Антон Емельянов, Сергей Савинов

Главред: назад в СССР 2

Глава 1

Едва я вернулся к себе, обескураженный и слегка раздавленный, позвонила Альбина, секретарша Краюхина. Сообщила своим холодным голосом, что Анатолий Петрович ожидает меня на интервью, причем в ближайшее время. Я посмотрел на часы — близился обед, но для меня и по прошлой жизни это не было проблемой. Рабочий день у журналиста ненормированный, и материалы готовятся по ходу действия, а не когда удобно. Особенно если речь идет о каком-то эксклюзиве. Другой вопрос, что в будущем я бы поговорил с Краюхиным по мобильнику, записав и затем расшифровав беседу. Но тут в любом случае придется ехать лично.

Впрочем, время у меня еще есть, и я успею подготовиться к решительному сражению. Я вновь позвонил Ямпольской и попросил ее подготовить короткое заключение: что происходит с Павлом и во что это может вылиться с точки зрения медицины. Желтая пресса, говорите? О нет, вы ошибаетесь, Клара Викентьевна. Я подготовлю статью по всем правилам журналистики, используя мощную поддержку из нескольких источников.

Дальше я через Валечку организовал молодых журналистов, благо свои тексты они почти всем составом сдали заранее, и отправил их с персональными заданиями. Зою Шабанову я послал к Ямпольской, чтобы с ее помощью собрать мнения врачей и в идеале связаться с Королевичем для профессионального комментария. В компанию с ней я отрядил Леню Фельдмана, чтобы тот был готов в любой момент отправиться в ЦРБ и сделать несколько кадров изможденного Павла. И нет, это опять не погоня за сенсацией. Это лучший способ заставить людей задуматься — безжалостно бросить им в глаза горькую правду.

Никиту и Аркадия я отправил в библиотеку, чтобы шерстили там все о радиации и ее воздействии на организм человека. А Кате с Людой выдал задание пообщаться еще с несколькими ликвидаторами из списка, который я получил от Громыхиной. Пусть запишут их истории, расспросят о здоровье… Ведь как там говорится? Один раз — случайность, два — совпадение, три и больше — уже закономерность.

Потом, когда все распоряжения были розданы, Валечка организовала мне машину, в редакции я оставил за себя Бульбаша, и уже вскоре черная «Волга» доставила меня к зданию райкома. Альбина встретила в своей привычной манере, едва поздоровавшись, но я уже не обращал внимание на ее особенность. Просто вежливо улыбнулся и прошел в кабинет Краюхина.

— А вот и наш прогрессивный главный редактор! — воскликнул первый секретарь, широко улыбаясь при виде меня. — Проходи, Кашеваров, садись. Расчехляй свою машинку.

Я разместился на стуле, выложил «Панасоник», рядом положил карандаш с блокнотом. Альбина принесла нам по чашке ароматного индийского чая, поставила их и удалилась. А я решил не терять время и сразу приступить к делу.

— Анатолий Петрович, я обязан вас предупредить, что разговор будет записываться на диктофон, — сообщил я Краюхину, но тот лишь благодушно махнул рукой. — Итак, давайте сначала поговорим о вашей биографии.

— Да что рассказывать, — первый секретарь, на мой взгляд, не играл скромника, за годы практики я научился хорошо определять уровень искренности собеседника. — Сам я местный, андроповский. Родился и вырос тут, в городе. Родители — обыкновенные советские трудящиеся…

Стоило признать, Краюхин умел завлечь разговором. А еще отвечал на вопросы четко и по существу — мечта любого журналиста. Каверзных вопросов я ему не задавал, однако обошелся без благоговейности, чего и боялся в исполнении любого другого сотрудника редакции. В итоге интервью с партийным функционером оказалось не таким скучным, как тот же мой предшественник в теле Кашеварова готовил на протяжении нескольких лет. Да и Виталий Бульбаш, когда разговаривал с первыми лицами, неожиданно превращался в типичного «задавателя вопросов». Ощущение от всех ранних интервью было, словно они готовились под копирку, только даты менялись и кое-какие ключевые фамилии. Я же просил Краюхина делиться интересными подробностями — как в истории с галстуком Прасолова.

И ведь не зря! Первый секретарь нашего райкома ездил с официальным визитом в болгарский Тутракан, город-побратим Андроповска, бывал в Индии в составе калининской областной делегации. При нем в нашем городе организовали международную пионерскую смену, и в лагеря «Пролетарка» и «Юность» приезжали тельмановцы[1] из ГДР, а также польские харцеры[2]. В общем, мужик оказался действительно интересным. И про сына своего, чей портрет в рамочке стоял на одной из полок, рассказал охотно, пусть и с небольшой тенью волнения — тот действительно выполнял свой интернациональный долг в Афганистане. И Краюхин его не отмазывал.

— Анатолий Петрович, теперь вопрос уже не для интервью, — я начал подводить к важной части нашего разговора. — В номере будет материал о проблеме ликвидаторов аварии на ЧАЭС. Помните, это уже обсуждалось?

— Помню, Кашеваров, — вздохнул первый секретарь. — Громыхина подавала запрос на список для тебя. Ты об этом?

— Да, — кивнул я. — Есть история одного из наших земляков. Его зовут Павел Садыков. Он серьезно болен, его состояние ухудшается.

Краюхин молча смотрел на меня тягучим изучающим взглядом. Побарабанил по столу пальцами, затем, наконец, ответил:

— Советская медицина — лучшая в мире. И бесплатная. Пусть обращается в поликлинику, если нужно — организуем стационар. Все-таки герой, наш парень…

— Уже организовали, — перебил я. — Но помощь может потребоваться если не всем, то большинству из ста семидесяти девяти. Их нужно обследовать, пока не поздно.

— Кашеваров, — Анатолий Петрович посмотрел на меня как отец на зарвавшегося сына-подростка. — Ты же не врач, Кашеваров. Предоставь это дело профессионалам.

— Профессионалы пока еще не знают, с чем им предстоит столкнуться, — возразил я.

— А ты, хочешь сказать, знаешь? — прищурился первый секретарь. — И откуда же?

— Интересовался этой темой, когда готовился к материалу, — спокойно ответил я, одновременно прокручивая в голове источники, на которые я могу сослаться. Главное, не напортачить, назвав что-нибудь вроде «Колокола Нагасаки»[3], который на русском языке выйдет только в две тысячи двадцатые годы. И уж точно не вспоминать что-то из Интернета, который еще даже не изобрели.

— Конкретнее, Евгений Семеныч, — сдвинул брови Краюхин, показывая, что с ним не пройдут туманные объяснения.

Очень жаль, что действительно хорошие книги о катастрофе здесь еще не вышли. «Ядерный загар» Григория Медведева, «Чернобыльская молитва» Светланы Алексиевич, воспоминания Валерия Легасова[4]. И тут мне пришла на помощь память самого Кашеварова. Как же вовремя!

— Учебник по гражданской обороне, Анатолий Петрович, — уверенно сказал я. — Что-то помнил еще по урокам НВП[5] в школе, решил освежить. А еще есть интересная книжка маршала Чуйкова Василия Ивановича. Называется очень показательно: «Гражданская оборона в ракетно-ядерной войне».

— Авторитетный автор, — с уважением кивнул Краюхин, а я еще раз со всей искренностью поблагодарил своего предшественника и его доставшуюся мне память. Вот только почаще бы она срабатывала!

А первый секретарь тем временем продолжил:

— Смотри, Евгений Семенович, книги ты мне хорошие назвал, но неужели ты думаешь, будто никто их кроме тебя не читал? Ты всерьез мне сейчас говоришь, что наши советские доктора не знают того, что известно тебе, главреду районки?

Как же хочется сказать, что да! Да, так и есть, я знаю гораздо больше. Просто потому, что я из будущего. Но нельзя. Нужно действовать по-другому.

— Я ни в коем случае не подвергаю профессионализм советских врачей, — я покачал головой. — Именно поэтому мои сотрудники сейчас общаются с докторами и другими ликвидаторами из Андроповска. Отдельно я дал задание отыскать в специальной литературе нужные сведения. Все это будет учтено в статье. И лично я несу полную ответственность за ее содержание. Для меня это дело профессиональной чести.

— Ну-ну, — кажется, Краюхин не ожидал от меня такого напора. — В том, что ты за свои слова отвечаешь, у меня нет никаких сомнений. Только что я в обкоме скажу? Что ты мне честное слово дал?

— Мы вот как поступим, — я ждал примерно такого вопроса и уже знал, как убедить Анатолия Петровича. — Я подготовлю материал с комментариями специалистов и завтра лично привезу вам его на согласование. При необходимости объясню каждую строчку, каждое слово…

— Ладно, — Краюхин остановил меня, подняв широкую ладонь и выставив ее вперед. — Я по партийным каналам тоже узнаю все, посоветуюсь со старшими товарищами. А ты вот что, Кашеваров. Готовь материал, но не разводи панику. В статье про чернобыльца расскажи, какой он герой, какие они все герои. Немного упомяни, что есть, мол, жалобы на здоровье. Но в набат не бей, про две сотни пострадавших не пиши. Парочку других примеров можно, только без перегибов. Это мои настоятельные пожелания. А завтра пришли мне готовый текст на согласование. Придумаем, что можно сделать и как. У тебя все?

— По интервью — все, — подтвердил я.

— Тогда свободен, — устало буркнул Анатолий Петрович. — В завтрашний номер интервью-то пойдет? Или на следующий отложишь?

— Если одобрите, то уже в завтрашний, — я кивнул, вставая из-за стола.

— Отправь кого-нибудь из своих, пусть завезут, — предложил Краюхин. — Если успеешь сегодня до шести, хорошо. Нет — уже завтра посмотрю вместе со статьей о ликвидаторе. И давай без самодеятельности, Евгений Семенович. Не рискуй карьерой.

Последнюю фразу первый секретарь произнес с нажимом, буравя меня глазами из-под нахмуренных бровей. Я снова кивнул, вежливо попрощался и вышел из кабинета.

Чую, этот номер обойдется мне еще дороже, чем предыдущий.

* * *

Наступил вторник, день икс для газеты. Бродов по-прежнему лежал в кардиологическом отделении ЦРБ, посещать его пока еще не разрешали, но самое главное, что Арсений Степанович был стабилен. Шикин справился вместо него, подготовив совместно со старушкой Метелиной обязательные партийные полосы. Все остальные журналисты тоже не подкачали, вовремя сдав все свои материалы и даже немного поиграв с заголовками.

По договоренности с Громыхиной мы поместили небольшое объявление о конкурсе иллюстраторов, так что хотя бы здесь все получилось как надо. Интервью с первым секретарем было готово еще вчера, так как расшифровать аудиозапись для меня давно уже не составляло никакого труда. Я потратил кучу времени лишь на печать, но уже по привычке сначала набросал карандашный черновик, на чем в итоге и сэкономил — не нужно было повторно набирать на машинке, внося правки. Как мы и договаривались вчера, я лично отвез черновик интервью и расширенную статью о Павлике в райком, но вот уже обед вторника, а ни одобрения, ни запрета — ничего. Краюхин молчал. Мне даже не удалось с ним увидеться, гранки из моих рук приняла холодная красотка Альбина, нехотя объяснившая, что первый секретарь уехал по срочным делам в район.

А когда я вернулся, ко мне в кабинет взлохмаченным вихрем ворвалась запыхавшаяся Соня Кантор. Выпив два стакана воды кряду и немного успокоившись, она затрясла блокнотными записями.

— Накрыли, Евгений Семенович! — радостно закричала она, смутилась и понизила голос. — Вы были правы, это Максим Воронин!

Сердце в моей груди учащенно забилось. Отпрыск красного директора, разворовавший в девяностые Андроповский ЗКЗ, начал еще при советской власти. А Соня и Кайгородов по моей наводке его прищучили, взяли за хвост. И что же тогда получается? История будущего должна поменяться? Так, для начала нужны подробности.

— Младший Воронин заведует на ЗКЗ отделом снабжения, — принялась рассказывать внучка прославленного военкора. — Мы со Всеволодом начали его раскручивать, причем поначалу он сомневался, а потом все же согласился работать в этом направлении.

— Кто сомневался? — не понял я. — Воронин?

— Да нет же, — терпеливо объяснила Соня. — Кайгородов, следователь!

— Так-так…

— В общем, он списывал в брак и утерю часть каждой поставки, — продолжила Кантор. — Красители, «лепестки», спецодежду. Они на пару со Староконем, начальником кровельного цеха, и Небайло, замначальника цеха киноэкранов, организовали там целую схему. Воровали и на том, что на завод поступало, и на том, что производилось.

— Вот ведь сволочи! — вырвалось у меня, когда я услышал знакомую фамилию. — А по Староконю у меня еще фактура есть.

И я рассказал Соне о том, как рабочие кровельного грузили без средств защиты ядовитый краситель. Потом показал проявленные и распечатанные цветные снимки, сделанные заводским рабкором Нонной Мордатовой. Вот и пригодился мой заранее заготовленный компромат.

— Итак, София Адамовна, — я серьезно посмотрел на девушку, на ее легкомысленное для холодной осени пальтишко, на сбившийся в темных прядях волос берет. — Подготовьте материал к следующему номеру. Только тщательно! Сделайте так, чтобы это было ваше лучшее расследование! Сумеете?

— Да! — уверенно заявила Соня. И тут же гордо добавила: — Я могу и сегодня все очень быстро написать.

— Не надо торопиться, — я отрицательно покачал головой. — В таких делах спешка только вредит. Идите и готовьтесь.

Девушка решительно кивнула и вышла из моего кабинета. Я проводил ее взглядом, заранее уверенный в том, что это расследование Софии Кантор точно войдет в историю. И, может, в следующем десятилетии Андроповским ЗКЗ будет руководить более достойный руководитель вместо проштрафившегося Воронина-младшего. Вот только Спартак Антонович, нынешний директор, может серьезно сдать после предательства сына… По прошлой жизни я помню, что он серьезно заболел после распродажи завода. А теперь? Здесь, в этом времени? Не хватит ли его удар раньше срока?

Эх, жаль, что благие дела всегда сопровождаются риском! Но Максим, имея такого героического отца, сам принял решение податься на темную сторону. И все происходящее — исключительно его ответственность. Но все-таки червячок сомнения, что и я мог приложить руку к страданиям старика, с причмокиванием ел мою интеллигентскую натуру.

Я решительно отогнал сомнения. Время не ждет, у меня еще не сдан номер. Однако я, уже наученный опытом, заранее оформил с метранпажем Правдиным все готовые полосы, в том числе свой расширенный материал о Павле Садыкове. Катя и Люда принесли мне истории еще нескольких чернобыльцев, которые я добавил к своим, сделав в итоге неплохую выборку. Про сто семьдесят девять человек я все-таки решил пока не говорить, послушав Краюхина. Достаточно и тех, о ком я упомянул. Это потом можно будет подготовить продолжение, сделать цикл «Андроповские борцы с мирным атомом»… Анатолий Петрович прав, спешка сейчас повредит. В целом-то он на моей стороне. Молчит вот только до сих пор — и по поводу интервью, и по поводу статьи о ликвидаторах.

А ведь именно этим своим материалом я по-настоящему гордился — столько всего там использовал. Парни, которых я отправил в библиотеку, нарыли для меня в книгах нужные цитаты, бережно выписав их с указанием авторства и выходных данных источников. Леня сделал крутые кадры из больничной палаты. Зоя собрала мнения нескольких врачей, в том числе и профессора Королевича, а также главврача ЦРБ Валькенштейна. В общем, меня поддержала тяжелая артиллерия, и у Краюхина не должно теперь остаться сомнений. Вот только сам Павел стал чувствовать себя хуже — об этом мне сообщила Аглая. Сама позвонила на мой рабочий телефон, рассказала подробности и пообещала дальше отслеживать его самочувствие.

Время шло, Краюхин молчал. Я не выдержал и позвонил в приемную. Секретарша Альбина ответила, что Анатолий Петрович вернулся, но сейчас очень занят. Тут же успокоила, что волноваться незачем, о материалах первый секретарь помнит. Отправит гонца с ответом как только, так сразу.

Она положила трубку, оставив в моей душе нехорошее предчувствие.

Глава 2

Гранки в кабинет Клары Викентьевны я принес в начале шестого вечера. Краюхин так и не вернул одобренные материалы — не знаю, зачем он так делает. Проверяет меня? Хочет подставить? Нет, не хочу в это верить. Краюхин — мужик правильный. Подожду. А если не успеет — у меня есть полномочия отправлять номер в печать с заменой материалов. Главное, чтобы на них поставила свой ценз парторгша Громыхина.

— Спасибо, Евгений Семенович, — кивнула она, указав на свой стол.

Я аккуратно разложил полосы, в том числе резервные на случай отказа Краюхина, развернулся и пошел к себе. Уселся в кресло, откинулся и… сам не заметил, как закурил. От нервных переживаний старая привычка Кашеварова вероломно дала о себе знать. Я даже не понял, где и как обнаружил сигаретную заначку. Более того, у меня в столе даже пепельница нашлась, на которую я в свое время не обратил внимания и не выбросил.

— Куришь? — в дверь заглянул Бульбаш. — Дай-ка и я за компанию.

Я махнул рукой, он прошел в кабинет, уселся на свое привычное место, чиркнул спичкой. Время тянулось издевательски медленно, словно мы попали, как пишут в фантастике, темпоральную аномалию.

— Хороший у тебя получился репортаж с милиционерами, — еще раз похвалил я.

— Спасибо, Жень, — кивнул Виталий Николаевич.

Он и впрямь отработал на славу, мой заместитель. Рассказал, как они с патрулем катались всю ночь на «уазике». Как вовремя защитили поздно возвращавшихся с танцев девушек от хулиганов. Как походя раскрыли ограбление одного из частных домов, поймав преступников на месте с поличным. И как спасали котенка, забравшегося на дерево и не сумевшего потом самостоятельно спуститься. Последняя история получилась донельзя трогательной: я просто представил, как крепкие вооруженные парни лезут на березу снимать пушистый комочек. А внизу стоит плачущая девочка, которой почти двухметровый милиционер протягивает спасенного питомца…

— Евгений Семенович, зайдите ко мне, — зазвонил внутренний телефон, и в трубке раздался голос Громыхиной. — Все в порядке, но пару полос нужно обсудить. Анатолий Петрович прислал свои правки.

Услышав это, я слегка выдохнул. Прислал свои правки — это не то же самое, что не утвердил. Значит, все хорошо, и нужно просто что-то переработать. Обычная практика во все времена. Но что могло не устроить Краюхина в статье о Павлике? Слова других ликвидаторов? Комментарии врачей? Пронзительные фотографии? Мы же все это с ним обсудили, он дал добро на аккуратное упоминание. Значит, кое-где просто надо пригладить, возможно, снизить накал. Это несложно, всегда можно прийти к разумному компромиссу. С такими мыслями, попросив Бульбаша остаться, я заглянул к Кларе Викентьевне.

— Звонил Анатолий Петрович, — сообщила она, перебирая в руках гранки. — Просил его извинить, но из-за подготовки к завтрашнему концерту он только сейчас посмотрел интервью и статью о чернобыльце. Вот, — она протянула мне всего один лист с размашистым автографом Краюхина, — он одобрил в таком виде, прислал с водителем. Я тоже подписала. Можете сдавать в набор.

— Хорошая новость, — кивнул я, а про себя поморщился, что Анатолий Петрович не позвонил мне лично и не предупредил. Все-таки это я главный редактор, а не Клара Викентьевна. Кроме того, я отправлял на сверку еще один материал помимо интервью. — Вот только, смею напомнить, правки должны были прийти по двум материалам.

— Все верно, — подтвердила Громыхина. — И статья о чернобыльце не пойдет, Евгений Семенович. Думала, вы догадаетесь. У вас есть что-либо на замену?

— Что с ней не так? — я ответил вопросом на вопрос.

— Излишняя эмоциональность, Евгений Семенович, — вздохнула Клара Викентьевна. — Надрыв, граничащий с паникой. Я понимаю, что с вашим знакомым случилась беда, и, насколько мне известно, им сейчас занимаются в ЦРБ. Королевич, кажется.

— Вы хорошо осведомлены, — сухо сказал я.

— Работа такая, Евгений Семенович, — пожала плечами Громыхина. — Или вы думали, что я здесь просто так сижу? Считаете, будто я не знаю о проблеме? Знаю прекрасно. Вот только Анатолий Петрович вам ясно сказал: не бейте в набат. Я знаю, он мне все передал и попросил проследить. А вы? Вы зачем-то привели рассказы еще нескольких чернобыльцев, показывая, что это массовая проблема, добавили информацию из других городов. Еще и медицинскими подробностями текст усложнили, фотографии эти ужасные поставили, заставили больного человека позировать! Статью нужно переделать. Исправьте и ставьте себе спокойно в следующий номер.

— Я не брал в материал ничего лишнего и уж тем более крамольного, — добавив в свой голос стали, подчеркнул я. — Мы с Анатолием Петровичем договорились, что я не стану упоминать сто семьдесят девять ликвидаторов, и я сдержал слово! При этом рассказы других чернобыльцев он одобрил. Принять во внимание состояние здоровья Павла Садыкова он также согласился. Все требования учтены. И вы должны были проследить за этим. Проследили? Вот и не занимайтесь самоуправством!

Я все еще не верил, что первый секретарь просто взял и зарезал мою статью после всех договоренностей. И мне очень хотелось, чтобы все это оказалось перегибом со стороны Громыхиной, на которую Анатолий Петрович возложил ответственность. Но подспудно я уже догадывался, что дело гораздо сложнее. Он же сам видел эту статью, вряд ли парторгша решила не учитывать его мнение. А это значит…

— Полосу не подпишу, — твердо сказала Клара Викентьевна. — И чтобы вам было понятней, это распоряжение самого Анатолия Петровича. Меняйте.

— Простите, что? — мне показалось, что я и впрямь не расслышал. Просто не хотел принимать правду.

— Меняйте! — повторила, повысив голос, Громыхина.

— Нет-нет, — я покачал головой. — Вы сказали, что Анатолий Петрович запретил подписывать полосу?

— Именно, — подтвердила Клара Викентьевна. — Это его правки, а не мои, поймите вы наконец…

И она протянула мне полосу со статьей о Павле Садыкове. На ней красной ручкой было исчиркано все, что что могло показать истинное положение дел, привлечь внимание не только к героизму людей, но и к их состоянию. Медицинские показания. Цитаты из разных источников. Комментарии специалистов. Рассказы других чернобыльцев из разных городов.

Но почему? За что? Как так получилось? Испугался за собственную карьеру на старости лет? Решил перестраховаться? Эх, если бы можно было ему рассказать, что я знаю будущее. Что в политической верхушке страны сейчас плетутся интриги, и идеям гласности активно сопротивляются… Но уже скоро они возьмут верх, и граждане СССР будут знать больше о своем прошлом, о настоящем. О том, что на самом деле происходит в Чернобыле, как болеют и умирают люди. Все это будет чуть позже, но мы можем помочь нашим парням гораздо-гораздо раньше.

— А если я все же дам этой полосе ход? — я посмотрел прямо в глаза Кларе Викентьевне.

— Тогда можете смело прощаться и с должностью, и с партбилетом. Без моей подписи статья в газету не пойдет.

И как быть? Спорить? С Громыхиной не имеет смысла — это не ее решение, и даже убеди я ее в чем-то, это ничего не изменит. Звонить Краюхину? Тем более глупо. Он видел финальный вариант статьи, читал все, что я нашел, но его это не убедило. Значит, все кончено, я сделал все, что мог…

Я развернулся и привидением прошагал мимо застывшей в недоумении Валечке, зашел в свой кабинет, уселся в кресло и бессильно уронил голову на руки.

— Все нормально, Жень? — встревоженно спросил Бульбаш и потряс меня за плечо.

— Все в норме, Виталий Николаевич, — я заставил себя улыбнуться. — Устал просто. Ты давай пока в цех иди, а я следом. Мне чуть посидеть нужно, в себя прийти. Скажи, что меняем полосу Мирбах на горячее расследование от Сони. Надеюсь, Марта Рудольфовна на меня не сильно обидится.

Бульбаш закивал, суетливо собрался и пошел к верстальщикам. А я смотрел на изможденное лицо Павлика Садыкова по центру непринятой полосы и думал. Его все равно спасут, убеждал я себя. Он под присмотром грамотного врача, учителя Аглаи Ямпольской. Плюс о нем знают наша парторгша и первый секретарь райкома. Ему не дадут умереть. Ему помогут. Так зачем мне тогда рисковать своим будущим?

В голове пронеслись мои грандиозные ленинские планы. Развить газету, создать медиахолдинг, рулить медиаполитикой Андроповского и скоро опять Любгородского района. Ничего этого не будет, если я упрусь рогом и пойду наперекор Краюхину и Громыхиной. А так… Его спасут, а я продолжу развивать родной советский «принт», буду готовить его к новым временам. И никто не уйдет обиженным. Лучше пожертвовать пешкой, чем королем…

Бах!

Я так сильно ударил кулаком по столу, что в первые секунды испугался, будто получил перелом. На звук, заполошно цокая каблучками, прибежала секретарша Валечка, но я успокоил ее, сказав, что все в порядке. Она покачала головой и скрылась в приемной.

Не смей, Кашеваров! Или Кротов, кто я сейчас больше, даже не знаю. Павел Садыков — не пешка. А ты — не король. Ты, Евгений, главный редактор, но прежде всего ты еще человек. Порядочный человек, а не крыса. Историю ликвидатора читатели должны узнать без прикрас. И не только историю, но и судьбу его самого, а заодно еще около ста восьмидесяти таких же Павликов из Андроповского района. В каждом из которых тлеет искра бомбы замедленного действия, им которой Чернобыль.

Плевать! С моим талантом и знаниями о будущем я не пропаду. В конце концов, для чего судьба дала мне еще один шанс? Для того, чтобы я добился успеха, идя по головам, или чтобы оставался человеком? Думаю, для второго.

Я решительно встал и направился в цех предпечатной подготовки. Но перед этим схватил ручку и скопировал подпись Громыхиной на чистой копии полосы со статьей о чернобыльцах. Будь что будет! На душе стало одновременно противно и радостно. Странное ощущение. Я подделал подпись парторга, по сути, совершил должностное преступление, но в то же время я этим самым спасаю людей. Пусть даже без их ведома.

— Наконец-то, Евгений Семенович! — обрадованно воскликнул метранпаж Правдин. — Все в порядке? Замен нет, кроме полосы Мирбах?

— Все… — начал я, и тут дверь в цех отворилась.

В помещение вошла Клара Викентьевна и строгим внимательным взглядом обвела присутствующих. Задержалась на мне. Сердце замерло, руки непроизвольно смяли полосу с подделанной подписью.

— Все готово, Евгений Семенович? — спросила Громыхина, подходя ко мне с неотвратимостью танка и аккуратно выхватывая из моих рук злосчастный листок. Посмотрела на текст, на якобы свою подпись.

— Да, — еле выдавил я из себя, готовый ко всему.

— Тогда чего тянем? — прозвенел по цеху ее металлический голос. — Полосы сверены, все подписано. Сдавайте в печать!

