился дорожкой лунный свет. Тут и там цвели нежные белые лилии. Мягкий мох устилал пружинистые кочки под ногами. А вдоль берега шелестели побеги рогоза. Здесь было тихо и так хорошо, что уходить не хотелось.

Девушка добрела до открытого места на бережке у самой воды, без сил села наземь и заплакала. Сквозь горькие слёзы звала она богов, моля о помощи, но на её зов явилась нечисть.

Шесть макушек показались над водой, вынырнув на поверхность. То ли женские, то ли рыбьи глаза с интересом уставились на девицу на берегу. Длинные, зеленоватые волосы тёмными нитями расплылись в воде вокруг них. Нечисть переглядывалась в нерешительности. Но спустя некоторое время осмелела. Приблизилась к Верее, высовываясь из озера всё больше. Как показались их носы, они тотчас учуяли кровь. Раздули ноздри. Но не напали. Лишь вновь переглянулись, будто решая что-то промеж собою без слов.

Совершенно голая, белая, как снег, девица на четвереньках выползла на берег и села у ног Вереи. Головой потёрлась о её ногу. Прижалась щекой.

Другая выползла следом. Обошла девушку кругом. Её длинные пальцы с нежностью коснулись растрёпанных волос. Погладили девушку с жалостью. Но прикосновение было ледяным, как у трупа.

Третья выбралась на берег и села возле Вереи, заглянув ей в лицо. Приоткрыла губы, под которыми скрывались иглы зубов. Трое прочих устроились на отмели. Замерли и принялись ждать, когда придёт их час.

То были русалки. Верея признала их. И поняла, чего именно они хотят от неё. Только русалки не пели дурманящих песен. Не заманивали её в озеро. Просто глядели с сочувствием.

— Кто тебя обидел, сестрица? — наконец, спросила третья.

— Мужчина, знамо дело, — первая принюхалась с отвращением.

— Да не один он, — прошептала вторая, гладившая девушку по голове. — А трое сразу да по очереди. Один продал. Второй поглумился. Третий предал.

— Бедное дитя, — произнесли в унисон те, что остались в воде.

Их певучие голоса звучали, как шелест камыша на ветру.

Верея перестала плакать и сквозь слёзы поглядела на русалок. Они казались ей в этот час не страшнее отцовского гнева или людского осуждения, что ждёт её после случившегося.

— Мы все через подобное прошли, — вымолвила первая. — Не страшись. Мы можем помочь тебе.

— Помочь? — Верея всхлипнула. — Как тут помочь?

— О, мы знаем, — улыбнулась ей третья. От её оскала по коже пробежал морозец.

Все русалки придвинулись ещё ближе, обняв девушку тесным кружком, и наперебой затараторили:

— Тебе нужна сила.

— Нужна власть.

— Тебе нужна месть.

— Справедливость.

— Но для этого…

— Тебе нужна жизнь.

— Вечная.

— Но не в этом чахлом теле.

— Не ничтожным человеком.

— Жизнь новая.

— Ничем не ограниченная.

— Тебе нужно перерождение.

— А для этого тебе нужен…

— Вечный покой в душе, — закончили они все хором и одновременно повернули головы в сторону озера.

Верея вздрогнула. Она прекрасно поняла, о чём толкуют утопленницы.

— Хотите, чтобы я стала такой, как вы? — с сомнением промолвила она.

Русалки рассмеялись ласковым, мелодичным смехом, который никак не гармонировал с их хищной натурой.

— Хотим, чтобы ты стала лучше нас. Сильнее нас. Мудрее нас. Твоя боль. Твоя жертва. Твоя нежная душа. Они дадут тебе куда больше. А мы. Мы дадим тебе семью.

Девушка нахмурилась. Она явно колебалась. Но русалки почему-то не торопили её. Вопреки всем легендам, они не пытались околдовать её и разорвать. Просто сидели подле, обнимали и с нежностью успокаивали. Терпеливо дожидались ответа.

— Что это за место? — наконец, произнесла Верея.

— Блажий Омут, — прошелестела одна с восторгом.

— Место сакральной силы, старой, как этот мир, — добавила другая.

— Место перерождения, — сказала третья.

— Место спасения, — кивнула четвёртая.

— Наш дом, — заключили пятая и шестая хором.

Девушка тряхнула головой и в нерешительности протянула:

— Я…

Русалки снова засмеялись и вкрадчиво заговорили по очереди:

— Хочешь назад?

— К тому, кто тебя породил и продал за муку и мельницу?

— Или к тому, кто должен был беречь и обещался баловать, но осквернил?

— А, быть может, к тому, кто клялся в вечной любви, но дверь закрыл пред твоим носом?

— Или к людям, которые забросают тебя камнями, а ворота вымажут дёгтем?

— Так чего же ты хочешь?

Верея сглотнула, борясь со страхами и болью.

— Я хочу… справедливости.

Не власти, мести, силы или вечной жизни. Она желала лишь справедливости.

Стоило этим словам сорваться с её губ, как русалки со смехом подскочили с мест. Они подняли Верею на ноги и повлекли к озеру. Девушка не упиралась. Она лишь немного замешкалась, когда ноги ступили в холодную воду. Утопленницы весело ворковали вокруг, стараясь утешить и ободрить. Говорили, что бояться нечего. Что помогут ей. И девушка послушалась. Позволила увести себя на глубину.

Ей сделалось не на шутку страшно, когда пропахшая тиной вода коснулась подбородка. Но ещё один шаг оказался и вовсе роковым. Дальше дна не было, и Верея шагнула в пустоту, потеряв опору. Она тотчас ушла с головой. Инстинкт борьбы за жизнь заставил её начать барахтаться, чтобы выплыть. Но русалочьи руки держали крепко. И увлекали всё дальше и глубже.

Мимо промелькнуло белое лицо утопленницы. Она улыбалась широко и совершенно счастливо. Её длинные, чёрно-зелёные волосы змеились вокруг подобно диковинным водорослям.

Верея запрокинула голову и в последний раз взглянула сквозь сомкнувшуюся над ней толщу воды. Она сумела различить мутное пятно луны прежде, чем воздух принялся рваться из горящей от напряжения груди. Задерживать дыхание сделалось сложно. Русалки тащили её на самое дно, где вода была тёмной и студёной, как зимняя прорубь.

Пузырьки вырывались из её рта серебристым жемчугом. Снова и снова. Пока вдруг не прекратились.

Девушка попыталась высвободиться. Хотела сказать русалкам, что передумала расставаться с жизнью даже ради справедливости, но было уже слишком поздно.

Темнота окутала Верею блаженным забытьём.

От женщин кругом голова. Глава 6

Когда же девушка каким-то чудом вновь открыла глаза, вокруг опять царила ночь. Но другая. И мир вокруг сделался совершенно иным. Верея даже не сразу поняла, что умерла и обратилась в нечисть. Случившаяся с ней метаморфоза поразила её, ввергнув в пучину глубочайшего отчаяния, которое вообще ведомо любому существу. Она сделалась безобразной тварью. И в то же время оказалась сильнее всех прочих существ в лесу. Терпеливые русалки не покидали её ни на миг. Они помогли ей свыкнуться с новой личиной и совладать с силами, а после и вовсе обучили Верею, как оборачиваться человеком. Но то случилось не сразу. А после многих дней страданий, на которые не всякая нежить способна.

Смирившись с новой ипостасью, Верея первым делом узнала, что же стало с её близкими. Она наблюдала за ними неустанно, но явиться пред ними не решалась. Потому как сгинувшую в лесу дочку родители искали долго. А после оплакали и отпустили её дух в лучший мир со всеми почестями. Конечно, отец винил себя. Он часто твердил об этом. Быть может, мать думала так же. Но ни разу не упрекнула мужа. В случившимся и её вина была: о чувствах дочери к подмастерью кузнеца она знала и смолчала, а как пришёл час, так не смогла дочерин секрет отстоять перед супругом.

Мельник Креслав пережил ту страшную ночь. Только ни слова правды не сказал о том, почему вдруг сделался одноглазым. Всем отвечал, что впотьмах с лошади упал в кусты. Узнав о пропаже Вереи, никак не выразил своих эмоций. Только промолвил, что, видать, не судьба на ней жениться. А по осени посватался за другую девушку из Бобровой Запруды. Но до свадьбы дело так и не дошло. Нашли Креслава мёртвым через неделю после сватовства. Его задушили тяжёлыми янтарными бусами в собственной кровати. Покойник поседел до последнего волоска, а в остекленевших очах посмертно застыл ужас.

Через несколько дней после того, как обнаружили задушенного мельника, пропал и Лесьяр. Никто так и не узнал, куда именно он подевался. Ходили слухи, что нечисть утащила парня в чащу и там разорвала на куски. Но, быть может, он попросту сбежал так далеко, как только мог. Потому что вместе с кузнецовым подмастерьем пропало и фамильное серебро из хозяйского сундука. Так или иначе, красавца Леся никто более не видел.

Жители Медового Яра и окрестных деревень напридумывали своих историй и о том, почему же пропала бедная Верея. Но ни одна из них даже близка не была к истине. Пока однажды спустя пять лет брат Вереи в компании своих друзей и подруг не пошёл в лес собирать дикую землянику.

Все разбрелись кто куда. А паренёк вышел к озерцу средь плакучих ив. День стоял жаркий. И юноша спустился к водице, чтобы попить. Но стоило ему зачерпнуть воды, как прямо пред ним возникли две русалки. Голые красавицы захихикали и потянулись к оторопевшему парню, но вдруг властный женский голос сердито окликнул их, запретив к нему прикасаться. Юноша узнал этот голос. Он обернулся и увидел под раскидистой ивой свою сестру в человечьем обличии. Заплакал безутешно и горько, поскольку понял, что стряслось с сестрицей в её последние часы нечто недоброе, раз сделалась она нечистью.

Верея крепко обняла брата. На сей раз это было их последнее объятие. Она начистоту рассказала ему обо всём, что с ней приключилась. И велела пообещать, что он никому и никогда не расскажет. Но и ходить сюда более не посмеет. Брат сдержал слово. Он выслушал сестру, а после забрал свою корзинку с земляникой и с задумчивым видом ушёл. Возвратившись домой, юноша коротко глянул на родителей, которые допустили всё произошедшее с сестрой. А спустя неделю он собрал вещи и уехал навсегда из Медового Яра, присоединившись к заезжей княжеской дружине. Не пожелал оставаться дома. Не захотел заниматься отцовскими пчёлами вовсе. Так Радим лишился единственного наследника. После его смерти пасеку прибрал к рукам местный староста, а семья Вереи навеки потеряла свой Медовый Яр.

Осень осыпала листья. Оголила лес. Превратила кучерявые деревья в угольно-чёрных исполинов.

Зима замела белым снегом все дороги в те края. Замерло и замёрзло всё, кроме чернильной глади Блажьего Омута, где в зачарованной воде прятались его обитательницы.

И дни полетели ещё стремительнее. События набрали ход, замелькали. Лес жил своей жизнью. Годы шли. Минули десятилетия. И Верея сделалась самой главной среди русалок и мелкой лесной нежити. Но оберегала она не только нечисть, но и простой люд. Не давала вершиться кровавым расправам над путниками. Не разрешала своим сёстрам-русалкам топить заплутавших мужчин. И людских бесчинств не допускала, насколько позволяли её силы. Так было до того злополучного дня в начале месяца Студня, когда пьяные парни из Медового Яра вздумали искупаться с русалками в Омуте.

Вода там и вправду никогда не замерзала. Но только не от того, что была тёплой. Напротив, она оставалась обжигающе ледяной. Лишь чары не давали льду схватиться на поверхности. Откуда это было знать пьяным остолопам? Они полезли в воду. Брага в их жилах гуляла, разгоняя кровь. Холод ударил по ней. Оттого им тотчас сделалось дурно, да и посводило конечности. Русалки со смехом приняли это за игру, да и попытались вытащить идиотов на берег, а тем почудилось, что утопленницы хотят их утянуть на дно. Они принялись вырываться. Одного-таки удалось возвратить на берег живым. Но трое утонули.

Спасённый парень со всех ног помчался в деревню. Его похмелье сняло как рукой. Только в смерти товарищей обвинил он русалок, а не выпитую брагу.

До той ночи Верея полагала, что самое страшное в её жизни миновало. Она ошиблась. Селяне собрались гурьбой, взяли факелы, вилы и топоры, захватили рыбацкие сети и явились к Блажьему Омуту. Верея в попытке уберечь своих сестёр призвала чары и наслала густой туман, который застилал людям глаза. Тогда-то в поднявшейся неразберихе её и ударили по голове чем-то тяжёлым. Раненая Лобаста упала в сухие заросли рогоза и оборотилась девушкой.

Она не видела, как люди выловили сетями всех шестерых её сестёр. Как скрутили их, нагих и шипящих, будто змеи, и поволокли к лесной опушке. Били, ломали кости, рвали длинные волосы с ненавистью и презрением всю дорогу. А уж там развели костры, облили русалок смолой и сожгли заживо. Верея не могла слышать их предсмертных криков, преисполненных боли и ужаса, от которых даже люди оторопели. Иначе бы она, вероятно, в уме повредилась. Люди молили богов о милости для себя. Но никто не помолился о тех шестерых одиноких девушках, чьи сломленные судьбы обратили их в нежить. Никто не попросил о покое для них после второй, окончательной смерти. Никто даже не подумал, что умершая нечисть никогда не сможет попасть в светлый Ирий. Для селян все шестеро оставались поганью.

Но для Вереи они были её единственной семьёй, которую она любила долгие годы. Она никогда не думала о них, как о тех, кто утопил её. Но знала, что они её приняли. Больше не с кем ей будет петь летней ночью. Больше никто не расчешет её волосы гребнем. Не назовёт любимой сестрою.

Верея очнулась поутру в одной из изб Медового Яра. Место, откуда бежала она, вновь пыталось возвратить её. Люди нашли её в камышах. В человеческом обличии Лобасту от живой женщины отличить практически невозможно. Плоть её тепла, сердце бьётся, кровь алая. Потому и приняли девушку за похищенную жертву русалок, что лишилась памяти из-за их злой магии. Выходили. Пожалели.

Первым делом, как встала на ноги, девушка заспешила к Омуту. Но даже в лес не зашла. Увидела на опушке чёрные пепелища от остывших костров. Подошла к ним медленно. Опустилась на землю, прямо в чёрную сажу. Сгребла дрожащими пальцами золу. И будто наяву увидела последние мгновения своих сестёр.

Боль жгучая. Пламень яростный. Он сгрызал обуглившуюся плоть с их хрупких косточек. А они всё кричали, не в силах освободиться. И эта агония захлестнула собою разум Вереи, перелилась через край и…

* * *

…обрушилась на наши с Ладой головы. Она оказалась такой реальной и ощутимой, что чародейка пронзительно закричала. Лада оттолкнула меня прочь и отпрянула назад, теряясь в пространстве. Лишь бы разорвать наш контакт поскорее. Она всё никак не могла понять, где правда, а где магический морок, мною навеянный.

Лада упала на землю подле костерка. Она замотала головой, чтобы поскорее прийти в себя. Получалось плохо. Чародейку била мелкая дрожь.

Я же к той минуте, напротив, не мешкал. Пока пропускал через себя воспоминания моей любезной Лобасты, успел-таки вытянуть из кармана её заветный гребешок и кое-как перетёр им свои путы. Не до конца, но достаточно, чтобы разорвать связывавшие мои руки верёвки. А потом торопливо отполз и выхватил нож, который болтался у пояса Лады.

Я перерезал путы на ногах. А после сделал то, что хотел уже давно: сам напал на рыжую ведьму.

Повалить чертовку не составило особого труда. Лада не понимала, что вокруг происходит, вяло отмахивалась, а порой даже вскрикивала. Её обезумевший взгляд блуждал по сводам пещеры и, казалось, не видел ничего.

Дьявольское варево опрокинулось на каменный пол, и клубы зеленоватого дыма взметнулись под тёмные своды.

Девушка испуганно закричала, когда я придавил её своим телом. Небось, воспоминания о Креславе дали о себе знать. Но я и не думал вытворять с ней то же, что и похабный мельник. Нет. Вместо этого я быстро связал её по рукам и ногам, оставив дёргаться рядом со зловонной лужей.

— Ох, дурёха, — пробормотал я и посмотрел на нож, что до сих пор сжимал в руке.

В какой-то момент я был настолько зол на Ладу, что хотел… лишить её жизни. Хватило бы одного единственного движения. Быстро и безболезненно. Я знал, как это делается. Но не решился. Вовремя остановился, понимая, что она не заслужила такой участи. В конце концов, и её воспоминания проникли в мой разум, когда Лада решилась на свой обряд. И то, что я увидел, мне вовсе не понравилось.

— Что ж, — я присел на корточки рядом с ней и посмотрел в изумрудные очи. — Успокоилась?

Лада перестала дёргаться, и лишь изредка мелкая дрожь пробегала по красивому стану.

— Ловчий, — зло прошипела она, когда поняла, что её обвели вокруг пальца. — Что это было?

— Одна моя знакомая. И, поверь, лучше тебе с ней не связываться. Ты ведь сама видела, что лобаста ведёт себя лучше, чем многие из люда деревенского. Так зачем портить ей жизнь, коли судьба и так у неё несладкая?

— Я и не думала идти в Медовый Яр, — процедила Лада сквозь зубы. — Но я не понимаю, как ты…

— И не надо, — я хитро улыбнулся. — Вы, белоратники, многое о себе возомнили. И совсем позабыли, что Ловчие, да и другие люди тоже способны на выдумки. Так что изволь распрощаться.

С этими словами я встал и направился к Коту. Тот почему-то до сих пор валялся у стены и практически не подавал признаков жизни. Даже пушистый бок вздымался еле-еле.

— Ах, ты ж ирод проклятый, — я схватил его за ухо и в одно мгновение поставил на лапы.

— Ай-ай-ай, — запричитал варгин, когда поднялся. — Да что ж ты делаешь, Лех?

— Думал обдурить меня? — я усмехнулся, осторожно перерезая чёрный шнурок с малахитами. — Сколько вас ещё за сегодня будет, а?

— Ох, да перестань, — стоило мне освободить Кота от магии белоратницы, как тот выгнул спину, злобно зашипел и принял свой величественный облик.

— Тише, тише, — я погладил его по загривку, но вместе с этим чуть сжал, чтобы тот и не думал броситься на девушку. — Ей и так досталось. Сам видишь.

— Вижу, — прорычал мой спутник. — Поделом. Жаль, что мало.

— О, ты даже не представляешь, насколько сильно ошибаешься, — я подошёл к Ладе и снова присел. — Ты уж прости, красавица, но боле некогда мне с тобой церемониться.

— Убьёшь? — усмехнулась она и бросила на меня презрительный взгляд. — Так и знала, что все вы, Ловчие, одинаковые.