Глава 3

Газета ушла в печать по графику, а Громыхина попросила меня зайти к себе в кабинет. Однако разговор у нас с ней все-таки состоялся раньше — когда мы ехали в лифте на четвертый этаж.

— Скажу прямо, Евгений Семенович, — Клара Викентьевна смотрела на меня поверх стекол очков, — ваша выходка с моей подписью обескураживает. Но при этом… вы меня восхитили, как бы это ни прозвучало.

— Чем же? — я удивленно поднял брови.

— Решимостью, — мгновенно ответила парторгша. — Вы и вправду очень изменились. В лучшую сторону. Подделка подписи — это лишь форма. Я верю, что вы это сделали из лучших побуждений. Но на будущее прошу: не делайте столь поспешных движений, чтобы не наломать дров. Лучше для начала поговорить.

— Согласен, — кивнул я. — Простите меня, Клара Викентьевна.

— Вы меня тоже, — улыбнулась Громыхина, правда, улыбка получилась довольно грустной. — Мне кажется, я слишком передавила…

Странная фраза. Но уточнить я ее не успел. Мы как раз доехали до нужного этажа, дверцы кабины разъехались, и мы вышли в опустевший коридор. Пожилая уборщица возила серой тряпкой по полу, пахло слегка хлорированной водой. Пропустив нас, женщина улыбнулась, поправила косынку и продолжила свой нелегкий труд.

— Кофе? — предложила Клара Викентьевна, когда мы вошли в ее кабинет, и я плотно затворил дверь.

— Не откажусь, — кивнул я.

Пока Громыхина хлопотала у небольшого столика, я еще раз обвел взглядом помещение. Клара Викентьевна определенно любила читать, это я подметил уже давно. Вот только если раньше мне бросались в глаза хорошие, но довольно типичные для полок парторга книги, то сейчас я заметил явное обновление. «Три мушкетера» Александра Дюма, собрания сочинений Марка Твена, Антона Павловича Чехова и… «Большая медицинская энциклопедия», «Гражданская оборона» под редакцией Алтунина, уже известная мне книга маршала Василия Чуйкова. Этого раньше точно не было.

— Прошу вас, Евгений Семенович, — Клара Викентьевна поставила передо мной чашку с ароматным напитком и села в свое кресло. — Заметили обновление в моей библиотеке? Да-да, я тоже всерьез занялась этим вопросом.

— Скажите, почему вы не сразу одобрили материал? — я задал вопрос, интересовавший меня сильнее всего.

— Я думала, это и так стало понятно, — она удивленно пожала плечами. — Чтобы проверить, насколько это для вас на самом деле важно, искренне ли вы верите в свои слова или просто нашли новый способ сделать карьеру. Только я все же думала, что вы просто будете более настойчивым, сможете убедить меня, где-то пошли бы на компромисс…

— Но зачем так сложно? — я отреагировал слишком эмоционально, даже едва чашку с кофе со стола не смахнул. — Почему нельзя было просто сказать?

— Это не сложно, — Громыхина внимательно посмотрела на меня и покачала головой. — Главный редактор должен быть уверен в своей правоте и должен уметь договариваться. А не бежать подделывать подписи.

Мне стало стыдно. Теперь по-настоящему. С одной стороны, я терпеть не мог таких витиеватых схем, когда тебя фактически поддерживают, но прямо об этом не говорят. А с другой, я и впрямь выбрал сомнительный путь. Да, своего добился. Но какой ценой? Мы ведь до этого еще даже не дошли.

— А что Анатолий Петрович? — мне очень хотелось, чтобы Громыхина рассказала больше, чтобы не оставила сомнений, объяснила все.

— Понимаете, он не хотел скандала, — ответила Клара Викентьевна. — Советский Союз столкнулся с настоящим бедствием, и сейчас меньше всего нужны разного рода инсинуации… В западной прессе уже вовсю муссируется тема нашего разгильдяйства.

— Так поэтому ведь и нужно обо всем этом говорить! — возмущенно воскликнул я, даже привстал со стула.

— Сядьте, Евгений Семенович, — легким жестом остановила меня Громыхина. — Анатолий Петрович консультировался по этому поводу в обкоме, его просили… гм, не педалировать этот вопрос. Сейчас к теме Чернобыля приковано слишком много внимания тех, кому знать о нем нежелательно.

Я посмотрел на раскрытую книгу, лежащую по левую руку от Громыхиной. Судя по разноцветному рисунку на развороте, это географический атлас. Клара Викентьевна изучает на досуге политическую карту мира?

— США? — уточнил я. — Великобритания?

— Весь коллективный Запад, — подтвердила Громыхина. — Но вам, товарищ главный редактор, следует помнить, что помимо врагов внешних существуют враги внутренние. Агенты влияния. Диссиденты. Подпольные антисоветские организации. Для них проблемы чернобыльцев станут лакомым кусочком, если мы неправильно их преподнесем. Это же будет удар по советскому строю. Понимаете?

Я прекрасно уловил мысль Клары Викентьевны. Восьмидесятые стали переломной эпохой в истории СССР, и тот же Чернобыль уже скоро будет считаться одной из точек невозврата. Своего рода катализатором развала. Во-первых, это огромные финансовые затраты на ликвидацию последствий. А во-вторых, результаты той самой гласности — люди были шокированы масштабом происходящих в стране событий. Афганистан, Чернобыль, маньяки Чикатило и Фишер, крупнейшие катастрофы на транспорте[6]. Все это подкосило людей, осознавших, как много от них скрывали. Масла в огонь подлили неизвестные дотоле факты из истории СССР вроде Новочеркасского расстрела, Куреневской трагедии в Киеве или радиационной аварии на уральском комбинате «Маяк».

Если бы во всех этих случаях власти признали ошибки, а сами события не прятали под гриф «Секретно», все могло пойти совсем по-другому. И дело тут не в подпольных организациях и агентах влияния, о которых говорит Громыхина. Больше всего вреда стране принесли те, кто боялся рассказать о том же Чернобыле, кто скрывал правду о расстреле рабочих в Новочеркасске и глушил «вражеские голоса» вместо того, чтобы вступать с ними в дискуссию и побеждать аргументами. Причем в реалиях Союза, когда не было единой платформы вроде Твиттера или Ютьюба, созданных на Западе и готовых в любой момент поменять правила под себя, это действительно мог получиться разговор на равных. Когда каждая из сторон вынуждена следовать правилам и играть не на эмоциях и скандалах, а на фактах. Невероятная ситуация для моего будущего и вполне возможная в рамках идеальной советской идеи… Но такого слона нужно начинать есть по кускам. Иначе подавишься.

— Понимаю, — я кивнул в ответ Кларе Викентьевне. — И еще я так же хорошо понимаю, что если не будем говорить правду мы, то люди узнают ее от «вражеских голосов». Как думаете, это нужно стране и партии?

— Не пытайтесь вывести меня на полемику, Кашеваров, — Громыхина с улыбкой покачала головой. — У нас с вами одна цель — просвещать советских читателей, только передо мной, как парторгом издания, вдобавок стоит задача не навредить. Останавливать вас и, если нужно, даже резко осаживать.

— Поэтому вы сказали, будто я завербован? — я припомнил парторгше неприятные слова.

— Извините, — как мне показалось, искренне сказала Громыхина. — Издержки профессии.

— Я рад, что у нас теперь стало взаимопонимания, Клара Викентьевна, — я сделал последний глоток и отставил в сторону чашку. — А теперь скажите мне, только честно. Краюхин статью запретил?

— Скажем так, он ее крайне не рекомендовал, — мягко ответила парторгша. — Помните, я вам говорила, что в статье были его правки, а не мои?

— Помню, — кивнул я. — Решил убедиться. Думал, тоже проверка… То есть, если что, вы вместе со мной на эшафот?

— Как весело, отчаянно шел к виселице он, — грустно улыбнулась Клара Викентьевна, — в последний час в последний пляс пустился крошка Джон. Ничего, Евгений Семенович, мы еще повоюем. Я в вас верю.

— Спасибо, — я не знал, что еще можно было сказать. Порой обычной благодарности бывает вполне достаточно. — А теперь предлагаю разъехаться по домам. Газета в типографии, все разошлись, а утреннюю планерку никто не отменял.

Парторгша не стала спорить, все уже и так было выяснено. Громыхина извинилась, причем дважды, еще и выразила решимость разделить ответственность вместе со мной. И это было сильно. Я все же недооценивал эту женщину. А вот Анатолий Петрович… За неполные две недели в этом времени я искренне зауважал Краюхина, и тут вдруг такое странное изменение отношения с его стороны. Неужели он и вправду решил перестраховаться, фактически подставив меня и Громыхину? Ведь коснись чего, и отвечать нам действительно придется вдвоем с ней.

Обо всем этом я думал уже в машине — вопреки обыкновению я сегодня воспользовался служебным транспортом. Клара Викентьевна, понимая, что я больше не расположен к беседе, всю дорогу молчала. Мы только вежливо распрощались с ней возле нашего общего дома и разошлись по подъездам. Очень хотелось упасть в кровать без душа, но я пересилил себя.

А потом уснул прямо перед телевизором, едва началась программа «Время».

* * *

Утром события понеслись как бешеная кобыла, убегающая от живодера. Началось все с того, что горожане, как и в прошлую среду, толпились у стенда на автобусной остановке и обсуждали свежий номер газеты. Естественно, я не мог пройти мимо.

— Я же говорил, что от Чернобыля мы еще наплачемся! — тряс головой высокий очкарик с немытыми волосами и в длиннополом сером плаще.

Он явно пытался привлечь внимание к своей персоне, но его особо не слушали. Народ обсуждал факты, приведенные в статье, рассказы знакомых и совершенно дикие слухи, непонятно откуда взявшиеся. Я жадно ловил каждое слово, каждую фразу, пытаясь понять, насколько мне удалось достучаться до людей.

— Пашка Садыков? Он же с моим Витькой в одном классе учился!

— Лучевая болезнь, говорят, заживо изнутри сжигает…

— У зятя знакомый есть, а у того друг, так вот он рассказывал, что в Припяти анаконды завелись…

— Теленка с двумя головами видели…

— Думаете, зачем военные сборы объявили? По атому стрелять? Да там нечисть из-под реактора прет!

— Да ну вас с вашими байками! Вы почитайте лучше, что Кашеваров пишет!

— А военные там зачем? А? зачем?

— Вы ИМР на фотографии видите? Вот, смотрите! Это инженерная машина разграждения, их на случай атомной войны делали. Вот и пригодились…

— У военных техника, ресурсы. Это ж если всю армию туда отрядить, они быстро порядок наведут. Но границы ведь тоже охранять нужно.

— Всем миром навалиться хотят…

— По-другому никак, вот Кашеваров и пишет. Стране брошен вызов, люди плечом к плечу… И забывать их нельзя, вот в чем смысл!

— Да-да, он об этом и пишет! У нас тут все отлично, а они оттуда живыми мертвецами возвращаются!

— В Америке, я слыхал, за два дня такое излечивают…

— И наши научатся!

— Мой сосед — тоже чернобылец. Плох совсем.

— А у меня сын там был. И ничего…

— Товарищи, ну вы что такое несете? Люди нас с вами защищали своими телами, как в войну! А вы бред какой-то рассказываете! Телята с двумя головами, анаконды… Тьфу!

— Ну, про мутации и в научных книгах пишут…

— Да о чем вы! Тут про наших парней, им помогать надо!

— Верно, говоришь, сынок! Мой племянник там был, сказывал, что страшное дело творится!.. Все, как в статье! За душу тронул!

— И не говорите!

Я слушал, затаив дыхание. Если отбросить откровенный трэш, как это будут называть в будущем, люди обсуждали подвиг ликвидаторов и сочувствовали их судьбе. То, что нужно! То, чего я хотел добиться! И пусть я пропустил уже несколько автобусов, плевать, когда тут самый настоящий живой отклик! Кстати, я был не единственным, кто опаздывал — люди периодически спохватывались, глядя на часы, и буквально впрыгивали в салон. Причем толпа у газетного стенда не уменьшалась, а только росла. Присмотревшись, я понял, как это происходит — из соседних домов выходили те, кому не требовалось бежать на работу. Пенсионеры, люди на больничном бюллетене, мамы в декрете. Кто-то видел столпотворение из окна, другие интересовались у бегущих соседей, что происходит, и тоже, одевшись, шли к остановке.

— Здорово, Семеныч! — меня окликнули, и я, обернувшись, узнал Петьку Густова, соседа-афганца.

Он был в легкой саржевой куртке, из-под расстегнутой молнии красовался десантный тельник. На голове ветерана красовался лихо заломленный голубой берет.

— Привет, — мы обменялись рукопожатиями.

— О чем в этот раз написали? — улыбнулся Густов и, аккуратно растолкав нескольких зевак, пробился поближе к стенду.

— Про Чернобыль, — ответил я, и Петька нахмурился, но ответить мне не успел.

— Говорят, водка от радиации хорошо помогает, — послышался чей-то явно нетрезвый голос.

Я повернулся на звук. Точно — мужик в засаленной телогрейке с лицом ценителя этиловых паров. На него возмущенно зашикали, кто-то пристыдил, посоветовав пойти проспаться, и пропойца, смутившись общественного мнения, решил было прислушаться к гласу народа. Но тут на сцене вновь появился очкарик в сером плаще. Он подошел к пьянчужке и, похлопав его по плечу, заговорил неожиданно громким голосом:

— А ведь он прав, граждане! — люди принялись оборачиваться, а я, посмотрев с тоской на очередной «ЛиАЗик», решил понаблюдать за происходящим. — Думаете, почему в стране объявили сухой закон? Потому что знали об аварии! Заранее знали и ни о чем нас не предупредили!

— Правильно! — осмелел алкоголик и тут же покраснел, но точно уже не от выпитого, а от испуга.

На него, раздвигая словно бульдозер толпу, надвигался Петька Густов с налитыми кровью глазами. У меня внутри было все упало, однако мой сосед, хоть и оказался экспрессивным, в руках себя держать мог. Он подошел ближе к странной парочке, смерил пропойцу небрежным взглядом и повернулся к очкарику.

— Расскажи-ка мне, где связь между Чернобылем и запретом на водку, — твердо потребовал Петька.

— Посмотри на этого несчастного! — громко заговорил очкарик, ничуть не испугавшийся афганца. — Он вынужден пить одеколон, пока весь алкоголь идет в зону!..

Люди на остановке возмущенно загалдели, но осуждали они не правительство, запустившее антиалкогольную кампанию, а на провокатора в сером плаще. Я не понял, чего тот пытался добиться, зачем нес откровенную околесицу, но мой мозг из будущего быстро провел параллель с городскими сумасшедшими, которых я в своей прошлой жизни видел немало. Такие, как этот парень с немытыми волосами, долгое время осаждали редакции, пока не набрали бешеную популярность соцсети и телеграм-каналы. И тогда вдруг некоторые такие люди возомнили себя журналистами, рассказывая своим подписчикам «всю правду». Плоская Земля, инопланетяне, заряженная вода, заговор рептилоидов, тайная война с демонами из параллельного мира, гомеопатия, зомбирующее излучение…

Помню, одна такая дама позвонила в редакцию «Любгородских известий», когда я еще был неопытным журналистом. Красиво и правильно складывая слова в предложения, женщина пожаловалась мне, что ее преследуют. Профессиональная жилка во мне тут же заиграла, и я принялся выпытывать подробности у собеседницы. Она охотно отвечала на мои вопросы, приводила слова известных правозащитников, которые «разводили руками», едва услышав о ее ситуации. «Против вас работают такие силы, что не подступиться», — сетовали, по словам женщины, топовые адвокаты. А когда я спросил, за что же ее преследуют, дама невозмутимо ответила: мол, за то, что она сторонница действующего президента. И когда я, оторопев, поинтересовался, как так может быть, услышал многозначительную фразу:

— А вот то-то и оно!

Это было мое первое знакомство с такими людьми. Впоследствии я уже знал, как с ними общаться, а наши секретарши Кристина и Ольга ловко отсеивали правдорубов и городских сумасшедших, получив один раз втык от Рокотова, нашего генерального. Кто-то из них, уже не помню, кто именно, дал некоему доморощенному конспирологу номер его личного телефона. Одного раза оказалось достаточно, и наш холдинг облегченно выдохнул. А потом и большинство городских сумасшедших ушли в онлайн.

Мои размышления и напряженный спор между Густовым и очкариком прервали сирены. К остановке подкатил милицейский «уазик», а следом за ним — «рафик» скорой помощи с дополнительной надписью «Специальная».

— Вы не вернете тридцать седьмой! — вдруг закричал очкарик, оттолкнув с непонятно откуда взявшейся силой Густова. — Карательная психиатрия — это политическое преступление! Горбачев объявил гласность!

Из «рафика» вышли два рослых парня-санитара и вежливо, но уверенно, приняли буянящего парня из рук милиционеров. Тот моментально успокоился и дал проводить себя в автомобиль «скорой». Взволнованные горожане рассосались по соседним домам и автобусам, некоторые благодарили парней в погонах. И тут я услышал интересную фразу:

— Опять у Лехи осеннее обострение.

Из глубин памяти всплыл до боли знакомый образ, и я понял, с кем мне сейчас довелось познакомиться. А странный день еще только начинался.

Глава 4

Вместо привычного «ЛиАЗика» мне попался редкий в моем городе ЛАЗ-695, еще ранних выпусков с большой буквой «Л» спереди. Основной поток пассажиров схлынул, и мне даже удалось присесть рядом с пожилым ветераном с тросточкой. Я откинулся на спинку сиденья, посмотрел на часы, посетовал, что опаздываю, и задумался.

Без последствий теперь уже точно не обойдется. Пусть Громыхина на моей стороне и готова разделить ответственность, это вовсе не значит, что нас просто поругают. Я уже думал о том, что моя карьера может завершиться печально, и был к этому готов. В конце концов, останусь тем же корреспондентом в родной газете, а когда цензура падет, вновь добьюсь места главреда. Но это вовсе не значит, что я не буду бороться сейчас. Еще как буду!

А потом… Гласность в ее привычном понимании наступит уже в марте следующего года, тысяча девятьсот восемьдесят седьмого. Именно тогда на страницы газет хлынут исторические откровения и политический плюрализм, а концу десятилетия и вовсе возникнут первые советские свободные СМИ. Ну, как свободные — скорее независимые от действующей власти. Но сейчас, осенью восемьдесят шестого, я с трудом выпустил свой второй в жизни номер газеты. А встреченный мной на остановке одиозный персонаж пока еще не набрал достаточно сторонников.

Звали его Алексей Котенок, с ударением на последнем слоге, и был он широко известным в узких кругах андроповским диссидентом. Учился на журналиста, но с работой у него не срослось — парень оказался идейным антисоветчиком и первую свою акцию протеста провел еще в школе. Наотрез отказался вступать в ряды пионеров. Вопреки распространенным уже в будущем стереотипам его никто не кошмарил — просто не выдали красный галстук. Мне еще мама потом рассказывала, что у нее в классе тоже был такой мальчик. Не захотел быть пионером, его и не заставляли. Но для Котенка это было делом принципа.

Уже в конце восьмидесятых он организует собственное общественное движение, соберет подписи в поддержку возвращения Андроповску исторического названия, будет защищать Любицу от загрязнения, а тех же чернобыльцев — от произвола отдельных чиновников. Так что здесь мы с ним в какой-то мере даже союзники. Однако при всем этом Алексей Котенок жутко ненавидел советскую власть и боролся с ней всеми доступными ему методами, даже работал в конце восьмидесятых и начале девяностых над созданием антикоммунистической городской газеты. Издания грязного, вовсю использовавшего технологии черного пиара. Фактически мой будущий конкурент на информационном поле Андроповска-Любгорода. Что любопытно, на момент моей гибели в две тысячи двадцать четвертом году Котенок по-прежнему оставался видным оппозиционером местного разлива — даже избирался в региональное Законодательное собрание от района, но не набрал достаточно голосов. Зато очень активно вел социальные сети, делая это, стоит признать, довольно-таки грамотно. Даже свою газету время от времени выпускал, хотя уже не настолько грязную, как в переходный период.

— Евгений Семенович, как хорошо, что вы все-таки пришли! — испуганная Валечка выскочила из-за стола, едва завидев меня, ввалившегося в приемную после утреннего приключения.

— Сильно я опоздал? — я посмотрел на висящие на левой стене часы. — Пять минут, все равно неприятно… Все уже собрались?

— Евгений Семенович, — секретарша заметно нервничала, даже чуть не сбила со своей блузки нарядный галстук-бант, размахивая руками. — Планерка для журналистского коллектива перенесена, а вас ждут в ленинской комнате. Давайте я ваш плащ повешу.

— Спасибо, Валечка, — поблагодарил я, понимая, что пахнет жареным. Впрочем, как оно и ожидалось.

Я отдал секретарше верхнюю одежду, вышел в коридор и, свернув направо, сделал несколько шагов в сторону ленинской комнаты. Той самой, которую в будущем станут использовать как конференц-зал. А сейчас я открыл дверь и вошел в просторное помещение с большим столом. В дальнем конце комнаты стоял большой гипсовый бюст Ильича, знамена, кубки, вымпелы и целая галерея почетных грамот. А посреди всего этого великолепия, сидя за столом, выделялись Громыхина и Краюхин. Был в их компании и некто третий — пожилой седовласый мужчина с идеальным пробором и почти брежневскими бровями.

— Проходи, Евгений Семенович, — Анатолий Петрович указал мне рукой на стул. — Присаживайся.

— Доброе утро, товарищ Кашеваров, — вежливо, но с каким-то явным напряжением в голосе произнесла Клара Викентьевна. Я даже мысленно ей посочувствовал, ведь она фактически находилась между молотом и наковальней. Интересно, не сдастся в последний момент, не прогнется? Не переобуется в воздухе, повесив всех обезьян на меня?

— И вам здравствуйте, товарищи, — нарочито бодро ответил я. — Прошу извинить за опоздание, собирал мнения читателей газеты. И хочу заметить…

— Об этом мы с тобой сейчас и поговорим, — оборвал меня Краюхин тоном, не предвещавшим ничего хорошего. Нет, не похоже было, что он испытывает ко мне личную неприязнь. Скорее тоже сейчас размышляет, что со мной делать с наименьшими потерями. Все-таки идейность в первом секретаре удачно соседствует с прагматизмом.

Я присел, чувствуя себя как на суде большевистской тройки. И особенно меня напрягал этот незнакомец в темно-синем костюме с отливом и ярко-красным значком компартии на лацкане пиджака. Есть у меня такое ощущение, что этим балом правит именно он, а не Анатолий Петрович с Кларой. Как бы оба они ко мне ни относились, решать, похоже, будет этот бровастый.

— Ладно тебе, Краюхин, не перегибай, — неожиданно улыбнулся тот. — И так застращали бедного редактора, который наверняка ночь не спал, о своем поступке думал. Вон, опоздал даже. Вам ведь есть, что нам рассказать, Евгений Семенович?

— Смотря о чем вы хотите услышать, — я пожал плечами с напускным равнодушием. — Если о новом выпуске «Андроповских известий», то планерки еще не было.

— Вот-вот, — опять улыбнулся незнакомый функционер, и в этой улыбке промелькнуло что-то фальшивое. — Именно о газете мне бы и хотелось услышать. Давайте так. Какова задача советского печатного издания?

— Информировать граждан о происходящем в Союзе и мире, — ответил я. — Давать четкую объективную картину.

— И доносить до читателей позицию коммунистической партии, — подсказала Громыхина, поправляя воротничок, будто ей невыносимо душно. Видимо, эта фраза ожидалась именно от меня, и так нашей Кларе Викентьевне было бы проще за меня заступиться. Что ж, мой прокол, сознаюсь.

— Правильно, — тем временем кивнул седовласый уже без улыбки. — Задача печатных периодических изданий состоит в идеологически правильном информировании советских граждан. А вы, дорогой Кашеваров, забыли о важности партийной составляющей. Вот что это?

Он брезгливо взял в руки газету, будто подобрал ее на помойке, и повернул в мою сторону разворот со статьей о чернобыльцах.

— Это материал о наших андроповских ликвидаторах, — невозмутимо ответил я.

— Я и сам вижу, — все еще спокойно усмехнулся функционер. — Но как она написана, а? Разве это советская статья? Ощущение, что ее написал журналист «Би-Би-Си», но точно не «Андроповских известий».

— Насколько я знаю, международные стандарты журналистики применимы и к «Би-Би-Си», и к нашей газете, — парировал я, внимательно наблюдая за седовласым. — Каковы ваши конкретные претензии?

Мой оппонент на мгновение поморщился, словно попробовал лимон, однако сдержался. Опасный противник.

— Претензии, — повторил он, усмехнувшись. — Вы мне скажите, кто такие ликвидаторы? Любой советский человек ответит: герои. Так почему в вашей статье герои жалуются на жизнь? Где самоотдача и посыл молодым поколениям? Где направляющая роль партии? Почему этот ваш Садыков на фотографии не в орденах, а на больничной койке?

— Насчет орденов не ко мне вопрос, — ледяным тоном парировал я.

И вот тут все еще незнакомый мне партийный функционер не выдержал. Видимо, давно не сталкивался с общением на равных, привык давить молчаливых овечек и получил неожиданный отпор. Вся мнимая доброжелательность моментально слетела с его лица, и он перешел на повышенный тон.

— Вы забываетесь, Кашеваров! — лицо его перекосило от гнева. — Написали отвратительный пасквиль, а теперь еще подвергаете сомнению работу партийных органов! Не к нему вопрос, видите ли! Вы что хотели сказать своей цидулькой? Что в Советском Союзе не умеют лечить лучевую болезнь? Не заботятся о героях? Пытаются замолчать их проблемы?

— Я хотел показать как героическую сторону жизни ликвидаторов, так и последствия их тяжелой работы, — в отличие от моего визави я держал себя в руках, излучая уверенность и спокойствие. — Считаю, советское общество имеет право об этом знать. А сами герои могут просить о помощи.

— Молчать! — седовласый грохнул кулаком по столу. — Отличный подарок вы сделали на День комсомола, товарищ главный редактор! Это просто вредительство! Диверсия в пользу Запада! А вы? Прошляпили лиса в курятнике, товарищи коммунисты! Убрать его из газеты немедленно!

— Но Богдан Серафимович? — Краюхин изумленно повернулся к нему. — Мы ведь хотели только обсудить, проработать…

— А ты, Анатолий Петрович, в кресле своем не засиделся? — седовласый даже не посмотрел на первого секретаря райкома, продолжая буравить взглядом меня. — У тебя тут самая настоящая контра в редакции развелась, ты мне еще о проработках говорить будешь! Я что, по-твоему, Николаю Федоровичу[7] должен докладывать? О том, как у тебя в районе в День комсомола такая дрянь выходит?

Все это время я старался сдерживаться, но именно эти слова Богдана Серафимовича прозвучали словно пощечина. Стерпеть такое было уже невозможно.

— Дрянь? — возмутился я. — История парня, который возил ликвидаторов на автобусе? Или, быть может, дрянь — это комментарии ведущих врачей? Вы, извините, статью хотя бы читали или довольствовались заголовком и фотографией?

К такому седовласый оказался явно не готов. Он глотал воздух ртом, словно выброшенная на берег рыба, даже галстук ослабил.

— Да как ты смеешь, щенок! — наконец, процедил он сквозь зубы. — Я все прочитал, и не по одному разу. Всю твою филиппику в адрес советской власти!

— Это какую же? — усмехнулся я.

— Мракобесие! — функционер то ли уже не слушал меня, то ли сознательно избежал ответа. — В советской газете про колдовство пишут! Тьфу! А я за тебя, Кашеваров, перед Татарчуком, между прочим, лично краснел! И за тебя, Анатолий Петрович, тоже!

Богдан Серафимович только теперь посмотрел на Краюхина, а я зато вспомнил, наконец, кто он такой. Фамилия его была Хватов, и он возглавлял «Андроповские известия» в шестидесятых и семидесятых. Потом его перевели в областной центр, где он входил в редакционный совет «Калининской правды» и занимал не последнюю должность в обкоме. Что самое паршивое, районки формально подчинялись областному изданию, и опять же формально Хватов мог вмешиваться в работу моей газеты. Его портрет, к слову, тоже висел в нашей «галерее славы» наряду с Кашеваровым и другими главредами. Только вот Бульбаша, кстати, там не было, я вот что еще вспомнил. Видимо, из-за пагубного пристрастия.

— В общем, так, Евгений Семенович, — Хватов немного успокоился и перестал брызгать слюной. — От своего поста ты пока отстраняешься, соответствующий приказ я подпишу, полномочия у меня на это есть, как ты понимаешь. Но есть для тебя и хорошая новость. Все-таки до этих своих демаршей ты газетой нормально руководил, так что, учитывая твои былые заслуги, в редакции я тебя оставлю, так уж и быть. Переведу в старшие корреспонденты. А там посмотрим, кем тебя заменить. Есть перспективные-то, Клара Викентьевна?

— Арсений Степанович Бродов у нас числится одним из заместителей, — ответила Громыхина. — И Виталий Николаевич Бульбаш. Из молодых же…

Я внимательно слушал Клару Викентьевну, которая осторожно отметила, что молодежь пока еще не готова возглавить газету, а Евгений Семенович, то бишь я, высококвалифицированный и ответственный редактор. И, возможно, стоит дать мне шанс, взять на поруки, помочь направить энергию в мирное русло. А параллельно в моей голове укладывалась мягкой кошкой мысль: да, меня все-таки сместили, как я и опасался, но при этом оставили в редакции. Конечно, обидно, что старый хрыч Хватов уже подыскивает мне замену, однако еще не вечер. Была мысль прямо сейчас встать в позу и потребовать бумагу из обкома, вот только я понимал, что он не блефует. Нет, мы пойдем другим путем.

— Ладно, посмотрим, — между тем, властно махнул рукой Богдан Серафимович, останавливая Громыхину. — Ты мне Кашеварова-то не защищай, он американские методы работы хотел в газету ввести. Хотел, Кашеваров?

И снова меня неприятно кольнуло внутри: Метелина. Вряд ли кто-то еще меня сдал, а старушка и впрямь зуб заточила. Интересно, и как она на Хватова вышла? Анонимку написала — мол, довожу до вашего сведения?..

Как бы то ни было, мне теперь надо что-то придумать. Я верю, что выкарабкаюсь, но пока что все валится, будто карточный домик — не только задуманный мной цикл статей о немирном атоме, но и, похоже, концерт в честь Дня комсомола. А ведь он, между прочим, уже сегодня. Интересно, зарубит Хватов заодно и мою инициативу с советским роком?

— Перерыв десять минут, полагаю, устроит, коллеги? — обратился тем временем седовласый к Громыхиной и Краюхину. — Отлично. Евгений Семенович, подготовьте, пожалуйста, передачу дел и попросите Варвару организовать сбор коллектива редакции. Всех, а не только журналистов, и здесь, в ленинской комнате.

— Ее зовут Валентина, — подметил я.

— Ну да, Валентину, — развел руками Хватов. — А я как сказал?

Я ничего не ответил и вышел в коридор. Внутри меня немного потряхивало, но снаружи я старался держаться. Может, швырнуть на стол партбилет и уволиться? Ну уж нет! Не для того я тут все организовывал, чтобы взять и бросить! Да и велика ли важность, место? Если Хватов поставит вместо меня Бульбаша или Бродова, стану серым кардиналом. А если нет…

Мелькнула мысль, что партийный функционер вполне может прислать замену из Калинина. И это гораздо сложнее. Со своими всегда можно договориться, а вот человек со стороны будет просто делать по-своему. Точнее — по указке из областного центра. Что ж, прямо сейчас решение не найти, надо дождаться планерки. Передам дела Хватову, а когда придет понимание, как все будет дальше, тогда и составлю план.

— Валечка, организуйте, пожалуйста, полный сбор коллектива в ленинской комнате, — попросил я секретаршу, улыбнувшись как ни в чем не бывало. — Начинаем через десять минут.

Девушка кивнула в ответ, и на лице ее отражалось полное понимание происходящего. Меня списали.

Глава 5

Журналисты, удивленно переговариваясь, заходили в просторную ленинскую комнату и рассаживались на стулья. Следом пришли сотрудники остальных подразделений — верстальщики, корректоры, бухгалтерия, автопарк, не было только работников столовой, но они не подчинялись редакции, а относились к отраслевому тресту.

Народ чувствовал перемены, но еще не понимал, как к ним относиться. Каждый то и дело посматривал на меня, не смея задать вопрос на глазах у партийных бонз. И все же догадаться было нетрудно, потому что сам я сел не в президиуме, а на обычном стуле среди остальных. Рядом плюхнулся пахнущий одеколоном Бульбаш, по другую сторону примостилась Марта Мирбах.

— Доброе утро, товарищи! — начал гость из Калинина. — С кем-то мы знакомы, с другими нет, а потому представлюсь. Меня зовут Богдан Серафимович Хватов, и с сегодняшнего дня я временно исполняю обязанности главного редактора «Андроповских известий».

По комнате пролетел шепоток, но седовласый снова заговорил, и сотрудники газеты затихли.

— Евгений Семенович, попрошу вас доложить о планах на новый номер и готовности материалов, — Хватов посмотрел на меня. — Я наслышан, что вы делаете запас, и весьма признателен вам за это. Итак?

— В запасе редколлегии имеются материалы из цикла «Человек труда», — я встал и принялся рассказывать, чувствуя, как каждый в ленинской комнате впился в меня взглядом. — Корреспондент Зоя Шабанова готовит материал… — я вовремя сообразил, что Хватову не стоит знать о музыкантах, — готовит материал о молодежной культуре. Как раз с привязкой к дню рождения комсомольской организации.

— Это похвально, — кивнул Богдан Серафимович. — Что еще?

— Еще специальный корреспондент София Кантор участвовала в расследовании ОБХСС, на эту тему ею пишется статья, — добавил я, посмотрев краем глаза на девушку.

А дальше произошло то, чего не ожидал никто в этом помещении. Соня решительно встала и задала вопрос, ее тонкий, но сильный голос проникал в самую душу:

— Скажите, Богдан Серафимович, а по какой причине от нас уходит Евгений Семенович? — девушка перевела взгляд на меня, и моментально стало понятно, что она о чем-то догадывается.

— Евгений Семенович не уходит, — широко улыбнулся Хватов, будто чеширский кот. — Он остается в редакции, освобождаясь от должности главного редактора.

— Почему? — вздернула носик Соня.

— По профнепригодности, — улыбка сошла с лица Хватова.

— Удивительное дело, — покачала головой девушка. — Насколько я знаю, Евгений Семенович — отличный редактор. И журналист, кстати, тоже. Правда, товарищи?

— Я ручаюсь за Кашеварова, — неожиданно встал Бульбаш, но Хватов тут же резко его осадил.

— Ты за себя-то не можешь поручиться, — глаза Богдана Серафимовича сузились до щелочек. — Сядь.

На этот раз Хватов не стал повышать голос. Просто приказал, и Виталий Семенович тут же вернулся в исходное положение, исходя красными пятнами и покрываясь испариной.

— Извините… — подала тихий голос Марта Рудольфовна Мирбах. — Но нам всем и вправду отлично работалось с Евгением Семеновичем.

— Поддерживаю, — встали один за другим фотографы Леня и Андрей, корреспонденты Аркадий и Никита, даже старик Шикин. — Поддерживаем!

— Поддерживаю! — заикаясь и густо краснея, встала и Зоя Шабанова.

— Мы за Евгения Семеновича! — пискнули неразлейвода Катя и Люда.

Поднялся гвалт, в котором из журналистов не участвовали только несколько человек. И в их числе — Людмила Григорьевна Метелина. Она сидела поодаль и демонстративно отвернулась, едва я взглянул на нее.

— Тишина! — громко скомандовал Хватов. — Тихо, товарищи! Я ценю, что вы хорошо относитесь к коллеге. Но решение принято…

— Кем оно принято? — перебила седовласого Соня.

— На высшем партийном уровне, — побагровел Хватов. — Вы очень смело ведете себя, юная девочка. Или думаете, что наличие родственника в «Калининской правде» автоматически означает охранную грамоту?

— Не впутывайте отца! — запальчиво крикнула Кантор. — Он здесь ни при чем! А увольнять Кашеварова вы не имеете права!

— Это решенный вопрос! — прогремел Хватов, для верности треснув кулаком по столу.

— Что ж, — в голосе Сони проявились незнакомые ранее железные нотки. — Если это так, то в обкоме должны будут его подтвердить.

— Папе позвоните? — некрасиво осклабился Хватов.

— Как вы не оргинальны, Богдан Серафимович, — Соня буквально лучилась уверенностью и решимостью. — Я напишу журналистский запрос в обком. Если все так, как вы говорите, мне подтвердят.

— Ваше право, коллега, — было видно, что лицо Хватова потемнело. Сомневается? — Вам еще есть, что сказать?

— Думаю, достаточно, — усмехнувшись, ответила Соня. — Поговорим потом, когда придет ответ из обкома.

Сотрудники зароптали, но поддержать Соню Кантор теперь никто не отважился. Ее в случае чего действительно мог защитить отец в «Калининской правде». У других такого прикрытия не было. Впрочем…

— Я тоже напишу в обком, — уже не просто красная, а бордовая Зоя Шабанова встала.

— И я, — крякнув, вскочил со своего места Бульбаш.

— Мы напишем коллективное письмо! — едва слышно пискнула Марта Мирбах, но для нее, очень тихой интеллигентной дамы, даже это было высшим проявлением храбрости.

— Товарищи, давайте решать вопрос конструктивно, — попыталась вставить свои пять копеек Громыхина. — Решение может быть пересмотрено, но нам точно не нужен скандал…

Журналисты принялись возмущенно переговариваться, уже не стесняясь Хватова и остальных. На Клару Викентьевну смотрели с плохо скрываемым возмущением, хотя она-то и вправду пыталась решить дело миром. И перед гостем из областной столицы меня аккуратно прикрывала. Даже не знаю, что могло произойти дальше, но положение спас Краюхин. Он попросил тишины и обратился к моему неожиданному преемнику:

— Богдан Серафимович, я предлагаю учесть мнение коллектива.

— Я… — Клара Викентьевна подняла правую руку. — Я поддерживаю предложение товарища Краюхина. Как я уже сказала, Евгений Семенович Кашеваров обладает высокой квалификацией. И, как мы смогли убедиться, пользуется в коллективе авторитетом.

— Что ж, — Хватов попытался сделать хорошую мину при плохой игре. — Мы против перегибов. Каждому нужно дать шанс, даже таким, как Кашеваров… — на этих словах журналисты возмущенно выдохнули. — Я даю Евгению Семеновичу испытательный срок. Месяц. Или четыре номера, но только в качестве корреспондента. Если он докажет, что осознал ошибки, готов дальше нести свет знаний советским людям, тогда его кандидатура на пост главреда вновь будет рассмотрена.

— Евгений Семенович, мы с вами! — шепнула мне Мирбах, пока наш разговор заглушили дружные аплодисменты.

Я кивнул Марте Рудольфовне, а потом встал. Шум и гам сразу же прекратился, все с интересом поглядывали на меня. Хватов тоже смотрел — оценивающе, но больше ненавидяще. Интересно, неужели он и в самом деле считает меня классовым врагом? Хотя скорее не так — не классовым врагом, а змеей, пригревшейся на груди трудового народа. Но ничего, на моей стороне поддержка коллектива, а еще неумолимый ход истории. Ветер перемен, который вот-вот повеет и над советским Андроповском.

— Я согласен на испытательный срок, — мне не хотелось произносить пламенных речей, достаточно было лишь этой короткой фразы.

— Вот и замечательно, — улыбнулся Хватов. — Тогда с вас и начнем. Какой материал вы подготовите в следующий номер газеты?

— Репортаж о праздновании Дня комсомола, — я использовал загодя заготовленный вариант. — Вечером в районном доме культуры состоится концерт художественной самодеятельности.

— Вот и приступайте, — нарочито спокойно сказал Богдан Серафимович.

* * *

После планерки меня в коридоре поймали Краюхин с Кларой Викентьевной. Хватов прошествовал в теперь уже его кабинет и не мог нам помешать. Вот только я, если честно, наоборот, хотел, чтобы он сейчас грозно выглянул из-за двери и разогнал нас. Не было у меня никакого желания говорить с парторгшей и первым секретарем. Просто хотелось выдохнуть.

— Евгений Семенович, ты, главное, сохраняй спокойствие, — уверенно убеждал меня Краюхин. — Сейчас наверху черт знает что творится… Переждать надо.

— Делайте то, что говорит Хватов, не спорьте, — вторила ему Клара Викентьевна. — Тише едешь, дальше будешь. Уверена, что ваша кандидатура вновь будет рассмотрена.

— Хорошо, не волнуйтесь, — ответил я. — Я спокоен. А сейчас, извините, мне нужно работать. Статья сама себя не напишет.

Сказав так, я заглянул в кабинет, где работал в будущем. Там сидели трое бунтовщиков — Соня Кантор, Зоя Шабанова и Виталий Бульбаш. Не было только Марты Мирбах, но я не придал этому особого значения. Вряд ли просто так ляпнула про запрос в обком, но даже если вдруг передумала, мне достаточно и обычной моральной поддержки. Прорвемся!

— Спасибо, коллеги, — еще раз поблагодарил я, и лица мятежной троицы озарились улыбками. — Мне очень приятно, что вы за меня вступились.

— Это искренне, Жень, — кивнул Бульбаш. — Ты сам-то что теперь собираешься делать?

— Работать, — я с улыбкой пожал плечами. — Больше будет времени на статьи, а со сдачей номеров пускай возится Хватов. А потом… Сами же слышали, что ему пришлось уступить, и теперь у меня испытательный срок. Месяц — не так много, выдержу. А с такими, как вы, даже с легкостью. Глядишь, Хватову самому раньше надоест.

— Хватов — тип еще тот, — принялся рассуждать Виталий Николаевич. — Сковырнуть его тяжело, я же после него главредом стал. Шутка ли, пятнадцать лет его фамилия в выходных данных стояла. Но есть нюанс: теперь-то ему не интересно районкой заниматься, он в Калинине высокая шишка. Так что не планирует Хватов здесь долго руководить, тут мы с тобой одинаково думаем. Поставит кого-нибудь из своих и спокойно укатит. Вот я чего опасаюсь. Еще хорошо, если тебя не подставит при этом.

— А может, из наших кому предложит? — предположил я, держа в уме старушку Метелину.

— Вряд ли, — Бульбаш покачал головой. — Из сильных никто не пойдет. А слабым это и так не нужно. К тому же, как оказалось, коллектив у нас спаянный. Значит, нужен человек со стороны, незаинтересованный. А набрать приближенных — это дело нехитрое.

— Согласен, — пару мгновений подумав, сказал я. — Ладно, давайте к делу. Хоть я уже и не главный редактор, но класть на газету с прибором не собираюсь…

В этот момент в дверь аккуратно, но уверенно постучали. Не дожидаясь ответа, таинственный посетитель заглянул внутрь — сначала просунул нос, затем просочился сам. Им оказался мужчина лет пятидесяти с небольшим, худощавый, аккуратно одетый, с любопытными бегающими глазами. На голове у него торчала непропорционально высокая шляпа, как будто она была на пару размеров меньше и попросту не налезала. Но самое интересное — на вытянутых руках посетитель держал зажатые в кулаках согнутые куски проволоки в виде буквы «Г».

— Простите, вы кто? — осведомился я. — И к кому?

— Мне нужен главный редактор Евгений Семенович Кашеваров, — ответил мужчина. — Вернее, мне сказали, что он уже не главный редактор, но это не важно… Сказали также, что я могу найти его здесь.

— Кашеваров — это я, — мне пришлось раскрыться, хотя посетитель вел себя достаточно странно. — С кем имею честь?..

— Валетов, — представился гость, протянул раскрытую правую ладонь для рукопожатия, выронил проволочку, наклонился, схватил ее, неловко улыбнулся. — Электрон Сергеевич.

— Необычное имя, — отметил я и тут же спохватился. В первые годы советской власти людей и вовсе называли Тракторами, Факелами и Ракетами. Куда уж там Ленинианам и Сталинам. А тут всего-то лишь Электрон.

— На самом деле меня зовут Степан, — признался загадочный тип. — Это имя по паспорту. Но мне бы хотелось быть Электроном. Так я могу с вами поговорить?

— Разумеется, — кивнул я, смутно догадываясь, что диссидент Котенок не единственный, кто сегодня вгоняет меня в ступор, напоминая о странной публике из моей прошлой жизни. — Чем могу помочь, Электрон Сергеевич?

— Я прочитал в газЭте, — он именно так и сказал, «в газЭте», через Э, — статью вашего корреспондента о шарлатанах.

— Вот автор, — я указал на Виталия Николаевича.

— О, товарищ корреспондент, мое вам почтение! — Степан-Электрон улыбнулся и горячо пожал Бульбашу руку. — Но я все же расскажу товарищу главному редактору… бывшему главному редактору.

— Рассказывайте нам всем, — я обвел рукой присутствующих. — Здесь все корреспонденты.

— Так вот, — посетитель с размаху уселся на свободный стул, как раз для гостей, отложил в сторону проволочки и продолжил. — Мне недавно приснился сон…

Соня и Зоя прыснули, Виталий Николаевич улыбнулся, а я окончательно убедился в своем диагнозе. Может, правы люди на остановке, и сейчас обострение? Причем не только у Котенка.

— Извините, но это не для газеты, — я покачал головой, хотя подспудно все же испытывал любопытство. Вдруг это тоже на самом деле известный тип вроде уже упомянутого мной диссидента. Все же, пожалуй, дам ему шанс. — Если только…

Я многозначительно посмотрел на Электрона Валетова, тем самым подталкивая его к вдохновенной речи. Он покосился на портрет Ленина, перевел взгляд на Горбачева, сделал глубокий вдох, и его понесло.

— Так вот, мне недавно приснился сон, — рассказывал Электрон Сергеевич. — И не простой, а с переносом. Я очутился в стране, где очень жарко, вдалеке стояли пирамидальные строения, по улицам ходили смуглые люди. И еще там ходили трамваи!

— Что вы говорите, — пробормотал я. — А троллейбусы?

— Троллейбусов не было, — посетитель посмотрел на меня с осуждением, будто я сейчас, по его мнению, сморозил несусветную глупость. — И если вы не будете перебивать, я очень быстро введу вас в курс дела.

— Извините, — я с трудом удержался от улыбки.

— Так вот, я подошел к прохожему, — заливался соловьем Электрон, — и спросил у него, где я очутился. Этот мир называется Тот, пояснил мне прохожий, он состоит из трех крокодилов. Вот так я понял, что попал в Древний Египет.

— Но как же трамваи? — напомнил я.

— Отвечу вам так, как и нашим доблестным археологам, — победно улыбнулся Валетов. — Железо ржавеет очень быстро.

— Тут не поспоришь, — для виду согласился я. — И что было дальше?

— А дальше я прогулялся по Древнему Египту, поговорил с людьми, — доверительно сообщил наш гость. — Но самое главное — это трамваи! Это же революционное научное открытие!

— Трамваи? — скептически уточнил я.

— Да! — Электрон вытаращил глаза. — Трамваи в Древнем Египте! Пойдет вам такое для вашей газеты? А то смотрите, я «Московскому вестнику» предложу!

— Извините, но у нас нет рубрики «Очевидное невероятное», — я изобразил искреннюю сокрушенность. — Не сможем поставить в газету. Вам бы лучше в Академию наук СССР обратиться.

— А ведь точно! — я не думал, что Валетов воспримет мой сарказм всерьез, но это все же оказалось так. Бедные академики. — Спасибо вам, товарищ главный редактор!.. Ну, то есть бывший главный редактор! Все гениальное просто! Спасибо вам!

Он суетливо выскочил в коридор и прикрыл за собой дверь. А я по очереди посмотрел на каждого из коллег и расхохотался. Секунда — и смеялись уже мы все.

Все только начиналось.

Глава 6

Когда я в приподнятом настроении вышел из кабинета, меня перехватила взволнованная Валечка. Из ее сбивчивых пояснений я понял, что снятием с должности мои проблемы пока не заканчиваются. Оказывается, теперь я еще должен освободить жилплощадь!

— Квартира ведомственная, — виновато, будто это она сама выгоняла меня, говорила секретарша, — поэтому вам нужно сегодня ее освободить и сдать ключ. Так положено.

— Я все понимаю, Валечка, — успокоил я девушку. — Спасибо, что предупредили. Только можно, я сегодня перееду, а ключ принесу утром? Вечером ответственное мероприятие, я буду готовить статью, могу не успеть…

— Думаю, можно, — немного задумавшись, ответила та. — Вы только зайдите к Доброгубову, вам все равно нужно будет акт передачи подписать.

Я кивнул, и Валечка убежала, стуча каблучками, обратно в приемную. А мой путь лежал на третий этаж, в кабинет Сергея Саныча. Я приоткрыл створку двойной двери на тугой пружине, придержал ее, и все равно она грохнула, оглушая, наверное, все четыре этажа. Спустившись, я легко нашел нужную дверь и, постучав, вошел.

Доброгубов, заведуя автопарком, заодно временно замещал и настоящего завхоза — Гулина. Тот был в отпуске, и я как раз провалился в это время в самый его разгар. Впрочем, от лица того, кому я буду сдавать ключ от служебной квартиры, мало что зависит.

— Кашеваров? — Сергей Саныч, черноволосый и кареглазый, больше был похож на татарина, и сейчас, когда ему примерно тридцать пять, это сходство оказалось максимальным. — Заходи, Евгений Семеныч, у меня все готово. Ты уж меня извини, но я тут человек подневольный…

— Куда мне теперь? В Общагу? — уточнил я, подписывая протянутый мне Санычем листок.

— Слушай… — он задумался, прищурив свои и без того узкие глаза. — Я бы мог тебе предложить квартиру для командировочных, но есть подозрение, что Хватов сюда целый десант пришлет в скором времени.

— Не хочу тебя подставлять, — я улыбнулся, махнув рукой.

В кабинете Доброгубова все было завалено бумагами. Картонные папки «Дело» на столе, там же толстенная амбарная книга. Стакан с авторучками и карандашами, насквозь пропитанная заваркой кружка — все это стояло на небольшой стопке газет. Позади его продавленного дерматинового кресла цвета какао из детского сада высились деревянные полки с архивами. Сам кабинет был узким и длинным, как кишка, и в конце, у окна, стоял еще один такой же заваленный бумагами стол. Там обычно сидел Гулин, с которым Сергей Саныч соседствовал.

— На, держи, — Доброгубов протянул мне ключ с металлической биркой. На ней было выдавлено «А. И. Общ.», что вероятно означало «Андроповские известия. Общежитие». — Это на Пролетарской, дом восемь.

— Ух ты! — от неожиданности воскликнул я, понимая, что какое-то время буду жить рядом с «качалкой» Загораева. А потом вспомнил, о чем хотел попросить Саныча. — Слушай, а можно я ключ от квартиры завтра тебе принесу? Прямо с утра пораньше. Сегодня пока весь свой хлам перевезу, потом на День комсомола в ДК бежать сразу… Могу не успеть. Нормально?

— Да без проблем, Евгений Семеныч, — Доброгубов радушно махнул рукой.

— И еще, Саныч, — я понял, что есть кое-какая сложность. — У меня кот.

Не знаю, как бедный Васька перенесет переезд, но это как раз поправимо. А вот если его запретят брать с собой…

— Бери, только смотри, чтобы не набедокурил, — ответил Сергей Саныч, и у меня отлегло от сердца. — Давай я с тобой Севу отправлю, заодно поможет тебе все загрузить.

— Было бы замечательно, — кивнул я. — Спасибо, Саныч.

— Ты лучше возвращайся поскорее обратно, — опять махнул рукой Доброгубов. — С тобой нам лучше, чем с Хватовым.

— Спасибо за поддержку, — улыбнулся я, а Саныч уже крутил диск телефона, чтобы выдать задание водителю.

К своему теперь уже бывшему дому я подъехал с неожиданной тоской. Вот вроде бы и прожил тут всего пару недель, а ощущение, будто всю жизнь. Наверное, это сознание Кашеварова сейчас во мне эмоциями клокочет.

— Много вещей, Евгений Семенович? — уточнил Сева, глуша двигатель.

— Должно уместиться, — уклончиво ответил я, потому что, если честно, не знал, сколько у меня действительно своих предметов домашнего быта.

Не успели мы дойти до подъезда, как на глаза снова попался Густов. Интересно, где он работает?

— Семеныч! — окликнул он меня. — Ты что так рано?

— Переезжаю, Петь, — я улыбнулся, пожав плечами.

— Да ну! — искренне огорчился афганец. — Надолго? И куда?

— На Пролетарскую восемь, — ответил я. — Надеюсь, что всего лишь на месяц.

— Слушай, — подозрительно уставился на меня Густов. — Тебя что, из-за статьи этой, что ли, сняли? Да я им!..

— Тихо-тихо! — я выставил вперед руки. — Да, меня сняли, но я планирую вернуться. Не на того напали.

— Это ты правильно, Жень! — кипятился десантник. — Я… Мы вот что! Мы с моими сослуживцами письмо коллективное напишем! В райком! Краюхину! И Татарчуку в Калинин тоже напишем! Мы этого так не оставим! Сагайдачный! — вдруг крикнул он. — Игорь! Кашеварова из газеты поперли!

— Как же это так, Евгений Семенович? — мой второй сосед-летчик подошел ближе, поздоровался со всеми. — Непорядок. Может, помощь нужна?

— Спасибо, Игорь, — признаться, я был очень тронут. — Думаю, сам справлюсь.

— Письмо напиши в поддержку! — предложил Сагайдачному Густов. — Я сам во все инстанции буду писать, бумагами их завалю!

— Сделаю, — серьезно кивнул Игорь. — На меня можешь рассчитывать.

Сагайдачный пошел дальше по своим делам — я вспомнил, что он был в отпуске, поэтому его появление во дворе в середине дня меня не удивило. А вот Густов увязался за мной и Севой, причем у этих двоих быстро завязался общий разговор, потому что наш водитель недавно дембельнулся из армии, и Петька сразу почувствовал себя старшим товарищем.