— Отнюдь, — я и не думал обижаться на её слова. Давно привык к подобному отношению. — Мы ведь тоже люди, а каждый человек отличается от другого. Тебе ли этого не знать, — после чего убрал улыбку и заговорил уже жёстче: — Поверь, Лада, я не понимаю, о каком Зле ты говоришь. Я сражался с Лешим, знаю, что он был непростым. Но к этому не имею ни малейшего отношения. Так же, как и братья мои, Ловчие. Некогда нам такими глупостями заниматься. Тем более в магии мы не особо сильны. А вот своих дружков из рати расспроси более пристрастно. Молва о ваших чародеях по всей Гардарике разошлась, — я поднялся и направился к выходу, поманив за собой Кота. — Удачи тебе, голубушка. Не хворай, да поторопись. Вскоре нечисть перестанет бояться крови Лешего, которая до сих пор сдерживала их. Так бы давно сюда забрались. Ты ведь не знала, кому пещера принадлежит? — покосился на неё и усмехнулся. После чего бросил нож, что прокатился по полу с мерзким скрежетом, и остановился от девушки в паре шагов. — Если на то будет воля богов, то свидимся. Надеюсь, при других обстоятельствах.

Я вышел из пещеры в ночную чащу. Сделав глубокий вдох, с довольной улыбкой на лице двинулся по еле заметной тропке. А позади ещё долго раздавались возмущённые крики и проклятья на мою голову.

Мария. Глава 1

До переправы мы с Котом добрались к обеду. Хотелось поскорее выбраться из этого края, сырого и болотистого, пахнущего торфяной ямою. Душевное местечко, если бы не тучи комаров да мелкая нежить вроде трясинников и лесавок.

Стояла середина октября. Осень выдалась в этом году тёплой и мокрой. Настоящее раздолье для лягушек, которых, впрочем, поблизости и без того водилось в избытке. Торфяные леса скрывали в чащобах чёрные топи, подёрнутые ряской. Серые мхи устилали пружинистые, напитанные водою кочки. А в зарослях папоротника мог притаиться зыбень. Коварные места. Не зная тропы, сгинешь в болотах. Никто и следов не отыщет. Но коли ведомы тебе эти дебри, без кузова грибов или спелой морошки домой не воротишься. А то и дичью разживёшься. Она здесь непуганая. Попросту говоря, всякий портной на свой покрой.

Но мне здесь не особо-то и нравилось, несмотря на все богатые красоты осени и багрец лесных уборов. Не говоря уже о моём верном друге.

В волглом воздухе шерсть варгина топорщилась, будто его начесали частым гребешком. Кот имел вид недовольный. Всю дорогу ворчал супротив каждого моего слова. И затих лишь, когда впереди показалась река Быстринка.

И без того широкая и полноводная река по весне разливалась и затапливала поля, принося жирный ил. Местный люд сносил половодье терпеливо, отсиживаясь в своих высоких теремах на холмах да передвигаясь на лодчонках. Но зато когда паводок сходил, поля делались плодородными на диво. А в специально прорытых канавках задерживалась мелкая рыба, вроде карасиков и ершей, которую могли выбирать даже дети без всяких усилий.

Благо, в это время года Быстринка была тихой и не думала выходить из берегов. Но чтобы перебраться на другую сторону, надобно было найти переправу. Ближайший паром с пристанью был в деревне Старый Вымол. Туда и держали путь мы с варгином.

Вдоль широкой дороги кто-то в изобилии посадил калину. Видимо, дабы хоть как-то обозначить тракт на время паводка. Теперь же мы с котом шли меж высоких кустистых зарослей. Резные листья золотились и облетали на ветру. В их кучерявых кружевах алыми огнями горели гроздья ягод. Кое-где калину успели обобрать для заготовок. Но её здесь выросло столь много, что даже и не съесть за целую зиму.

Я набрал пару пригоршней и ел на ходу горьковатые ягоды, пока не надоело. Кот же трусил впереди. Он с нетерпением ждал, когда мы переберёмся на другую сторону Быстринки и найдём себе там какое-нибудь плёвое дельце для быстрого заработка.

Вскоре мы добрались до Старого Вымола на высоком холме над рекою. Деревенька оказалась довольно большой для столь сырых и недружелюбных мест. По разукрашенным ставням и нарядным дворикам становилось ясно, что местные жители свой дом любят. Кроме того, ещё на подходе до нашего слуха донеслись пение и звуки музыки. Кто-то играл на жалейке и гуслях.

— Празднуют что-то? — подумал вслух варгин.

Когда мы миновали распахнутые ворота деревни, сразу поняли, к какому именно празднику готовился народ.

— Проводы Лешего перед первыми холодами, — я невольно закатил глаза. — Опять Леший, будь он неладен.

Завидев незнакомцев, ко мне со своего двора вышел коренастый мужичок в рубахе с закатанными рукавами и топором в руках. На лбу мужичка блестел пот, а чуть в стороне осталась колода и колотые дрова. За его спиной маячили двое девчушек лет семи или около того.

— Доброго дня тебе, путник, — селянин с недоверием глянул на мой меч у пояса. Потом на кота, который потёрся о мои сапоги.

— И вам добра, — я остановился поодаль, дабы отвесить поклон. — Я Ловчий. В ваших краях мимоходом. Мне бы на ту сторону переправиться. Слышал, у вас и паром есть. Я бы заплатил, как полагается.

Мужичок усмехнулся, почесав нос свободной рукой. Он опустил топор и промолвил:

— Есть-то он есть, да только наш удалой паромщик пьян, как заморский обезьян. Уже с утра хмельным плотно накушался. Мол, праздник празднует. С пугалом в огороде подрался, всех курей у ткачихи разогнал, а потом заснул у неё в курятнике, как бревно какое. Вряд ли до завтра очухается.

Страдальческий вздох сам собой сорвался с губ моих.

— И больше некому на пароме путника перевезти? — спросил я со смутной надеждой.

— Больше некому, — покачал головой мужичок, а потом вдруг добавил: — Да чего уж. Оставайся на праздник, а завтра с первыми петухами переправишься.

Иного выбора у меня не оказалось, хоть и торчать средь болот не хотелось ничуть.

— Глядишь, всё к лучшему, раз боги тебя к нам именно сегодня привели, Ловчий, — селянин добродушно улыбнулся, открывая взору желтоватые зубы. — При тебе уж точно никто буянить не станет, даже ежели лишнего выпьет. А уж мелкую нечисть и подавно можно не бояться. А то к нам в праздники частенько из лесу какая-нибудь образина забредает, шумом привлечённая.

Я почесал в затылке. Раз уж выбора иного нет, хотя бы угощусь за даром да переночую в тепле, на сеновал к кому-нибудь попрошусь.

— Добро, — я махнул рукой. — Где тут у вас веселятся?

— Вот это верное решение! — его улыбка сделалась шире, а потом он повернулся к дочуркам и велел: — А ну, сопливки! Хватит прятаться! Проводите гостя на площадь. А я покамест с дровами закончу и тоже приду.

Так две любопытные девчушки отвели меня на площадь, которую я бы и сам без труда нашёл.

В Старом Вымоле заблудиться было попросту нельзя: одна главная улица, да несколько её пересекающих, а в центре — свободное пространство, которое площадью назвать можно было лишь, если других не видал. Колодец с журавлём занимал место в центре, а вокруг него веселились люди. Кто-то поставил лавки. Кто-то вытащил столы и устроил их у дальнего края. Там, как уж заведено, местные хозяюшки щедро демонстрировали своё мастерство, угощая односельчан пирогами с ягодами, медовыми коврижками, печёными корнеплодами, мочёными яблоками и, конечно, соленьями.

На одной из лавок расположились музыканты. На другой расселись девицы, затянувшие весёлую застольную песню. Вокруг собрался народ. Не то, чтобы уж много. Но вполне достаточно для деревенского гуляния.

А чуть в стороне на открытом пятачке мужики готовили главное развлечение для Проводов Лешего: костёр из сухих листьев и веток, собранных на лесной опушке. Этот праздник означал обновление леса, когда Леший обходит свои пустеющие владения и забирает всю жизнь из трав из деревьев с собой, в зимнюю спячку, чтоб по весне вернуть их свежими и отдохнувшими в свою вотчину.

Проводы лесного хозяина отмечали не везде. В основном, в тех краях, где от благосклонности Лешего частенько зависела жизнь людская. Немудрено, что в Старом Вымоле его почитали. Довольный Леший и на дичь щедрый, и на ягоды с грибами не скупится, да ещё из трясины выведет, а в новую не заманит. Но обидь лесного владыку, и жди беды. В чащу можно не соваться вовсе.

Местные жители отнеслись к моему появлению также, как и все прочие селяне повсеместно: с недоверием и едва скрываемым недовольством. Но гнать меня никто не стал, ибо прогонять путника в праздник — это оскорбить не самого путника, но того, в честь кого празднуют.

Я прошёлся по площади. Выдержал на себе несколько колючих взглядов местных старушек на лавочке. А после приблизился к столам с угощениями. Бабы дали отведать мне пирогов с картошкой и пристойной квашенной капусты с клюквой, а потом напоили квасом. Так что я был весьма доволен.

Перепало и Коту. Его угощали охотнее: варёными яйцами и творожником. Девки всё порывались погладить его, но варгин уворачивался, делал вид, что пугается посторонних. Но на деле попросту не хотел, чтобы его тискали после еды. Девки хохотали и подзывали его, споря, к кому же он подойдёт. Кот изображал глупого, как лапоть, котяру.

Тем временем пришёл тот мужик, который встретил меня у околицы. Он помахал рукой и пошёл к столам с яствами. Я же направился к костру.

Гулянье там уже шло полным ходом. Молодёжь водила хороводы и весело отплясывала. Старшее поколение всё больше наблюдало со стороны.

Вскоре музыка сделалась быстрее и задорнее, а одна из старших женщин, статная и высокая, подожгла палую листву. Мелкие веточки с бодрым треском занялись. Жадный, жаркий пламень поднялся вверх, вздымая пряный дым. Полетели алые искры.

Юноши и девицы тотчас принялись со смехом разбиваться на пары. Они разбегались и прыгали через костёр с восторгом и страхом. В надежде на мягкую зиму, скорую весну и крепкое личное счастие.

Праздник удался таким шумным и развесёлым, что все не сразу услышали пронзительный женский визг.

Кричала девушка, которая первой перемахнула через праздничный пламень. Вопила, повернувшись в сторону леса.

— Летит! — закричал кто-то в толпе.

— Летит! Готовь луки! — раздалось вокруг меня.

Люди принялись носится вокруг впопыхах. Зашипел прижавшийся к моим ногам Кот. Антрацитовая шерсть вздыбилась на его выгнутой спине. И тогда я увидел, что же так всполошило всю деревню, в одночасье обратив праздничную площадь в место всеобщей паники.

Алая, сияющая зарница неслась от леса в сторону Старого Вымола. Пламенное пятно в небесах, ярче и больше праздничного костра. То была птица, объятая живым огнём. Громадная, как человек. И ослепительная, как солнце в летний полдень. Я различил её изогнутый, золочёный клюв в локоть длиной. Разобрал взмахи могучих крыльев и горделивый изгиб шеи. Длинные перья её хвоста змеились в воздухе, будто живые.

А потом Жар-птица закричала, и в её голосе смешался глас разгневанной, отчаявшейся женщины с хтонической мощью сил древних, как сам этот мир.

Зазвенели тетивы. Засвистели в воздухе стрелы.

Мужики снова натянули крепкие, тисовые луки, которые припрятали под столами с угощениями. Снова пустили стрелы.

Но, конечно, ни одна не достигла цели. Птица лишь чуть изменила своё направление и полетела не к площади, а к окраине деревни.

Дурни. С луками супротив такой бестии!

— К амбару с зерном летит! — с ужасом закричала та самая женщина, которая разжигала праздничный костёр.

Ко мне подскочил мужичок, что встретил меня на входе в деревню.

— Что стоишь? — он потряс меня за плечо. — Помоги же! Ловчий ты или кто?

— Или, — мрачнея, проворчал я, положив руку на рукоять меча, а сам двинулся быстрым шагом туда, куда побежали все остальные. — Так и знал, что неспроста попросили задержаться в этой дыре. Вот как чувствовал.

Жар-птица же успела достигнуть тына на краю холма и теперь била крыльями, разбрасывая искры на крыши хозяйственных построек. Только вот укрывавшая их солома оказалась мокрой настолько, что искры с шипением гасли тотчас, как касались её. Видать, селяне знали, с кем предстоит иметь дело, и подготовились основательно.

Огнептице это пришлось не по нраву. И она с отчаянным криком полетела вдоль деревни, подгоняемая стрелами. Забила крыльями вновь. И в мстительном порыве опустилась на низенькую крышу покосившегося сарайчика, в каких обыкновенно хранили инвентарь для работы в поле.

Пламень, гудевший вокруг её тела, ударился о мшистый скат. Жара хватило, чтобы мох просох за несколько ударов сердца. И огонь перекинулся с птичьих перьев на крышу.

— Расступись! — закричал я, силясь протиснуться сквозь толпу.

Люди послушались. Шарахнулись в стороны, как горох.

Мой меч с мелодичным свистом покинул ножны. Я крутанул его в руке, рассекая воздух особым способом. Выбивая зачарованным оружием свои собственные искры, ярко-синие. Они гулко вспыхивали и оседали на лезвии, напитывая его силой.

Завидев меня, Жар-птица тотчас пригнула голову. Она наблюдала за моими движениями и будто понимала, что такой меч сможет причинить ей вред, в отличии от бестолковых крестьянских стрел, какие только на рябчика и годятся.

— Заливай! — скомандовал кто-то в толпе.

Набежали люди с вёдрами. Принялись щедро поливать занявшийся сарай и соседние постройки, чтобы огонь не перекинулся на них. Брызги с шипением обращались в пар, который окутал горящую бестию клубами.

Я метнулся ближе. И успел разобрать, как возмущённая огнептица взмывает ввысь, спугнутая близостью магического оружия, как дитя, которое боится родительской розги, даже если в жизни с ней не сталкивалось.

Думал, нападёт на меня. Или попытается поджечь ещё что-нибудь. Завертелся на месте, озираясь. И понял, что птица лишь сделала круг над деревней, а после полетела к лесу. Туда, откуда и явилась.

Селяне слаженно заливали сарай. О празднике все немедля позабыли, занятые спасением своего добра.

Я же всё стоял, до рези в глазах следя за удаляющейся алой бестией на фоне лазоревого неба. Обратно лететь на второй заход она будто бы не собиралась.

— Убирай меч, Ловчий, — раздался подле меня голос знакомого мужика. — Улетела она. Теперь до следующего праздника не воротится.

Мария. Глава 2

Я порывисто вложил оружие в ножны и повернулся к своему знакомцу. Глянул сердито на его закопчённое лицо. На мокрую рубаху и пустое ведро.

— Сразу нормально сказать нельзя, какого рода помощь нужна?! — гневно спросил я, а сам отыскал глазами Кота, который старался держаться от горящего сарая и огненной птицы как можно дальше и теперь стоял у телеги в конце улицы.

— Ведь ты мог и отказаться, — мужик шмыгнул носом. — А так ты прогнал её. Спасибо тебе. Если бы она не забоялась тебя, могла и ещё что-то спалить, упасите боги.

Я скрестил на груди руки, наблюдая краем глаза за тем, как слаженно борются с пожаром жители. Считанные минуты прошли, а сарай был почти что залит. Даже стены уцелели. Даром, что крыша обвалилась. Но, глядь, что-нибудь из утвари спасти смогут, с их-то сноровкой.

— Чем огнептицу прогневили? — поинтересовался я, а затем добавил: — Ежели, что худое сотворили, она не успокоится, пока на месте Старого Вымола одни дымящиеся уголья не оставит.

Мужичок опасливо втянул голову в плечи.

— Ты бы, Ловчий, с нашей старостой переговорил, — изрёк он. — Она баба умная. Всяко лучше меня пояснит.

И с этими словами он заозирался по сторонам, пока не отыскал взглядом нужную женщину. Ту самую, которая разжигала праздничный костёр и руководила селянами в момент нападения Жар-птицы. Теперь я смог разглядеть её лучше. И ничуть не удивился, что здесь старостой была женщина. Такая особа, как эта, уж точно могла бы заправлять не то, что сельскими мужиками да бабами, но небольшой дружиной наверняка.

Женщина была высокой, статной и весьма горделивой. Не слишком худой, но и не окутанной мягкой полнотой, которая частенько свойственна прекрасному полу в её возрасте. На вид, ей кстати, было вряд ли сильно больше сорока. Морщин немного, да и те в уголках глаз да кольцами вокруг стройной шеи. Востроглазая и сероокая, для своих лет она была красавицей, если не считать тонких губ и изрядно поседевших волос, которые она заплела в две косицы и уложила вокруг головы подобием венца. Поверх тёмно-синего платья староста носила расшитый алыми узорами сарафан, но никаких украшений не имела при себе. Даже бус, которыми так любят щеголять в праздники зажиточные селянки.

— Томила! — окликнул её мой знакомец, когда мы подошли ближе. — Это вот Ловчий…

— Лех, — сухо подсказал я.

— Лех, — мужичок кивнул, заискивающе улыбаясь женщине. — Он паромщика искал и на праздник к нам заглянул. И птицу…

— Спугнул, — холодно закончила за него женщина, смерив меня изучающим взглядом. — Я видела. Хорошая работа. Благодарю.

— Так, может, он… того? — запинаясь, вымолвил он. — Ты бы с ним потолковала. Глядишь… подсобит?

Не будь мы в деревне, наверняка бы на колени бухнулся, как перед какой-нибудь барыней.

— Может, и подсобит, — задумчиво изрекла староста Томила, а затем глянула на мужиков, которые потушили сарай и теперь лишь заливали, чтобы сбить последний дым. — Как управитесь, все кадки и бочки снова наполните. Вдруг воротится. И скажите, чтоб бабы на площади убрались. Довольно на сегодня праздника. Будем надеяться, Леший не осерчает.

В большинстве своём любого Лешего волновали лишь его владения и делёжка территории с другим Лешим. Реже что-то ещё. И уж конечно не пьющие за его здравие мужики. Но о том я решил умолчать. Не лезь в чужой огород, что называется.

— Идём, Ловчий, — староста пошла прочь, позвав меня следом. — Потолкуем у меня дома в тишине.

Работу я на этом берегу Быстринки не искал. Скорее, мне сделалось любопытно, что же за история случилось у селян с огнептицей. Поэтому я и последовал за Томилой.

Староста привела меня в свою избу, небольшую, но весьма добротную. За сенями обнаружилось помещение в две комнаты, разделённые тонкой перегородкой аккурат так, чтоб стоявшая посреди избы печка отапливала зимой обе комнаты одинаково. Внутри сладко пахло сдобой. Здесь было чисто, и даже на высоком потолке и палатях не было ни следа печного нагара. Пол устилали домотканые половички. Дверной проём во вторую комнату, служившую, очевидно, спальней, украшали расшитые занавески. Такие же висели на окнах. Мебели было немного: всё те же сундуки, столы да лавки, как и в любой хате. Но моё внимание привлёк столик в дальнем углу, отгороженный ажурной шторкой до половины: на нём стояло зеркальце в медной оправе, а вокруг — несколько берестяных ларцов, вероятно, с украшениями. При том, что на самой Томиле украшений я не видел вовсе. Но я связал это с тем, что внутри не было ни единого признака наличия мужчины в доме, кроме одинокого охотничьего лука на стене, такого большого и тяжёлого, с каким Томила вряд ли бы могла сама совладать. Быть может, она потеряла мужа и с тех пор перестала наряжаться? Было очень на то похоже.