— А я, Семеныч, охранником на завод устроился, — сказал он мне, когда они с Севой обсудили разницу службы на Дальнем Востоке и в Афганистане. — На сельхозтехнику.

Память Кашеварова снова зашевелилась и выдала мне небольшую историю: Петька Густов, вернувшись из Афганистана, первое время жестоко пил, даже в милицию попадал за дебоширство. Потом опомнился, попытался устроиться токарем, кем работал до армии, но выяснилось, что из-за контузии у него резко снизилась концентрация. Пришлось довольствоваться низкоквалифицированным трудом и оформлять инвалидность. Но Петька не унывал, и это радовало. А в этом непростом доме, где жили летчики вроде Сагайдачного, главреды вроде меня и парторги вроде Громыхиной, он прописался у дедушки, отставного военного, ветерана Великой Отечественной. Вот только что будет дальше? Как Петька переживет девяностые? Пойдет по кривой дорожке, как Загораев? Нет, если я взялся помогать людям, то делать это должен по максимуму. Надо только подумать, что я могу сделать.

— Рад за тебя, Петька, — искренне сказал я вслух и с грустью окинул взглядом квартиру. — Давайте начнем, что ли…

Память моего предшественника вновь услужливо подсказала, что я могу забрать. Книги, одежду, постельные и ванные принадлежности, кота Ваську и печатную машинку, которая, к счастью, оказалась моей собственной, а не конторской. Все это спокойно уместилось в «Волге», даже еще осталось, и мой питомец гордо водрузил себя на узел с простыней, подушкой и одеялом. Хороший все-таки у меня кот, спокойный.

Густов крепко пожал мне руку и ушел домой, готовиться к выходу на новую работу, а мы с Севой двинулись в сторону моей новой жилплощади. Вот так, думал я, из служебной квартиры в общагу. С другой стороны, где наша не пропадала? Как говорится, наша пропадала везде. А еще я даже немного рад, что меня временно вернули с небес на землю. Как говорится, кто знает, как мокра вода, как страшен холод лютый, тот не оставит никогда прохожих без приюта[8]. И когда я снова окажусь на коне, то и своему соседу Петьке помогу — какая-никакая работа найдется. В конце концов, будет моим охранником, когда придут девяностые…

Дом номер восемь по Пролетарской оказался четырехэтажкой из белого силикатного кирпича. На входе нас с Севой тормознула бойкая старушка, представившаяся Глафирой Степановной, местной комендантшей. Еще одна бабуля, Ираида Кирилловна, дежурила на вахте. Комендантша проверила мой паспорт и журналистское удостоверение, внимательно прочитала ордер от Доброгубова и лишь потом улыбнулась, параллельно велев вахтерше внести мое имя в список жильцов. К коту строгая старушка оказалась удивительно лояльна, даже погладила его и почесала за ушком. Только повторила пассаж нашего завгара по поводу того, чтобы «не набедокурил».

— У вас тринадцатая, — сказала мне Глафира Степановна, когда все необходимые формальности были соблюдены. — Это второй этаж, налево сейчас и по лестнице. И добро пожаловать!

— Спасибо, — поблагодарил я, и мы с водителем потащили мой скарб в новое жилище.

К счастью, общежитие оказалось квартирного типа. Помню, я бывал в таких в детстве и не понимал, в чем отличие от обычных жилых домов. Потом уже я сопоставил факты и начал разбираться — в любом общежитии есть как минимум вахта. А еще даже «квартирники» отличаются коридорной системой, где есть центральный вход, а номера идут по кругу. Позже, когда такие общаги начнут превращать в обычные жилые дома с подъездами, как в нашем старом доме по улице Шушенской, это станет настоящей головной болью для курьеров и таксистов. Вот как, например, догадаться, что первая квартира расположена во втором подъезде, а семьдесят седьмая — в первом? Так получалось из-за того, что секции перекрывались, из двух запасных выходов делались обычные подъезды, а нумерация квартир при этом не менялась.

В моей каморке оказался раздельный санузел, небольшая кухня с электроплитой и холодильником «Минск», а также, конечно, двадцатиметровая жилая комната. Для семейного человека тесновато, а вот нам с Васькой самое то. Я поблагодарил Севу за помощь и принялся распаковывать вещи. Ну, как распаковывать — скорее просто раскладывать связанное в узлы постельное белье и одежду, а еще разрезать бечевку, которой были скручены книжные стопки. Васька походил по квартире и завалился спать — никакого стресса от переезда, идеальный советский кот.

Я из любопытства заглянул в ванную комнату — стандартная чугунная ванна, выкрашенная эмалью, крохотная раковина со смесителем, над ней спартанское зеркало с подставкой для мыльно-рыльных принадлежностей. Стиральной машины не было, но Глафира Степановна что-то говорила о прачечной в правом крыле, так что справимся. В туалете меня тоже не ждало никаких открытий — стандартный советский унитаз с бачком под потолком и веревочкой смыва, за которую нужно было дергать. Все, как в моем детстве и в теперь уже бывшей служебной квартире Кашеварова.

— Ну что, Василий? — громко осведомился я, но кот не отреагировал, сопя в две дырочки. — Поеду я знакомиться с директором районного дома культуры. Правда, уже не как главный редактор, а как корреспондент.

Я проверил, что карманный «Панасоник» с чистой кассетой и карандаш с блокнотом при мне, и решительно вышел в коридор.

Глава 7

Как же все-таки тяжело иногда в прошлом без мобильников! Если честно, в большинстве случаев отсутствие всяких гаджетов меня, наоборот, радовало. Никаких назойливых сообщений в рабочем чате, уведомлений из «Телеграма», бесконечных звонков и рекламы из приложений. Но вот сейчас мне бы мобильник точно не помешал. В моем новом жилище не было телефона, и позвонить можно было только с вахты, попросив Ираиду Кирилловну.

— Аглая Тарасовна, здравствуйте! — поприветствовал я молодую докторшу. — Напоминаю, что жду вас сегодня вечером в районном доме культуры на концерте в честь Дня комсомола!

— И вам доброго дня, Евгений Семенович, — улыбнулась Ямпольская на том конце провода. — Разумеется, я приду, мы же договаривались.

— Это отличная новость, — рот мой разъехался до ушей в улыбке, и бабулька-вахтерша одобрительно хмыкнула. — А как там наш Павел?

Я перешел на серьезный тон, и Аглая Тарасовна тоже моментально собралась.

— Его состояние стабилизировалось, Василий Васильевич лично ведет его, — сказала она. — Но пока ничего принципиально нового. Впрочем… — она сделала многозначительную паузу. — К нам в поликлинику стали обращаться чернобыльцы. Я так думаю, что все это благодаря статье. Особенно словам, что советские люди должны помогать друг другу и заботиться о других. Ради себя они не пошли бы, большинство слишком гордые… Как Павел. Но вы написали, что помочь тем, кто тяжело пострадал, можно только собрав больше данных, и они идут. Сами идут! Вы молодец, Евгений Семенович!

— Значит, уже все не зря, — вновь улыбнулся я, почувствовав приятно разливающееся по телу тепло от слов Ямпольской. — Потом мы добьемся, чтобы на них обратили внимание и наверху. И не для отписки, а по-настоящему.

Мы еще немного обсудили статью, но пришлось вскоре закругляться, так как Ираида Кирилловна стала подчеркнуто покашливать. Я попрощался с Ямпольской, выразив нетерпение скорой встречи, и положил трубку. Улыбнулся вахтерше и вышел в октябрьскую хмарь.

Районный дом культуры располагался недалеко от Андроповского ЗКЗ, и я, выйдя на нужной остановке, покрутил головой — вдруг где-то рядом прогуливаются в перерыве Толик и Гриша Чорба. Не увидев никого из знакомых, я решительно зашагал ко входу в ДК. В будущем мне тоже там доводилось бывать — районный дом культуры, больше походивший на дворец, часто становился площадкой не только для концертов, но и политических мероприятий вроде встреч с избирателями и праймериз. Еще там нередко проводились различные выставки и презентации. Кружки тоже действовали, в том числе тот же театр-студия, с режиссером которого я делал интервью, но уже не так, как в советские времена.

Это я хорошо прочувствовал, когда вошел внутрь, и меня чуть не сбила с ног стайка октябрят с шариками. Потом прошли симпатичные девушки в кожаных плащах и красных косынках — явно готовили какую-то сценку из революционной истории. Следом шагали и спорили, не замечая ничего вокруг, двое парней с типичными бородами геологов, причем один на ходу настраивал желтую гитару.

— Здравствуйте, — поприветствовал меня живенький старичок с торчащими во все стороны космами седых волос, обрамлявших яркую лысину. — Вы кого-то ищете?

— Добрый день, — улыбнулся я, достал удостоверение с редакционным заданием и протянул моему собеседнику. — Я Кашеваров из «Андроповских известий», мне нужен директор ДК.

— Вам повезло, — улыбнулся старичок и сунул мне в ладонь свою мягкую лапку. — Сеславинский Константин Филиппович, директор сей юдоли искусства. А вас, сударь, как по имени-отчеству величать?

В «корочке» все это было написано, однако Сеславинский явно был сторонником живого общения. И вообще он представлял собой довольно любопытный для СССР типаж — с чуть ли не дворянской фамилией и такими же манерами. Судя по всему, потомок кого-то из «бывших».

— Евгений Семенович, — улыбнулся я.

— Постойте-ка, — нахмурился Константин Филиппович. — Но ведь Кашеваров — это главный редактор районной газеты. Вы его родственник?

— Хуже, — ответил я. — Я сам он и есть. Только теперь я не главред, а старший корреспондент.

— О, мои извинения! — старичок смешно приложил руки к груди. — Раньше нам с вами как-то не доводилось общаться лично… В основном вы присылали своих заместителей, как бишь?.. Ах да, Арсений Степанович и Николай Витальевич… Нет-нет, простите, наоборот — Виталий Николаевич!

— Все верно, — кивнул я, подумав, что мой предшественник еще раз меня подставил. А я еще удивился, почему директор районного ДК не узнал главного редактора районной же газеты? Оказывается, старичок Сеславинский не пользовался авторитетом того Кашеварова. Что ж, придется мне и здесь выправлять ситуацию, не впервой, как говорится.

— Пройдемте в мою персональную келью, — вежливо предложил Константин Филиппович. — Предпочитаете чай или кофий?

— Если позволите, кофий, — непроизвольно скопировал я манеру Сеславинского, и тот улыбнулся.

— Евгений Семенович! — не успели мы направиться в сторону лестницы, устланной красным ковром, как меня окликнули знакомые голоса.

Я повернулся на звук — ко мне на всех парах спешили музыканты «Боя с пустотой», комсомольский поэт Вася Котиков, Зоя Шабанова и Леонид Фельдман. Последнего пригласил я в качестве фотографа, выписав редакционное задание еще когда был главным редактором. И забыл об этом со всеми перипетиями.

— А это, позвольте поинтересоваться, ваши протеже? — Сеславинский указал простертой ладонью в сторону ребят.

— Ага, — кивнул я. — Подающие надежду молодые таланты.

Ребята как раз окружили меня, пожимая руки, и принялись рассказывать о своем волнении перед первым настоящим концертом. А я, всматриваясь в их одухотворенные лица, внезапно понял: вот на таких молодых парнях и девчонках держится любая страна. И беда СССР, страны моего детства, в том, что она слишком долго не поворачивалась к ним лицом. А потом стало уже поздно. Волна из книг, музыки, фильмов по ту сторону железного занавеса так долго копилась, что просто снесла неподготовленную советскую молодежь. Ведь если бы ту же гласность ввели немного пораньше, если бы не закручивали так винтики цензуры… Возможно, я бы перенесся сюда не из России будущего, а из того же Союза. Только уже немного другого. Но, может, еще действительно не все потеряно, раз уж я здесь?

— Евгений Семенович, спасибо вам еще раз за то, что помогли, — Сашка Леутин сказал сразу за всех.

Я отмахнулся:

— Васю благодарите, — комсомолец Котиков на этих моих словах смущенно покраснел, Зоя погладила его по плечу. — На его же стихи песни петь будете. А сейчас давайте-ка дуйте репетировать. Не хочу смотреть на ваш позор, мне нужен триумф. Нам всем нужен. И вот еще. На сцене себя хорошо ведите, не провоцируйте никого. А то гости у нас разные могут быть…

В том, что на концерт придет Хватов, я даже не сомневался, а потому решил музыкантов на всякий случай предупредить.

— Какой разговор, Евгений Семенович! — даже немного оскорбился Сашка Леутин. — Мы же советские рокеры, в конце концов!

— Можете пока в той каморке сыграть, — вклинился дипломатичный Константин Филиппович, — в подвале. А через час — в большой зал, на общий прогон!

— Леня, сделай, пожалуйста, серию кадров с репетиций, — попросил я фотографа. — Взволнованные в предвкушении лица всегда получаются интересно. Вы же позволите, Константин Филиппович?

— Разумеется, — развел руками Сеславинский. — Как я могу мешать фотоискусству? Пройдемте же, Евгений Семенович.

Старичок провел меня в свой кабинет, расположенный на первом этаже. Помещение было небольшим, значительно меньше моего рабочего пространства. Скромный столик из лакированной ДСП, расшатанный стул с красной дерматиновой обивкой. На стене — выгоревший календарь с рисованным голубем, заглядывающим в приоткрытую дверь и держащим в клюве оливковую ветвь. Слева от птички надпись: «Генеральная ассамблея ООН торжественно провозгласила 1986 год Международным годом мира». На другой стене едва помещались почетные грамоты, шкаф со стеклянными дверцами ломился от кубков. А сверху в раскрытом кофре лежала аккуратная скрипка.

— Интересуетесь музыкой, мой юный друг? — Сеславинский тут же подметил, куда я бросил взгляд, и улыбнулся.

— Не могу назвать себя знатоком, — я покачал головой. — Слушаю то, что нравится, независимо от жанра.

— Не вижу в этом ничего плохого, — махнул рукой Константин Филиппович. — А как вам нравится классика?

— Таки нравится, — улыбнулся я. — А вы играете?

— Играл, — как мне показалось, с тоской ответил Сеславинский. — Сейчас уже руки не те, смычок держу плохо. Но было дело, что и в калининской филармонии концертировал. В камерном оркестре, конечно же, в коллективе, а не солировал. И сия скрипка мне особенно дорога. Это работа Льва Александровича Горшкова[9]. Он подарил ее моему отцу, Филиппу Андреевичу Сеславинскому… Впрочем, это вам, наверное, неинтересно.

В уголках глаз старичка блеснули крохотные слезинки, его голос дрогнул. Мне стало жаль директора РДК, и я решил хоть как-то его поддержать.

— Напротив, Константин Филиппович, — сказал я. — Мне очень даже любопытно.

— Отец мой держался только благодаря музыке, товарищ Кашеваров, — печально вздохнул Сеславинский. — Он ведь из «бывших», лишенец[10]. До революции входил в земское собрание Любгородского уезда, потом был поражен в правах, зарабатывал деньги музыкой. В ресторанах играл для нэпманов, потом положение немного выправилось. Устроился в филармонию, меня поднял, сделал музыкантом. Эта скрипка — память о нем.

— Интересная история, — кивнул я. — Я был бы рад как-нибудь еще раз обсудить все подробно.

— Ох, я же кофию вам обещал, — внезапно засуетился Сеславинский.

Он принялся хлопотать с большой трехлитровой банкой и кипятильником, заставив меня в бесчисленный раз предаться ностальгии. Помню, папа точно так же заваривал чай на даче. Как у большинства советских семей, у нас были свои шесть соток с небольшим дачным домиком, где мы перекусывали бутербродами с маслом и сыром, а иногда и со шпротами! Но самым любимым у нас, советских детей, был такой бутерброд: кусочек черного хлеба, причем желательно горбушка, поливался подсолнечным маслом и посыпался солью. М-м-м, какая же это была вкуснятина! Во всяком случае для меня и моих друзей не было лучше закуски. Помню, мы их даже во двор вытаскивали, угощали друг друга. А чай из банки, заваренный после кипятильника, приобретал тот самый особый «дачный» вкус. Интересно, будет ли такой же у кофе?

Старичок Сеславинский довольно ловко заварил напиток в стареньком кофейнике, аккуратно держа специально приготовленной тряпочкой банку с дымящимся кипятком. Потом той же тряпочкой накрыл кофейник, выждал несколько минут и только после этого разлил тягучую жидкость по маленьким чашечкам.

— В общем, сегодня у нас интересная программа, — бодро заговорил он, когда мы оба уселись друг напротив друга. — Уверен, ваши ребята произведут фурор. Но и без них у нас театральный кружок имени Любови Орловой, мастера художественного свиста, танцоры и даже фокусники. Я вам гарантирую, будет интересно!

И опять я вспомнил, как много кружков и секций было в моем детстве. От курсов кройки и шитья для девочек до судо- и авиамоделирования для мальчиков. И, разумеется, всяческие ансамбли песни и пляски. Я даже в одном из таких занимался, пока не надоело. Решил перейти на греко-римскую борьбу, чтобы давать сдачу школьным хулиганам.

— А теперь, Евгений Семенович, проследуем на прогон, — Сеславинский вывел меня из воспоминаний, и мы направились в большой зал.

Путь наш пролегал через паркетное пространство для танцев, там репетировала секция «бальников». Руководила ими высокая красивая женщина, одетая в искрящееся платье под старину — будто сбежала из фильма «Война и мир» Сергея Бондарчука. Видимо, я слишком сильно вывернул шею, любуясь танцовщицей, и не заметил впереди себя колонну. Хорошо, Сеславинский дернул меня за руку, и я мгновенно сориентировался. Но конфуз не остался незамеченным: красавица в бальном платье улыбнулась, прикрыла рот ладошкой в перчатке, а я от волнения взял и показал ей большой палец. Не нашел ничего умнее.

К счастью, от окончательного позора меня спас проход в большой зал, где Сеславинский тут же усадил меня на одно из специально выделенных мест, а сам принялся дирижировать генеральным прогоном. Я во все глаза смотрел на сменяющих друг друга на сцене самодеятельных артистов и время от времени поглядывал на часы. С Аглаей Тарасовной мы договорились встретиться у главного входа, и я подумал, что красивый букет будет не лишним.

Я дождался окончания прогона, отметив, что мои орлы из «Боя с пустотой» явно хорошо подготовились, и выбежал из дома культуры в поисках цветочного киоска.

Глава 8

Мои финансы уже начинали выводить печальные баллады, и до получки мне явно придется питаться по облегченному меню. Однако шикануть перед красавицей докторшей я посчитал делом чести, а потому отсчитал за букет хризантем приличную в условиях экономии сумму. Почему хризантемы? Просто роз не было, а раз уж я так опростоволосился, что не купил их заранее, пришлось выкручиваться как есть.

К дому культуры я подбежал, высунув язык набок, но вовремя заметил знакомую фигурку. Поначалу я, правда, принял Ямпольскую за другую девушку — на концерт она, как уважающая себя дама пришла совершенно в другом наряде, нежели я видел ее в предыдущую встречу. Мне вот интересно, как можно в октябрьскую слякоть сохранить в первозданном виде васильковый плащ и светло-бежевые сапоги? Я вот, к примеру, свои черные ботинки уже убил так, что они превратились в серые.

— Аглая Тарасовна, это вам, — тем не менее, я широко улыбнулся, наплевав на огрехи своего имиджа, и протянул букет девушке своей мечты. — Позвольте вас проводить.

Ямпольская посмотрела на меня, и ее губы тронула ответная улыбка. Щеки докторши слегка зарумянились — ей однозначно было приятно внимание. А еще я к огромному своему удовольствию отметил, что косметикой она пользовалась умело и в меру. Никаких «смоки-айз» или ядреных синих теней, как было популярно в восьмидесятые. Но при этом черты лица все же аккуратно подчеркнуты, как на картинке в журнале «Бурда» или «Крестьянка». Кстати, первый еще пока не выходит, он придет в СССР только в следующем году.

— Спасибо, Евгений Семенович, — Аглая Тарасовна слегка тряхнула головой, и ее завитые кудри туго заволновались будто каштановое море. — Вы угадали, мне очень нравятся хризантемы.

Ха! А я ведь даже и не угадывал — у меня выбора не было. Повезло так повезло. Я уверенно подставил Ямпольской локоть, и она охотно взялась за него рукой в бежевой перчатке. Пока мы шли ко входу, а потом к гардеробу, я что-то рассказывал о предстоящей программе и понимал, что меня просто-напросто несет. Вовремя остановился и спросил, как у Аглаи Тарасовны выдался день, и она, как мне показалось, выдохнув с облегчением, принялась делиться уже своей жизнью. Как проходят плановые прививки, что слышно о новых лекарствах, чего ждут советские медики от пациентов… Личных тем девушка избегала, что, впрочем, не было удивительным — нельзя сразу вываливать подноготную.

Так мы, оживленно болтая, и пришли в зал, разместившись на специально выделенном ряду. С нами уже соседствовали Зоя, Василий Котиков, Леня Фельдман, потом появились Бульбаш с Мартой Мирбах. Пришли и чинно уселись какие-то старушки, про которых мне сказали, что это любительницы самодеятельности из райкома. Потом принялись подтягиваться официальные лица, из которых я кое-кого уже знал, а других мне по-дружески представлял Бульбаш.

Главврач ЦРБ Валькенштейн, военком Морозов, цивилист Аркадий Сыромятник, первый секретарь райкома Краюхин с супругой, врио главного редактора Хватов, парторг нашей газеты Громыхина, главврач городской поликлиники Баранов, руководитель газовой службы Серов, главный пожарный Кручин. Еще целая цепочка партийных работников вроде Козлова, второго секретаря райкома. Кислицын — председатель райисполкома, тоже не последний человек в Андроповске. Если тот же Краюхин отвечал за идеологию, то этот как раз фактически был хозяйственником. Исполнительной властью. Так, кто там еще… Полковник Смолин, начальник всей районной милиции, дородная дама с высокой прической — как подсказал Виталий Николаевич, начальник треста столовых Алия Нигматуллина. Потом пошли производственники: Спартак Воронин, директор завода кожзаменителей, Владлен Волков, руководитель «Сельхозтехники», Юрий Фесенко, главный городской мебельщик, Аверкий Точилин, председатель колхоза «Ленинский путь», и Георгий Гаранин, начальник ЖБИ.

Уже начиная путаться в лицах, регалиях и именах, я увидел компанию крепких и уже немолодых мужчин с орденскими планками — точно, это же ветераны Великой Отечественной, большинство из которых в восьмидесятые еще живы и даже полны энергии. Причем самым молодым по самым скромным прикидкам лет шестьдесят, мне бы такую тягу к жизни и энтузиазм в их возрасте… Так, а вот эту парочку я на концерте в честь комсомола ожидал увидеть меньше всего.

Высокий очкарик с засаленными волосами — диссидент Алексей Котенок. И мужчина в высокой шляпе — городской сумасшедший Электрон Валетов. Что они тут забыли? Первый наверняка готовит какую-то провокацию, а вот второй… Геопатогенные зоны ищет? Кстати, странно, что Котенок так быстро освободился из рук советской психиатрии. Договорился? Или власти и вправду становятся более лояльными?

Раздались первые аплодисменты, и на сцену вышел Сеславинский. Он довольно живо поприветствовал гостей, а вот потом началась официальная часть. Выступил Краюхин, потом дали слово Василию Котикову как главе комсомольского звена, следом зачем-то поперся высказать свои претензии современности Хватов. И только спустя, наверное, минут двадцать начался первый номер концерта.

В своей прошлой жизни я ничего подобного не видел. Разумеется, мне доводилось бывать на студвеснах, посвящениях в студенты и днях факультета, я даже во всем этом участвовал. Ходил на первые рок-фестивали в ДК «Химволокно» в Твери, на концерты в «Плаценту» и «Колбу», даже на отчетные гала-представления городских коллективов. Но на настоящее самодеятельное шоу в честь молодежной коммунистической организации попал впервые. А потому смотрел во все глаза, периодически косясь на Ямпольскую, чтобы полюбоваться.

Началось все с тех самых девушек, которых я увидел в холле ДК — размахивая наганами, они разыграли сценку из какой-то пьесы о гражданской войне. Потом выступали бородатые парни, спевшие под звуки желтой гитары «Неба утреннего стяг»[11], станцевали чечеточники, залихватски зажгли зал мастера художественного свиста, угловатая девушка показала фокусы, причем весьма профессионально, потом высокий печальный парень спел несколько русских романсов. Удивительно, но никто, как потом начнут говорить, не лажал — складывалось уверенное ощущение, что выступающие готовились всерьез и как будто на международный конкурс. А затем, когда я уже, признаться, начал уставать от декламирования пролетарских стихов парней и девушек из тусовки Васи Котикова, Сеславинский объявил выступление «самодеятельного ВИА „Бой с пустотой“». И вот тут зал стих и замер.

На сцену вышли музыканты и вокалистка Рита Волошина — все в джинсах-«варенках» и пиджаках от школьной формы без рукавов. А пока они настраивали заранее подготовленные инструменты, Вася Котиков оттянул на себя внимание зрителей, коротко рассказав, что исполнять ВИА будет песни на стихи комсомольцев, посвящая их, разумеется, ВЛКСМ.

Раздались неуверенные аплодисменты, постепенно набравшие силу. И тут Сашка Леутин, лидер и гитарист группы, взял первый аккорд. Потом барабанщик задал ритм, и понеслось!

Под задорные риффы Волчица, как я называл про себя Волошину, старательно выводила слова той самой песни:

Ревет мотор! Ревут машины!

И светит солнце в высоте!

Мы новые возьмем вершины!

И бой объявим пустоте!

Зрители в зале замерли, сидя чинно, будто бы на концерте органной музыки, и это резко контрастировало с происходящим на сцене. А там музыканты вошли во вкус, начав двигаться уже как настоящие рокеры.

Шагает по планете время,

Непостижимое уму!

Как завещал великий Ленин,

Мы лампочкой разгоним тьму!

Леутин ушел в гитарный запил, словно бросая вызов самому Джеймсу Хетфилду[12], и тут зрительный зал прорвало. Молодежь вскочила со своих кресел и принялась аплодировать, кто-то засвистел, другие закричали «ура», потом и вовсе толпа принялась скандировать «молодцы». Более взрослые гости продолжали сидеть, но тоже яростно аплодировали. И это было по-настоящему круто — я чувствовал свою причастность к успеху, на что имел полное право. А потом…

— С Днем комсомола, товарищи! — крикнул в микрофон Сашка Леутин. — А наш ансамбль благодарит за поддержку газету «Андроповские известия» и главного редактора Евгения Семеновича Кашеварова.

Все-таки учудили…

Зал грохнул оглушительными аплодисментами, переходящими в вой штурмовой авиации, а я, потонув в этом шуме, погружался в глаза Аглаи Ямпольской, которая смотрела на меня совсем другим взглядом. Я настолько утонул в ее образе, что не сразу услышал, как на сцене что-то произошло. Визгливо резанул по ушам микрофон, раздалась возня.