Женщина жестом пригласила меня за стол. Зажгла свечу, чтобы было уютнее сидеть. Налила молока и поставила предо мной блюдо с ватрушками. На Кота, который юркнул за нами следом и спрятался под лавкой, она почти не обратила внимания. Лишь уточнила, мой ли это зверёк.

Я сел, а староста опустилась на лавку напротив.

— Угощайся, Ловчий, — она подвинула блюдо ко мне. — А я пока расскажу тебе про одну девушку, красивую, но себялюбивую.

И я принялся за ватрушки, которые, к слову, вышли у Томилы сочными, но совершенно несладкими. А она завела свой рассказ:

— Жила та девушка в нашей деревне. Звали её Мария, — женщина нахмурила лоб. — Были у Марии белые, как лён, кудри, сапфировые очи, коварная улыбка и тонкий стан. Любой, кто видел её, забыть после не мог. И девушке мужское внимание нравилось. С удовольствием пользовалась она лаской даже тех, кто был уже женат. Ни один устоять не мог. Любого соблазнить могла Мария. И не обращала внимания ни на злые языки, ни на нападки ревнивых жён. Потому как ей попросту ни до кого дела не было. Любила та девушка лишь себя одну, ни о ком более не заботясь.

Я слушал внимательно, однако, успел уже прикончить первую ватрушку и запил её молоком. Знавал я такие истории и примерно смекнул, к чему пойдёт рассказ. Ожидал услышать о том, как ревнивые бабы в приступе гнева решили приструнить гулящую девицу, спасти мужей своих и семьи, да и обратились к какой-нибудь ведьме, а та прокляла девушку, превратив в огнептицу. Только не подумал никто, что она будет мстить. Но Томила удивила меня.

— У Марии из семьи была одна лишь мать, которая справиться с нею не умела, — продолжала староста. — Мать Марии рано овдовела. Жизнь свою посвятила дочери и дому родному. Но и ей боги вздумали послать вторую молодость. Женщина встретила хорошего мужчину младше себя, в которого влюбилась до беспамятства. Минувшей весной они поженились. Но и его соблазнила избалованная Мария. Это и стало причиной всех наших бед. Мать обо всём прознала. И прокляла дочь, сказав в сердцах, что желает, чтоб никто впредь до неё не смог дотронуться. Но Мария лишь посмеялась и ушла, оставив мать с её отчаянием.

Я поймал себя на том, что перестал жевать, и смотрю во все глаза на Томилу напротив себя. Проглотил. Запил остывшим молоком.

Ранние осенние сумерки начали сгущаться за оконцем, и свеча отбрасывала на лицо женщины дрожащий отсвет.

— А дальше? — спросил я.

— Стояла Русалочья неделя, — староста опустила взгляд на огонь, будто в этом маленьком горящем фитильке видела она Жар-птицу во плоти. — Лес наполнился нечистью. В нём пробудились самые необузданные силы. Все жители нашей деревни знают, что в эту пору от чащобы нужно держаться подальше. Но Мария, уйдя от матери в тот день, повстречала охотника Невзора, одного из своих любодеев. Тот стал её выспрашивать, что с ней приключилась, но Мария поведать о разговоре с матерью не решилась. И тогда Невзор позвал её в лес прогуляться. Стал уговаривать. Признался, что видел цветущий папоротник.

— Так ведь это не на Русалочью неделю бывает, — я лукаво глянул на Томилу, но та лишь отмахнулась.

— До того ли было себялюбивой Марии? — староста горько усмехнулась. — Эгоистичная девушка, соблазнённая ласковыми речами Невзора, воспылала надеждой, что найдёт цветущий папоротник, а с ним и клад, о котором в баснях говорится.

— Неужто Невзор её убил? — с хмурым видом осведомился я, допив молоко.

— Можно и так сказать, — Томила пожала плечами. — В лесу Мария попала в ловушку, которую устроили для неё обманутые жёны. Они же и подговорили Невзора помочь в этом деле. Потому что он понимал, насколько Мария девица распутная, и ему это не нравилось. Охотник думал, они припугнут её да проучат, чтоб успокоилась уже. А Мария попыталась от них убежать. Помчалась к болоту, где одну тропку знала. И уже до чёрной трясины добралась, как вдруг споткнулась и упала. Расшиблась сильно.

Я услышал, как шебуршит под лавкой Кот. Он тоже слушал с интересом.

— И бабы её догнали? — предположил я.

— Догнали, — староста коротко кивнула. Поджала губы на мгновение. И глянула на меня так, что я и без слов понял. — Раззадоренные гневом и преследованием, начали они бить девушку с остервенением. Схватили за прекрасную льняную косу, которой так завидовали, да и отсекли её серпом под корень. В воду её швырнули. Мария попыталась их остановить. За серп схватилась так, что ладони до кости рассекла. Закричала.

— А что же любовник её, Невзор? — историй о людском предательстве я знавал превеликое множество, но всё же лелеял смутную надежду, что это была не одна из них.

— Вроде пытался помешать, завидев серп. Но на запах крови явились кикиморы, — Томила задумчиво провела ладонью над пламенем свечи, чуть не касаясь его. Отдёрнула руку. — Говорили, что сначала по болотной воде круги пошли. Забулькало. А потом из трясины появились уродливые бестии. Глядь! — староста хлопнула раскрытой ладонью по столу так, что даже я подскочил. А кот под лавкой тихо зашипел, выражая возмущение. — А они не только в воде. И за кустами стоят. Притаились. Ждут, когда можно будет броситься. Ну бабы и перепугались и с визгом убежали прочь. Оставили избитую, израненную Марию одну на растерзание. Убежал и Невзор, отчим её. Тот самый муж матери, на Марию польстившийся.

Я поморщился. Кикиморы жалости не ведали. Они были намного агрессивнее русалок. Да и договориться с ними было попросту невозможно в спокойном состоянии, а уж коли они кровь учуяли, так и подавно.

— Невзор явился к жене с повинной. Рассказал ей всё без утайки. Даже на колени встал. Твердил, что не думал, что всё так обернётся, — взор Томилы сделался сердитым. — Думал, припугнут девку. Ума вставят. Сам себя винил. Молил простить за слабость проявленную. Да только мать Марии и слушать не пожелала. Велела собрать мужиков и воротиться в лес. Найти Марию. Или хотя бы то, что от неё осталось.

Староста потёрла лоб. В эту минуту она показалась мне гораздо старше, чем на самом деле.

— И Невзор послушался.

Женщина повернулась к маленькому окошку, вгляделась в сумерки снаружи, где по улочке время от времени проходили люди. Кто-то разбирал праздничное убранство на площади. Кто-то гнал коров с выпаса. Томила отвечала за них всех. И, стало быть, за Марию в своё время тоже отвечала. Но не доглядела. Допустила трагедию в той семье, оттого и винила себя в происходящем пуще, чем прочие.

— Он собрал мужиков, — молвила староста. — Пошли они на болото. А там на них напала огненная птица, которая и сожгла заживо незадачливого отчима Марии. С тех пор миновало три месяца. Но на все шумные праздники из чащобы прилетает Жар-птица и мстит. Будто людская радость ей горше всего на свете. То стог сена спалит, то поле подожжёт, то сарай. Никто не погиб покамест. Но посевы сгорают, а скот разбегается, его отлавливать потом приходится, чтоб в трясину не угодил. Люди боятся, как бы она их без провизии на зиму не оставила. Кто-то даже ведёт разговоры о том, чтоб в другое село перебраться.

Мой смех вызвал на лице старосты негодующее выражение.

— Вам лишь бы праздновать, — отсмеявшись, пояснил я. — Сидели бы тихо. Не шумели. Внимания не привлекали. Глядишь, успокоилась бы ваша птица-огневица.

Но Томила лишь покачала головой.

— Разобраться с ней надобно, Ловчий, — после краткого размышления, сказала она. — Найти и успокоить раз и навсегда, пока никто не погиб.

Хотел было ответить, что погибла уже Мария ваша, которую глупые деревенские бабы отдали кикиморам на блюдечке с голубой каёмочкой. Но потом глянул в глаза Томилы, усталые и печальные.

— Я не ищу работу, — кисло произнёс я, чувствуя себя при этом ужасно.

Дело было даже не в людях, относительно тёплом приёме и пресных ватрушках старосты. Мне отчего-то сделалось жаль именно Жар-птицу.

Кот потёрся о мои ноги под лавкой. Ткнулся головой под колено так, чтоб я почувствовал. Будто просил не отказывать в помощи. Странное дело, мой варгин, который так возмущался этими болотами и стремился поскорее переправиться на другую сторону Быстринки, с готовностью хотел задержаться и помочь.

— Мы заплатим, сколько велишь, — без особой надежды сказала Томила. — Помоги защитить деревню, Лех. Прошу тебя.

И тогда я вздохнул. И кивнул, соглашаясь.

Мария. Глава 3

Клочья тумана мрели промеж облысевших зарослей в зыбком, рассветном воздухе. Кустарник в этой части леса был невысокий, но путанный и колючий. Я пару раз цеплялся за него рукавом. Кот семенил впереди, разнюхивая путь на узких звериных тропинках неизвестной чащобы. Усы его топорщились, а шерсть на спине так и играла волнами.

То и дело под ногами хлюпала влажная почва. Я всё ждал, когда сапоги мои пропустят воду, отяжелеют и застудят ноги, но пока обувь справлялась. Что ни говори, а добротные сапоги для Ловчего зачастую важнее зачарованного меча.

Где-то застучал дятел. Этот звук разнёсся по затихшему осеннему лесу отчётливым эхом. Ему отозвались горластые лягушки. Это жутковатое сочетание вязкой тишины и отдельных, пронзительных звуков могло бы напугать даже самого закалённого человека.

Старый лес дышал в лицо промозглой сыростью с нотками гниения и застоявшейся воды. С каждым шагом этот тяжёлый дух всё усиливался, что наводило на мысль о том, что мы с Котом идём в верном направлении — в сторону топи. Будто спускались в гнилой, поросший плесенью погреб — чем дальше, тем холоднее и противнее.

Меж колючими кустарниками и зарослями вербы вскоре начали появляться первые кочки, а с ними и засохший камыш. Тропка под ногами стала пружинить сильнее. В оставляемых мною следах скапливалась водица, грязная и мутная, пахнущая торфяником.

Древесные стволы здесь выглядели болезненно корявыми. Ветви клонились к земле, будто с покорностью кланялись трясине. Никакого тебе золочёного убранства и ярких красок осени. Разительный контраст с тем миром, что видели мы подле деревни. Однажды промеж древами мелькнула низенькая тень. Какой-то мелкий лесной дух с опасливым любопытством решился взглянуть на нас с котом, но, вероятно, понял, кто забрёл в его владения, и потому поспешил ретироваться ещё до того, как мы его распознали.

Зычный, глубокий крик выпи разнёсся по округе так неожиданно, что варгин тотчас прижался к земле. Он мотнул хвостом, дёрнул ушами и, лишь когда я принялся тихонько посмеиваться над его поведением, мой друг понял, что никакой опасности нет.

Кот поднялся на все четыре лапы и обернулся, чтобы одарить меня недовольным взором.

— Это выпь. Птичка такая, вроде маленькой цапли, — с улыбкой пояснил я.

— Что ж с этой цаплей приключилось, ежели она вопит, как упавший в волчью яму лось? — проворчал варгин, а сам дальше пошёл по тропинке. — Не удивлюсь, если опять несчастная любовь.

— Любовь? — мои брови сами поползли на лоб от изумления.

— Именно, — отозвался Кот, поднырнув под ветку боярышника, которую мне пришлось перешагнуть. — Все беды из-за любви, Лех. Взять хотя бы эту историю с Марией. Или тебя с Вереей.

— Меня? — я притворился, что не понимаю его.

— Тебя, — Кот лукаво мурлыкнул. — Скажи тебе кто, в беде твоя Лобаста ненаглядная, неужто не кинешься к ней на выручку? Иль она за тобой не побежала бы, ежели б ты её пальцем поманил? По любви, Лех. Вся нелепость в жизни творится по любви.

— Так с тобой я тоже по любви, мой пушистый друг, — возразил я. — Полюбил тебя ещё слепым котёнком несмышлёным. Помню, как нашёл тебя подле убитой белоратниками матери. Братья и сёстры твои уже с голоду померли, а ты всё за жизнь цеплялся. Я тебя не мог бросить умирать, кроху такую, — я заметил, как дёрнулись уши Кота, но он молча слушал рассказ, который и так уж знал. — Помню, как выкармливал тебя. Сначала козьим молоком. Потом куриной кровью.

Я усмехнулся. Картины былых дней встали пред моим внутренним взором так ярко, будто я снова переживал это наяву.

— А ещё помню, как однажды летом в жару мы шли через поле. Вздумалось мне вздремнуть. А ты заигрался и в сторону отошёл. Сколько тебе было? Месяца три, пожалуй. Просыпаюсь, а тебя нет. А поодаль коршун кружит. И как упадёт камнем вниз, — я почесал в затылке. — Чуть не умер с перепугу, пока до места того добежал. А ты коршуна задушил, как воробьишку, сел сверху на него и ну перья из хвоста выдирать.

Варгин фыркнул. Засмеялся поди.

— Скажи мне, это ли не любовь? — спросил я с улыбкой.

Но мой вопрос повис в воздухе, потому как мы с Котом одновременно заметили почерневшие ветки впереди.

Обгорелые головешки встречались нам всё чаще. А это означало, что мы на верном пути. Вскоре начали появляться участки выжженной травы и сгоревшие до корней кусты. Пожалуй, весь лес не сгорел лишь из-за сырости и близости болота. Тропка здесь обрывалась, и дальше мы пошли по мшистым, пружинящим кочкам.

Ещё четверть часа мы пробирались вперёд, решив, что заблудились и пора поворачивать обратно. Но след оказался не ложным. Мы миновали частое переплетение лозняка и вдруг вышли к трясине. Аккурат к тому месту, про которое и рассказывала накануне староста Томила.

Кожу лица тотчас обдал холодный, гнилостный воздух. Будто нечистая сила дохнула, принюхиваясь.

Чащобу впереди поглотила трясина. Сожрала многовековой лес, не подавившись, и теперь неспешно переварила в своей ненасытной, зловонной утробе. Изуродованные, замшелые деревца, ушедшие в покрытую ядовито-зелёной тиною воду, торчали тут и там. Они будто молили о пощаде, тянули свои искривлённые ветви к серым небесам. Но на них лишь садились вороны, да нарастал слоями бородатый мох, который свисал бурыми патлами до самой воды.

Над затянутой ряской поверхностью возвышались кочки, обманчивые и ненадёжные. Ступи на такую и тотчас увязнешь. А чем сильнее будешь трепыхаться, тем быстрее засосёт тебя илистый зыбун. Да и немудрено догадаться: там и тут в ряске чёрные окна мутной воды виднеются. Вот она, граница меж смертью и жизнью, ежели её можно провести вовсе. Ступи шаг — и пропадёшь в могиле без савана. Беги обратно — и, быть может, спасёшь свою дурную голову.

Но на мою беду мне нужно было дальше. И я даже точно мог сказать, куда именно.

В отдалении возвышалось раскидистое дерево, чёрное и опалённое. А на нём преспокойно спала та самая огнептица, которая пыталась сжечь Старый Вымол. Только пламень на её теле утих и теперь едва колыхался на рубиновых перьях с золотым отливом. Красавица! Глаз не оторвать! Убивать жаль так, что сердце щемит. Да делать нечего. Или она или селяне.

Я принялся нехотя оглядываться по сторонам в поисках способа подобраться к ней поближе и вовремя заметил шевеление по правую руку от нас.

Оттуда, где камыш сходился особенно плотно, к нам с Котом ползли две кикиморы.

— Глянь-ка, гости у нас, — мурлыкнул варгин. — А с чего бы только две? Остальные где, голубушки? В таком местечке дивном их должна быть дюжина, не меньше.

Я кивнул. Значит, поблизости ещё есть. Ждут своей очереди.

Кикиморы явились ко мне в образе утопленниц, весьма синюшных, но красивых голых девиц, в чьих телах проросла трава и мелкие бледно-жёлтые цветы. Они не заманивали меня, не пытались очаровать. Видать, смекнули, кто я такой. Но обе девицы глядели с неприкрытой злобой. Пытались прогнать меня, значит. Связываться не хотели, но и терпеть на своём болоте не желали.

— Извиняйте, барышни, — я положил руку на рукоять меча и медленно потянул его из ножен. — Но у меня дело к вашей пернатой подруженьке. Уйти не могу никак.

Блеснула зачарованная сталь. А варгин перекатился, принимая настоящий размер.

И тотчас кикиморы преобразились, явив свои истинные обличия. Голубоватая кожа сделалась бугристой и склизкой, как шляпка гриба, налилась угольным цветом. Конечности тварей вытянулись, а из пальцев выросли когти. С шипением распахнулись зубастые, упыриные пасти, в которых прятались лягушачьи языки. А глаза из человечьих вмиг превратились в злые щучьи зенки. Кикиморы зарычали. Но напали не эти две твари, как я и предполагал, а другие.

Как и сказал мой друг, их было не меньше дюжины. И кинулись они на нас со всех сторон. Я успел отрубить руку одной, выпустить кишки второй и снести голову третьей, пока Кот сцепился с четвёртой в зарослях камыша. Краем глаза я успел заметить, как в чёрных водах появляются всё новые и новые головы плывущих к нам кикимор, но даже выругаться не успел.

— Довольно! — прогремел над трясиной зычный мужской голос. — Брысь, стервы!

И твари с визгом кинулись в воду, утаскивая за собой поверженных сестёр. Даже отрубленную голову захватили. Только мы их с Котом и видели.

— Ловчий! — новый выкрик резанул по ушам. — Зачем пожаловал в мой дом с оружием?!

Я поудобнее перехватил меч, оборачиваясь к говорящему.

Властитель болота возвышался над водою по пояс в шагах десяти от меня. Толстый, безобразный Болотник, больше напоминавший жабу, нежели человека, глядел на меня с ненавистью. Горбатый, красноглазый, с тонкими длинными патлами зелёных волос, усыпанный чирьями и бородавками от жизни в гнилой воде, он пах трясиной. Он сам и был трясиной во плоти. Её сердцем и мощью. В его перепончатых пальцах таилась власть, какой владел не каждый Леший. Среди моих собратьев по ремеслу ходило поверье, чем больше и старше болото, тем сильнее его владыка. И всё же убить его зачарованным мечом было можно, как и любую нечисть. И Болотник это всяко понимал, потому и не приближался.

— Я, хозяин, по делу пришёл. Твои девочки первые напали, — я усмехнулся. — Невоспитанные они у тебя.

Вышел из камышей Кот. Ленивой походкой приблизился. Вклинился между нами, готовый защищать меня хоть от кикимор, хоть от болотников, а хоть и от самого Велеса, ежели потребуется.

Хозяин топей с презрением скривился.

— Незачем их было убивать. Они кикиморы, а не голубки ручные, — Болотник поскрёб грузный живот пятернёй. — Да они и не на всех нападают. А только на тех, кто душою чёрен. Иль опасен для них.

— С чего бы такое благородство для нежити? — я опустил меч, уткнув его остриём в мягкую кочку пред собой, но рукояти так и не выпустил.

Тем временем от моего внимания не укрылось, как три кикиморы всё же высунулись из воды подле него. Ещё пятеро всплыли в отдалении. Готовились своего хозяина защищать, если потребуется. Поэтому я был уверен, что поблизости есть и другие. Несмотря на его приказ убираться с глаз долой.

Одна из кикимор подплыла к Болотнику и уткнулась щекой в его рыхлое, бородавчатое пузо. Прикрыла глаза с довольным видом, когда его перепончатые пальцы погладили её по голове.

— Благородство — игра людская, — отвечал Болотник, оглаживая склизкую кикимору, как домашнюю кошку. — А нам боги завещали Равновесие держать. Вся старшая нежить должна про это помнить. Ежели рассудок последний не растеряла, как некоторые.

В памяти моей тотчас всплыла история с Ладой и Лешим.

— Сталкивался я с одной чародейкой, — задумчиво признался я. — Так она расследовала причины того, отчего некоторая нежить вдруг делается злой и безудержной. Быть может ты, хозяин, знаешь, кто за этим стоит и Равновесие нарушает?

Я мельком глянул на Жар-птицу, но та по-прежнему спала на дереве посреди топи. Будто наши крики и бой нисколько её не волновали.

Болотник же медленно кивнул и ответил на мой вопрос без увёрток:

— Вий.

Мария. Глава 4

Ухнуло в вышине. Словно громовой раскат родился за серыми, осенними тучами.

Частая рябь немедля прошлась по водной глади.

Гулким, предостерегающим эхом разнеслось имя властителя мира мёртвых.

Зашипели кикиморы с возмущением. Попрятались в родное болото, оставив нас с хозяином. Болотник, впрочем, и сам испугался не на шутку, что так легко сболтнул Ловчему столь большой секрет. Думал и сам уж удрать в трясину, да я окликнул его:

— Хозяин, стой! Помоги мне, ежели правда за Равновесие так радеешь.

— Пришёл девочек моих убивать, а сам помощи просит, — проворчал Болотник.

— Да говорю же, девочки твои первые напали, — заверил я, кладя одну руку на сердце, а другой продолжая удерживать меч лезвием вниз. — Я за ней явился, честь по чести скажу, раз уж и ты со мной открыт, — кивнул в сторону спящей огнептицы, и Болотник проследил за моим взглядом.

— А Мария тебе на что? — он прищурил жабьи глаза. — Убить собрался?

— Хочу сперва узнать, можно ли её расколдовать, — я поковырял мечом кочку перед собой, вспарывая мшистое тело, пронизанное подгнившими травяными корнями. — Она на деревню нападает. Люди страшатся, что сожжёт дотла.

Болотник булькнул с негодованием.

— Сами угробили, а теперь страшатся, — проворчал он. — Что ты знаешь про Марию, Ловчий?

— Знаю, что её бабы на этом самом месте, где я стою, избили до полусмерти, а девочки твои дело довершили. А потом она в огнептицу переродилась, — я говорил, а сам внимательно следил за реакцией Болотника, но он не разозлился, а напротив, будто бы даже обмяк, оседая в воде по грудь.

— Тогда ты не всё знаешь, — молвил он. — Бабы те испугались моих девонек-рыбонек и убежали. Раненая девушка попыталась тоже ноги унести. Да куда ей было, чуть живой. Она в воду упала.

— И захлебнулась? — с недоверием уточнил я.

И тут хозяин болота широко улыбнулся, обнажая гнилые зубищи.

— Дело в Русалии было. В ту пору, когда вода в моей топи превращается в мёртвую воду, всего на одну неделю, — он подплыл чуть ближе и заговорил тише, будто бы нас кто-то мог тут услышать.

— Брешешь, — не поверил я. — Будь тут мёртвая вода хоть один день в году, болото бы твоё уже руками вычерпали.

— Это те селяне, которые моих девочек боятся? — Болотник насмешливо осклабился. — Им и ни к чему, что у них под носом волшебный источник. Да и пить из болота никто не решится. Ну а ежели ты надумаешь о том разболтать, никто тебе не поверит. Скажут, умом тронулся.

— Твоя правда, — я кивнул. — Так что с Марией сталось, когда она в мёртвую воду упала?

— Кикиморы потащили её в топь, но вода её раны залечила, — Болотник повернулся к спящей огнептице. — Девоньки хотели Марию на дно утянуть, утопить и сожрать, потому что душа у неё черна была. Да только стоило девке с головой под воду уйти, как она в Жар-птицу и переродилась. Кикимор переполошила, да и вылетела из болота. Принялась тут носиться с криками и жечь всё подряд. Мы не знали, куда деваться. А потом как села на то дерево, как залилась человечьими слезами. Ну я сразу всё и понял.

Я тоже не вчера родился и понял достаточно. Кивнул. Но слушавший наш разговор Кот глянул на меня вопрошающе, потому мне пришлось пояснить:

— Мать её в гневе прокляла, помнишь? Сказала, что желает, чтоб никто до неё дотронуться не мог. А далеко и надолго улететь от источника своей жизни она не в силах оказалась.

— Да и не хотела, — добавил Болотник. — Куда б она полетела такая? В деревню, где её не признают? А коли признают, так тотчас обезглавят, как нежить. И на костре сожгут. Какое жестокое совпадение для огненной птицы.

Я прикинул расстояние от того места, где стояли мы с Котом на самом краю топи, до дерева, которое облюбовала Жар-птица. Без помощи болотного хозяина мне до неё ни за что не добраться через гиблую трясину. Надо только придумать, как это сделать.

Мне было жаль Марию. Такой судьбы ни одна чёрная душа не заслуживала. Но если Болотник говорил правду, и девушка действительно исцелилась мёртвой водой, то убивать её вовсе не обязательно.

Я снова повернулся к болотному владыке. Тот терпеливо ожидал моих слов. Не потому, что в трясине было совершенно нечем заняться. Нет. Было ещё, кое-что. И я быстро смекнул, что именно.

— И каково вам здесь живётся с такой-то соседушкой? — прозвучал мой вопрос.

— С одной стороны, никто и не сунется. С другой, — Болотник понизил голос, переходя на свистящий шёпот. — Неспокойная она. Неровен час, всё спалит. Девонек моих презирает, хоть кроме них у неё никого и не осталось. Душу Марии терзают месть и ярость. Стоит её волшебному слуху услышать, как в деревне радуются да праздную что-нибудь, тотчас с ума сходит. Тьма застит её очи. Его тьма, подземная, злая, нечестивая, — глазки Болотника забегали, но никаких признаков присутствия Вия или его сил более не было, поэтому он исподволь продолжил: — Не может она вынести, что загубившие её люди живут дальше. Летит мстить обидчикам, а для того силы копит, чтоб на короткий срок с болота вырваться из-под действия чар мёртвой воды. Да и нас с кикиморами в такие моменты достать пытается во гневе. Приходится на самом дне прятаться. Но в остальное время она смирная. Сидит здесь и плачет, жития нет никакого. А может три дня беспробудно проспать.

Я молчал. Просто разглядывал птицу вдалеке.

Уставший торчать над водой Болотник не выдержал первым.

— Ты знаешь, как избавить её от нас, Ловчий? Спасу нет никакого, — в голосе владыки прозвучала мольба. — Снимешь проклятие с Марии, чтоб она опять девкой сделалась?

— Не получится снять, если только тот, кто его наслал, искреннего прощения не попросит и своих слов обратно не возьмёт, — я в задумчивости скривил губы. — Да и этого мало, раз жизнь её теперь навеки с этим местом связана из-за мёртвой воды, — я демонстративно отряхнул меч и вложил обратно в ножны. — Но я мог бы попытаться, кабы знал, как к ней подобраться.

Болотник булькнул, посмеиваясь. Звонко шлёпнул себя по мокрому пузу и заявил:

— Так бы сразу и сказал, Ловчий, что подойти к ней надобно. Я ж не курица, чтоб уговаривать меня нестись. Не страшись ни меня, ни девонек моих, делай, что должно. Никто тебя не побеспокоит, клянусь вековечным зыбуном.

А дальше произошло такое, что мы с Котом отпрянули от неожиданности.

Закипела чёрная вода в окнах, вздыбилась тина. Зловонные испарения поднялись со дна трясины, а с ними принялись возникать на поверхности большие мшистые кочки, волглые и ярко-зелёные. Они вспучивались одна за другой, образовывая неровную дорожку до самого дерева.

— Вот! Милости просим! — широким жестом пригласил меня Болотник, когда вода перестала бурлить, а кочек вылезло достаточное количество.

— Заманивает, — проворчал Кот, прижав уши к голове.

— Обижаешь, варгин! — владыка топи поморщился. — Моя цель одна, чтоб вы Марию забрали и убрались с моих угодий подобру-поздорову. А то от её рыданий у меня голова болит, а лягушки перестают икру метать с перепугу.

Я повернулся к своему другу:

— Я всё же попробую ему довериться, Кот. Но ежели я с головой под воду уйду, ты за мной не кидайся, а в деревню к старосте беги. Скажи ей всё, как есть. Пусть мужиков возьмут из соседних деревень и смолы побольше. И сожгут здесь всё. А в воду пусть яблочный уксус и еловую живицу выльют. Три бочки, не меньше.

— Какая низость, слову хозяина не верить, — обиженно фыркнул Болотник. — Ежели твоя белобрысая голова уйдёт под воду, так это ты сам оступился. Но и то, я сам тебя на берег вытащу. Клянусь моими головастиками.

Но на том он прекратил меня убеждать и попросту нырнул в болото, устав от нашего разговора окончательно.

Я же принялся искать для себя жердь покрепче да подлиннее.

Варгин ходил вокруг меня и нервически подёргивал усами.

— Мы же должны были уже на тот берег реки перебраться, — проворчал он. — Куда тебя вечно несёт, скажи мне на милость?

Я молча отломил длинный побег лозняка. Проверил, чтоб он хорошо гнулся и был вполне крепким.

— Далась нам эта Мария, — не унимался Кот. — Давай уйдём. Другую переправу поищем, а?

— Не страшись, заячье сердце проглотивши, — я хотел было погладить варгина промеж ушей, но тот сердито увернулся. — Болотник не врёт. Они сами хотят от неё поскорее избавиться. Жди тут. Я буду очень осторожен.

И я ступил на первую кочку, которая влажно чавкнула, но не провалилась под моим весом.

Я ещё никогда так медленно не передвигался. Подолгу тыкал жердью каждую кочку и проверял глубину воды вокруг прежде, чем сделать шаг. А Кот всё ходил вдоль берега взад-вперёд, мотая хвостом.

Спустя полчаса я добрался до последней кочки размером с добротный обеденный стол. Она вспучилась прямо подле заветного дерева, упираясь в него одной стороной. Болотник сделал всё, чтоб я мог дотянуться до птицы. Оставалось надеяться, что кочки не сгинут вместе с красавицей Марией.

Я помахал рукой Коту, воткнул жердь в кляклую почву и медленно достал меч из ножен. Старался сделать это бесшумно.

Но Жар-птица, до того момента крепко спавшая под звуки боя с кикиморами, крики Болотника и бульканье вскипающих кочек, вдруг открыла сапфировые очи и горделиво выпрямила шею, дабы смерить меня полным безразличия взглядом. Её рубиновые перья запылали ярче, и всё же огня на них было недостаточно, чтобы поджечь дерево, на котором она сидела.

Остриё моего меча упёрлось в пернатую грудь громадной огнептицы.

— Одно неверное движение, и ты превратишься в курицу на вертеле, — предупредил я с угрозой в голосе.

Но птица лишь изящно выгнула шею и засмеялась. Заливисто и совершенно по-женски.

— Боюсь, полакомиться тебе не удастся, потому, что твоя дичь будет с привкусом человечины, — насмешливо заметила она.

Я опустил меч.

— Слышал твою историю, Мария, — кивнул я. — Ты соблазняла чужих мужчин. Даже отчимом не побрезговала. Мать тебя прокляла за это. А ревнивые бабы на болото заманили и покалечили. Да только мёртвая вода тебя спасла, обратив огнептицею. А ты как переродилась, так мстить и начала.

Жар-птица медленно кивнула.

— И кто же тебя послал ко мне, обо всём рассказав? — уточнила она, поудобнее усаживаясь на чёрном остове дерева так, что под её весом обуглившаяся древесина жалобно заскрипела.

— Староста деревни, — я нахмурился. — Томила.

— А сказала ли тебе староста Томила, что она и есть мать моя? — птица вытянула шею, приближая огромный клюв к моему лицу. — Та, что прокляла меня, чтоб никто до меня дотронуться не смог? — Мария выпрямилась, раскрывая надо мной огромные, величественные крылья, прекрасные и смертоносные, обласканные живым огнём. — Мать, которая за месяцы моей жизни в этой дыре ни разу меня не навестила! Ни разу не узнала, что со мной! Прощения не подумала попросить!

В её возгласах звучали возмущение и боль.

Птица хлопнула крылами, обдав меня жаром так, что мне пришлось прикрыть лицо рукавом. А потом вновь сложила их вдоль тела, как-то вся скуксилась и воззрилась на меня печальным взором.

— Она мужиков послала с Невзором вместе, а те убить меня попытались. Стрелять начали, — Мария горько усмехнулась. — А я взлетела. Взмахнула крыльями. Траву да кусты подожгла. Ну они и убежали в ужасе. Лишь Невзор меня защитить пытался. Остановить их хотел.

— А ты его сожгла, — заметил я, смахивая с лица приставший пепел.

— Да что ты понимаешь?! Он влюблён в меня был, — огнептица сердито щёлкнула клювом. — Не мог ни баб деревенских простить, ни мать мою за то, что прокляла меня, ни себя самого. Всё винил себя в том, что со мной приключилось. И я его отпустила. Чтоб он жил с этой виной. И он ушёл. Да не в деревню, а куда глаза глядят. Я всё ждала, что он возвратится. Что найдёт способ меня расколдовать. А он сгинул. Я даже не знаю, выбрался ли он из леса.

Мария опустила голову. Прикрыла веки.

— А мужики придумали легенду, будто ты его сожгла, а они его спасти не смогли, — подумал вслух я. — Да и не удивительно, знаешь. Скажи они иное, Томила бы их со свету сжила. Она у тебя женщина суровая, как я погляжу. Весь Старый Вымол в кулаке держит. Кроме тебя, беспутная голова твоя.

Последнюю фразу я молвил с сожалением. Жар-птица подняла на меня взор. С удивлением наблюдала за тем она, как в очередной раз мой меч убирается в ножны.

— Обещаю, что сниму проклятие. Но не за просто так, милая Мария, — я вытянул свою жердь. — Заплатишь мне цену. Натурой, можно сказать.

— Ты наверняка слышал о том, как хороша я в девичьем обличии, что никто устоять не может? — она кокетливо захлопала длинными ресницами, распушила огненный хвост, похожий на шлейф платья у какой-нибудь царевны.

Я с трудом сдержал улыбку. Женщины! Всё об одном думают.

— Я слышал о том, что ежели носить с собою перо огнептицы, ни одна чёрная ворожба тебя не возьмёт, и ни один пламень не обожжёт вовек, — вкрадчиво сознался я. А потом приподнял брови и попросил: — Отдашь мне одно перо, сделаю тебя снова раскрасавицей. По рукам? Или что там у тебя? По… лапкам?

Жар-птица весело рассмеялась.

— Будь по-твоему. Отдам перо, если расколдуешь меня. По рукам! — она кивнула, выражая согласие.

И я повернул к заветным кочкам в сторону берега, да только и шагу ступить не успел. Замешкался, не веря своим глазам.

Там, теснимая варгином подальше от мутной воды, стояла староста Томила, закутанная в тёмно-зелёный шерстяной плащ. На бледном лице женщины читался ужас. Она прижимала руки к губам, неотрывно глядя на свою беспутную дочь, обращённую в огнептицу. Судя по всему, Томила шла следом за нами и слышала большую часть нашего разговора.

Мария тоже заметила мать. И прежде, чем я успел помешать, она вспорхнула со своего обугленного деревца и полетела к ней, тяжело взмахивая крыльями, с которых немедля посыпались искры прямо в болото.

— Да чтоб вас, — выругался я себе под нос.

Жердь пришлось бросить. На свой страх и риск я заспешил вприпрыжку по мокрым кочкам. Они хлюпали под ногами. Я изо всех сил старался не оступиться и поскорее добраться до берега. Но, конечно, огнептица меня опередила.

Хлопая крыльями, она сделала круг, облетев Кота и Томилу, а затем зависла в воздухе чуть в стороне от них. Всё новые и новые искры сыпались с её разгоревшихся перьев и длинного хвоста.

— Мария, доченька, — женщина протянула к ней руки в несмелой мольбе. — Жизнь моя! Прости меня, лебёдушка! Я всё слышала. Прости да смилуйся! Не желала я тебе такой доли никогда, сколь бы ни виноватая ты была!

— Виноватая? — проклятая девушка будто ушам не верила. — Я? Виноватая?! Это так ты прощения просишь?

— Доченька, — по щекам женщины покатились слёзы. — Не надо. Сама ведь знаешь, была бы умнее да с чужими мужиками не крутила, ничего бы этого не случилось. И Невзора… Я ведь полюбила его! Зачем увела у матери последнюю попытку счастливой стать? Кабы тебе не вздумалось пред ним вертеться, он бы не…

— Давно надо было вас спалить! Всю вашу деревню паскудную! — вскричала Жар-птица, вспыхивая ещё жарче. — И с тебя, маменька, начать!

Недаром говорят про жгучий гнев. Теперь я видел его воочию. Гнев истинный и неподдельный. Такой, что крылья огнептицы содрогнулись, раскрываясь подобно диковинному парусу. А потом она повела головой, и я узрел то, о чём поведал мне Болотник. Тьма, чёрная и живая поглотила сапфировые очи Марии, превратив их в две бездны. Та самая Тьма, которую крошечным зёрнышком сеял в душах Вий и выжидал, когда прорастут в них жестокость и злоба. Такая, что живое существо ни голосов чужих не слышит, ни понять не может, кто пред ним.

Жар-птица взмахнула крылами, поднимая волну нагретого воздуха, как из печи. А потом ударила огнём, стараясь попасть в обомлевшую от страха мать.

Варгин успел отпрыгнуть так далеко в кусты, что даже шерсти не опалил.

Томила — нет.

Но в это мгновение подоспел я. Благо, не обманул Болотник. Все кочки до последней меня выдержали. Я ринулся на брег, сбил с ног женщину и упал на мокрую землю, закрыв Томилу собой.

Удар пришёлся аккурат мне в спину.

Такой острой, пронзительной боли я ещё не помнил. Потому заорал с чувством. Перекатился на спину, силясь сбить пламень с одежды. Зашипел подо мной волглый мох. Пошёл пар. И острый запах палёной плоти. А с ними и новая боль. Такая, что сердце зашлось, а в глазах потемнело.

— Лех! — заорал Кот.

Он пытался отогнать от нас огнептицу, но та кружила слишком высоко и всё норовила сама ударить его клювом.

Собрав последние силы, я встал сначала на колени. Потом поднялся на ноги. Вытащил меч, превозмогая боль и головокружение.