— Прошу работников милиции пройти на сцену и прекратить это безобразие! — гремел над залом голос разъяренного Хватова. И ведь терпел сначала, но после моей фамилии не удержался. Ну, раздражаю я человека так, что он аж кушать, то есть сидеть не может. — Райкому КПСС еще предстоит разобраться, кто стоит за этой невиданной провокацией! Прошу извинить за это досадное недоразумение, дорогие товарищи!

Раздался свист, потом возмущенные крики. Хватов от неожиданности вытаращил глаза, но быстро взял себя в руки.

— Верните музыкантов! — крикнул какой-то парень.

Милиционеры, среди которых я узнал одного из тех, кто приезжал на вызов в баню, нерешительно стояли на сцене. Они понимали, что группа Сашки Леутина не сделала ничего предосудительного, но орущий партийный деятель Хватов требовал наказать виновных. Он уже разразился речью о происхождении директора дома культуры Сеславинского, разнес меня, не преминув добавить, что я низложенный американский агент, прошелся по Краюхину, и тут…

— Верните Ка-ше-варова! Верните Ка-ше-ва-рова! — принялись скандировать комсомольцы в зале.

К ним присоединились музыканты «Боя с пустотой», мои журналисты, какие-то совершенно незнакомые мне люди в зале. К микрофону пролез было Алексей Котенок, но его быстро оттерли, и он возмущенно начал размахивать руками.

На сцену вышел Краюхин, который все-таки был здесь по-настоящему главным, и обратился к возмущенному залу:

— Дорогие товарищи! Я прошу вас успокоиться и прекратить беспорядки!

— Верните Ка-ше-ва-рова! — грохнул в ответ зал.

Анатолий Петрович попытался снова уговорить людей выпустить пар и разойтись, но его не слушали. Хватов вырвал у него из рук микрофон и рявкнул что-то про контрреволюцию и антисоветскую агитацию. Но его вытолкали со сцены музыканты, чем и воспользовались милиционеры. Не думаю, что им так уж хотелось арестовывать Леутина сотоварищи, но не отреагировать на неуважение к представителю власти они точно не могли. «Бой с пустотой» аккуратно скрутили и вывели из зала. А я понял, что пришла пора вмешаться, пока происходящее не трансформировалось в мятеж.

Ямпольская схватила меня за руку, когда я встал, и попросила быть осторожней. Я кивнул, выбрался в проход и быстро добежал до сцены. Взял микрофон из рук оторопевшего Краюхина и обратился к людям.

— Товарищи! — сказал я. — Меня зовут Евгений Кашеваров. Я хочу поблагодарить вас за поддержку и одновременно с этим попросить успокоиться. Мы с вами — советские люди. И давайте вести себя соответственно.

— Мы рассмотрим кандидатуру товарища Кашеварова в срочном порядке, — Анатолий Петрович перехватил у меня микрофон. — Обещаю, что возьму инцидент на особый контроль. Личный контроль!

— Краюхин, и ты туда же⁈ — раздался возмущенный голос Хватова.

— Я за справедливость, Богдан Серафимович, — улыбнулся Краюхин. — А она говорит голосом народа…

Зрительный зал потонул в грохоте аплодисментов и одобрительных выкриков. Никогда я еще не был в центре такого внимания.

А жизнь-то все интереснее и интереснее!

Глава 9

Уверен, что этот День комсомола наш город запомнит надолго! Возмущенный Хватов, гневно тряся кулаком, выбежал из зала и скрылся. Меня окружили совершенно незнакомые люди, хлопали по плечам, пожимали руки. Потом через толпу пробрался Алексей Котенок и начал горячо мне втолковывать, что я молодец, разнес этих разжиревших бонз, что в стране должна воцариться настоящая демократия, но я вежливо отстранился. Котенка оттерли.

— Евгений Семенович, это что-то невероятное! — я узнал голос Сеславинского и повернулся к нему.

Директор дома культуры смешно всплескивал руками и не находил слов. Рядом с ним стоял молодой мужчина с прической под Градского и даже чем-то в целом похожий на легендарного музыканта. Он улыбался и протягивал ладонь для рукопожатия, я ответил.

— Это наш перспективный молодой режиссер, — сказал Сеславинский. — Филипп Артемович Владимирский. Руководитель театральной студии. Это его ученицы ставили сценку.

Меня словно молнией пронзило. Владимирский — это тот самый постановщик, с которым я познакомился в прошлой жизни. Только сейчас ему еще не было и сорока, он был молодым и талантливым парнем, подающим надежды. И такому знакомству можно было просто порадоваться.

— Очень приятно, Филипп Артемович, — улыбнулся я. — Признаться, ни разу не был на ваших спектаклях, но очень хотелось бы.

— А вы приходите в дом культуры в следующую субботу, уже в ноябре, — ответил тот. — Мы ставим Островского, «На всякого мудреца довольно простоты». Вход бесплатный, мы же кружок. Но для журналистов выделим лучшие места.

— А можно еще и для врачей? — прищурившись, попросил я, подавая руку Ямпольской, которая как раз тоже добралась до сцены. — Аглая Тарасовна, вы ведь любите театр?

— Я вообще очень люблю искусство, — ответила девушка.

— Товарищи, извините, что вмешиваюсь, — вежливо, но решительно прервал наш разговор Краюхин. — Позвольте мне Евгения Семеновича на пару слов.

— Верните Кашеварова! — тут же крикнул кто-то, но его вежливо попросили не шуметь. И мне чертовски было приятно не только то, что меня поддерживают, но и то, что из уважения ко мне люди не переходят границы дозволенного.

— Конечно, Анатолий Петрович, но только недолго, не хочу оставлять без внимания свою спутницу, — я показал на Ямпольскую. — И еще один момент… Марта Рудольфовна!

Мирбах была поблизости, но из природной скромности, не свойственной людям нашей профессии, не вмешивалась. И только услышав меня, она сделала несколько шагов. Сеславинский в этот момент обратился к зрителям, попросив их покинуть сцену.

— Концерт завершен, уважаемые товарищи! — говорил он. — Приходите к нам в ноябре на смотр художественной самодеятельности!

Комсомольцы, рабочие, служащие тут же послушались и принялись расходиться, возбужденно при этом переговариваясь. А я неожиданно осознал, что все это время люди на первом ряду сидели не шелохнувшись. Те самые первые лица города вроде главврачей и руководителей экстренных служб. И это, на мой взгляд, внушало уважение — никто не ушел, воспользовавшись шумихой, хотя дело действительно в определенный момент запахло жареным. А тут они вдруг принялись степенно вставать, но к выходу не пошли.

Мои журналисты, подошедшая Громыхина, Вася Котиков, директор ДК, режиссер Владимирский и, конечно же, Аглая Тарасовна стояли рядом и внимательно наблюдали за происходящим. А я невозмутимо повернулся к Мирбах и показал ей на руководителя театральной студии.

— Марта Рудольфовна, вы же знакомы с Филиппом Артемовичем? Я думаю, с ним может получиться отличное интервью.

Я едва сдержал смешок — совсем забыл, что меня сняли с должности, и распоряжаюсь как главный редактор. Видимо, об этом же подумал и Краюхин, который жестом предложил мне отойти в сторону.

— Что скажете, Анатолий Петрович? — спросил я, когда мы расположились у одной из толстых стен. Первые лица стояли в сторонке и о чем-то беседовали, время от времени бросая на нас короткие взгляды, а на сцене уже образовалась какая-то своя тусовка из журналистов и богемы. Ямпольская, к слову, оживленно о чем-то беседовала с Зоей и Котиковым.

— Скажу, что наделал ты шуму, Кашеваров, — покачал головой Краюхин, отвечая на мой вопрос. — Мало того, что в газете у тебя вольница, распустил народ, так еще на Дне комсомола чуть бунт не устроил. Будь иначе, я бы отправил Хватова назад уже через пару дней, а потом и тебя восстановил. А теперь…

Он махнул рукой, задумавшись о чем-то своем. Я же размышлял о Краюхине. Вот раньше было непонятно, на моей он стороне или нет, сама меня прикрыла Громыхина или он дал добро, а вот теперь все встало на свои места. Не просто так он отходил в сторону, а чтобы остаться в силе и поддержать нас. Слышал о таком в будущем и не раз, правда, вот видеть не доводилось.

— Вы бы лучше со мной прямо поговорили, — так же тихо ответил я. — Номер про чернобыльцев или концерт — это не единственное, что я хочу сделать. Меня если и прикрывать, то не раз и не два… А лучше попробовать убедить всех там, наверху, что от меня есть польза. И не только в том, что газету теперь не просто выписывают, не только обсуждают, но и читают. А всего-то второй номер только вышел.

— Ты чего, Евгений Семеныч? — подозрительно уставился на меня Краюхин. — Может, ты все-таки от того удара еще не отошел? Хочешь, мы тебя в Карачарово отправим на лечение? Или в Кашин на воды?

— Успеется, — я покачал головой, понимая, что смутило первого секретаря. — Второй номер — это я имел в виду с изменением концепции.

— Ты вот что, концептуалист, — тяжело вздохнул Краюхин, — выходи завтра на работу, статьи пиши, в споры не вступай… А мы на уровне партии порешаем, что можно сделать. Он снова о чем-то задумался, и я пытался понять: услышал ли меня первый секретарь, можно ли будет на него положиться? Впрочем, можно проверить, а заодно и доброе дело сделать. Леутин, конечно, был готов на жертвы ради славы, но лучше без фанатизма.

— Анатолий Петрович, а музыкантов моих можно освободить? — я кивнул в сторону начальника милиции.

— Хватов — мужик мстительный, если узнает, что я за твоих музыкантов заступился, как бы войну не объявил, — буркнул Краюхин. — Я прослежу, чтобы ничего лишнего им не повесили, так что подержат до утра и выпустят. Ох и крови ты из меня пьешь, Кашеваров! Одни проблемы с тобой, а будет ли польза?.. Ладно, иди давай, тебя женщина ждет. А такие, как эта, вечно стоять не будут. Уведут, если внимание не будешь оказывать.

Я усмехнулся, отметив, что за музыкантами все-таки присмотрят, пожал первому секретарю руку и быстрым шагом вернулся на сцену. Краюхин же направился к первым лицам города. Что-то им сказал, указал рукой на один из выходов, и все дружно направились по ковровой дорожке. А когда они проходили мимо меня, оказалось, что Кашеваров все-таки знаком если не со всеми, то с большинством «отцов Андроповска».

— Всего доброго, Евгений Семенович, — сказал легендарный полковник Смолин, начальник милиции, и все остальные тоже вежливо закивали, прощаясь.

Последним шел Краюхин. Он позвал меня, я наклонился со сцены и услышал его негромкий голос:

— Если наверху все нормально пройдет, в субботу приглашаю тебя поохотиться и рыбу половить. Они, — Краюхин кивнул на первых лиц, — тоже там будут. Тебе позвонят.

— Принято, Анатолий Петрович, — ответил я и наконец-то вернулся к Ямпольской. — Аглая Тарасовна, прошу меня простить за длительное отсутствие. Весь ваш.

— Спасибо вам, Глашенька, — Марта Мирбах тем временем завершила какой-то наверняка очень важный разговор с докторшей. — Я запишусь, спасибо.

— Да уж, Евгений Семенович, — Ямпольская, улыбнувшись, посмотрела на меня. — Вечер получился действительно шикарный. И необычный. Но время позднее, уже и домой пора, завтра всем на работу.

— А я вас провожу, — я не спросил, и красавица докторша не стала возражать.

Мы вежливо попрощались со всеми и направились в сторону дома Ямпольской. Правда, путь мы выбрали довольно извилистый — через исторический центр, набережную Любицы, парк на костях и снова через набережную, только уже на другой стороне. Забавно, мы оба понимали, что просто не хотим быстро расставаться, но делали вид, будто просто каждый раз не договорили. А поговорить-то нам было о чем!

— Не жалеете? — испытующе посмотрела на меня Аглая.

— О чем? — я пожал плечами. — О том, что настоял на своем? Ни капельки.

— Но ведь вы потеряли должность, — заметила девушка. — Еще утром вы были главным редактором, а сейчас уже просто корреспондент. Некоторых это ломает.

— Не меня, — я покачал головой. — Я в себя верю, знаю, что обязательно вновь доберусь до вершины. Пусть даже другой.

— Это какой же? — вдруг удивилась Ямпольская. — Смените профессию и попробуете вновь дослужиться до начальственного кресла?

— Такой вариант я тоже рассматривал, — я улыбнулся. — Но нет. Мне интересно то, чем я занимаюсь, я всегда хотел быть журналистом и развиваться именно в этой профессии. Карьера для меня — это средство для достижения цели, а не наоборот.

— Интересная мысль, — Аглая наклонила голову набок и задумчиво сжала губы, слегка прищурившись. — Полная противоположность иезуитской логики.

— А вы думали, я иезуит? — я притворно возмутился.

— Не обижайтесь, но поначалу у меня были сомнения, — покачала головой девушка. — Во-первых, когда вы с ходу попытались за мной приударить во время вызова.

— Это когда я валялся в редакции, откинув копыта? — я тоже вспомнил свои неумелые попытки и про себя даже рассмеялся.

— И тогда, и потом, уже на приеме, — Ямпольская не поддержала моего шутливого настроения и говорила серьезно. — Вы тогда выглядели не как советский журналист, а как, простите, мужлан, который видит во враче только женщину.

— А это плохо? — уточнил я. — То есть… я не хочу сказать, что женщина не способна достичь высот в любой профессии. Просто, по-моему, неплохо видеть в докторе не только белый халат, но и душу. Внешнюю и внутреннюю красоту.

— Евгений Семенович, мы с вами не дети, — поморщилась Аглая. — Вы меня впервые в жизни тогда увидели и тут же заглянули в душу? Не смешите, пожалуйста.

— Тут вы правы, — признался я. — Душу я разглядел потом, когда вы мне помогли. Но это было во-первых, а во-вторых?

— А во-вторых, когда вы слишком уж рьяно взялись помогать Садыкову, я в какой-то момент засомневалась, — продолжила девушка. — Подумала, пытаетесь обеспечить человеку лечение по дружбе и используете для этого меня. Или даже, наоборот, используете нас обоих, чтобы продвинуться по карьерной лестнице, выслужиться.

— А вот это обидно, — заметил я.

— Я в итоге ошиблась, — просто сказала Ямпольская. — И лучше всего поняла это даже не тогда, когда мы с вами решали вопрос чернобыльца, а когда зал сегодня скандировал ваше имя. А потом — когда на сцене все окружили вас, хлопали по плечам, пожимали руки.

— Рад, что реабилитировался в ваших глазах, — я улыбнулся. — А вы довольно-таки прямолинейны.

— Разве это плохо? — она резко повернулась ко мне и вздернула носик.

— Напротив, — я покачал головой. — Это прекрасно. Кстати, вы, кажется, говорили, что любите искусство?

Мне очень хотелось сменить тему и получше узнать Ямпольскую — что ей нравится, чем она интересуется помимо медицины. По характеру Аглая оказалась довольно жесткой, но меня это даже еще больше привлекало. Такая не будет ничего замалчивать и прямо выскажет свое недовольство. И наоборот — будет искренне радоваться. В общем, никакого притворства. Человек — открытая книга. И в то же время не без типичной женской загадочности. Волевая, решительная, избравшая себе сложную профессию. И в то же самое время — невероятно женственная на внешность и в манерах. Я украдкой смотрел на девушку и любовался тем, как она смеется или, напротив, сосредоточенно хмурится, как откидывает назад пряди волос, как вышагивает своими идеально прямыми ногами… Мысли в голове роились самые неприличные, и мне приходилось сдерживаться, чтобы наружу не вылезли привычки из прошлой жизни.

Тут ведь еще все по-другому, можно ухаживать за девушкой месяцами и ни разу при этом не поцеловать. А уж о чем-то большем думать точно стоило не на первом настоящем свидании. И такая советская сдержанность, когда люди интересны друг другу прежде всего как личности — это и выбивало из колеи, и одновременно завораживало. В будущем подобная ситуация, когда я на глазах девушки побывал в центре всеобщего внимания, с высокой долей вероятности закончилась бы у меня дома с бокалом шампанского и располагающим фильмом. Наверное, поэтому я в своей прошлой жизни так и не женился до сорока лет. Дело-то ведь не только в профессии, у меня бывали романы с девчонками из ведомственных пресс-служб, рекламщицами и коллегами из других изданий. Я только сейчас понял, что проблема была в доступности отношений, в их скорости и непринужденности. Не было времени узнавать человека — зачем, когда можно чуть ли не в первый день знакомства перейти к близости? А ответственность, обязательства, по-настоящему взрослое поведение — этого мы все, наверное, подспудно боялись. Во всяком случае я и те люди, кого я притягивал.

А теперь… Теперь я наслаждался теми самыми отношениями, над которыми раньше смеялся, считал их отстойными и безнадежно устаревшими. Не думаю, что сейчас во мне побеждал мой предшественник Кашеваров. Я сам, Женя Кротов из будущего, вспоминая свои прежние отношения, вернее пародию на них, искренне хотел сейчас носить Ямпольскую на руках, переводить ее через лужи, собирать наивные букетики из кленовых листочков и вспоминать забытые романтические стихи.

Уже давно стемнело, старый желтый месяц висел над городом, шуршали колесами советские автобусы, зажигались яркие колючие звезды, и я с каждым мигом все сильнее осознавал, как много естественной красоты я пропустил, сидя перед монитором компьютера и углубившись в телеграм-каналы на экране смартфона.

К дому Аглаи мы повернули только тогда, когда откровенно замерзли, до этого находя самые пустяковые причины, чтобы прогуляться подольше. Но даже тогда мы просто попрощались, договорившись в пятницу сходить вместе в кино, и никаких поцелуев, даже в щечку. Девушка только прижала к себе мой букет из кленовых листьев, и этого мне было достаточно, чтобы понять: как бы ни складывались наши отношения, я готов ждать месяц, три месяца и даже год, если это будет необходимо.

Я чувствовал, оно того стоило.

P. s. Друзья, спасибо вам за лайки и поддержку! Благодаря вашей активности нам хочется писать еще больше и быстрее. И, так как вам нравится «Главред», мы хотим посоветовать еще одну нашу книгу о той эпохе — «Тайну черной „Волги“». Вот ссылка — https://author.today/work/201141 Приятного чтения!

А еще у нас есть небольшой сборник рассказов о мистике в СССР — https://author.today/work/261245

Глава 10

Андроповск (бывший Любгород), 30 октября 1986 года

Коля и Макар возвращались домой после школы, решив перед этим ненадолго заглянуть в маленький парк аттракционов. Сами карусели уже не работали, но там были автоматы с газировкой, а в карманах звенела мелочь. Погода стояла отличная, ярко светило солнце, и ребятам совсем не хотелось домой. Уроки подождут, жаль было бы пропускать такой теплый денек.

По дороге они встретили своих друзей Сережу и Андрея из параллельного класса, и уже всей гурьбой завалились в наполненный солнечным светом парк. Каждый выпил по целому стакану газированной воды с сиропом, потом, когда закончились деньги, купили вскладчину еще один — на всех. Потом Коля увидел валявшуюся на земле копейку, торжественно поднял ее и предложил взять стаканчик-подарок от судьбы — правда, без сиропа, ну и пусть.

— Кашинская у меня и дома есть, — пожал плечами Макар.

— Как хочешь, — улыбнулся Коля. — А я, пожалуй, выпью.

— И со мной поделись, — попросил Сережа.

— Я тоже буду, — тут же добавил Андрей.

Они быстро опустошили стаканчик и, довольные, направились к колесу обозрения. Поблизости никого не было, и ребята забрались в одну из кабинок. При помощи руля можно было ее раскрутить и таким образом повеселиться.

— Слышали про дядьку из города Мэр? — спросил Сережа, когда они все, вдоволь насмеявшись, остановили кабинку, чтобы передохнуть.

— Кто это? — с подозрением посмотрел на него Макар.

— А я знаю! — воскликнул Коля. — Это неизвестный дядька, который похищает детей, и их потом не могут найти.

— Может, он увозит их в город Мэр? — предположил Андрей, вспомнив, что слышал нечто подобное от своего младшего брата Сеньки.

— Ну, от него хотя бы можно убежать, — уверенно заявил Коля. — Просто не ходить, и все. А вот если подъедет автобус с черными шторками…

— В него можно не садиться, — заявил Макар.

— Он как будто засасывает, — таинственным голосом сказал Сережа. — Открываются дверцы, оттуда слышится властный голос, и ты ничего не можешь поделать. Тебя туда втягивает, вот и все.

— Интересно, куда он всех увозит? — задумался Андрей.

— В город Мэр! — расхохотался Макар и принялся раскручивать рулевое колесо кабинки. — Держись!

Они тут же отвлеклись от страшных историй, как это умеют только дети. Проходящие мимо взрослые улыбались, едва заслышав ребячий смех. А потом неожиданно рядом появились двое. Один широкий и рыхлый, с пухлым детским лицом, другой — жилистый, с коротко стрижеными черными волосами.

— Вы зачем хулиганите? — строго спросил жилистый.

Макар испуганно рванул колесо, чтобы остановиться, и ребята от резкого движения чуть не попадали друг на друга. Незнакомцы осуждающе смотрели на ребят, и Сережа подумал, что они, наверное, все-таки зря залезли на закрытый аттракцион.

— Мы… мы просто катаемся после школы, — осмелев, заявил Макар. — Мы же ничего не ломаем!

— А табличку «Закрыто» вы видели? — спросил пухлый. — Она для кого висит?

— Пройдемте-ка с нами, — нахмурившись, произнес жилистый. — Мы из милиции.

Чтобы не было никаких сомнений, он достал из кармана удостоверение и показал его детям. Потом приподнял полу кожаной куртки, продемонстрировав тяжелый пистолет в коричневой кобуре.

— Пожалуйста, дяденьки милиционеры, можно мы пойдем домой? — жалобно попросил Андрей. — Мы больше не будем!

— Все вы так говорите, — зло произнес жилистый милиционер. — А потом опять начинаете. Пройдемте, выпишем на вас протокол и отправим к родителям. И без глупостей!

Он похлопал по рукоятке пистолета и нехорошо улыбнулся. Пухлый нетерпеливо замахал рукой, показывая детям, чтобы поторопились. Четверо друзей уныло побрели за милиционерами. Жилистый всю дорогу читал им нотации, как вредно для социалистической собственности подобное отношение и как из таких детей вырастают преступники. Андрей снова попытался было поныть, но его резко осадили.

Милиционеры завели ребят в арку одного из старинных домов на набережной Любицы, открыли неприметную дверь в стене. Сережа обратил внимание, что рядом не было никакой таблички, но решил пока об этом не говорить. Внутри были низкие сводчатые потолки как в исторических кинофильмах про царские времена. На полу лежали вылинявшие ковры, от входа вел длинный коридор, заканчивающийся открытым кабинетом с письменным столом. А по сторонам — выкрашенные белилами деревянные двери. На каждой висела бумажная табличка с надписью «Камера №…». Всего их было четыре.

Детей развели по небольшим комнаткам, и Сереже стало по-настоящему страшно. Помещение было полуподвальным, и в единственном зарешеченном окошке виднелся тротуар, по которому ходили люди. Их ноги были на высоте Сережиного лица, остальное скрывалось за толстыми стенами. Убежать не получится, подумал мальчик. Да и зачем бежать от милиции? Жалко только, что родителям сообщат. Тогда ему попадет, и не видать новой удочки, которую обещал папа.

— Выходи на допрос, — в камеру заглянул пухлый и поманил школьника пальцем.

Сережа послушно вышел и побрел следом за милиционером в кабинет. Там за столом сидел и курил жилистый, он листал толстую тетрадь. Пухлый, приведя мальчика, доложил:

— Товарищ старший лейтенант, я привел подозреваемого.

Жилистый поднял взгляд, от которого у Сережи затряслись руки и ноги, и достал из подставки авторучку. Что-то во всем происходящем было не так, словно в игре или, к примеру, во сне. Милиционеры были без формы и фуражек, но из фильмов мальчик знал, что следователи нередко ходят в гражданском. Может, это и есть следователи? Но почему тогда они занимаются такой ерундой, как забравшиеся на закрытое колесо обозрения мальчишки? Этим должны заниматься тетечки из детской комнаты милиции — Сережа знал это, потому что в его дворе на учет поставили Ромика. К его родителям и приходили тетечки в форме, а старшая сестра сказала Сереже, что и за ним придут, если он будет плохо себя вести.

Нет, тут что-то не то, думал мальчик, пока следователь, грозно глядя на него, листал тетрадь. На двери не было вывески, раз. На камерах не таблички, а наклеенные бумажки, два. И еще отделение было совсем маленьким, с одним-единственным кабинетом, и милиционеров было почему-то только двое. А как же дежурный при входе, как же трезвонящий телефон?

— Имя? — железным тоном осведомился жилистый. — Отчество? Фамилия?

— Сергей… — ответил мальчик севшим голосом. — Александрович Фокин.

Сережу кольнула совесть, ведь он назвал ненастоящую фамилию и чужое отчество, только имя сказал свое. Но слишком уж эти милиционеры подозрительные. Может, это американские шпионы? Или… Вдруг это слуги Хозяина Кладбища⁈ Бабульки у подъезда часто о нем рассказывают, будто он похищает людей. Может, он и дядька из города Мэр — это один и тот же злодей? И тогда — Сережа похолодел — они попали к его помощникам!

— Где живешь, Фокин? — задал следующий вопрос жилистый. — Кто родители?

— Улица… Шушенская, шесть, — снова соврал мальчик, назвав настоящую улицу, но заменив номер дома. — Это частный дом, деревянный.

— Родители? — отрывисто спросил следователь. Или лучше лже-следователь? Слуга Хозяина Кладбища?

— Папа военный, а мама… — Сережа запнулся. — Мама тоже в армии работает.

— И что же семья офицеров так за сыном не смотрит? — укоризненно покачал головой жилистый. — На вот, распишись. И проверь адрес. Родителям твоим сообщим, пусть тобой получше занимаются. И штраф им выпишем, чтобы ты больше аттракционы не ломал.

— А теперь мне можно идти? — с надеждой спросил мальчик, проверив записанный лже-следователем фальшивый адрес и поставив закорючку.

Теперь Сережа окончательно убедился в том, что они попали к ненастоящим милиционерам — протокол жилистый писал на обычном листочке, а не на официальном бланке.

— Нет, — грубо ответил ему лже-следователь. — Сначала мы твоих подельников допросим. А ты пока посиди и подумай над своим поведением.

Пухлый отвел Сережу обратно в камеру и запер дверь на ключ. Мальчика охватил липкий холодный страх. Почему-то он стал уверен, что никогда отсюда больше не выберется.

* * *

Утро четверга выдалось нервным и сумбурным. Хватов сидел в своем кабинете и выходил только для того, чтобы отдать Валечке очередное распоряжение, журналистов же он старался избегать. Судя по всему, хотел отсидеться, потому что новости о вчерашнем концерте облетели уже весь город. Тем не менее, он все еще оставался врио главного редактора, и формально мы все подчинялись ему.

— Вот это ты вчера учудил, Женя, — Бульбаш встретил меня с улыбкой. — Такого Дня комсомола я еще никогда не видел.

— А что я? — я притворно развел руками. — Это все глас народа. Кстати…

Я помнил о своих музыкантах и об обещании Краюхина, но не проверить не мог. Набрал Эдику Апшилаве и прямо спросил у него, видел ли он задержанных Леутина и Волошину с компанией таких же ярких личностей. Следователь, едва услышав о них, рассмеялся и рассказал, что музыканты всю ночь пели песни, развлекая дежурного Кольку Бредихина. А утром их отпустили, вынеся устное замечание вести себя впредь более сдержанно. Значит, сдержал слово первый секретарь.

— Вас, говорят, с должности сняли? — осторожно поинтересовался Эдик, когда мы обсудили группу «Бой с пустотой».

— Есть такое, — ответил я. — Но я не унываю.

— Мы всем отделением последний номер читали, — живо сказал Апшилава. — Взахлеб, Евгений Семенович, особенно статью про чернобыльца. Это из-за него?..

— В том числе, — уклончиво сказал я.

— Мы тут письмо коллективное подготовили, — кашлянув, протянул Эдик. — Платон Григорьич вас очень уважает, да и мы все. Так что на поддержку милиции можете смело рассчитывать.

Я поблагодарил Эдика и положил трубку. На меня пристально смотрела Зоя Шабанова, теребя в руках какой-то листочек. Бульбаш взял его и, подмигнув мне, вышел из кабинета.

— Письмо… — начала Зоя, и я сразу понял, о чем она.

— Спасибо, — кивнул я и спохватился. — Кстати, как там наш Арсений Степанович? Звонили насчет него?

— Восстанавливается, — улыбнулась Зоя. — Через неделю могут уже выписать, но не будем загадывать.

Что ж, уже хорошо. Пускай себе Бродов вылеживается, сил набирается. А то потом они понадобятся в еще большем объеме — планов у меня по-прежнему громадье. И хорошо еще, что никаких внезапных материалов на нас не свалилось. Помню, ветераны-журналисты из старой гвардии рассказывали: бывало, что прямо в день сдачи номера нужно было срочно осветить приезд какой-нибудь важной шишки из области. И вся редакция сидит до часу или до двух ночи. Некоторые даже ночевать оставались, потому что до дома далеко, транспорт не ходит, а пешком идти страшно. На такси-то особо не разъездишься.

Думая об этом, я погрузился в написание статьи о вчерашнем концерте. Фактуры было хоть отбавляй, так что резать придется по живому. Но о чем я точно не буду писать, так это о бунте в мою поддержку. Во-первых, творчество и заявления со сцены — это разные вещи. Если ты музыкант, нечего лезть в политику. Искусство, спорт и наука должны быть по-настоящему независимы. А во-вторых… Нескромно это. Как в мое время, к примеру, некоторые главреды районок поздравляли сами себя с юбилеями на страницах газет. Руками коллектива, конечно же, но при собственном нарциссическом одобрении. Нет, это точно не мой вариант.

Подумав, я решил сосредоточиться на самих выступающих — сделать эдакий динамичный репортаж. В своей прошлой жизни я именно так описывал концерты, на которых доводилось бывать — и рокерских, и рэперских, и попсовых. И даже пафосно-официозных. Если пишешь о своих ощущениях, настроении зала и интересных фишках исполнителей вроде общения с поклонниками, это всегда читаемо. Тут, правда, придется учесть особенность эпохи — обязательно уделить внимание присутствовавшим официальным лицам и их приветственным словам. И это, к слову, для меня тоже неудивительно, даже привычно: в будущем официальные мероприятия будут освещаться похожим образом. Разница лишь в фамилиях, названиях должностей и партийной принадлежности.

Так мы и провели весь день: работали над материалами, периодически прерываясь на обед или чай. А еще, конечно же, болтая с коллегами, забегающими время от времени в кабинет. Со мной держались приветливо и дружелюбно, высказывали свою поддержку — это грело мне душу. И почти каждый считал своим долгом спросить, о чем я вчера говорил с Краюхиным. Я уклончиво отшучивался, и людям этого было достаточно. Уже под вечер, когда в нашем кабинете побывала практически вся редакция, в дверь постучали, вызвав в моей душе нехорошее предчувствие. Коллеги входили сразу же, не утруждая себя лишним в этом случае этикетом. А значит, это кто-то не из наших. Может, один из читателей? И тут же, словно в подтверждение моих мыслей, в кабинет зашел Электрон Валетов. Я не сдержался и тяжело вздохнул, но наш городской чудик даже не обратил на это внимание. Увидев меня, он обрадовался и решительно подошел к моему столу.

— Товарищ главный редактор, — обратился ко мне Валетов. — Вы-то мне и нужны…

— Я корреспондент, — терпеливо объяснил я. — Временно исполняющий обязанности главреда сидит в своем кабинете, его зовут Хватов Богдан Серафимович.

— Нет-нет, мне нужны именно вы, — уверенно заявил Электрон и присел на стульчик для посетителей.

Я мельком взглянул на Зою — она улыбалась во все тридцать два зуба и едва сдерживала смех.

— С чем пожаловали? — спросил я у чудака, понимая, что нужно дать ему хотя бы чуть-чуть выговориться, а потом уже гнать.

— Вы написали о моем невероятном открытии? — подозрительно осведомился Электрон. — Помните — трамваи в древнем Египте?

— Еще размышляю, — уклончиво ответил я. — У вас есть новые подробности?

— Лучше! — воскликнул чудик. — Со мной установили контакт инопланетяне!

Час от часу не легче! Электрон, оказывается, у нас еще с внеземными цивилизациями общается. Странно, что его не поставили на учет в психоневрологический диспансер, как диссидента Котенка. Чувствую, я еще с ним намучаюсь.

— Так вот, — «контактер» тем временем продолжил. — Это высокоразвитая цивилизация с планеты Кумрания. Они похожи на нас, практически не отличаются. Я был в их главном городе — представляете, у них одна мировая столица!

— Надо же, — пробормотал я, вспоминая разом всех встреченных в моей прошлой жизни городских сумасшедших. — Так они вас к себе взяли? На корабль быстрее скорости света?

— Что за глупости! — возмутился Электрон. — Это же путешествие через эфир!

— Простите, я не настолько осведомлен, — я сокрушенно покачал головой, а Зоя прыснула в кулак.

— Я ходил по городу, и все со мной здоровались, — «контактер» обиженно поджал губу, но очень скоро опять увлекся. — Потом что-то загрохотало, из высокого здания на горизонте стали вырываться разноцветные искры… «Башня начала работу», заговорили прохожие и почтительно ускорили шаг. А я…

Электрона Валетова прервал забежавший как вихрь в кабинет Бульбаш, который бегал в ближайший гастроном за хлебом и чаем. Он был встревожен, и даже «контактер» понял: что-то не так.

— Женя, тут новость нехорошая, — начал Виталий Николаевич. — Четверо детей пропали.

Глава 11

«Контактера» мы быстренько выпроводили, не обращая внимание на его настойчивые предложения помочь. Вот только ситуация была слишком серьезной для его гнутых металлических проволочек. Шутка ли — пропали четверо школьников, пятиклашек, и весь город был готов встать на уши.

Из встревоженного, но при этом исчерпывающего доклада Виталия Николаевича стало известно следующее: дети не вернулись домой после школы, хотя если и могли задержаться, то ненадолго. А тут уже несколько часов прошло, и четыре семьи забили тревогу. Очень их понимаю — я снова подумал о мобильниках. Вот вроде бы и не нужны они здесь, в этом времени, а конкретно сейчас, может, и проблема бы не возникла. До кого-то из четверых в любом случае можно было бы дозвониться. А так — понятно, что родители подозревают худшее, но надеются на лучшее.

— Милиция ищет? — уточнил я.

— Ищет, но пока без привлечения лишнего внимания, — вздохнул Бульбаш. — Сам понимаешь, в городе паника может начаться. А так — участковые работают, патрулям и дружинникам переданы словесные портреты мальчишек.

— Это плохо, — я покачал головой, а Зоя не выдержала и всхлипнула. — Наоборот бы надо все это огласке придать, людей поднять на поиски. Тебе ведь об этом Величук рассказал?

— Ага, он, — подтвердил Бульбаш, который был хорошо знаком с капитаном милиции. — Но шум не поднимать Смолин приказал, он ведь начальник. А Платон Григорьич воробей стреляный, он мне по дружбе позвонил и сказал, что нас в случае чего могут попросить помочь. Мол, чтобы готовы были. У нас ведь люди время от времени пропадают, один раз на моей памяти толпой по лесу ходили. Нашли, к счастью, пропавшего — тоже ребенок, мальчишка, в геологи решил податься. Рюкзак собрал и ушел.

Я слушал и думал. С одной стороны, милиция в СССР умела работать, особенно когда речь шла о детях. А с другой, опять все та же проблема: страх, как бы чего не вышло. Попытка до последнего работать по правилам и регламентам, когда очевидно, что ситуация вышла за рамки! Да, иногда хочется просто подождать, вдруг все само решится, но, когда на кону жизни, тут во все колокола звонить надо! И плевать, что будет неудобно или у кого-то планы полетят.

— Значит, так, — я принял решение. — Начинаем действовать без промедления. Не знаю, каким местом думает полковник Смолин, но в этом случае надо, наоборот, поднимать тревогу и искать детей всем городом. Так что мы с вами организуем параллельный поиск.

У меня ведь действительно есть опыт. А еще в глубине моей памяти что-то копошилось… Причем именно в памяти Жени Кротова, не Кашеварова. Что-то такое, о чем я то ли читал в газетах, то ли мне кто-то рассказывал… Кажется, Рокотов, наш генеральный директор, однако я не уверен. Может, кто-то из старой гвардии?

— Но как, Жень? — Бульбаш тем временем от беспомощности даже руками развел. — Ты у нас, прости, по-прежнему еще не главред, а Хватов нас и слушать не станет… Тут ведь такая ситуация, что самоуправством заниматься опасно.

— Вот здесь я с тобой, Виталий Николаевич, ни разу не согласен, — я покачал головой. — Во-первых, в иные моменты нужно действовать без оглядки на будущие проблемы. А во-вторых, мы это все по линии партии организуем. Набери-ка мне, пожалуйста, Краюхина.

Бульбаш взволнованно нацепил очки, принялся искать в своем блокноте номер первого секретаря, нашел, стал крутить телефонный диск.

— Але? — я едва протянул руку, как Виталий Николаевич сам вступил в диалог с ледяной Альбиной. — Здравствуйте, мне бы Анатолия Петровича. Это газета «Андроповские известия», старший корреспондент Бульбаш. Что? Занят? Попросить Хватова?

— Дай-ка, — потребовал я, и Виталий Николаевич сунул мне в руку трубку. — Здравствуйте, Альбина. Говорит Кашеваров. Пропали дети, ситуация серьезная, а потому вы немедленно соедините меня с товарищем первым секретарем.

Фактически я сейчас прошелся по кромке, секретарша Краюхина вполне могла не стерпеть такого тона, однако при всей ее надменности было несправедливо отказывать ей в наличии мозга. Услышав слова «пропали дети» и «ситуация серьезная», Альбина очень быстро сообразила, что к чему, и буквально через несколько секунд мне ответил Краюхин.

— Анатолий Петрович, я могу помочь милиции в поисках детей, — я сразу же зашел с козырей. — Нужно ваше одобрение и поддержка. Время не ждет.

— Выкладывай, — первый секретарь отреагировал именно так, как нужно. Хороший знак.

— У меня есть план параллельных поисков, — начал я. — Милиция просто чисто физически не сможет накрыть весь город и окрестности. А я могу поднять общественность и ускорить процесс.

— Общественность, Кашеваров, и я поднять могу, — ответил Краюхин. — Как первый секретарь райкома КПСС. Надо будет, людей соберем, охотников, лесничих подымем. Сейчас пока ситуация не та. Заигрались наверняка где-то, это же дети.

Мне очень хотелось рассказать первому секретарю о маньяках, которых советские правоохранители еще не научились ловить, но я вовремя понял: не стоит. Да, в Ростове как раз в это время орудует Чикатило, а в Подмосковье таинственный Фишер, однако мы-то в Андроповске. Страх еще не успел охватить все города Союза. Поэтому нужен другой аргумент. И вот тут мне опять пригодилась память о будущем, а именно — об архивных делах, которые в мое время стали достоянием СМИ. О пропаже библиотекаря Клавдии Шульгиной, например, которую собственный муж убил и потом двадцать лет это умело скрывал. А она все это время числилась без вести пропавшей. И дети, которые будто канули в Лету, в криминальной истории города были. Кажется, даже в прошлом году…

— Извините, Анатолий Петрович, но нет, — твердо сказал я. — Вы человек информированный и наверняка знаете о том, что в нашем районе уже были случаи нераскрытых исчезновений и загадочных убийств. Клавдию Шульгину помните? Сколько ее уже ищут? Вот-вот. А так как здесь речь идет о детях, лучше перестраховаться. Поправьте меня, если ошибаюсь, но пропавшие школьники в сводках районной милиции фигурировали.

Краюхин на другом конце провода поперхнулся и закашлялся. Однако быстро, надо отдать ему должное, пришел в себя.

— Кашеваров, ты меня иногда пугаешь, я тебе честно скажу, — прохрипел Анатолий Петрович. — Признавайся, тебя КГБ за нами следить приставил?

Краюхин рассмеялся, и все же я не был уверен, что он шутил. Скорее прощупывал почву, но это мне даже на руку. Не буду ни подтверждать, ни опровергать. В лучших традициях отечественных пресс-служб.

— Давайте я к вам подъеду, и мы все обсудим.

Первый секретарь согласился и пообещал быстро прислать за мной машину. Сказал, через пять минут водитель уже будет на месте. А я воспользовался этим небольшим ожиданием, чтобы попробовать вспомнить, как связаны пропавшие дети с моей прошлой жизнью. Здесь мог быть какой-то ключ, и я просто изнывал от безызвестности. Вроде бы там не должно быть никаких трагических случаев, и заблокированная в моем подсознании история закончилась благополучно. Это уже радует.

Тогда может, я и впрямь зря поднимаю панику? Вдруг они и вправду где-то заигрались? Я сам, помню, как-то обиделся на родителей, что отложили покупку видеодвойки из-за Тайкиной свадьбы, и ушел гулять по городу в гордом одиночестве. Попало мне потом, конечно, по первое число. А до этого мы с Витькой Голоулиным на великах так далеко уехали, что нас тоже потом искали. Правда, был один важный нюанс: путь из школы никогда не перерастал у нас в длительную прогулку. Мы всегда сначала шли домой, скидывали форму с портфелями, переодевались и только потом убегали в закат. А тут дети сразу из четырех разных семей не вернулись после уроков. Нет, я точно не паникую. Ведь были же и совсем другие истории, когда пропавших не находили, и случалось это в том числе при Союзе. Вспомнить бы только важную информацию из двадцать первого века, а то пока все слишком запутано…

Краюхин не обманул. Едва мы с Бульбашом выждали положенные пять минут, спустились на первый этаж и вышли из здания, к бордюру с ревом подскочила черная «Волга». Молчаливый водитель тронулся с места сразу же, как только хлопнули дверцы, и у здания райкома мы оказались еще быстрее — минут за три. Да, город маленький, но все равно в обычном режиме мы бы еще в лучшем случае были на полпути.

— А вот и наш неугомонный Кашеваров, — мы проскочили вахту, поднялись на нужный этаж, миновали Альбину и влетели в кабинет Анатолия Петровича.

Краюхин был не один. Слева от него за длинной частью Т-образного стола сидел уже знакомый мне начальник милиции Смолин. Я кивнул, поприветствовав его, тот ответил.

— Рассказывай, — приказал Краюхин, когда мы с Бульбашом уселись напротив полковника. — А мы с тобой, Ефим Хрисанфович, будем внимательно слушать.

Смолин, надо отдать ему должное, не стал презрительно хмыкать или как-то еще демонстрировать свое недоверие. Наоборот, сосредоточенно кивнул и даже приготовил карандаш с блокнотом. Хороший подход.

— Для начала я предлагаю предать огласке пропажу детей, — я принялся объяснять свой план. — Не нужно бояться паники, тут лучше перебдеть, как говорится, чем недобдеть. Это первое. А второе — нужно организовать общественность для помощи милиции.

— Такой вариант мы держим в запасе, — вежливо кивнул Смолин. — Но не думаете ли вы, Евгений Семенович, что рано звонить в рынду? Тут ведь даже не один день прошел с момента пропажи…

— Но ведь ваши сотрудники уже ищут детей, не так ли? — возразил я. — Если, как вы говорите, рано звонить в рынду, почему поиски уже идут? Быть может, у вас есть какие-то подозрения? Исчезновения с прошлого года ведь так и не раскрыли?

У Смолина с Краюхиным аж лица вытянулись. И пусть я сейчас опять балансирую на грани, лучше меня потом осудят за излишнее паникерство, чем я возьму грех на душу. Не дай бог этих школьников сейчас где-то мучают, а я что — даже не попробую всех расшевелить?

Первый секретарь и начальник милиции переглянулись. Краюхин так даже еле слышно пробормотал что-то вроде «похоже, я прав», а Смолин чуть заметно кивнул. Хотя, быть может, мне показалось.

— Вы предлагаете сразу организовать прочесывание местности? — наконец, заговорил полковник. — А если все-таки здесь ничего серьезного, и мы просто так снимем людей с работы? Вы правы, Евгений Семенович, мы действительно отрабатываем связи с предыдущими исчезновениями, но это так… Не основная версия.

— Ефим Хрисанфович, не мне вам говорить, что будет, если все серьезно, а мы протянем драгоценное время, — я покачал головой. — И нет, я говорю сейчас не о прочесывании. Я предлагаю разделить людей на группы и каждой группе дать свое задание.

— Например? — Смолин поднял бровь.

— Наверняка ваши люди сейчас делают поквартирный обход в домах, где так или иначе могут быть пропавшие мальчики, правильно? — уточнил я и продолжил, дождавшись кивка полковника. — С учетом того, что сотрудников не так много, это затянется надолго. А они ведь наверняка еще на вокзалах дежурят, на автостанциях…

— Это так, — кивнул Смолин. — Дети запросто могли попытаться сесть на поезд или автобус. Мы с таким уже сталкивались, когда пропадали иногородние дети из пионерлагерей.

— А мы сделаем так, чтобы это сделали наши волонтеры… — продолжил я.

— Кто-кто? — уточнили одновременно Краюхин и Смолин.

— Добровольцы, — исправился я. — Добровольцы-поисковики, спасатели. И еще. Мне потребуется координационный штаб и эфир на местном телевидении и радиостанции. Надо предупредить людей, чтобы шли навстречу нашим добровольцам, возможно, сами бы присоединялись к поискам. Еще нужно напечатать портреты пропавших с приметами и опросники для добровольцев.

— Сильно, Кашеваров, — Анатолий Петрович побарабанил пальцами по столу. — Попахивает чрезвычайным положением. Однако ты прав, тут лучше перегнуть, чем не найти ребят. Или найти, но…

Он не договорил, однако всем и так стало понятно, что имелось в виду. В памяти тут же всплыл эпизод из прошлой жизни, когда мы со Светой-Снежинкой искали пропавшего мальчика. Я ведь так и не узнал, живого мы его обнаружили или нет… Надеюсь, что с ним все в порядке. А может, судьба дает мне еще один шанс? Те поиски закончились моей собственной смертью, и я, если уж быть откровенным с самим собой до конца, вдобавок не знаю, выжила ли Снежинка. И тут мне снова хочется верить, что да. А сейчас, в прошлом, я точно могу спасти еще чью-то жизнь. И речь у нас сейчас идет не об одном, а сразу о четырех детях. Быть может, благодаря моим действиям волонтеры-поисковики появятся в нашем городе гораздо раньше. И вот тогда…

— Евгений Семенович, что вы имели в виду, когда говорили о штабе? — из воспоминаний меня вырвал голос полковника Смолина.

— Место, куда будет стекаться информация от участников поиска, — пояснил я. — И оттуда же будет передаваться вам, милиции. В ваш штаб или что-то вроде того, не знаю, как у вас это правильно называется… Думаю, редакция «Андроповских известий» подойдет лучше всего. И тут, Анатолий Петрович, потребуется ваша санкция на мои действия. Я должен буду хотя бы временно получить возможность организовать сотрудников.

— Режешь ты меня без ножа, Кашеваров, — тяжело вздохнул первый секретарь. — Ты же понимаешь, что Хватов устроит скандал? Придется его главным назначить хотя бы формально. А на деле командовать будешь ты.

— Хотелось бы, конечно, этого избежать, — признался я, вспоминая наш разговор с «кордом» Василием. Тем самым, у которого позывной Роберт и который вел тот самый поиск, ставший для меня первым и последним.

Тогда еще он рассказал мне, что бездарная организация может привести к катастрофе, поэтому «кордов» выбирают особо тщательно. Ими должны быть не те, кто чувствует себя начальником, а кто способен вести поиск. Ставить добровольцам задачи, правильно взаимодействовать с МЧС и полицией, трудиться с ними в связке. Ведь там тоже есть разные люди, и тут уж как повезет. Тот же Роберт сталкивался в своей практике с тем, когда поисковиков определяют под начало силовиков, и хорошо, если попадется толковый командир. А то, бывает, некоторые просто используют добровольцев как «пехоту» для прочесывания местности. И огромный людской ресурс, а также годами отработанные схемы поиска летят в тартарары. Из-за Хватова я как раз и опасался столкнуться с чем-то подобным — не возомнил бы он себя при своих амбициях богом поискового дела.

— Евгений Семеныч, он тогда и меня, и тебя, и всех остальных с потрохами съест, — доверительно объяснил Краюхин. — Так что давай обойдемся без конфронтаций. Зеленый свет я тебе даю, звонить мне можешь напрямую в любой момент, я Альбину предупрежу. Но Хватова со счетов мы с тобой сбрасывать не имеем права. Терпи и делай свое дело. Что там тебе еще надо было?

— Эфир на радио и телевидении, — напомнил я. — И печать листовок.

— Эка ты хватанул, — улыбнулся первый секретарь. — С эфиром тебе в Москву надо, у нас тут только корпункты. Я думал, ты знаешь.

Сказать, что я готов был сквозь землю провалиться, это поскромничать. Да, в двадцать первом веке в Любгороде была своя телерадиостудия, которая готовила сюжеты для областного ТВ и еще неплохо вела соцсети. А возникла она только в девяностых, как раз на базе объединенных корпунктов. Более того, сейчас, в восемьдесят шестом, даже в Калинине нет собственного телевидения, оно появится только через три года — в восемьдесят девятом. А я вот взял и эту важную веху в истории просто забыл. Не учел. Но выход все равно есть!

— Значит, нам пора осваивать новые горизонты, — заявил я с уверенной улыбкой. — Снимать и записывать собственные телерадиопередачи. А пока хватит и нескольких машин с громкоговорителями.

Глава 12

Краюхин сдержал слово: меня наделили чрезвычайными полномочиями на время поисков школьников, а редакция превратилась в координационный штаб. Но перед этим мы провели собрание в ленинской комнате. И когда я говорю «мы», то имею в виду себя, Краюхина, специально заехавшего вместе со мной в «Андроповские известия», и Богдана Серафимовича Хватова.

— Дорогие коллеги! — обратился он к коллективу с небольшой трибуны, специально установленной в центре стола. — Я говорю с вами в тревожный час. В нашем городе пропали четверо малолетних детей, пятиклассников, и партия обращается к вам за помощью. Искать ребятишек вместе с милицией будут простые советские граждане. А наша с вами задача — следить за поисками, направлять добровольцев, обеспечивать взаимодействие с сотрудниками правоохранительных органов. Главой общественного штаба назначили меня, за что я благодарен партии и народу, оказавшему мне столь высокое доверие. А я, в свою очередь, назначаю своим помощником старшего корреспондента Евгения Кашеварова. Прошу обращаться к нему со всеми вопросами, пока мы с Анатолием Петровичем Краюхиным будем контролировать ситуацию на партийном уровне.

Услышав это, даже сам первый секретарь не выдержал и поморщился. Я же старался сидеть в президиуме с каменным лицом. Фактически это был спектакль, чтобы пусть даже временная передача власти не выглядела проигрышем и унижением Хватова. А так это будто бы он координировал поиски, «оказав мне высокое доверие» и передав часть полномочий. Все-таки противный он мужик оказался. Не идейный партиец, как тот же Краюхин, а самый обыкновенный карьерист.

— Спасибо, Богдан Серафимович, — я сухо поблагодарил Хватова и сменил его на трибуне. — А теперь, коллеги, расскажу, как мы будем действовать…

Время уже давно перевалило за обед и близилось к концу рабочего дня, но ни один из корреспондентов, а также других работников вроде бухгалтеров или машинисток не проявил недовольство. Напротив, все горели энтузиазмом, даже старушка Метелина, точившая на меня зуб. И когда я рассказал все детали плана, мы немедленно приступили к работе.

Для начала мы составили описание пропавших детей и короткий опросник для тех, кто изъявит желание участвовать в поисках. К счастью, я довольно быстро восстановил его по памяти, основываясь на опыте своей прошлой жизни. Ведь перед тем, как отправиться на поиски пропавшего мальчика в 2024 году, мы с Робертом, Снежинкой и другими волонтерами проделали похожую подготовительную работу. Важно было составить не только описание внешности, но и указать особые приметы вроде речевых дефектов, особенностей поведения и ярких деталей. Кроме того, для поисков были важны и такие подробности, как случались ли ссоры в семье, какие в целом были отношения, в каком состоянии последний раз видели пропавших — веселыми, подавленными, взбудораженными. Важно было и кто видел детей перед исчезновением, о чем они говорили, что могли случайно услышать. Я все это скрупулезно записал, потом мы с Зоей Шабановой и Соней Кантор структурировали получившийся список вопросов.

Затем метранпаж Правдин с помощниками под бдительным руководством Клары Викентьевны сверстали опросный лист, в типографии запустили его в печать, а я составил сообщение для патрульных машин с громкоговорителями. Теперь осталось только записать его на магнитную пленку и размножить. Тоже целая история!

Это в двадцать первом веке ты можешь хоть на смартфон записать звук, потом разослать его в мессенджере, выложить в ВК или телеграм. А тут берешь «Электронику-302», громоздкий магнитофон с символом московской Олимпиады-80, надиктовываешь на кассету несколько раз, чтобы патрульным потом реже перематывать нужно было, следом еще одну — чтобы не на одной машине это крутилось…

К счастью, кассетники в это время уже не были редкостью, особенно в редакциях, и еще нам очень помог Дорофей Хлыстов — наш местный собкор Всесоюзного радио. К моему стыду, я не обратил на него внимание раньше, хотя работал он в плотной сцепке с нашими корреспондентами, да и зарплату, к слову, получал в нашей бухгалтерии. Банковских карт ведь еще в СССР нет, и деньги собкору из Москвы не отправишь. Вот еще мне один урок — не полагаться на капризную память своего предшественника, а больше интересоваться деталями работы самому.