— В сторону! — сиплым голосом крикнул я варгину.

Но отреагировал не только он, но и птица.

От моей атаки она ушла играючи. Лязгнула пред лицом острым клювом, как громадными раскалёнными щипцами. И напала на мать, которая пыталась спастись и отползти в сторону.

Я вытянул свободную руку. Ухватил горящий хвост. Рванул, превозмогая новую боль. По ощущениям я голой рукою взялся за кузнечный тигель, вытащенный из печи. Поэтому я заорал снова.

Закричала от боли и Мария. Потерялась в пространстве. Дёрнулась, пытаясь вырваться из моей хватки, чтобы дотянуться до матери. А, поняв, что я не отпущу её, покуда жив, извернулась.

Она вцепилась длинными, как ножи, когтями в моё плечо и ударила меня огненными крыльями, опаляя. Но и я не мешкал.

Ярко-синие искры напитали зачарованное лезвие силой.

Меч ударил коротким, быстрым выпадом снизу вверх.

И пронзил грудь Жар-птицы.

Она так и упала с моим клинком в груди, увлекая меня следом. Мы повалились в болотную грязь. Я всё ещё сжимал в руке её хвост и чувствовал, как от боли темнеет в глазах. Мельком глянул и увидел, как почернела моя рука. Как из-под обугленной, треснувшей корки потекла кровь, добавляя горькому запаху горелого мяса отчётливый дух калёного железа.

Почему-то я рассеянно подумал, что на запах крови обязательно явятся кикиморы. Только бы Томила успела взять себя в руки и убежать, прихватив с собой моего варгина. Болотнику теперь незачем было удерживать своих вострозубых «девонек», раз Жар-птицу я убил…

Убил?!

С трудом мне удалось повернуть голову.

Мария лежала подле меня, нагая, светлокожая, нежная и юная. С коротко обрезанным волосами льняного цвета, которые завивались задорными кудряшками вокруг её лба и шеи. И сапфировыми очами без проклятой Тьмы. Ни единого огненного пёрышка. Ни следа сажи. Лишь мой меч, торчащий из её груди.

Девушка слабо улыбнулась мне бескровными губами. И с последним вздохом шепнула так, что я едва расслышал:

— Спасибо.

А потом она рассыпалась в прах. Сделалась серым, сухим пеплом за каких-нибудь десять ударов сердца.

И мой меч упал на землю, потеряв опору.

Боль от ожогов и ран от когтей накрыла новой жаркой волной. Такой, что холодная набрякшая земля подо мной даже не казалась мне прохладной. Уши заложило. И мне почудилось, что я слышу шипение Кота, женский плач, рычание кикимор и чей-то вой, пронзительный и злой. Всё смешалось. В глазах снова потемнело. И я провалился в спасительный мрак, в котором не было боли.

Мария. Глава 5

Я довольно рано потерял мать и совершенно не помню ни её лица, ни тех колыбельных, что пела она мне в детстве, сидя над кроваткой. Сотни раз слышал, как пели другие женщины для своих малышей. Каждый раз украдкой улыбался, вслушиваясь в их совершенно разные голоса и те строки, что запомнили они от собственных матерей и бабок. Передавая их из поколения в поколение вместе со своим теплом и заботой. Я-то знал, что для меня никто петь не станет. Ни в годы моего сиротства. Ни, конечно, уж теперь, когда я, здоровый мужик, бегаю в своей пропахшей потом и костром одежде по лесам и болотам с мечом на перевес за очередным страховидлом, чтоб с упоением отпилить ему голову в отмщении за всё свершенное. Единственным, кто пел мне свои говорливые песни, был мой варгин. И то мурлыканье его более походило на раскаты весеннего грома, а не ласковый кошачий говорок. Наверное, потому я пришёл в себя. Больше от удивления, нежели от чего-то ещё.

У моей постели тихо пела девушка. С ласковой нежностью звучал её мелодичный голос, от звуков которого сердце сжалось. Я лежал и слушал, потому что знал: это попросту не может быть она. Я оставил её в другом конце Гардарики.

А она пела про степные травы на ветру. Про острый месяц, который заглядывал в окошко. Про лошадиные табуны коим нет числа. И про девицу, которая проводила суженного, желавшего воинской славы и ратных подвигов, а сама день за днём глядела на бескрайнюю степь в ожидании, когда же вдали блеснёт на солнце его шелом.

Но песню я так и не дослушал, потому что мои веки предательски дрогнули, и моя певица умолкла. Мне пришлось открыть глаза.

Вот лазоревые очи и пшеничная коса, перекинутая на грудь. Вот знакомый изгиб бровей и чуть приоткрывшиеся от удивления губы. Нет. Невозможно. Это морок какой-то глумливый.

На краю моей постели сидела Верея и перематывала кумачовые нитки в клубок. Увидев, что я пришёл в себя, она тотчас выронила этот клубок, и он бодро покатился по полу.

— Очнулся, — прошептала она. А потом громче крикнула кому-то: — Очнулся!

— Я умер? — хрипло произнёс я.

Попытался пошевелиться, но тело тотчас пронзила боль сразу в нескольких местах. Та самая, какая бывает, когда сдирают повязки с подсохших ран.

Новая боль пришлась на грудь. Потому что в комнату влетел варгин (благо, размером с обычного кота) и с разбегу прыгнул на меня. Оттеснил Верею, ткнул носом в щёку, будто проверяя.

— Нет, вроде не умер, — тихо засмеялся я. — Здравствуй, Кот, — я с усилием поднял тяжёлую руку и погладил его по блестящей спине, а потом повернулся к девушке. — И ты здравствуй, Верея Радимовна.

Она моргнула. Будто пыталась сообразить, откуда я могу знать её отчество. А потом с укором покачала головой.

— Глупый, — она взяла варгина двумя руками и сняла с меня, пересаживая ко мне в ноги, накрытые цветастым лоскутным покрывалом. — Ой, какой же ты глупый, Лех. Какого рожна в то болото полез? Чуть же дуба не дал!

Меж её красивых бровок пролегла сердитая морщинка.

— Давай по порядку? — я поймал её за руку. Сплёл наши пальцы. — Мы вообще где?

Я огляделся, но понял лишь, что мы в спаленке какого-то деревенского дома. И спаленка эта поделена плотной льняной шторой с вышивками на две части. Мы явно в меньшей, потому что из нашего угла лишь часть печи виднелась. Да и кровать, на которой я лежал, больше напоминала девичье ложе, нежели мужскую постель. В изголовье висели женские амулеты, а над самим ложем — ажурная вязаная шаль с кистями.

— Мы в доме старосты Томилы, — ответил за Верею Кот, который удобно устроился у меня в ногах. — Она нас всех приютила в благодарность за то, что ты Марии покой даровал.

— Значит, это её спаленка, — кивнул я с пониманием. — И давно мы у неё… гостим?

— Почти две недели, — мурлыкнул мой друг, а я присвистнул. — Верея тебя выходила. Если б не она, мы бы из той топи ни за что не выбрались. Благодари её, как в последний раз.

— А отсюда подробнее, пожалуйста, — я крепче сжал тёплые женские пальцы, но моя дорогая Лобаста только отвела взгляд.

И Кот понял, что рассказывать басни предстоит ему одному, поэтому продолжил:

— Она вовремя подоспела, когда уж кикиморы вылезать начали. Да столько, что мы бы с тобой и вдвоём не управились. А я один был. Да ещё ты упал весь обгорелый и вкусно пахнущий. Ну и Томила над ухом орала, как сумасшедшая. Болотник своих кикимор приструнить пытался, а они озверели от запаха. И тут Верея подоспела.

Варгин взял паузу, чтобы с чувством облизать растопыренную пятерню.

— Верея подоспела, — эхом повторил я, глядя на женщину, которая делала вид, что ищет взглядом укатившийся клубок. — Не причудилось мне, значит.

— Не причудилось, — подтвердил Кот. — Явилась Лобастою. Закричала так, что мне самому захотелось вместе с голубушками-кикиморами в болото спрятаться. А потом помогла Томилу в чувства привести и тебя на мою спину положить и из лесу вынести. Она тебя и выходила, окаянного супостата. Все две недели, пока ты тут гроб примерял, повязки тебе меняла и киселём отпаивала.

Кот снова взялся с чувством вылизываться у меня в ногах. Вероятно, занервничал не на шутку.

Я попытался приподняться. С трудом принял полусидящее положение. Верея дёрнулась было помочь, да я не позволил. Не хотел совсем уж быть беспомощным, она и так за мной столько времени ходила, как за маленьким. Всё тело моё было натуго затянуто в льняные тряпицы, сквозь которые проступало что-то тёмное. Какая-то мазь, остро отдающая болотной тиной.

Женщина, наконец, отпустила мою руку, убедившись, что я не собираюсь вновь впадать в беспамятство. Расправила на коленях свой простенький зелёный сарафан, а потом наклонилась, чтобы подобрать с пола укатившийся клубок, дабы хоть чем-то себя занять.

— Верея Радимовна, любезная моя, как же ты меня отыскала в этой тмутаракани? — мои пересохшие губы тронула искренняя улыбка.

Но спасительница нахмурила бровки вместо ответной улыбки.

— Ты мой гребешок зачем украл? — с укором спросила она. — А ворожил на него зачем? Лишил меня покоя совсем, дурная твоя голова. Так и знала, что влезешь в беду по самые уши, — проворчала Верея, а потом тише добавила: — Пришлось всё бросить и за гребешком идти. И молить богов, чтобы ты его не выбросил и не продал.

— В гребешке дело, значит? — уточнил я.

Но женщина отвела глаза, принявшись сердито перематывать распустившийся клубок.

За неё ответил Кот с присущей ему услужливостью горного обвала:

— Знамо дело, что только в гребешке, — он прищурил янтарные глазищи. — Такой путь она проделала ради безделушки. И кикимор разорвать была готова тоже только ради неё одной. И лечила без сна и отдыху. А как тебя из-за ожогов лихорадить начало, пошла вместе со мной обратно к Болотнику, мёртвой воды просить. Опять же, ради одного лишь гребешка.

Верея цыкнула на него, но варгин даже ухом не повёл.

— Он её увидел, да как завопит на всю топь: «Красавица моя яхонтовая! Княгиня! Почто тебе этот облезлый Ловчий? Будь моею! Станем властвовать над болотом и над всем лесом!» — Кот очень похоже и с выражением изобразил Болотника.

Я усмехнулся, а Верея зыркнула на него гневливо.

— А она что? — я коснулся её колена, укрытого юбками.

— А она даже слушать не стала, — Кот широко зевнул. Потянулся. — Давай, говорит, мёртвую воду по добру, чтобы Леха исцелить, иначе голову оторву. А он ей отвечает, нету воды мёртвой, княгиня моя, потому как она лишь на Русалью неделю возникает. А Верея как рыкнет на него, мол, за дуру меня не держи. Ил давай с самого глубокого места. Он достаточно её магией напитан. Ну Болотник и набрал целый горшок. Куда ему от Лобасты деваться было?

Я принюхался. Ну точно. Замазала меня целебным, гнилым илом с ног до головы.

— Как же мне от него отмыться-то теперь? — усмехнулся я, нюхая повязку на руке.

— Ничего. Я отмою, — ответила женщина как ни в чём не бывало.

— Обещаешь? — моя улыбка сделалась шире.

Кот закашлялся. Поперхнулся шерстью. Но выражение лица Вереи оставалось невозмутимым.

— Спасибо тебе, любезная моя, что спасла мою жизнь, — я крепче стиснул её колено. — Без тебя бы сгинул там, в болоте.

— Сгинул. Ясное дело, — она кивнула. — Мне секреты ведомы, какие не каждой нежити доступны. Не говоря уже о смертных людях. Но ты всё равно дурной, Лех. Полез на Жар-птицу почти что с голыми руками, — Верея покачала головой. — Знаешь, что смертью твою отсрочило и не дало заживо сгореть?

— Что? — я силился припомнить тот бой, но ничего особенного на ум не приходило.

Вместо ответа женщина встала и подошла к моей дорожной сумке, висевшей на крючке в углу. И молча вытащила заветную диковинку.

Комнатушку озарило мерцающее свечение. Отблески, похожие на отсвет языков пламени заплясали на стенах, осветили лицо Вереи багряным и золотым.

В руке моя прекрасная Лобаста держала перо из хвоста огнептицы. Небольшое. Размером с пядь. Вероятно, потому я смог выдрать его, когда мы сражались. Перо блистало и переливалось всеми красками осени. Оно давало отсветы, как от пламени костра, оставаясь простым птичьим пером, разве что чуть более пушистым.

— Оно было зажато у тебя в кулаке, когда мы тебя приволокли сюда, — пояснил Кот, жмурясь от яркого света. — Ты свою часть уговора выполнил. Проклятие снял, сделал её человеком снова. Вот и она свою часть исполнила. Потому перо и не сгинуло вместе с Марией.

— Вот так дела, — я протянул руку.

Но Верея покачала головой.

— Не дам, пока не поправишься, — она спрятала перо обратно в сумку, а потом снова села подле меня на скрипучую кровать.

А я всё глядел в её лицо и никак не мог до конца поверить, что это действительно она. Что проделала ради меня такую дорогу. Отыскала. Выходила. Бросила всё, к чему была привычна. Ей могли встретиться белоратники или такой же безумный Леший. Но за безрассудство ругала именно меня.

Под моим взглядом она перестала хмуриться. На щеках проступил нежный румянец.

— Как там Ждан? — спросил я, дабы не смущать её более своим молчаливым глядением.

— Подрос. Сделался аукой, как я и думала. Быстро освоился, — её взор при этих словах потеплел. — Теперь он помогает людям выбраться из леса, если заблудились. Криками «ау» на дороги выманивает.

— Хорошо. А…

Я не знал, как закончить вопрос, не ранив её. Но Верея без слов всё поняла.

— А от Бажена я ушла, — она опустила взор. — Решила жить по-своему.

— И не болит сердце? Не тоскует? — мне никак не удавалось скрыть своего интереса. — Ведь легенда гласит, что русалка любит всего дважды: до смерти и после.

Верея улыбнулась. Смущённо и задумчиво.

— Так и есть, — вымолвила она.

Кот лениво встал, потянулся, впившись когтями в одеяло так, что достал до самой моей ноги. А потом спрыгнул с кровати и ушёл в соседнюю комнату, служившую кухней. Мешать не хотел, выдра шерстяная. А сам проворчал:

— Пойду поищу Томилу. Обрадую, что ты очухался.

Он скрылся за шторкой, которая служила дверью.

Я же снова попробовал сесть повыше, но кожу на спине пронзила колющая боль в сотне мест сразу, поэтому все попытки пришлось оставить. Это донельзя беспокоило меня, потому как слабым быть я не любил. Да ещё перед лицом женщины.

Сама же Верея, судя по её виду, тоже разволновалась. Всё мучила свой клубок и никак не глядела на меня.

Я поймал её за руки. Отложил в сторону нитки.

— Спасибо, что спасла ты меня, моя Верея Радимовна, но не смогу остаться с тобою, — душа моя разболелась, пока говорил. — Ты прости мне те жестокие слова про тварей, когда из Медового Яра уходил. Не в натуре твоей дело вовсе. Но не по пути нам с тобою…

Я запнулся, когда она подняла на меня лазоревые очи. Перехватило горло. Из их глубины глядела на меня не старая, мудрая Лобаста, а та юная, одинокая девушка, которая шагнула однажды в Блажий Омут, подталкиваемая предательством и несправедливостью. Теперь мне казалось, что это я её толкаю туда. Но я должен был её снова покинуть. И сказать, что не просил её идти за мною. Что…

— Лех, я всё знаю, — она грустно улыбнулась, оборвав мои мысли. — Всю беду твою ведаю. И тебе меня не обмануть. Знаю я, зачем ты идёшь на тот берег Быстринки.

Моя челюсть отвисла сама собою.

— Кот. Шельма шерстяная. Так и знал, кому-нибудь сболтнёт, — проворчал я, поборов первое удивление.

— Кот ничего мне не говорил, хоть и беспокоится о тебе, — она погладила мои руки, вычерчивая на раскрытых ладонях кончиками пальцев едва ощутимые линии, отчего по затылку побежали мурашки. — То заклятие с гребнем в обе стороны сработало. Я тоже видела всё. И не стану встревать. Ты в своём праве. А я буду рядом, когда ты со всем разберёшься.

— Верея, — я облизал треснувшие, пересохшие губы, ощутив на них привкус крови. — Тебе… никак со мной нельзя.

Она кивнула. Коротко и сдержанно. Посидела подле меня пару минут, пока я пытался подобрать слова, да так и не смог. А потом встала, отпустив мои руки.

— Отдыхать тебе надобно, сил набираться. Подремать попробуй. А я пока поесть приготовлю, — шепнула она.

Затем Верея ушла, оставив меня одного. Уснуть я так и не смог. Всё слушал, как гремит она посудой, как стучит ножом, нарезая овощи. И как тихо напевает себе под нос за работой.

А потом прибежала Томила, которую сопровождал кот.

Староста бухнулась на колени пред моей постелью и всё причитала и плакала, вспоминая дочь и то, как сильно испугалась она на болоте. Она благодарила меня сердечно. Говорила, что мы можем оставаться у неё, сколько пожелаем. Ни разу не припомнила, что под её крышей теперь не только Ловчий, но и настоящая нежить. А она ведь видела и варгина огромным, как баран. И Верею в обличьи Лобасты тоже. Да только всё про Марию твердила. Томила корила себя, что сама во всём виновата. Сокрушалась, что дочь в порыве злости прокляла. Я лишь ответил, что это не повод был живого человека проклинать даже в шутку, надо было за девицей с детства следить. И Томила расплакалась, а когда взяла себя в руки, пустилась в воспоминания. Она рассказывала мне о том, как рано умер муж. Сгинул в болотах, оставив её с малышкой на руках. Ей было сложно воспитывать её в одиночку, работая в полях. А когда её выбрали старостой, времени на Марию и вовсе не оставалось, хоть и любила она единственное дитя бесконечно и баловала, как могла.

Она всё говорила. Вспоминала. Хмурилась. Улыбалась. Пускала слезу. Но я почти не вслушивался в её слова. Моё внимание занимала тихая песня, звучавшая в кухне, пока в горшке кипела похлёбка. И больше всего я боялся того момента, когда эта песня закончится.

* * *

Спустя ещё две недели раны мои затянулись достаточно, чтобы я смог, наконец, покинуть Старый Вымол.

Стояла середина ноября. По утрам трава белела, покрытая острыми иглами инея. Холода уже сковали землю и остудили воду, готовые в любой день превратить её в лёд. Тянуть с переправой было более нельзя.

Я простился с Томилой, получил обещанную награду за то, что избавил деревню от Жар-птицы. А потом пошёл к пристани, где уже ждал меня продрогший паромщик.

Утро выдалось хмурым и промозглым. Дыхание вырывалось изо рта белыми облачками.

Мы с Котом погрузились на паром. Тронулись от берега. Бревенчатая конструкция покачнулась, но пошла на диво плавно. Стальная гладь реки напоминала расплавленное зеркало.

Лишь на середине Быстринки я позволил себя обернуться. И сказал варгину:

— Ты прав, мой друг. Все проблемы из-за любви.

На пристани неподвижным изваянием стояла Верея, кутаясь в ажурную вязаную шаль с кистями. Ту самую, которая прежде принадлежала красавице Марии.

Кукла колдуна. Глава 1

Зима выдалась стылая и голодная, а за нею пришла гнилая весна. Снег сходил медленно, а вот лёд на реках уже сделался опасным. Обманчивым. Его рыхлая, пористая масса говорила о том, что вставать на такой лёд нельзя. Никому не выбраться, ежели провалишься.

Промозглый ветер пробирал до костей, задувая под мою худую меховую одежду. Когда же, наконец, занялась настоящая оттепель, я был просто счастлив. Просевший и посеревший снежный ковёр обнажил чёрную землю. Побежали говорливые ручьи. Запахло той пряной свежестью, которая знаменует пробуждение природы. Даже солнце сделалось иным. Ярким и лучистым. Настолько, что варгин беспрестанно жмурился. То ли от удовольствия, то ли от вредности.

Но до деревни Беличий Бор мы добрались только в день Родоницы.

Здесь вблизи от бревенчатого тына раскидывался густой сосновый лес. Рыжие свечки сосен качали кронами в вышине, будто кивали, соглашаясь с шёпотом потеплевшего ветра. Уютное, тихое место. Оттого так и дико мнилось всё происходящее тут.

Теперь мы с Котом сидели в избе старосты Беличьего Бора. И пока простой люд готовился к празднику, глава деревни рассказывал мне обо всём, что приключилось.

Звали старосту Радош. Был он высоким и плечистым мужчиной слегка за пятьдесят. С окладистой седой бородой и округлившимся животом. Его серые глаза глядели на меня с привычной уже неприязнью. Но выбора у Радоша не было. Он сам бросил клич по окрестным сёлам, что ищут они Ловчего, белоратника или любого чародея, способного справиться с нечистой напастью. Явились мы с Котом.

Староста потчевал меня с дороги варёной картошкой с кислой капустой, а пока я вкушал нехитрую трапезу, молвил следующее:

— Началось всё, как снег таять начал, Каждую неделю одного из деревенских забирает жуткая смерть, — Радош уселся за стол напротив меня. Он говорил уверенно, но не без толики волнения, которое от меня не укрылось. Боялся мужик. — Первый сгинул наш скорняк Златко. Девки нашли его утопшим в проруби, когда ходили к реке проверить, встал ли лёд. А он прям у берега, у самого мостка, и утонул. В том месте, где они обычно бельё стирали, — Радош нервно облизал тонкие губы. — Мы подумали было, что напился и гулять пошёл, да и провалился под ослабший лёд. А как достали его, увидели, что у него ноги в камень обращены до самых колен.

Староста воззрился на меня в ожидании моего изумления. Но я продолжал бесстрастно хрустеть вкусной капустой.

— Это первая жертва, стало быть, — кивнул я, когда молчание затянулось. — А далее?

Радош пригладил зачёсанные назад волосы.

— А далее был наш кузнец, Молчан. Ровно спустя неделю после того, как нашли Златко. Молчан мужик был хороший. Не пил совсем. Со мною одного возраста и роста. Могучий, крепкий. Силы в руках столько, что в кулачных боях двоих разом мог побороть, несмотря на годы. А умер прямо у всех на глазах. Был канун Водопола. Наши рыболовы собирались идти Водяного задабривать. Вышли все к воротам деревни, а Молчан вдруг кашлять начал. Так, что очи кровью налились. Никто ничего понять не успел, как он повалился наземь. Стал задыхаться. А потом у него изо рта тина полезла. Да так много, что он ею и захлебнулся.

Я нахмурился. Покрутил в руке двузубую вилку с нанизанной на ней картофелиной. Откусил.

Кот тем временем потёрся о мои ноги под лавкой.

— На чёрную порчу похоже, — заметил я. — Есть ведьма у вас? Или знахарь какой очумелый?

— В том и дело. Нету никого давно уже, — пожал плечами Радош. — Бабки наши могут пуповину заговорить или лихорадку вылечить отварами. Но так-то любые бабки делают. Ежели каждую бабу, кто заговор бормочет над колыбелькой, ведьмой звать, то и баб вовсе не останется.

Я кивнул.

— А третьим умер наш охотник Весеяр, — продолжал староста. — Как похоронили Молчана, Весеяр будто в уме повредился. Твердил, что он следующий, и всё бормотал, что сосны его зовут по ночам так, что сна нету. А спустя неделю в лесу и повесился. Да не абы как, — Радош подался вперёд. В его серых очах я прочёл испуг. — Руки в ветвях запутались. Сосновые иглы под кожу вошли, а ноги в ствол дерева вросли. Чтобы его предать огню, нам пришлось дерево валить целиком и на костёр его с частью того ствола так и класть.

Старосту передёрнуло. Он почесал одной рукой другую, будто боялся, что сквозь его кожу тоже иглы прорастут.

— Ты вовремя явился, Ловчий, — глава Беличьего Бора подвинул мне ближе кружку с квасом. — После Родоницы как раз неделя и будет. Мы все…

Он запнулся.

Я взял в руки предложенную кружку.

— Все страшитесь, кто следующий будет, — договорил я за него.

Радош медленно кивнул, не сводя с меня взора. Я тем временем отведал квасу и вытер губы рукой.

— Что за нечисть такая завелась в деревеньке нашей славной, Лех? — спросил он чуть ли не с жалостью к самому себе.

— Тела целые были, не обкусанные никем? — осведомился я.

— Нет.

— Хорошо проверили? — и на всякий случай уточнил: — Всех троих?

— Да, — несколько растерянно ответил Радош. — Если не считать Весеяра, которого дерево сожрало.

— Тогда это не нежить, — с уверенностью ответил я. — Могу точно сказать, если ты мне правду о случившемся поведал. Нежить так не делает. Она не следует какому бы то ни было распорядку. Не считает дней до новой охоты. Не придумывает изощрённые способы умерщвления жертвы, ежели эту жертву потом не станет с аппетитом жрать.

Радош раздул ноздри с отвращением. Глянул на остатки моей трапезы в тарелке. Позеленел.

— Это колдовство, — продолжал я. — Проклятие или порча, но очень сильная. Такая, что только искушённый человек может сотворить. Но смею заверить, что именно человек. Уж очень точные чары. И ещё стихийный символизм прослеживается вдобавок. Кто-то хорошо обученный тут у вас развлекается.

— Какой бишь «волизьм»? — староста рассеянно заморгал.

Я услышал, как под лавкой зафыркал Кот. Его всегда забавляло, когда человек у власти не понимал простых вещей и не знал слов, точно дикарь из глухого леса.

— Стихийный символизм, — терпеливо повторил я и принялся разъяснять. — Четыре стихии у чародеев испокон веков главные: огонь, вода, земля и воздух. Первого убитого с окаменевшими ногами нашли — это земля. Второй тиной захлебнулся прямо на суше — это вода поработала. А третий в воздухе умер, не касаясь земной тверди ногами, — воздух, стало быть. Отсюда можем сделать вывод, что наверняка ещё одна смерть случится. Потому как одна стихия осталась у колдуна.

— Огонь, — Радош с ужасом сглотнул.

Трясущейся рукой вытер выступившую на лбу испарину.

— И можно узнать, кто на очереди? — с трудом вымолвил он.

Настал мой черёд усмехаться.

— Можно найти этого вашего колдуна или ведьму и сделать так, чтобы не случилось четвёртой смерти, — я допил квас до дна. Со вздохом отставил опустевшую кружку. — Но для этого, милый человек, ты мне должен без утайки поведать обо всех, кто тут у вас хоть немного приколдовывает.

Староста погрузился в раздумья, опустив очи на свои ладони, сложенные на столе.

— Может, есть у вас бабка, которая бормочет постоянно? — предположил я. — Или мужик, у которого скотина никогда не болеет, а у его соседей и куры не несутся, и корова молоко даёт кислое?

Глава деревни отрицательно покачал головой. И вдруг в его очах промелькнуло некое озарение. Мысль, которая заставила густые брови тотчас взлететь вверх.

— В бору есть одна хатка, в получасе ходу от наших жилищ, — начал Радош. — Там старый ведун жил. Отшельник. К нему многие ходили. Но он добрый был мужик. Да и помер лет пятнадцать назад. И с тех пор в том доме никто не обитал. Все даже подходить боялись. А зимой как раз охотник наш, Весеяр покойный, на эту избу и набрёл. И сказал, что вокруг следов мужских полно, дрова в поленнице свежие наколоты, а дверь изнутри заперта. Он один побоялся туда ломиться. Мало ли, кто там засел. Может, сам колдун с того света воротился.

— И что же, так избёнку и не проверили, поди? — я нахмурился, выражая всем видом порицание людской недальновидности.

— Ну почему же? — возмутился староста. — Мы целый отряд снарядили. Пятнадцать человек. Да только они все потерялись, а потом воротились обратно в деревню по одному, но ничего не помнили. Ни где были. Ни как обратно вышли из лесу.

Я устало почесал в затылке.

— Боги милостивые, — само собой сорвалось с моих губ. — Больше дюжины взрослых мужиков заплутали в лесу по пути к избе, которая, как ты говоришь, в получасе от деревни находится. И воротились… все целые и невредимые?

— Все.

— Все воротились. А были ли среди них те, кто сгинул за минувшие три недели? — я прищурился.

— Нет, — Радош уверенно затряс головой. — Но как смерть первая приключилась, мужики опять, вооружившись, ходили к той избе.

— Дай угадаю? И снова заблудились, а как вернулись, не помнили ничего?

Староста кивнул. И столикой вины в голосе добавил:

— Дважды. На третий уж раз посылать я их не стал.

— И на том спасибо, — я задумчиво пожевал губу. — Колдун ли из мёртвых воротился, или кто пострашнее поселился в том доме, а теперь ваших селян изводит, это я выясню. Схожу да проверю. Морока я не боюсь. А чародеев и подавно. Но задаром шею подставлять не возьмусь.

Радош нетерпеливо поёрзал на месте.

— Называй свою цену, Ловчий, — сухо велел он.

Я прикинул в уме все возможные риски и, наконец, назвал цену, прибавив к ней чуть сверху, поскольку знал, что подобные Радошу люди до изжоги любят торговаться со мною.

Вот только глава Беличьего Бора лишь сокрушённо вздохнул и, махнув рукой, выдал:

— Идёт! Со своих накоплений заплачу. Деревня даже не почувствует.

— Экая щедрость, — усмехнулся я. — Благородно. Уважаю.

— Заночуешь прямо тут, у меня в кухне. На лавке тебе постелю. Только ни сам по моему дому не шастай, ни блохастому своему не позволяй, — велел староста, хмуря густые брови.

Сговориться ни о чём более мы не успели.

Заскрипела входная дверь, пропуская внутрь раскрасневшуюся юную девицу. Светловолосая и сероглазая, с такими румяными круглыми щёчками, что мне захотелось немедленно потрогать обе, чтобы убедиться, не жар ли у неё. Просто благих побуждений ради. Давно я таких ладных и пригожих девушек в деревнях не встречал. А уж улыбалась она с детской добротой без малейшей тени кокетства. Слукавлю, если не признаюсь, что такая открытость в женщинах меня всегда привлекала.

— Тятя, смеркается уже. Все собрались. Белян петь начал. И костры готовы, — тут её взгляд остановился на мне, и девица смекнула, что видит отцовского гостя впервые. Поэтому она тотчас опустила очи и, вцепившись пальцами в кончик перекинутой на грудь длинной косы, коротко выдохнула: — Ой!

На лице Радоша вместо страха или волнения появилась ласковая улыбка. Он протянул руку, подзывая девушку ближе.

— Иди сюда. Это Ловчий, которого я нанял, чтоб нас защитил от напасти. Лехом зовут. Он у нас поживёт, пока будет работу выполнять, — затем староста обратился и ко мне: — Лех, это вся семья моя. Дочка единственная, Дана.

Она приблизилась, оказавшись на свету. И я смог оценить не только её складную фигурку, но и дорогой наряд. Кумачовый, будто свадебный сарафан, тонкая рубаха с вышивками под ним, алая лента поперёк лба, украшенная височными кольцами, да не абы какими, а из чистого золота. А ещё бусы на шее. Тяжёлые, карминовые бусы из гранатов, как ягоды переспелой рябины. И парчовые туфельки из-под подола платья. Так крестьянских дочек наряжать не всякому отцу по карману, пусть и старосте. Княжна княжной, не иначе.

Я встал с лавки, чтобы поклониться девушке. А потом, когда она всё же осмелилась поднять на меня смущённый взор, сказал:

— Здоровья тебе, красавица, и всех благ вашему дому.

Девушка окинула смущённым взглядом мою одежду, глянула на меч в ножнах, лежащий под лавкой. И приметила Кота у моих ног, отчего на её лицо возвратилась прелестная улыбка.

— Так что же ты, Лех, прямо в ночь к хатке в лес пойдёшь? — осведомился Радош.

— С утра пойду. На случай, если что-то недоброе опять приключится, чтобы помочь на празднике, — пояснил я. — Да и в вашем бору блуждать впотьмах смысла нет.

Староста понимающе кивнул.

— Тогда уж лучше тебе и вправду на праздник пойти да за всеми приглядеть, — молвил он. — Глядишь, и колдуна приметишь, — а затем Радош улыбнулся дочери: — Дана, жизнь моя, проводи гостя ко всем. Пусть его хорошо встретят.

Девушка охотно подчинилась отцу. Незнакомец при оружии, вроде меня, вызывал в её молодой душе известный трепет. Желание понравиться, сплетённое с мечтаниями девичьего сердца. Наверное, я казался ей героем легенд, попирающим змия своим огненным мечом. И я, честно говоря, был не против того. Даже готов оказался отказаться от своего правила не вступать ни в какую связь с жёнами или дочерьми заказчиков.

Кукла колдуна. Глава 2

Тем вечером милая Дана отвела меня на праздник и ни на шаг уж не отходила. Мы сели на лавку, чтобы послушать местного певца. Сначала девушка пошутила смущённо, что боится за свою жизнь, но после разговорилась со мной. И пока мы слушали праздничные напевы, Дана гладила Кота, забравшегося к ней на колени, а сама отвечала на мои вопросы. Я вопрошал о жителях деревни, силясь понять, кто есть кто. И выцепить возможную следующую жертву. Но сделать это оказалось невозможно. Праздник закипел, как варево в ведьмовском котле.

Родоница испокон веков оставалась днём поминовения предков и почтения всех тех, кого уж с нами нет. Вот и я вспомнил своих родных, когда под поминальное пение бабы обнесли всех собравшихся угощениями: душистыми блинами и яйцами-писанками. Есть мне уж не хотелось после ужина в доме старосты, но всё же я пригубил нехитрую трапезу, дабы и моя семья не осталась не помянутой. Лица матери и отца давно стёрлись из памяти. Я позабыл облик сестрёнок и брата. Немощного деда и говорливую бабку, которая всегда лезла с советами. Помнил лишь голос матушки, зовущей меня к ужину в день её смерти. Она вроде бы улыбалась мне, когда к молоку с вечерней дойки дала нам всем по прянику. Отчего-то я запомнил те пряники. Они были румяны и пахли мёдом.

Я откусил от маслянистого блина, пригубил яйцо, а остатки пищи отдал огню. Пусть и добрые боги угостятся. Пусть помянут тех, чей прах погребального костра давно впитала земля. Я сам складывал тот костёр. Сколько же мне было? Ничтожно мало.

Затем все жители Беличьего Бора вышли за тын. Там на холме сложен был большой костёр, но его ещё запалить не успели. Пришёл черёд костров поменьше и кулачных боёв. Мужики мерились силами. Парни помладше старались не отстать. Меня тоже звали, да я отказался. Предпочёл стоять рядом в компании красавицы Даны и Кота и наблюдать состязания со стороны. Деревенские бабки тотчас зашушукались, кидая на нас осуждающие взгляды. Ехидно захихикали девушки, подружки старостиной дочки. Но девица будто и не слышала их. Она стояла так близко ко мне, что наши плечи соприкасались. И Радош, её почтенный родитель, кажется, и против не был. Он лишь подошёл к нам и настрого велел Дане держаться ко мне поближе, а меня попросил с девушки глаз не спускать. А после глава деревни ушёл и сам побиться на кулаках с восторгом и азартом. Даже нос кому-то в порыве расквасил.

А после разожгли большой огонь на холме да начали обрядовую пляску. Кто-то самый отважный прыгнул через костёр, ведь такое действо ознаменовало очищение от любых навий. Спасение от зимней нечисти в угоду новому лету.

Старостина дочка глядела на это действо блестящими очами. Алые всполохи пламени расцветали на её румяных щеках яркими цветами. Она была так хороша, что у меня во рту вмиг пересохло. Первой мыслью моей было не причинять ей никакого вреда, что бы ни случилось. Однако, вторая мысль разогнала кровь в теле.

Я, не глядя, нашарил руку Даны. Сплёл наши пальцы, а потом наклонился и прошептал в её ухо:

— Хочешь тоже прыгнуть?

— Я? — растерянно переспросила девушка, глядя на меня, как ягнёнок глядит на серого волка. — Что ты! — она замотала головой. — Я не сумею ни в жизни!

— Со мной сумеешь, — я наклонился и скинул с её маленьких ножек туфельки, чтобы в костёр не улетели. Отчего-то девица не противилась такой вольности с моей стороны. — Идём. Я помогу. Вижу же, что хочешь, но страшишься.

— Но ведь…

— Разбежимся да прыгнем. Делов-то? — я подхватил Дану на руки, и она тихо ойкнула, когда я понёс её мимо пляшущих к огню. — Подол подними повыше и косу наперёд перекинь, чтоб не подпалить. А я тебя за другую руку возьму. Не бойся.

Я усмехнулся, когда она снова протяжно ойкнула. Кажется, мне начинал нравиться этот звук.

Мы дошли до того места, откуда деревенские разбегались для прыжка. Поставил её босыми ножками на примятую траву. Помог поднять и поудобнее перехватить подол сарафана и пристроить косищу так, чтоб огонь до неё не дотянулся. А после встал рядом и крепко сжал девичью ладошку в своей.

От моих прикосновений Дана не вздрагивала. Кажется, её гораздо сильнее пугал костёр. Вблизи его высота была ещё больше. И когда подошла наша очередь, девушка судорожно выдохнула.

— Я не смогу, — прошептала она.

— Держи меня крепко. Разбегись хорошенько. Прыгай, когда велю, — наставлял я. — Готова?

Мог ли я сказать ей, что у меня за пазухой потайной карман пришит, а там перо жар-птицы спрятано, с которым нам ничего не сделается, ежели мы даже, взявшись за руки, в огонь рухнем? Нет, конечно, не мог.

Девица кивнула.

Думал, струсит в последний миг.

Но мы прыгнули. Да так хорошо вышло, что даже пяток не обожгли. А за нашими спинами в ночное небо взметнулись красные искры, жаркие и колючие.

Дана взвизгнула от восторга, когда мы снова оказались на траве и пробежали вперёд. А потом взвизгнула опять и засмеялась, когда я подхватил её на руки во второй раз. Чтобы просто не ходила босыми ногами по колючей траве.