Так вот, Хлыстов, колоритный дядька с моржовыми усами и седой как лунь, был вдобавок еще и радиолюбителем, более того, руководил местным неформальным клубом таких же ценителей азбуки Морзе, шипящих приемников и причудливых антенн с полупроводниками. То есть в том, что для меня и в прошлой жизни было темным лесом, и в этой, новой. Двойка мне по подготовке медиахолдинга, надо исправляться. И я тут же взялся за это с энтузиазмом — попросил Хлыстова не только записать дубль сообщения своим голосом, но и организовать своих соратников-радийщиков, чтобы они между собой тоже информацию передавали.

А потом, когда из милиции приехали за кассетами, на них был записан вот такой текст:

Внимание-внимание! Дорогие товарищи! Районный комитет Коммунистической партии просит вас оказывать содействие работникам милиции и добровольцам в поиске четверых пропавших детей. Отвечайте внимательно на их вопросы. Также вы можете сами принять участие в поисках. Общественный штаб находится в здании редакции газеты «Андроповские известия». Номер телефона двадцать-ноль-ноль. Дополнительный двадцать ноль-два.

Патрульные умчались с сиренами и мигалками, оставив нам следователя Апшилаву — по договоренности с полковником Смолиным, от милиции в нашем общественном штабе должен был остаться наблюдатель. И я был рад, что на его роль выбрали моего знакомого.

Следующим моим шагом стала отправка поисковых групп. Я выделил самых активных сотрудников и назначил их звеньевыми. Получив опросные листы и растиражированные портреты пропавших ребят с ФИО и описанием примет, они всей гурьбой отправились на автобусную остановку. Уже на месте они распределят зоны ответственности и будут собирать информацию, опрашивая соседей, учителей и школьников. Если выяснится что-то интересное, звеньевые должны будут позвонить в редакцию, чтобы поделиться информацией. Естественно, не по одному из общих номеров, а по отдельному, чтобы в случае чего не тратить время на дозвоны.

И эта предосторожность оказалась не лишней. Прошло не более получаса, как на редакцию обрушился шквал звонков. Бедная Валечка не успевала записывать сообщения от бдительных граждан, и я попросил корреспондентку Катю периодически подменять секретаршу. А ее подружку Люду поставил в пару к Зое Шабановой, которая принимала звонки в нашем кабинете — я предвидел такую ситуацию и заранее добавил в запись второй публичный телефон. И еще я попросил Зою связаться с Котиковым, чтобы тот приехал ко мне.

Но самое будоражащее случилось чуть позже. В кабинет прибежала взволнованная Валечка с выпученными глазами и сбивчиво объяснила: вахтер внизу бьет тревогу, не зная, что делать с огромной толпой народа, изъявившего желание искать пропавших детей. А вот тут уже моя недоработка: координированием-то я в будущем не занимался, только слышал в общих чертах от Роберта… Надо было сразу проинструктировать Михалыча, что делать, когда начнут приходить добровольцы.

— Продолжаем работу, — сказал я под очередную трель телефона. — Я выйду к людям.

— Давай-ка я с тобой, Жень, — решительно заявил Бульбаш.

— И я, — подскочил Апшилава.

Я кивнул, и мы втроем отправились вниз. Гомон толпы мы услышали еще в лифте, а когда створки двери открылись, нас буквально накрыло шумом. Бедняга Михалыч тщетно пытался успокоить людей, которых скопилось в холле уже несколько десятков. И еще столько же, если не больше, стояло на улице перед входом. Я мельком взглянул на часы — рабочий день уже закончился, и это, скорее всего, лишь первая волна желающих помочь, которые или отпросились пораньше, или трудились неподалеку. Признаться честно, я недооценил энтузиазм андроповцев.

— Начальник! — выкрикнул кто-то. — Ты нам скажи, что делать-то?

— Это же Кашеваров!

— Евгений Семенович, чем нам помочь?

— Товарищ редактор, умоляю, найдите наших детей! Вы ведь что-то уже придумали, правда?

Так, а это, похоже, родители кого-то из мальчиков. Наверняка где-то рядом и остальные. В том, что они появятся, я не сомневался, только подспудно боялся истерик. Но я ошибался — мамы и папы школьников старались не показывать своего отчаяния и наравне со всеми рвались в бой.

— Тихо, товарищи! — я поднял обе руки с раскрытыми ладонями. — Попрошу тишины! Спасибо! А теперь давайте все вместе выйдем на улицу!

Толпа послушно зашевелилась, постепенно освобождая холл. А я повернулся к Бульбашу и сказал ему:

— Виталий Николаевич, тащи сюда из типографии опросники с портретами, сколько осталось. Водителей попроси помочь, еще тех, кто остался. Вон, с вахты набери Валечку, пусть она всех пришлет.

— Понял, — кивнул Бульбаш, как будто еще сильнее похудевший и вытянувшийся.

Мельком проследив за ним, я вышел на крыльцо и попытался охватить взглядом все увеличивающуюся толпу. Человек сто уже, не меньше, и вон еще от остановки идут. Милиция даже подъехала на всякий случай на желтой патрульной «копейке»[13] с синей полосой вдоль борта. Все-таки не первомайская демонстрация и не парад Победы, скопления людей во все времена беспокоят блюстителей порядка. Однако тот факт, что еще один милиционер, пусть и в штатском, стоял сейчас со мной рядом, значительно упрощал ситуацию. Патрульные знали об Апшилаве и потому не вмешивались, а просто наблюдали.

— Товарищи! — я вновь поднял обе руки, чтобы привлечь к себе внимание. — Попрошу тишины, товарищи!

Я дождался, пока люди перестанут переговариваться и шикать на тех, кто на автомате продолжал болтать. А потом продолжил.

— Товарищи, большое вам спасибо за то, что откликнулись. Уверен, вместе мы поможем милиции и добьемся цели. Сейчас мои коллеги раздадут вам специальные опросные листы и портреты пропавших детей. А потом мы вместе распределим задачи.

— Евгений Семенович! — раздался знакомый голос, и я увидел в толпе парня, машущего мне рукой.

Это был комсомолец Вася Котиков, а с ним — еще десятка два человек, среди которых выделялись музыканты «Боя с пустотой». Я жестом позвал их, и они аккуратно, но уверенно направились ко мне сквозь толпу. И тут, когда прошло первое волнение, я начал узнавать и других людей среди собравшихся.

Огромный таксист Петя, вышедший из подъехавшей «Волги» с шашечками. Парни в восьмиклинках и клетчатых штанах — Вовка Загораев с друзьями-спортсменами. Гриша Чорба в компании работяг с ЗКЗ. Еще один Петя — мой бывший сосед Густов, десантник-афганец, что-то активно объясняющий таким же подтянутым мужикам в голубых беретах. Игорь Сагайдачный в темно-синей летной форме, а с ним еще человек пять сослуживцев. Даже диссидент Котенок внезапно оказался среди людей, желавших помочь в поисках.

На город уже опустились сумерки, серые здания вот-вот должна была накрыть темнота, с неба посыпалась какая-то противная смесь дождя и снежной крупы, но андроповцев это не смущало. Они откликнулись на призыв о помощи, и если их могло что-то остановить, то точно не погода.

Жители были разными: пусть их и объединяла общность под названием «советский народ», но у каждого была своя жизнь, свои страхи и мечты. Так было всегда, но не сегодня: исчезновение школьников, беззащитных детей, не могло оставить равнодушным никого. Уж как тот же Котенок ненавидел власть и всеми силами стремился к ее низложению, есть вещи, что вне политики и идеологии. Ведь если он приперся сюда, чтобы использовать происшествие в своих целях — нет ему оправдания. Вот только, похоже, он и вправду хочет только помочь.

— Евгений Семенович, мы, как только услышали, сразу пришли, — еще один мой знакомый с пушистой фамилией, комсомолец Вася Котиков пробрался ко мне, горячо пожал руку. — Жеребкин, районный секретарь ВЛКСМ, тоже в курсе, готовит общий сбор. Мы просто раньше пришли. Что нужно делать?

— Значит, так, Василий, — я посмотрел на него, на музыкантов и комсомольцев. — Бери своих, делите народ на группы и отправляйтесь на поиски. Информация по детям, нужные подробности — все на листах.

Я нарезал им на общей городской карте район, чтобы не пересекались с другими группами. Вот тут мне, к слову, Михалыч помог — наш вахтер, оказывается, разряд имел по спортивному ориентированию. А карта Андроповска у него в каморке висела, он ее снял и как раз мне принес. И тут еще на крыльцо вышли Бульбаш с водителем Севой, они несли пачки опросников и портретов пропавших. Я посмотрел на толпу, прикинул все увеличивающееся число людей. Нужен транспорт. И одной нашей «Волгой» с парой «уазиков» здесь точно не обойтись. А потом я снова выцепил из толпы монументального таксиста Петра и позвал его. Народ уже волновался, люди рвались в бой, безвестность была для них хуже всего, но и отправлять такую прорву бессистемно прочесывать город мне не хотелось. И вот еще важный момент: мы их распределим по районам, а связь-то они как будут держать? Телефонов-автоматов в Андроповске, конечно, хватает, но друг другу по ним ведь не позвонишь, это не мобильники.

— Петя, у тебя в машине ведь есть рация? — спросил я таксиста, когда он подошел ко мне. И, едва парень кивнул, я продолжил. — Созывай своих, нужно развезти всех добровольцев. Плюс каждая машина будет передвижной точкой связи.

В этот момент я меньше всего думал о том, что такси даже в Советском Союзе платное, и кому-то потом придется рассчитываться. Сейчас нужно организовать людям транспорт, а остальное — детали.

— Так себе история, да, Евгений Семенович? — Вовка Загораев, стоявший все это время поодаль, тоже решительно подошел ко мне. — Мы с ребятами тут посовещались… Надо послать гонцов по всем качалкам, пусть тоже выходят детей искать.

— Надо, Володя, надо, — кивнул я и замахал руками, привлекая к себе внимание еще сильнее увеличившейся толпы. Вот только народу на небольшой площади перед редакцией уже так много, что слышать меня теперь довольно проблематично.

И тут я мысленно чуть не ударил себя ладонью по лбу. Ведь обратил же внимание на милицейскую «копейку», а того, что она тоже с громкоговорителем, не учел. Эдик Апшилава, кстати, тоже сразу не сообразил. Явно от волнения. Но патрульные, к слову, оказались порасторопнее — один из них уверенно направился в мою сторону, зажав под мышкой портативный громкоговоритель, он же матюгальник.

Глава 13

— Товарищи! — мой голос загремел, усиленный мегафоном. — Проявите терпение, мы сейчас организуем транспорт! А пока наши комсомольцы разделят вас на звенья, чтобы удобнее было вести поиск!

Добавив уже персонально Котикову «давай, Вася», я всучил ему карту города, громкоговоритель и нырнул в холл здания. Хорошо, что внизу тоже есть телефон — я решительно крутанул диск под молчаливое согласие Михалыча.

— Валечка? — я услышал в трубке усталый голос секретарши. — Скажите, какие новости? Есть что интересное?

— Евгений Семенович, наши ребята, похоже, вышли на след, — затараторила девушка. — Детей видели в парке аттракционов, оттуда они ушли с двумя мужчинами. Милиционерами — один из очевидцев рассказал, как те показали мальчишкам удостоверение.

— Интересно, — я был сбит с толку, хотя при этом в мыслях словно сработало какое-то смутное узнавание. — Но если это действительно так, почему школьников никто до сих пор не нашел?

— Не знаю, — упавшим голосом ответила Валечка.

— Ладно, продолжайте, — сказал я, положил трубку и набрал следующий номер. — Альбина? Мне, пожалуйста, Анатолия Петровича. Это Кашеваров.

— Слушаю тебя, Евгений Семенович, — первый секретарь, похоже, тоже ни разу за все это время не отдохнул.

— Анатолий Петрович, желающих очень много, нам нужен транспорт, — заявил я.

— А то я не в курсе, — ухмыльнулся Краюхин. — Милиция волнуется, патрульные доложили, что там у тебя чуть ли не митинг. И что, все искать собираются?

— Все, — подтвердил я.

— Будет тебе транспорт, Кашеваров, — сказал первый секретарь и повесил трубку.

Спустя несколько минут к площади начали подъезжать автобусы и машины такси. Разумеется, Краюхин не мог позволить лишить весь город транспорта, но на то, чтобы рассадить собравшихся, присланного хватило. А еще окрестности нашего здания заполонили разноцветные автомобили частников. Красные и желтые «Запорожцы», всевозможные «Жигули» и новенькие «восьмерки» с коротким крылом, синие и коричневые «Москвичи», «Ижи» и даже инвалидские мотоколяски СМЗ. Малюсенькие машинки, в которые с трудом поместятся два человека, и то скромных габаритов.

С момента, как мы с Бульбашом и Апшилавой спустились к людям, прошло от силы полчаса, но все опросники с описаниями пропавших были розданы звеньям поисковиков. Комсомольцы Котикова разделились и приняли на себя роль координаторов, особенно это оказалось кстати в автобусах, где народу набилось очень много. А еще мы теперь могли значительно сузить радиус поисков, потому что след нужно было брать в районе парка аттракционов. Надо будет перенаправить туда и все те группы, что ушли в другие районы…

Прежде чем я окончательно отпустил оказавшегося таким пробивным Котикова, мы договорились, что комсомольцы будут звонить в редакцию из будок с телефонами-автоматами и докладывать последние новости. Связь между отрядами планировалось поддерживать через таксистские рации, плюс подключились радиолюбители из компании нашего Хлыстова. А я, Бульбаш и девчонки уже займемся анализом информации. К нам присоединилась и Клара Викентьевна, которая наносила отметки на карту города — где видели мальчиков, где замечали что-то подозрительное. По всему выходило, что они должны быть где-то рядом с пресловутым парком аттракционов.

Положение осложняло то, что ребят увели какие-то темные личности, притворившиеся милиционерами — Эдик Апшилава был в этом железно уверен. И не потому, что советские стражи порядка, по его мнению, просто не могли обидеть детей. Нет, тут уже мы оперировали фактами — судя по скудным описаниям очевидцев, никто из андроповских милиционеров под эти портреты не подходил. Зато постовые получили ориентировки на подозреваемых, а криминалисты скрупулезно листали архивы в поисках похожих рецидивистов.

— Сами подумайте, Евгений Семенович, — взволнованно говорил Апшилава. — Зачем, во-первых, настоящим милиционерам похищать детей? И во-вторых, зачем кому-то это скрывать, если милиционеры все-таки настоящие. Нет, это явно какие-то сволочи, порочащие честь сотрудников органов.

Его щегольские усики нервно дернулись, Эдика явно выбил из колеи тот факт, что кто-то кошмарит детей под личинами стражей порядка. И я его понимал — для следака фальшивые милиционеры были таким же злом, как для меня, журналиста, самодовольные мамкины блогеры и диванные аналитики, строчащие безграмотные посты в соцсетях. И дело ведь не только в правописании, можно и фразы типа «представляет из себя» простить, если сама подача профессиональная. Зачастую ведь люди пытаются словить хайп на громких событиях, не умеют работать с источниками, не проводят фактчекинг, плодя тем самым откровенную ложь. Причем нередко специально, в итоге дискредитируя нашу профессию. А ведь журналисты — это четвертая власть, и если такие горе-любители претендуют на любовь аудитории, жди беды. Только вот в случае информационной войны местного масштаба над детьми не висела гипотетическая гильотина. А вот преступники с удостоверением милиционера опасны именно своим притворством. Советские дети привыкли, что человек в форме или с красной книжечкой — это друг. И пользоваться этим невероятно гнусно, тут мы все были солидарны.

— Евгений Семенович! — пискнула Люда, вновь подменившая Зою Шабанову на телефоне. — Тут ребенка нашли, с которым такая же история приключилась. Мальчик, четвероклассник.

— Опа! — воскликнул Эдик. — Это же прекрасная зацепка! Девушка, вы адресок запишите, телефончик — в общем, все, что полагается.

— Хорошо, — покраснела Людочка, явно увлекшаяся красавцем следователем.

— Евгений Семенович, вас к телефону, — в кабинет вбежала ее подружка Катя.

— Кто? — удивился я.

— Какая-то девушка, — журналистка еле сдержала улыбку, потом хихикнула, тут же закрыла себе рот рукой, извинилась и убежала в приемную.

Я проследовал за ней, чувствуя спиной любопытные взгляды всех, кто присутствовал в кабинете. Что ж, ничего удивительного — главный редактор, который в свои сорок выглядел на полтинник, не только помолодел, но и обзавелся поклонницами. Так, наверное, думали Катя с Людой, да и Зоя Шабанова наверняка.

— Слушаю, — сказал я в трубку, уже догадываясь, чей голос сейчас услышу.

— Добрый вечер, Евгений Семенович, — у Аглаи Ямпольской обнаружилось удивительное свойство бодрить меня не хуже кофе. — Что у вас там происходит? Весь город на ушах стоит, слухи уже до того дошли, что вы лично там чуть ли не бандитов ловите.

— Ох, Аглая Тарасовна, — я вздохнул. — Надеюсь, что это не так, но похоже, что я слишком наивен. Вы ведь слышали, что дети пропали?

— Слышала, — ответила девушка. — В поликлинике начиная с обеда об этом только и разговоров. А у меня сегодня, как назло, дежурство на скорой, я даже к вам приехать не могу. Вырвалась вот только позвонить со станции, да и то еле пробилась. У вас прямо как Смольный.

— Да, очень жаль, что вы не сможете присоединиться, — я чувствовал, что под кожей у меня все горит. — Но я обещаю вам рассказать все, как говорится, из первых уст.

— Договорились, Евгений Семенович. Но вы лучше не рассказывайте, а спасите ребят, — по голосу Ямпольской чувствовалось, что она улыбается. — Ой, извините меня, тут вызов… Пора бежать.

— Всего доброго, Аглая Тарасовна, — ответил я, но девушка уже положила трубку.

Не успел я уйти, как позвонил один из соратников Васи Котикова, и сообщил, что пропавших детей видели жители одного из домов на улице Степана Разина. И вроде как они крутились возле закрытого ЖЭКа. Саму контору переселили в новое здание, а старые помещения временно пустовали. Снова что-то мигнуло в подсознании и тут же выскользнуло, словно извивающаяся бродячая кошка, которую решили взять на руки и погладить. ЖЭК, парк аттракционов, фальшивые милиционеры… Нет, хоть ты тресни, не могу вспомнить.

Я кивнул, вернулся в кабинет, где заседал штаб, и Апшилава в это время с кем-то беседовал по редакционному телефону. Он положил трубку, посмотрел на меня.

— Евгений Семенович, у нас тут еще интересные подробности открылись. Мальчишка, о котором речь шла, его наши девушки из детской комнаты милиции разговорили. Оказывается, его какие-то взрослые на улице остановили за то, что он обертку от мороженого мимо урны кинул. Показали милицейское удостоверение, отругали, увели на допрос. Потом успокоили, что родителям не скажут, если и дальше себя будет хорошо вести.

— А как же он в итоге сознался? — удивился я. — И как вообще на него вышли?

— Как-как, — улыбнулся Эдик. — Он кому-то из друзей по секрету сказал, переживаниями поделился. А тут вы такую шумиху подняли, тот друг услышал, сам по телефону позвонил. Говорит, вдруг те мальчишки тоже что-то натворили, их в милицию забрали, а они от стыда теперь домой не хотят идти.

— Лже-милиционеры, — догадался я.

— Ага, — подтвердил Апшилава. — Я сейчас со своими оперативниками говорил. Судя по тем данным, которые у нас есть, внешность этих… оборотней совпадает. А еще в городе несколько квартирных краж произошло, и семья того мальчика — одна из пострадавших. Не знаю пока, как это может быть связано.

— Эдик! — меня внезапно осенило, словно памяти наскучило надо мной издеваться. — А где они этого мальчишку допрашивали? Не на улице Степана Разина?

— Сейчас узнаю, — растерялся следователь, но быстро сориентировался и позвонил своим. — Вы не поверите, Евгений Семенович, на улице Степана Разина! Как вы догадались?

— Журналистское чутье, — усмехнулся я, но быстро снова стал серьезным. — Мне кажется, я знаю, где могут быть мальчики.

Удивительная штука — память. Порой она вытаскивает из небытия вещи, несовместимые с нашими представлениями о мире. Например, мне как-то в детстве приснилось, будто бы я еду с родителями на машине по берегу Любицы. С одной стороны стоят девятиэтажки, а с другой — осенние березы и мемориал воинам Великой Отечественной. Прошли годы, и я действительно проехал мимо тех мест на машине, только не с родителями, а с друзьями. И что самое интересное — прежде я там не был ни разу, а мемориал в жизни не видел. Получается, мне приснилось будущее? Или, может быть, прошлое?

Вдруг во мне тогда, уже в двадцать первом веке, промелькнуло чужое воспоминание? Воспоминание Кашеварова! Откуда же мне знать, как эта связь работает? Не просто же так я очутился в его теле после смерти там, в будущем… Черт подери, как подумаю, голова начинает кружиться.

Но самое-то главное, что я не берег Любицы с березками сейчас вспомнил. А то, как Сергей Антонович Рокотов, наш генеральный директор, однажды рассказывал: в восьмидесятые в Андроповске орудовала какая-то банда, члены которой притворялись милиционерами. Действовали они так: выбирали детей, одетых поприличней, «арестовывали» за какие-то пустяковые провинности, доставляли в фальшивое «отделение» и там допрашивали. Делали это хитро: узнавали достаток семьи, спрашивали, с кем живут, кто где работает и когда не бывает дома. А потом грабили эти квартиры. Дети молчали, потому что им было стыдно попасться милиционерам — они-то ведь думали, что все по-настоящему! Если бы хоть один пострадавший ребенок признался, бандитов поймали бы очень быстро. А так им долго удавалось скрываться от правосудия, кажется, года до восемьдесят девятого. Или даже девяностого. Почему вот только я долго не мог это вспомнить? Слишком погрузился в это время, начав забывать свою прошлую жизнь? Впрочем, главное сейчас другое.

Неужели я вышел на след той самой банды, о которой услышал в прошлой жизни от Рокотова? Осталось всего ничего, чтобы это проверить — съездить с Апшилавой и другими милиционерами на улицу Степана Разина. Найти эту заброшенную контору, вскрыть ее и освободить детей. Странно только, что бандиты их так долго держат — может, услышали сообщение в громкоговорителях патрульных машин и испугались? Точно, и теперь просто не знают, как быть и что делать.

Все это пронеслось в моей голове за считанные секунды, пока Эдик складывал в собственных мыслях все факты. А потом он задал самый логичный в этой ситуации вопрос:

— Так где же дети, Евгений Семенович?

— Я почти уверен, что в бывшем помещении ЖЭКа, — ответил я. — И вот еще, Эдик. Пока мы туда едем, причем как можно быстрее, вашим коллегам нужно по-быстрому найти и задержать человека, у кого остались ключи. Вряд ли бандиты попали туда случайно, должен быть кто-то, кто им помогает.

Апшилава долго смотрел на меня, казалось, целую вечность.

— Евгений Семенович, а вы точно не ошиблись профессией? — наконец, спросил он.

Глава 14

Мы мчались с Эдиком Апшилавой на бежевой «шестерке» в сторону улицы Степана Разина. Машиной управлял Матвеич, человек пожилой, но лихой и уверенной. Казалось, он был единым целым с чудом тольяттинского автопрома — как говорится в подобных случаях, водитель от бога.

Уже стемнело, на город опустился тот самый позднеосенний мрак, характерный для среднерусской полосы. Фонари тщетно пытались его разогнать, однако лишь сильнее подчеркивали контраст между почти мифической тьмой и съежившимися под ней зданиями. Вода в Любице матово блестела подобно нефти, вызывая тревожные ощущения. А каково сейчас бедным мальчишкам, которых поймали и заперли злоумышленники, одного из которых, кстати, уже опознали эксперты. Глеб Синягин — матерый рецидивист, за спиной которого в тридцать лет уже несколько ходок.

По адресу, где проживал тот самый сотрудник ЖЭКа, уже направили милицейский наряд, и ни у меня, ни у Эдика не было сомнений, что его возьмут тепленьким. А вот бандит, вооруженный пистолетом Макарова, мог оказать отчаянное сопротивление. Именно поэтому к дому на улице Степана Разина мчались еще несколько машин с оперативниками и патрульными милиционерами. ОМОНа здесь еще нет, он появится только через два года, в восемьдесят восьмом. А потому предстоящая операция была довольно рискованной.

— Евгений Семенович, я не могу вам приказывать, — с явным напряжением в голосе произнес Апшилава, — поэтому попрошу. Сидите в машине и не высовывайтесь, пока мы будем их брать.

— Не беспокойтесь, Эдуард Асланович, — я кивнул. — Геройствовать не планирую.

Конечно, хотелось ответить по-другому. Внутри каждого взрослого мужика живет безрассудный мальчишка, которому хочется в самое пекло. Вот и в моей голове против воли крутилась картинка, как я отважно отвлекаю преступников, пока милиционеры рассредоточиваются по двору. Потом бандиты выходят, тот самый рецидивист держит перед собой одного из школьников под прицелом. Срывается, открывает беспорядочную пальбу, я бросаюсь и закрываю собой ребенка. Ранение, операция, хирургическое отделение и взволнованное лицо Аглаи. Взволнованное и одновременно восхищенное.

Это очень красиво смотрится в мыслях. А еще в кино. Вот только реальность гораздо проще и прозаичнее. Об этом мне рассказывали полицейские, с которыми я катался по Любгороду, готовя очередной репортаж. Нет никаких эффектных бросков, кинематографичных приемов, залихватской стрельбы. Есть грязь, кровь и мат, а порой — смерть. Причем последняя выглядит настолько неприглядно, что об этом не принято говорить. И если бы я даже выжил после нафантазированного броска, последнее, чего мне бы хотелось, это попасться на глаза любимой женщине.

— Приехали, — Эдик отвлек меня от сложных размышлений и еще раз напомнил: — Оставайтесь в машине. Матвеич, головой отвечаешь.

— А то, — отозвался пожилой водитель.

Возле старинного здания с аркой уже стояли несколько милицейских машин, сотрудники оцепили его, чтобы пресечь любую попытку побега. Эдик хлопнул дверцей и направился к оперативникам в штатском, которые тенями маячили в арке. А потом… Нет, никакой пальбы, криков и грохота. Какой-то огромный оперативник в жилетке что-то проговорил в закрытую дверь, прошло меньше минуты, и она отворилась. Оттуда вышел сгорбленный рыдающий человек, которого тут же скрутили наручниками и повели к желтому «уазику» с синей полосой вдоль борта. А следом выбежали мальчишки, которых тут же приняли врачи дежурившей поблизости «скорой помощи». Одного, вернее одну, я тут же узнал.

— Аглая Тарасовна! — воскликнул я с интонацией одного из персонажей «Бриллиантовой руки».

Она ведь сказала, что сегодня дежурит, и надо же было такому случиться, что именно ее бригада отправилась на улицу Степана Разина. А ведь девушка, получается, меня переплюнула. Я-то, хоть и нашел преступников, на самом задержании прятался в милицейском автомобиле. Аглая же была в числе работников экстренных служб на передовой. Вот тут мой внутренний мальчишка возмущенно запротестовал.

— Матвеич, там все уже, похоже, закончилось, — обратился я к пожилому водителю.

— Нельзя, Евгений Семенович, — невозмутимо ответил тот.