Она обвила мою шею руками. Глядела весело и смущённо одновременно. Но не отталкивала и никак не возмущалась, когда я понёс её меж танцующих людей обратно к тому месту, где оставили мы её туфельки. Девчонка не весила почти ничего.

Вот только обувь Даны мы не нашли.

— То ли место не то, то ли взял кто-то, — пробормотал я, оглядываясь вокруг.

— Это всё подружки мои, — девушка захихикала, прикрывая ладошкой улыбку. — Глянь, как они на нас смотрят. Завидуют мне, вот и спрятали.

— Завидуют? — мои брови сами собой поползли вверх от изумления.

— Я с воином танцую и через костёр прыгаю, — она кокетливо дёрнула плечиком.

Я усмехнулся.

— Я не воин, а Ловчий. Да и не танцуем мы вовсе…

Слушать меня Дана не стала. Наш прыжок раззадорил её так, что теперь уже она сама схватила меня за руку и поволокла к остальным. И мы присоединились к ритуальной пляске. Безумной и весёлой. Мелькали лица. Звучали музыка и смех. А мы всё плясали, позабыв о времени, пока я вдруг не заметил, что старостина дочка начала запинаться. Я поймал её, когда она чуть не упала.

— Что такое? — стараясь отдышаться, спросил я.

— Ногу наколола, — она свела вместе бровки, повиснув на моём локте.

— Дай гляну, — я опустился перед девушкой на колени.

Дана послушно показала мне запачканную, холодную стопу.

— Заноза вот здесь у тебя, прямо в пятке засела.

— Ой!

— Ой, — повторил я. — Идём домой, достану занозу и ранку почищу, а ты туфельки наденешь другие. И воротимся на праздник.

До избы Радоша я донёс девушку на руках. Кот семенил за нами. Вокруг было тихо. Деревня опустела, потому что все её жители сейчас веселились в поле за тыном. Нам встретилась лишь парочка под тёмным навесом подле одного из домов. Юноша зажимал девушку и довольно громко нашёптывал ей приятные непристойности, а девушка хихикала и делала вид, что пытается вырваться, но на волю не торопилась вовсе.

Я вопросительно глянул на Дану.

— Оставь, — шепнула она. — Они уже полгода милуются. Думаю, он к ней сватов пришлёт в начале лета.

В словах Даны я уловил толику зависти. Вряд ли отец позволял ей подобные вольности. Да и местные юнцы едва ли осмелились бы положить глаз на единственную дочурку грозного старосты.

Когда мы пришли в пустую избу, Дана зажгла свечу, а я отыскал в своей сумке чистую тряпицу, нужный настой и длинную иглу. Потом усадил девицу на лавку. Тряпицу я щедро смочил настоем и стёр с кожи грязь и зелёный травяной сок. Потом отыскал занозу, поддел её иглой и вытянул. А затем прижал к опустевшей ране остро пахнущую тряпицу. Настой обжёг, и Дана вздрогнула, стиснув зубы.

— Ой? — предположил я, с коварной улыбкой глянув на неё снизу вверх.

Дана густо покраснела.

— Хороший ты, Лех, — прошептала она, будто кто-то мог нас услышать.

— Ты так считаешь?

А Кот тем временем запрыгнул на пустую лавку напротив нас и начал вылизываться с важным видом, будто нисколько не пытался привлечь моё внимание. Но мне сделалось не до него совсем.

— Добрый ты. Людям помогаешь, — Дана закусила нижнюю губу. — Ходишь с котиком везде. От злой нежити нас защищаешь. И мне вон помог.

— Занозу вытащить надо, чтоб не загноилась, — одной рукой я будто невзначай погладил её по щиколотке, а другой продолжал прижимать тряпицу с настоем к её пострадавшей пятке.

— Я не про занозу, а про костёр, — она мотнула головой. — Я бы сама не решилась ни за что.

— Заячья душа, — я усмехнулся. — А на что бы ещё не решилась?

Пару мгновений она изучала моё лицо. А потом вдруг наклонилась и коротко шепнула:

— На это.

Её губы коснулись моих. Нерешительно. Неумело. Робко.

Вряд ли она воспылала ко мне страстной любовью. Скорее уж Даной двигало любопытство. Да распаливший кровь праздник с его весельем.

Так или иначе, на поцелуй я ответил с терпеливой нежностью. Чтобы она совсем уж разомлела. А потом неспешно запустил обе руки под её кумачовый сарафан и нижнюю юбку. От прикосновений к её коже Дана задышала чаще. Зарылась пальцами в мои волосы. Но тут я отстранился, дабы глянуть в её затуманенные очи. Полагалось спросить.

— Ты прежде, чем мне что-то позволишь, подумай хорошо, Дана. Сорванную ягодку на место не воротишь. Уверена, что ягодку эту хочешь незнакомцу отдать? Человеку, который через день-другой от вас уйдёт насовсем?

Она отвернулась. И задула свечу.

— Оттого и отдаю, что уйдёшь и никому не расскажешь, — прошептал в темноте её смущённый голос.

— Не расскажу, — обещание сорвалось само.

Я взял её здесь же, прямо на полу посреди горницы. Даже не позаботился в спальню отнести. И уж ни секунды не думал о том, что может заявиться её отец или кто-то ещё. Да что там. Вообще не думал. Просто упивался её телом и тем, как она тихонько ойкает в такт моим неторопливым движениям. А потом Дана задышала сбивчивее. Начала едва слышно постанывать мне в рот, пока я целовал её в исступлении. Сам не заметил, как стал двигаться резче. Будто даже злее. Движимый одними только инстинктами. Вроде бы даже в какой-то миг моя грубость её напугала. Но когда всё было закончено, девица (девицей уже быть переставшая) сама обняла меня и крепко прижалась всем телом. И я обнял её в ответ, привлёк её растрепавшуюся голову к себе на грудь. Погладил ласково. И ощутил себя стократ виноватым во всех людских прегрешениях разом. Даже зубами скрипнул с досады. Только Дана этого не заметила.

— Надо бы на праздник воротиться, — прошептала она непослушными губами. — Тятя может хватиться.

Я усмехнулся.

— Тятя твой нам обоим головы оторвёт, если ты такая осоловелая туда заявишься, — я поцеловал её в макушку. — Вот что. Иди к себе. Приведи себя в порядок и спать ложись, а я один туда вернусь.

— Так ведь…

— А если тятя твой спросит, куда ты подевалась, скажу, как есть, что подружки твои, дуры бестолковые, туфельки твои спрятали. Ты ножку занозила, я тебя отнёс домой, занозу вытащил, а ты устала и спать пошла. Поверит он в такое?

— Поверит, думаю, — ответила девушка, нехотя отрываясь от меня.

Ей сделалось грустно, что я столь скоро собрался уходить. Но делать было нечего. Я и так порядком уж провинился. Радош нанимал меня народ на празднике стеречь и колдуна извести, а не дочку его портить. Но что случилось, того не воротишь.

С этими мыслями я оделся и ушёл от Даны, которая уже скрылась за шторкой в свою комнатку.

После сладких девичьих объятий вешняя ночь показалась мне такой холодной, что кожа тотчас покрылась мурашками.

— Ох, и дурень же ты, — раздалось у моих ног недовольное ворчание. — Отец её прознает, выгонит нас с позором. И считай пропало всё. Ни денег, ни работы, ни нормальной крыши над головой хотя бы на пару ночей.

— Не прознает, — ответил я Коту. — Она говорить побоится, а больше никак ему и не узнать. Радош дальше своего самолюбия в упор не видит. Да и занят он тем, чтобы самому не сдохнуть от порчи. Поди, смекнул уже, что гибнут одни мужики примерно его возраста. За дочь, может, и переживает, но знает, что ей не грозит ничего.

Мы умолкли, потому как снова вышли на поле. Толпа танцующих немного поредела, и всё же народ не расходился.

Я сам отыскал Радоша, слегка захмелевшего и заметно успокоившегося, и поведал нашу с Даной историю с занозой и её отдыхом. Староста только покивал, смерив меня пристальным взглядом, но ни о чём более не расспрашивал. Видать, просто рассердился, что я его дочурку на руках таскать вздумал. Но раз я был здесь, а Дана дома, поводов для скандала у него не было. Радош пообещал наказать девиц, из-за которых поранилась дочка. Только завтра. А пока он велел мне глядеть в оба, чем мы с Котом и занялись.

Несколько раз мы обошли кругом место праздника, потом воротились в деревню, чтобы проверить тихие улочки, и затем снова направились на поле. И так несколько раз, пока не занялась заря. Народ встретил её новыми праздничными угощениями, а после разошёлся по домам. К тому времени большой костёр давно погас. Одни дымящиеся угли да зола остались громадной горой. Как остынут, бабы раскидают их по полю, дабы землю удобрить. Но это будет к обеду, не раньше.

Пошли спать и мы с Радошем. В доме мы старались не шуметь, чтобы не разбудить Дану. За шторкой её комнатки было сумрачно и тихо. Староста ушёл к себе, а мне дал подушку и толстое стёганое одеяло. Его я сложил вдвое, постелил на широкой лавке и уснул тотчас, как голова моя коснулась подушки.

Кукла колдуна. Глава 3

Разбудили меня не первые петухи и даже не возня юной хозяюшки у печки, а истошный женский крик на улице. Я вскочил с места и стрелой бросился прямо в серые рассветные сумерки, где в воздухе мглою висел густой туман. Как был, босиком и в одних штанах и рубахе. Меч только выхватить успел. Кот устремился за мной. Вскочил и староста, но от меня отстал.

— Там! — кричала вбежавшая в ворота женщина, силясь совладать с рыданиями, которые разрывали её грудь. — У кострища!

Мы с варгином метнулись туда, прямо к холму в поле. И обнаружили картину, которая обескуражила меня настолько, что я замер, как громом поражённый.

Тут нас и догнал запыхавшийся Радош.

— Что…

Он осёкся, глядя во все глаза перед собой.

Там несколько селян пришли разгребать ещё тёплый пепел от праздничного костра. Вероятно, хотели от священного пламени набрать благодати и для собственных огородов втихомолку. Раскидали обугленные головешки и… наткнулись на человеческий труп. Вернее, то почерневшее нечто, которое от него осталось.

— Боги милостивые, — только и смог промолвить побледневший староста.

— Вряд ли боги на такое способны, — я подошёл к кострищу и присел на корточки перед чёрным скелетом. — Он лежал в самом низу, под всеми дровами, оттого до конца не сгорел. Тот, кто его там оставил, хотел, чтобы его нашли, — я задумчиво провёл пальцем по костям черепа, потом показал на его руки и ноги, скованные толстыми цепями. — Он был жив, когда зажигали костёр. И умирал достаточно долго, потому что лежал в самом его сердце. Медленно запёкся заживо.

Кто-то из баб упал в обморок.

Мужики выругались.

— Выходит, мы веселились и прыгали прямо через него? — Радош сжал своё горло дрожащей рукою.

— Выходит, что так, — я поморщился, вставая. — Не помню запаха палёного мяса. Совсем. Видать, облили его чем-то. Чтоб не пах. И чтоб горел медленнее. Кого не было на празднике из местных?

Люди начали переглядываться в растерянности. Ночью было шумно и весело. Кто же упомнил бы теперь такую мелочь, как затерявшийся в толпе соседушка.

Я снова наклонился над покойным. Коснулся его верхней челюсти.

— У кого из мужиков переднего зуба недоставало?

Радош пошатнулся. А люди вокруг запричитали.

— Это Гул, стало быть, — ответил он. — Младший брат Весеяра, охотника нашего. Он Весеяра в лесу и нашёл. С тех пор запил в горькую. Никак с бедой совладать не мог. Мы потому на празднике его и не ждали.

— Хороши, односельчане, — я поднял на них сердитый взор. — Человек от горя маялся, а вы веселились и даже не справились о том, как он там, один.

Люди опускали глаза, не в силах выдержать моего взгляда. Только Радош молвил:

— Выходит, это четвёртая смерть от огня, которую ты предрекал?

Я услышал в его голосе надежду. Желание знать, что собственная шкура уже в безопасности. И от этого мне сделалось столь тошно, что я стиснул рукоять меча так, что костяшки пальцев побелели.

— Я не предрекал. Только вывод сделал. Но не смею судить, последняя ли она в деревне. Да и случилась она раньше, чем через неделю после третьей, — я направился прочь, в сторону ворот в Беличий Бор.

— Куда ты? — раздался за спиной растерянный голос Радоша.

— Оденусь, — ответил я, не оборачиваясь. — Пойду в лес, искать вашего колдуна и его избу.

* * *

Сосновый бор, как ни странно, удручал меня куда сильнее, чем иная чащоба. Кругом одинаковые высоченные стволы, от которых в глазах рябит. Кроны все в вышине качаются. Подлеска нет почти. Травы да кусты одинаковые. Только шишки под ногами хрустят, ломаясь и крошась.

— Знаешь, Кот, откуда пошло выражение «корабельный» бор? — спросил я своего друга, чтобы хоть чем-то себя занять, кроме созерцания древесного однообразия.

— Потому что тут море сосен, а человек, как корабль, его бороздит? — предположил варгин.

Я даже остановился, чтобы с уважением глянуть на Кота. Такой глубины мысли от этой шерстяной шкоды я никак не ожидал.

— Что? — он муркнул и дёрнул длинными усами.

— На самом деле, «корабельный бор» — это такая сосновая роща, в которой деревья достигают достаточной высоты и толщины для строительства корабля. В особенности, для его мачт, — я вздохнул, поскольку в море не бывал никогда, лишь пару раз доводилось пересекать реки на ладьях. — Но твоя версия, Кот, мне нравится гораздо больше. Вечно мы с тобой бороздим всякие леса и конца не видать нашему «плаванию».

— Кстати, о конце, — варгин в несколько прыжков обогнал меня, чтобы идти впереди. — Думаешь, Радош уже сам смекнул, какая связь между убитыми?

Я вздохнул, поудобнее устраивая на плече свою дорожную сумку.

— Смекнул, тут даже нечего гадать. Вон как глаза бегали, когда обугленный труп в праздничном костре увидал.

Какое-то время мы шли молча. Каждый размышлял о своём. Но уже на подходе к заброшенной избушке варгин осведомился:

— Тебя в деревне спросят, почему ты память не потерял, как остальные. Что ответишь?

— Что я Ловчий всё же, а не деревенский мужик. Меня таким вещам годами обучали.

Мы снова умолкли, потому что промеж сосновых стволов показалась ветхая хатка. Внутри было темно, пусто. И чисто. Даже покосившуюся печурку отмыли от нагара и золы. Хорошее место для отшельника или ведуна. Тихое, уютное. Я бы, пожалуй, и сам в таком поселился, если бы искал покоя от всех невзгод.

Смотреть здесь было не на что. Но я всё же походил по домику, чувствуя необъяснимую тоску. А как уже убираться прочь ни с чем собирался, уже на самом пороге наступил на что-то твёрдое.

Я наклонился и извлёк из-под подошвы сапога тёмно-красное зёрнышко.

— Гранат, — я покатал бусинку между пальцами.

Присел на корточки.

И увидел целую россыпь таких же бусин, раскатившихся по полу у входа. Большая их часть провалилась в худые доски, оттого я сразу впотьмах их и не приметил.

— Приходила ночью, — пробормотал я себе под нос. — Бусы порвались, а она даже не заметила. Обратно спешила. Короткой дорогой. Оттого мы с ней и разминулись сейчас. А как домой пришла, наверняка ничего вспомнить не смогла. Подумала, что гулять в лес ходила.

Я швырнул бусинку в дальний угол избы. Она звучно покатилась по полу и провалилась в одну из щелей, сгинув навеки. И тогда я вздохнул. Зло и устало.

Как же меня всё это изморило уже.

— Лех, — варгин ласково потёрся о мои ноги. — Хочешь, уйдём прямо сейчас прочь отсюда?

— Нет.

— Лех, — повторился он, глядя на меня своими жёлтыми глазищами снизу вверх. Жалея меня сверх меры. — Скажи, ты бы смог эту девушку убить, если бы она за всем стояла?

Я усмехнулся.

— С неё и так довольно, — от слов Кота я почувствовал себя гораздо лучше, потому что понимал: без надобности никого не убью. Это внутреннее оправдание здорово мне настроение подняло. — Идём обратно.

Но мой друг преградил мне дорогу. Шерсть на его загривке встала дыбом.

— Погоди. Снаружи есть кто-то.

Варгин стремительно перекатился через правый бок и принял свой нормальный размер, отчего в тесной избе стало совсем уж не развернуться.

Я медленно вытащил меч, неотрывно наблюдая за открытой нараспашку дверью. Прислушался.

Действительно. Какой-то шорох.

— Кто? — тихо спросил я Кота.

Мой друг зашипел.

— Волк. Велесово чадо.

В ту же секунду на порог легла чёрная тень. Такая крупная, что я понял: мой друг не обознался. Не простой волк нам встретился, а из числа детей Велеса. Из той породы лесных хозяев, которых даже медведи обходят стороной. И уж, конечно, он нас уже учуял.

Чтобы сохранить хоть какое-то преимущество, я сиганул в открытую дверь. Но не вперёд, и не на волка сразу, а метнулся в сторону.

Подкарауливший меня зверь прыгнул следом. Но мне удалось увернуться от лязгнувших зубов прямо аккурат за левым локтем. Тогда-то я его и увидел.

Это был громадный пепельно-серый волк с седыми подпалинами на боках. Кота он превосходил размером вдвое, а мне в холке доходил до самого плеча. Такие волки были умны и редки, недаром их и прозвали детьми бога Велеса. Про них складывали легенды, пели песни и сочиняли сказки, в которых волк увозил на своей спине красавицу-царевну. Иногда для царевича. А иногда и для самого себя на потеху. Убивать такого волка ведуны запрещали. Говорили, что Велес прогневается и в час нужды отвернётся от убийцы.

Но защищал я не только свою жизнь, но и Кота. Да и о богах думать сделалось некогда. Особенно когда я увидел глаза волка — совершенно чёрные, полные той самой тьмы, какую узрел я в очах жар-птицы Марии в миг её безумия. То была тьма не Велеса, а Вия. И она вовсе не оставила мне выбора.

Волк прижал уши и бросился на меня, не давая опомниться. Я едва поспел, чтобы отпрянуть прочь от стены избы, иначе он зажал бы меня и разорвал на месте. Нужно было двигаться. Не стоять.

Едва я развернулся к противнику для удара, как на его спине оказался варгин. Громадный кот с воем вцепился в волчий загривок зубами и когтями.

Волк попытался повернуть голову, чтобы достать Кота. Клацнули челюсти. Но куда там! Варгин вцепился мёртвой хваткой. И волк быстро это понял.

Он повалился спиной в траву, силясь раздавить своим весом врага. И тогда Коту пришлось отскочить. Но мне хватило этой короткой секунды, чтобы мечом дотянуться до волчьего брюха.

Лезвие вошло в плоть. К несчастью, недостаточно глубоко. Волк взвыл, выворачиваясь из-под удара. И снова кинулся на меня.

Свободной рукой я успел призвать чары и обрушить пламя на его морду. Полетели искры, опаляя шерсть и глаза животного. Волк взвыл от боли, затряс головой и обезумел окончательно.

Одним прыжком он сбил меня с ног. Прижал лапами.

Его оскал оказался в пяди от моего лица, капая горячей слюной мне на щёку. Я едва успел ухватить его обеими руками под самой мордой. Меч, конечно, выронил. Возможно, шансов против такого могучего зверя у меня не было бы. Если бы не мой варгин.

Громадная туша Кота снова обрушилась на волка. На этот раз со стороны морды. Кот вцепился когтями и отскочил быстрее, чем Велесово чадо успело сомкнуть челюсти на его лапе.

Рык перешёл в вой новой боли, потому что одного глаза зверь всё же лишился.

Трёх ударов сердца мне хватило, чтобы выбраться из-под волка и дотянуться до меча. И пока варгин отвлёк зверя очередной атакой сбоку, я зашептал слова заговора.

Вспыхнули руны на лезвии меча. Я сделал обманный трюк, будто отступаю, а сам приноровился и ударил мечом снизу. В попытке пронзить сердце хищника.

И мне это удалось.

А когда мы с Котом стояли над волком, тяжело дыша, и глядели, как он корчится в агонии, я вдруг сам ощутил жгучую боль в боку.

— Лех, у тебя кровь, — Кот ткнул мордой мне под руку.

Я сморщился от нового приступа.

Велесов сын разодрал своей громадной лапой на мне и толстый камзол и рубаху, пока в землю вдавливал. Оставил два глубоких пореза каждый не меньше ладони длиной. Кровь заливала одежду и текла за пояс.

— Дурное дело, — с тревогой заметил Кот, мотая хвостом из стороны в сторону. — Много крови потеряешь.

Я зажал рану ладонью, а сам бросил короткий взгляд на волка.

— Ты глаза его видел?

— Видел, — варгин фыркнул. — Опять работа Вия. Он не только нежить к рукам прибирает, видать, но и всех, до кого доберётся. Даже Велесово стадо не щадит.

Я кивнул.

— Пора заканчивать. Если он тут не один шастал, добра не жди. Надо бы поспешить.

И Кот со мной согласился. Ему самому не терпелось поскорее покинуть Беличий Бор.

Кукла колдуна. Глава 4

Возвратившись в деревню, я перво-наперво лишился сознания. Разумеется, от потери крови. Случилось это едва я миновал ворота и оказался за тыном. Кто нашёл меня, не знаю. Но Кот наверняка вертелся подле всё это время уже в обличии обыкновенного дворового котяры. В себя я пришёл лишь на следующий день в доме старосты.

Меня устроили на той самой широкой лавке у входа в горницу, на которой я спал. Ухаживала за мной сама Дана. Старостина дочка обработала мои раны и наложила крепкую повязку. Постирала и привела в порядок порванную в бою одежду. Когда я открыл глаза к обеду, она напоила меня тёплым киселём, густым и вкусным. А пока я вкушал кисель, девушка поведала мне следующее:

— Тебя лихорадка чуть было не взяла, — Дана сидела подле меня на лавке. Она говорила тихо-тихо, глядела на меня напуганными глазами и всё гладила мою длань, лежавшую поверх одеяла. — Тятя сетовал, что до утра не дотянешь. А ночью ты вдруг бредить начал. Твердил про избу пустую и про одержимого зверя. Ну, отец поутру мужиков собрал, и они к заброшенной избе в лес и ушли. Пока не воротились.

— Ещё что-нибудь говорил?

— Нет. Только про избу и про зверя одержимого, — девушка нахмурила бровки. — Ты не помнишь, что с тобой там приключилось?

— Не помню ничего, — солгал я. — Помню, как к деревне подходил. А до этого и после — темнота.

Я возвратил опустевшую кружку Дане.

— Ты поспи, сил наберись, — она снова ласково погладила мою руку, и от её прикосновений мне сделалось не по себе. — Я котика покамест твоего покормлю и ужин справлю. А как тятя воротится, я тебя разбужу.

И я послушался.

Впрочем, Радош разбудил меня сам. Он вошёл в избу, как гром средь ясного неба. Всклокоченный, взволнованный, с бегающим взглядом, староста сразу пошёл ко мне.

— Тятя, что нашли? — Дана метнулась к отцу.

— Ничего, — Радош утёр со лба испарину. — Поди на двор. Скотиной займись пока, а я с Ловчим потолкую.

Девушка возражать не стала. Конечно, она прочла тревогу на лице родителя, но не посмела более вопрошать. Даже на меня не взглянула. Только дверью хлопнула сильнее обычного. Будто несогласие выражала с тем, что её отослали.

Староста тем временем опустился на лавку наискосок от меня. Глядел он без прежнего презрения. Напротив, так глядят на последнюю свою надежду в этом мире.

— Ну? — я сел, спустив ноги на пол.

Радош полез за пазуху и достал из внутреннего кармашка несколько гранатовых бусинок, а затем молча показал мне их.

Я медленно кивнул, давая понять, что бусы его дочери узнал.

— Что мне делать, Лех? — бледными губами спросил мужчина. — Это ведь она всех убила, Данка моя, да? Кто же сотворил с нею такое?

Я потёр лицо руками.

— Мы мёртвого волка нашли возле пустой избы в лесу, а внутри бусы её были, — продолжал Радош. — Мы таких громадных волков никогда не видали в нашем бору. Это ты его зарезал?

— Прежде, чем всё расскажу, ответь на один вопрос мне без утайки, — я глядел прямо в водянисто-серые глаза Радоша. — Что тебя с четырьмя убитыми связывало?

Староста наморщил лоб. Затряс головой так, что бусинки с его ладони посыпались и покатились по полу. Но он будто этого и не заметил.

— Отвечай по совести, иначе не смогу помочь, — строго велел я.

И тогда он рассказал мне всё, что я так сильно хотел услышать.

— После Пятилетней войны я и десяток моих друзей бродили по деревушкам и грабили их. Забирали всё, что осталось у простого народа, — Радош стиснул руки в кулаки. — Я этим не горжусь. Молод был. Глуп. Жесток. И жаден сверх всякой меры. Но прошлого уж не вернуть.

— Стало быть, покойные мужики — подельники твои, — догадался я.

Радош кивнул.

— Мы как наразбойничались вдосталь, разбрелись по свету. Боялись, что белоратники до нас доберутся, — продолжал он свой рассказ. — Не знаю, что с остальными ребятами стало, а мы впятером здесь осели, в Беличьем Бору. Нас хорошо приняли. Мы богаты были и молоды. Могли деревню защитить, ежели что. Да и женихами местным девкам показались пригожими. Златко к скорняку в ученики пошёл, на его дочери женился и более всех детей наплодил. Молчан и до войны был кузнецом, и после неё тем же занялся. Братья Весеяр и Гул работать не хотели, а вдобавок пили оба много. В охотники пошли, деревню пушниной и дичью обеспечивали. А я более всех добра с собой привёз. Оплатил некоторые расходы местным. Обновил тын в деревне. Вдовам помог избы починить. Так старостой они меня и выбрали. Я женился на одной девице. Она родила мне Дану, но через год от чахотки померла. А другим бабам от меня только деньги мои и нужны были. Дочку мою в любви растить ни одна дура не захотела.

— Дочку твою чужая сила к рукам прибрала, — я глядел на него исподлобья, стискивал собственные руки в кулаки и слушал, как под лавкой тихо рычит Кот. — Та самая, что в лесу поселилась. Та сила, что мстить вам всем вздумала за содеянное.

Я встал со своего ложа на лавке и начал неторопливо одеваться, морщась от боли в боку.

— Можешь дочку мою расколдовать, Ловчий? — Радош вскочил с места, готовый повиснуть на мне, лишь бы я не ушёл прочь из его дома со словами, что помочь не в силах. — Проси, что хочешь! Добра у меня в подвале полные сундуки! Не пожалею ничего!

— Добра, — зло усмехнулся я, застёгивая перевязь с мечом. — Добра наворованного да увезённого из домов убитых тобою людей? Тех, кто деткам своим последнюю краюху отдавал или надеялся дочке на приданное скопить хоть какие-то крохи?

Радош медленно моргнул. Силился понять, к чему я веду.

— Не нужно мне такое добро, чужой кровью омытое да из мёртвых пальцев вырванное, — проворчал я. — Чужое приданое твоей дочке достаться должно.

Но староста понял меня совершенно не так, как я думал. Да и чему удивляться? Худой человек — он и в мыслях худой до последнего.

— Хочешь Дану мою в жёны взять? — лицо Радоша озарила широкая улыбка. Он хлопнул в ладоши. — Отдам её за тебя, коли расколдуешь! Не совру, отдам вместе с приданым! Ты, Лех, небось, привык впроголодь жить да без собственной крыши над головой. А тут и крыша будет. И жена-раскрасавица. Воспитанная она у меня, тихая. И вижу, как глядит на тебя, точно ты бог какой, а не бродячий наёмник. Я ведь и сам таким был. Понимаю. Отдам дочку. А тебя, как сына приму, ежели спасёшь меня и мою кровиночку.

Ну на том терпение моё и закончилось. Позабыл я и о ране на животе, и о предостерегающем рычании Кота под лавкой, который мешать мне не смел.

— На что мне дочка твоя? — усмехнулся я. — У меня женщина такая есть, с которой Дана никогда не сравнится. Да и приданое-то не её, а чужое, кровавое. Что же до крыши твоей или обещания меня сыном своим принять… это ты хватил, Радош, лишку, сам того не ведая.

Я шагнул к нему. Руку протяни — и вот его горло и глазки поросячьи.

— Страшно тебе? — недобрая улыбка отобразилась на моём лице. — Боишься за шкуру свою? Мечешься, как крыса. Да, Радош? — я подался к нему, тесня его вглубь горницы, а он попятился в растерянности. — Такое ведь прозвище ты и получил. Крыса.

Староста вздрогнул, как от удара. Рот его раскрылся в удивлении, а глаза вытаращились.

— Ваша банда нападала на деревню, — я заговорил тише. — Вы грабили. Насиловали девок. И убивали всех, кроме одного человека. Этого выжившего себе на потеху вы закрывали в подполе. Оставляли его там медленно умирать от голода и жажды, а сами уходили. Как крысы.

— Откуда ты…

Он упёрся спиной в печку и замер, а мой меч ткнулся остриём в его горло.

— Ты вряд ли помнишь, как твоя банда вырезала деревеньку Малые Камыши, — я чуть надавил остриём меча, и побледневший Радош поднял вверх руки. — Там среди прочих была одна семья. Муж погиб в войну. Осталась женщина с четырьмя детьми. Она тянула на себе и детей своих, и немощного деда, и старуху-мать. Пока не пришли вы. И убили всех, кроме младшего мальчика. Его вы избили и полуживого заперли в подвале. Я был тем мальчиком!

Кот вальяжно вышел из-под лавки. Наверняка он уловил, как от гнева и боли дрожал мой голос. Варгин подошёл ко мне и потёрся о ноги, успокаивая. Он со мной. Он всегда со мной. А остальное неважно уж.

— Меня нашёл один Ловчий, — говорил я, глядя в ненавистные серые глаза, которые до сих пор помнил. — Он принёс меня в их логово. Спас и обучил. Я мечтал отомстить вам всю свою жизнь. А когда пошёл на вольные хлеба, долго искал следы вашей проклятой банды. Я убил всех, кто не успел сдохнуть сам. А вашу пятёрку оставил на закуску.

Радош тяжело сглотнул, чувствуя, как холодная сталь впивается в его кадык.

— Ты…

И тогда я прошептал:

— Я — тот колдун, который зимой поселился в заброшенной избушке. Я следил за вами несколько месяцев. Это я заколдовал твою дочь. Я использовал её, чтобы узнавать обо всём в деревне, и наложил чары забвения на лес вокруг избы. Я проклял всех твоих подельников! И теперь твой черёд, Радош-крыса.

Он не заорал. Знал, что помочь ему никто не сможет, кроме меня самого. А на крик могла прибежать Дана.

Некогда могучий и безжалостный мужик перед страхом смерти сломался. Он рухнул предо мной на колени в надежде на спасение. Потому что своими глазами видел, что случилось с его дружками. И видел того убитого волка, после схватки с которым я выжил и даже добрался до деревни.

— Смилуйся, — простонал он. — Не убивай. Пощади. Ежели не меня, то хотя бы дочку мою.

— А щадил ли ты чужих дочерей? — я снова горько усмехнулся.

— Смилуйся… Забирай всё добро моё. Я тебе даже коня отдам. Пощади мою Дану.

Я толкнул его сапогом. И Радош повалился набок, закрывая голову руками.

— С чего мне её обижать? — мне хотелось раздавить его, как клопа. — Я ведь никого просто так не тронул. Все невиновные по лесу кружили и обратно всегда возвращались. А Дана с зимы мне помогала, сама того не ведая. Не замечал, как часто гуляет доченька в лесу одна? А она мне еду носила. Всё рассказывала, что в деревне творится. Постель мою грела. Сама не заметила, как ко мне привязалась. Даже чары забвения не помогают. Вот и вчера мне отдалась, а потом по старой памяти в избушку и побежала, где бусы порвала с горя, когда избу пустой обнаружила. Потому что тянет её ко мне, а объяснить не может…

Слушать дальше Радош не стал.

Он извернулся. Ударил меня по коленям. Заставляя повалиться. Я выпустил меч. Мы схватились, покатившись по полу.

Радош был тяжелее меня. И дрался со всем отчаянием, потому что на кону оказалась его жизнь. Ему удалось подмять меня в попытке ухватить за горло, дабы задушить. Я ударил его в живот в ответ, вышибая дух.

Кот тоже вмешался. Запрыгнул на спину мужика и впился в неё когтями. Тот было заорал, но я успел зажать ему рот рукою, и перевернуть на живот.

Я сел сверху, заломив ему обе руки за спину. Ударил Радоша лбом о половицы так, что он осоловел на мгновение. И вытащил из кармана зёрнышко размером с горошину, сморщенное и сухое. А потом затолкал это зёрнышко прямо ему в глотку.

Мужик начал задыхаться, давясь.

— Глотай, падаль! — велел я, зажимая ему рот и нос ладонью.

И Радош проглотил.

Тогда я ударил его снова. А потом привстал, прижимая коленом в спину так, чтобы он не смог подняться.

Староста Беличьего Бора, Радош-крыса, застонал, силясь не лишиться сознания.

А я начал произносить заклятие. Неумолимо и уверенно накладывал чары на этого человека. Без жалости. Без сомнений. Когда же завершающие слова последнего проклятия были произнесены, я вымолвил следующее монотонным, бесстрастным голосом:

— Ты сделаешь так, как я скажу. Сегодня ты объявишь жителям, что убитый мной большой волк и был тем колдуном-оборотнем, который терзал деревню. Его надо сжечь, чтобы он не возвратился более с того света. И мы пойдём и сделаем это все вместе. А потом я уеду. Но через неделю ты умрёшь в муках. Ты будешь чувствовать голод и жажду. А потом придёт нестерпимая боль. И зерно в твоём брюхе прорастёт. Оно вырвется наружу красными цветами в память обо всех, кого ты сгубил, Крыса. В последние минуты своей жизни ты вспомнишь лицо каждого убитого тобой. Но ни ты, ни твоя дочь никогда не вспомнят ничего о моей роли в этой истории. Ты забудешь этот разговор сразу, как я отпущу тебя.

Я отнял руки от Радоша, как от прокажённого. И встал.

Староста прокашлялся. Перевернулся набок. И воззрился на меня снизу вверх в истовом изумлении.

— Что со мною, Лех?

Я протянул ему раскрытую ладонь.

— Мы собирались идти в лес сжигать убитого колдуна-волколака, но ты запнулся о половичок и упал, мой любезный друг, — я помог Радошу подняться.

— Верно, — он потёр ушибленный лоб. — Ух, и молодец же ты! Такую паскуду убил. Благое дело.

— И не говори, — я искоса глянул на Кота у моих ног. — Благое.

Я улыбался. Но месть моя была совсем не такой, как мне мнилось все эти годы. Она оказалась болезненной и горькой.

* * *

Мы отправились в лес с тремя другими мужиками и осуществили задуманное: сожгли волка вместе с заброшенной избой. В деревню воротились уже в сумерках. А ночью мы с Котом покинули Беличий Бор. Меня провожали, как героя, со всеми почестями. Уговаривали побыть у них хотя бы пару деньков, но я отвечал, что меня уже давненько ожидают в другом месте.

Награда была щедрой. Радош, как и обещал, не поскупился. А помимо мешочка с золотом и серебром он подарил мне коня с упряжью. Красивого бурого мерина с тяжёлыми копытами. Староста твердил, что я его жизнь спас. Я хотел было отказаться от этой заботы на мою голову, но Кот так глянул на меня, что стало понятно: не возьму коня, он мне ночью глаза выцарапает. Пришлось принять. Поэтому из Беличьего Бора мы выехали верхом. Кот примостился на седельных сумках за моей спиной с видом величайшего довольства.

В тот час счастлив по-своему был каждый. Кроме, разве что, Даны. Старостина дочка глядела на меня со смутной печалью во взоре, которую даже сама себе объяснить не могла. Но я мысленно пожелал Дане счастья. С её-то приданным она обязательно сделается желанной невестой и в девках надолго не засидится.

Мы ехали всю ночь. Кот болтал без умолку. Придумывал, как бы нам назвать нашего нового друга. Коня я не гнал, но всё же мне ужасно хотелось прибыть на место поскорее. И когда впереди замаячил заветный трактир на окраине ближайшего городка, я ощутил внутри трепет.

Верея показалась на крыльце, когда я въехал во двор. Она тотчас побежала ко мне навстречу.

Я спешился. И моя ненаглядная красавица повисла на моей шее, крепко зажмурившись. Я обнял её в ответ. Решил, что более не отпущу от себя так надолго.

Верея не спрашивала меня ни о чём, кроме одного:

— Завершил ли все свои дела? — прошептала она мне в шею.

И я с уверенностью ответил ей:

— Да. Завершил. Теперь можем уехать, куда пожелает твоя душа.

А за околицей прокукарекал петух, возвещая начало нового дня. И новой жизни для нас обоих. Впереди ожидали другие приключения, непростые решения и внезапные встречи. Но мнилось мне, что мы втроём сможем всё преодолеть. Три чудовища в мире полном иных чудовищ.

Конец.

Content

Вадим Фарг, Елена Михалёва
Блажий Омут

Верная жена. Глава 1

Верная жена. Глава 2

Верная жена. Глава 3

Верная жена. Глава 4

Верная жена. Глава 5

Возвращение колдуньи. Глава 1

Возвращение колдуньи. Глава 2

Возвращение колдуньи. Глава 3

Ели мясо мужики. Глава 1

Ели мясо мужики. Глава 2

Ели мясо мужики. Глава 3

Ели мясо мужики. Глава 4

Ели мясо мужики. Глава 5

От женщин кругом голова. Глава 1

От женщин кругом голова. Глава 2

От женщин кругом голова. Глава 3

От женщин кругом голова. Глава 4

От женщин кругом голова. Глава 5

От женщин кругом голова. Глава 6

Мария. Глава 1

Мария. Глава 2

Мария. Глава 3

Мария. Глава 4

Мария. Глава 5

Кукла колдуна. Глава 1

Кукла колдуна. Глава 2

Кукла колдуна. Глава 3

Кукла колдуна. Глава 4