Я хотел было поспорить, но тут уже сам Эдик Апшилава махнул в нашу сторону рукой, показывая, что можно выходить, и я сразу же распахнул дверь, направившись к следователю.

— А где второй? — спросил я Эдика, осознав, наконец, что меня смутило.

— Его ищут, — мрачно проговорил Апшилава. — В городе объявлен план-перехват. Почувствовал, что запахло жареным, и сбежал. Может, даже как-то о наших поисках услышал, шумиха до него дошла. С детьми оставил сообщника, наговорил ему, что вернется, а пока, мол, нужно пересидеть. Фактически сдал его, пожертвовал, чтобы самому по-быстрому смыться. А тот молодой парень совсем, — Эдик кивнул в сторону «уазика» с задержанным. — Видели, наверное, что расплакался как барышня. Понял, что ему за детей светит.

— Поймайте его, Эдуард Асланович, — просто сказал я. — Того, второго. Такие люди, как Синягин, не должны оставаться на свободе. Не возражаете, если я задам пару вопросов нытику?

— Я вас провожу, — кивнул Апшилава, и мы направились к милицейской машине.

Рослый сержант по знаку Эдика открыл зарешеченную заднюю дверцу, явив миру зареванное лицо пухлого здоровяка. Судя по жидким усикам и румянцу, он и вправду был очень молод. Едва ли не вчерашний школьник.

— Вас как зовут? — спросил я, принципиально не поздоровавшись с преступником, и включил запись на «Панасонике».

— Дима… — всхлипывая, произнес парень. — Акимов Дмитрий Олегович.

— Что вы сделали с детьми? Зачем их держали?

— Мы… Я… — преступник терся лицом о красную клетчатую рубашку, так как руки у него были скованы за спиной. — Мы никого не собирались убивать. Только напугать и выведать… выведать, у кого когда родителей дома не бывает. Это все Глеб! Синягин! Он все придумал!

— А ты еще большая сволочь, Дмитрий Олегович, чем этот твой Синягин, — Эдик презрительно сплюнул. — Ревешь, как баба, смотреть на твои сопли противно. А когда на дело шел, ребятишек до полусмерти пугать, королем себя чувствовал?

Следователь Апшилава всего лишь сделать один-единственный шаг, а подельник Синягина сжался в комочек, зажмурив глаза. Даже пискнул «не надо», решив, видимо, что его сейчас будут бить.

— Я… — он захлебывался слезами. — Я ведь их и пальцем не тронул! Мы их только пугали! Вон они, смотрите, уже улыбаются.

Я непроизвольно повернулся в сторону «рафика» с красным крестом на борту и столкнулся взглядом с Аглаей. Она как раз осматривала очередного мальчишку, а трое его друзей стояли чуть поодаль, нахохлившись, как воробьи. А я взял и помахал девушке рукой, сбив этим легкомысленным жестом всю серьезность момента. Спохватившись, я сосредоточенно ей кивнул, потом опять повернулся к плачущему Акимову.

— Милиционерами зачем притворялись? — я задал вопрос, который интересовал меня больше всего.

— Чтобы опорочить органы правопорядка? — мрачно уточнил Апшилава, после чего преступник задрожал как испуганный заяц.

— Просто так легче детей заманить! — бросился он оправдываться. — Покажешь им «липу», лицо строгим сделаешь, они и пойдут за тобой как бараны!..

На последнем слове Акимов осекся, поняв, что оно было лишним. Эдик выругался на каком-то другом языке, видимо, абхазском.

— Больше нет вопросов, — я покачал головой, и следователь с грохотом закрыл дверцу «уазика». — Извините меня, Эдуард Асланович, я отойду.

— Понимаю, у вас своя работа, — кивнул тот.

А я направился прямиком к Ямпольской, которая как раз заканчивала осмотр последнего паренька.

— Зовут тебя как, еще раз? — уточнила, подслеповато щурясь, пожилая медсестра.

— Сережа Рокотов, — тихо ответил мальчик, потом прочистил горло и произнес уже гораздо громче и уверенней: — Сергей Антонович Рокотов.

В моей голове тут же все встало на место. Или это полный тезка гендира нашего холдинга из прошлой жизни, или… Сергей Антонович рассказывал историю из своей жизни. Те самые преступники, притворявшиеся милиционерами, были известны Рокотову не понаслышке. Он сам оказался одним из потерпевших, проходивших по их делу! И еще по всему выходит, что я сейчас вижу своего будущего начальника. Точнее, будущего начальника того, кто станет жить и работать с ним в двадцать первом веке. Не уверен, что это уже буду я…

— Добрый вечер, Аглая Тарасовна, — я поприветствовал докторшу.

— Какой же он добрый, — проворчала пожилая медсестра, поправляя очки с длинной металлической цепочкой. — Вон ребятишек как напугали, ироды…

— Зато милиционеры их все же спасли, — улыбнулся я. — Потому вечер все-таки добрый.

— Рада вас видеть, Евгений Семенович, — сказала Ямпольская. — А ты, Сережка, беги.

— Стой, — я придержал маленького Рокотова. — Тебе страшно было?

— Немного, — подумав, ответил парень и покраснел. — Только когда понял, что это бандиты.

— А как ты это понял? — уточнил я.

— Настоящие милиционеры детей не мучают, — сказал Рокотов, и его губа дрогнула. — А они над Андрюшей издевались. Обзывали его, прикрикивали.

— Не били? — нахмурился я.

— Нет, — Сережка покачал головой, а один из его друзей понурился. — Если бы били, они бы тогда вообще фашистами стали.

Как же порой по-взрослому рассуждают дети. Вот и будущий генеральный директор районного медиахолдинга в свои одиннадцать или двенадцать лет выдал мудрую мысль: взрослые, которые бьют школьников, даже не преступники, а самые настоящие фашисты. И хорошо, что Акимов с этим рецидивистом Синягиным до такого не додумались. Из того плаксы, возможно, еще получится нормальный человек. Хотя… Он ведь не из-за того, что сделал, переживает — за себя боится, и все. А это ничем не лучше, чем холодный расчет сбежавшего Синягина. — Андрей, — теперь я повернулся к тому самому понурившемуся мальчишке. — Тебя кто из них двоих обзывал? Который в клетчатой рубашке?

— Второй, который в джинсовой куртке, — ответил школьник. — Тот, кто в рубашке, просто смеялся.

Его голос дрогнул, и он отвернулся. Я сделал вид, будто не заметил, и вернулся к Аглае. И тут к нам как раз подошел Апшилава. Он с любопытством посмотрел на Ямпольскую, задержал на ней взгляд, вот ведь ловелас, но потом обратился ко мне.

— Что-то интересное услышали, Евгений Семенович?

— Синягин кошмарил детей, — ответил я. — А тот сопливый… В общем, он как шакал Табаки из «Маугли».

— Я понял, — сдвинул брови Эдик. — Ирина, подойдите сюда, пожалуйста.

Мимо нас, цокая каблуками туфель, прошла рыжеволосая девушка в милицейской форме. В руках она держала пухлую папку с бумагами и авторучку. Едва она открыла рот, чтобы заговорить с ребятами, как взвизгнули тормоза и захлопали дверцы. Сразу две машины такси остановились за оцеплением, и в нашу сторону побежали четверо мужчин и столько же женщин. Нетрудно было догадаться, что это родители школьников.

— Сергей, — обратился я к Рокотову, пока еще оставалось время. — Ты кем хочешь стать, когда вырастешь?

— Милиционером, — уверенно заявил будущий гендир.

— Хорошая профессия, — кивнул я. — Мне тоже хотелось им стать. Но я вырос и решил писать о подвигах милиционеров, врачей и просто хороших людей.

— Значит, и обо мне напишете! — запальчиво воскликнул Сережка, и тут его буквально сдавили в объятиях, едва не снеся меня, Апшилаву, рыжую Ирину, Аглаю и пожилую медсестру.

Операция по спасению подошла к концу, всем пора было собираться.

— Что ж, видимо, поговорить мы сможем в другой раз, — покачала головой Ямпольская, поплотнее запахивая свой нарядный плащ, накинутый поверх белого халата.

— Уже в завтра, — улыбнулся я. — В девятнадцать ноль-ноль у кинотеатра «Спутник».

— Как и планировали, — Аглая улыбнулась в ответ. — Расскажете мне подробно о своей роли в этой истории.

Она собрала металлический чемоданчик с белым крестом и, помахав мне рукой, грациозно села на переднее сиденье «рафика». Длинная ножка в капроновом чулке на миг задержалась в воздухе, затем поднялась и скрылась в кабине. Хлопнула дверца, микроавтобус сверкнул мигалкой и плавно тронулся. А я стоял, как дурак, и думал: ну, какие чулки в такой холод? Не нашел ничего важнее в этот момент, чем размышлять на тему женского белья.

Повернулся, почувствовав, как закружилась голова, и улыбнулся, поняв, что никакое повышенное давление и прочие стариковские штуки здесь ни при чем.

Глава 15

Домой меня отвезли Матвеич с Эдиком, причем уже за полночь. Я все-таки напросился в отделение, чтобы выведать побольше подробностей, а там все, конечно же, затянулось. Зато я узнал, как Синягину удалось скрыться до того, как мы примчались на улицу Степана Разина. И причина оказалась донельзя обидной!

Тот самый работник ЖЭКа, у которого был ключ от старого помещения, входил в число участников банды. Он же был у них информатором и, когда в городе поднялся шум, предупредил Синягина по телефону. Оказывается, линию там еще не успели убрать — то ли из разгильдяйства, то ли планировали передать другой конторе, которая должна была туда въехать. В общем, это уже не суть важно, главное — у Синягина была связь с сообщником, что и спасло его. Надеюсь, пока. А вот сам конторщик-подельник даже не подумал, что за ним могут прийти. Слишком самонадеянный тип. Впрочем, главарь-то скрылся, вот в чем конфуз.

Что самое неприятное, как рассказал эксперт Михаил Яковлевич Либерман, который и раскопал досье Синягина, тот и вправду имел некоторое отношение к милиции. А именно — служил участковым в Калинине, но решил усидеть сразу на двух стульях и погорел на взятках. За это и отсидел свой первый срок, а потом, когда вышел, вновь встал на скользкую дорожку, занявшись мошенничеством. Действовал с выдумкой: выслеживал в разных городах Калининской области новоселов, звонил в дверь, представлялся соседом и просил одолжить денег. Потом, разумеется, исчезал. В результате опять погорел, опять сел и, освободившись, понял, что действовать нужно умнее. Вспомнил свое милицейское прошлое и решил «поиграть» в органы внутренних дел.

Парнем Синягин был ушлым, имел кучу связей, через которые раздобыл оружие и поддельное удостоверение МВД СССР. С Акимовым познакомился в подпольном игорном клубе, «катране», как их тогда называли. Тот, как выяснилось, задолжал огромную сумму денег каталам, вот Синягин его и подбил на дело, чтобы финансы поправить. А работника ЖЭКа по фамилии Железнов главарь банды знал еще до своей первой отсидки. Так и возникло в Андроповске необычное преступное сообщество, изображающее милиционеров.

Расчет оказался точным — советские дети боялись сознаться родителям, что их задержали за правонарушение, и Синягин с компанией продолжали свое темное дело. Я знал об этом в будущем, теперь подтвердил и здесь, в прошлом. А еще я уже кое-что изменил в ходе истории, пусть даже такой микроскопический эпизод. Синягина с Акимовым и Железновым должны были задержать только в девяностом, а благодаря мне как минимум двое из этой преступной троицы сядут на четыре года раньше. Впрочем, я верю, что милиция вскоре задержит и предприимчивого главаря.

Выведав эту любопытную фактуру, исписав при этом целую кассету на «Панасонике» и почти четверть блокнота, я уже знал, чем займусь завтра. Если, конечно, Хватов как редактор одобрит. С другой стороны, вряд ли он будет артачиться — формально же именно под его руководством нашли пропавших детей и обезвредили банду Синягина.

С этими мыслями я, уже полусонный, постучался в окошко ночного вахтера Ахметыча — была, как выяснилось, в нашей общаге и такая должность. Пожилой улыбчивый татарин даже не стал задавать вопросов, почему я так поздно. Просто узнал и пустил. Может, из-за моего недавнего главредского прошлого. А может, благодаря молчаливому Апшилаве, выразительно раскрывшему красную книжечку сотрудника советской милиции. Об этом я уже как-то не думал, добравшись до своей квартиры на автомате. Мыться не стал, лишь покормил кота и сразу же завалился спать.

* * *

Наутро весь город гудел вчерашним происшествием. Что, впрочем, было неудивительно, учитывая активное участие такого огромного количества народу. Пассажиры на остановке пересказывали друг другу подробности поисков, кто-то меня узнал, народ принялся аплодировать. Я кое-как отбился, сказав, что это общая заслуга. По большому счету так оно и есть. Но при этом, не скрою, было приятно.

В редакции меня тоже встретили подобающим образом, даже неловко сделалось. Для начала вахтер Михалыч отдал мне честь, приложив ладонь к мятому козырьку своей морской фуражки. А потом и смущенная Валечка, с которой мы столкнулись в коридоре, сообщила, что в девять часов пятнадцать минут в ленинской комнате состоится торжественное собрание.

— Ну что, Женя, готов к признанию своих заслуг? — перед дверью в наш кабинет меня встретил Бульбаш, мятый и небритый.

Он теребил в руках пачку болгарских сигарет «Родопи» и коробок спичек, а я удовлетворенно отметил, что меня это никак не трогает. Победил я зависимость от никотина и прочих табачных прелестей.

— Ох, надеюсь, не на эту тему в ленинской комнате сбор? — вздохнул я.

— Даже не сомневайся, — улыбнулся Виталий Николаевич. — Ну, или Хватов сам себя награждать станет.

— Совесть у него, кажется, все-таки есть, — я покачал головой. — Не будет он так делать.

Бульбаш задумчиво нахмурился, посмотрел на сигареты в своих руках, потом на часы. Цыкнул, убрал пачку в карман и вернулся в кабинет. Я вошел следом за ним. Зоя Шабанова вскочила со своего места, начала было что-то про мою самоотверженность, но я попросил ее не придавать значения моей скромной персоне. Девушка привычно покраснела и смущенно извинилась. А мне даже как-то неловко стало — вроде как и запретил себе хвалебные песни петь, и в то же время как будто человека обидел.

— Ладно, пойдемте на расстрел, — неловко пошутил я, тоже, как перед этим Бульбаш, посмотрев на часы.

В ленинской комнате уже собралась вся редакция. За столом президиума разместились Хватов и Клара Викентьевна. Третьим был капитан милиции Величук, который обильно потел, промакивал лоб платочком и шумно пыхтел в усы. Точно, все-таки меня награждать будут.

Едва я зашел, коллектив грянул аплодисментами. В президиуме встали и присоединились к рукоплесканиям, причем Громыхина, было видно, в ладоши хлопает искренне, как и улыбается, а вот старый змей Хватов проделывал дежурные движения и в то же время думал о чем-то своем.

— Попрошу тишины, товарищи! — громогласно объявил он, и аплодисменты постепенно затихли. — Садитесь, Евгений Семенович.

— Спасибо, я постою, — вежливо отказался я, понимая, что потом все равно придется вставать.

— Дорогие товарищи! — пафосно стал изрекать Богдан Серафимович. — Я рад сообщить, что наши вчерашние поиски увенчались успехом. Помощь советской милиции оказали рабочие, водители, спортсмены, комсомольцы, школьники, конторские служащие, инженеры. И, конечно же, коллектив газеты «Андроповские известия». Наш временный штаб был связующим звеном между активной общественностью и органами правопорядка. Совместными усилиями…

Поняв, что речь Хватова затянулась надолго, и стоять уже как-то не очень удобно, я все-таки сел. Глуповато немного получилось, но и ладно. А врио главного редактора продолжал распаляться. Он говорил о подвиге настоящих коммунистов, о единении советского общества пред лицом опасности, о низменных целях преступников и разложенцев. Спустя некоторое время я уже потерял нить в словоблудии Хватова и украдкой наблюдал за капитаном Величуком. Мне было его жалко, настолько страдальчески он выглядел в своем официальном мундире и под усыпляющие трели Хватова.

— Слово предоставляется руководителю партийной ячейки нашего издания Громыхиной Кларе Викентьевне, — торжественно объявил Богдан Серафимович, когда и я уже начал сдерживать порывы зевоты.

— Кхм-кхм, — откашлялась парторгша. — Дорогие товарищи. Сегодня на нашем торжественном собрании присутствует сотрудник МВД СССР капитан Платон Григорьевич Величук. Ему слово.

Ничего себе, как быстро Громыхина отстрелялась. Хотя я уже по-настоящему хорошо знал Клару Викентьевну и понимал, что она на самом деле жалеет время журналистов. И нервы, конечно же. Чем скорее все выступят, тем меньше нейронных связей в головах пострадает.

— Уже, да? — удивился и одновременно обрадовался усатый милиционер. — Значит, я бы хотел от имени нашего райотдела по поручению полковника Ефима Хрисанфовича Смолина поблагодарить товарища Кашеварова Евгения Семеновича и вручить ему почетную грамоту за заслуги в деле охраны общественного порядка. Собственно, за помощь советской милиции.

Хватов зааплодировал, показывая пример остальным, и все присутствующие громко захлопали. Величук что-то говорил, но его не было слышно из-за шума аплодисментов. Он быстро это понял и просто показал мне жестами, чтобы я встал и подошел к столу. Так я и сделал, а аплодисменты все это время не смолкали.

Капитан Величук вручил мне картонную грамоту, где изящным каллиграфическим почерком была вписана моя фамилия, и протянул ладонь для рукопожатия. Я по привычке развернулся — в прошлой жизни мне доводилось получать профессиональные награды, в том числе за победу в «Гранях», региональном журналистском конкурсе. Мне тут же показал большой палец Леня Фельдман, сделавший несколько кадров. Величук еще раз потряс мою руку и затем указал на пустующее место, предлагая вернуться к нему. Когда я с полыхающими от смущения щеками сел на стул, снова встал Хватов и попросил тишины.

— Мной и товарищем Краюхиным Анатолием Петровичем, — заговорил он, — было принято решение направить прошение в Калининский обком и президиум Верховного Совета РСФСР о награждении Кашеварова Евгения Семеновича медалью «За отличную службу по охране общественного порядка».

Выдав эту длиннющую канцелярскую конструкцию, он вновь запустил цепную реакцию аплодисментов, переходящих в шум авиации. У меня уже начала побаливать голова от хлопков, но при этом радовал факт, что люди мне аплодируют искренне. Даже вредная старушка Метелина, добавившая мне проблем своим доносом. Впрочем, я зла на нее не держу. Есть дела поважнее.

— И, наконец, еще одна хорошая новость, — Хватов говорил с улыбкой, но почти не мигающие сузившиеся глаза выдавали, что он в ярости. — В областном комитете Компартии в данное время рассматривается вопрос восстановления товарища Кашеварова в должности редактора «Андроповских известий».

Вот тут журналисты вскочили на ноги и принялись аплодировать уже без команды и примера. А я стоял, готовый провалиться сквозь землю, крутился по сторонам, благодарил коллег и отвечал на рукопожатия. Нет, не привык я к такому вниманию. Но привыкать нужно. Сколько еще в моей новой жизни будет таких испытаний медными трубами. И я должен уметь достойно их выдерживать.

— А также, — Хватов использовал типичный рекламный прием «самый распоследний бонус», — по многочисленным просьбам сотрудников нашего издания при «Андроповских известиях» создается Добровольная народная дружина для оказания содействия милиции. Ответственным назначается…

Седовласый функционер сверлил меня взглядом и ухмылялся.

«Ну, давай, говори уже», — я вздохнул про себя.

— Евгений Семенович Кашеваров!

Эх, Богдан Серафимович. Общественной работой меня вздумал пугать? Да я только рад!

Глава 16

О дружинниках я знал не только из советских фильмов, но и из рассказов отца. У них на заводе ЖБИ был свой отряд содействия милиции, и папа время от времени дежурил до ночи, возвращаясь домой уже когда я спал. Помню, мама к этому относилась очень хорошо, даже гордилась. И не только по причине дополнительных дней отпуска, которые полагались членам заводской ДНД, но и из-за того, что наша семья вносит посильный вклад в строительство коммунизма. Я бы, наверное, тоже стал дружинником, если бы не распад Союза и всех его социальных институтов. А тут у меня такая возможность!

Впрочем, помимо романтики передо мной сейчас маячила организаторская работа. Так что после окончания собрания с очередными аплодисментами и рукопожатиями я сидел в кабинете Клары Викентьевны. На соседнем стуле расположился капитан Величук — вместе с нашей парторгшей он должен был ввести меня в курс дела.

— Итак, Евгений Семенович, для начала я поздравляю вас с почетным назначением, — улыбнулась Громыхина. — А теперь обсудим подробности. Вы, как ответственное лицо, будете координировать работу отряда. Под опорный пункт мы выделим вам помещение библиотеки, потом, я думаю, через исполком поставим во дворе специальный киоск…

Клара Викентьевна говорила, а я вспоминал. В детстве я часто видел на улицах нашего города железные будки с решетками на окнах. Чем-то они были похожи на ларьки «Союзпечати», только располагались в них как раз-таки штабы народных дружин. Там, как правило, участковый раздавал ценные указания, фиксировал ФИО дежурных и фронт работы — об этом я знал от отца. А потом, распределившись по зонам ответственности, дружинники шли в патруль с пяти до одиннадцати вечера.

— На первое время я предлагаю ограничить отряд десятью дружинниками, — продолжала тем временем Громыхина. — Поверьте, для вас это будет проще. А уже потом, когда наберетесь опыта, можно записать хоть всю редакцию вместе с типографией. Но имейте в виду, что некоторые могут… эм-м, рваться в отряд из-за поощрений. Вам нужно будет учитывать этот фактор. Лучше отбирать тех, кто готов помогать милиции безвозмездно, за идею.

Увы, приспособленцы и вправду были всегда, даже в Советском Союзе. Опять же, как мне рассказывал папа, отдельные личности рвались в ДНД исключительно за дополнительные отпуска, путевки в санаторий и премии. Дежурили они спустя рукава, кое-кто и вовсе был доволен тем, что можно на час раньше уйти с работы. А дальше — либо в магазин, пока нет очередей, либо даже в ближайшую пивнушку. Такие люди дискредитировали само явление общественных дружин, но их, к счастью, быстро обнаруживали и исключали из отрядов. Хотя, насколько я знаю, кое-где, особенно в позднем СССР незадолго до распада, за этим уже не следили.

— И вот вам первое задание, — глаза Клары Викентьевны хищно блеснули за стеклами очков. — Составить список желающих и подать мне его до вечера. А я уже получу в исполкоме значки, удостоверения и повязки. Курировать наш отряд будет участковый…

— Глеб Конкин, — подсказал капитан Величук. — Хороший парень, честный, ответственный. Уверен, вы с ним сработаетесь.

— Вам все понятно, Евгений Семенович? — благодарно кивнув Платону Григорьевичу, спросила меня Громыхина.

— Так точно, — улыбнулся я. — Разрешите идти?

— Идите, — усмехнулась Клара Викентьевна, оценив мой боевой настрой. — Зайдите к Доброгубову, чтобы расписаться за библиотеку. Вы же понимаете, что будете отвечать за помещение?

— Конечно, — кивнул я. — И с удовольствием это принимаю.

Пожав руку Величуку, я направился к завгару Сергею Санычу, который все еще замещал отпускника Гулина. Фактически я смогу теперь на постоянной основе находиться в библиотеке, как в собственном кабинете — ключ у меня будет, с доступом никаких проблем. Вот только я уже как-то привык к кабинету, где работал с Бульбашом и Зоей Шабановой. Может, потому что в компании веселее, а может, потому что там же было мое место в прошлой жизни. Или даже по обеим причинам.

— Поздравляю с назначением, — Доброгубов встретил меня с улыбкой. — Прибавилось тебе работенки, Евгений Семенович? Вот тут распишись, что несешь ответственность за библиотеку.

— Не жалуюсь, Саныч, — я пожал плечами. — Тем более что у нас есть опыт по поиску пропавших детей и задержанию опасных преступников.

— Тоже верно, — согласился завгар. — Меня сразу запиши в отряд. Я давно говорил, что надо в газете что-то подобное создавать. Не только ведь общество книголюбов и спортивная команда должны быть.

Слова Сергея Саныча вытащили из моего подсознания цепочку воспоминаний. Раньше мне как-то было не до этого, но вообще в советских организациях и на предприятиях при партячейке всегда работали какие-то кружки по интересам. Кто-то занимался художественной самодеятельностью, другие защищали честь коллектива на спортивных соревнованиях, а третьи — как раз дежурили совместно с милицией или в ОСВОДе[14]. Вот и у нас в «Андроповских известиях» проводились тематические чтения, зимой мы вставали на лыжи, а летом бежали легкоатлетическую эстафету. В будущем, кстати, нечто подобное тоже было — городские соревнования на лодках-драконах и велогонки. А вот до добровольной дружины все ни у кого никак руки не доходили. Как в будущем, так и в прошлом.

В библиотеке было прохладно и тихо. А еще, что важно, просторно. Стеллажи с газетными подшивками, книгами по истории партии и журналами стояли вдоль стен. В центре располагался огромный стол, за которым можно было разместиться чуть ли не всей редакцией, и стояли деревянные стулья с красными дерматиновыми спинками и такими же сиденьями. Раньше, насколько я знаю, здесь был штатный архивариус — бабулечка-ровесница века, которая еще царя помнила. Но не так давно, как мне подсказывала память Кашеварова, она окончательно ушла на покой, а принимать на ее место уже никого не стали. Собственно, и особой необходимости не было — каждый сотрудник редакции знал, за чем он сюда приходил. Просто Евлампия Тимофеевна помогала сориентироваться новичкам и практикантам, а остальных просто потчевала чаем с баранками.

Я еще раз окинул взором опорный пункт, удовлетворенно кивнул и пошел обратно наверх. Сегодня мне тут точно делать нечего, добровольцы будут приходить в течение всего дня в мой привычный кабинет. А я пока буду спокойно писать свой очерк о вчерашней истории. Даже, пожалуй, возьму комментарий у Хватова — все равно с ним согласовывать тему.

— Валечка, Богдан Серафимович у себя? — спросил я секретаршу, заглянув в приемную. — Я могу к нему зайти?

Девушка подняла трубку, сообщила Хватову о моем визите и, посмотрев на меня, кивнула. Надо же, мой ярый антагонист не против пообщаться. Я вошел в кабинет и сразу столкнулся с мрачно-надменным взглядом временного главреда.

— Чего хотел, Кашеваров? — спросил он, нахмурившись, словно пытался спрятаться за своими кустистыми седыми бровями.

— Задать вам пару вопросов, Богдан Серафимович, по недавним поискам.

Хватов только рукой махнул. Хоть я его и не люблю, но работу газеты он знает: понимает, что статью о спасении мальчика лучше выпустить как можно раньше и как можно более полной. Я уверенно прошел к столу, присел и с ходу перешел к делу. Чем раньше закончим, тем нам же обоим будет приятнее.

— Как вы оцениваете вчерашнее событие? Насколько, по-вашему, эффективны гражданские институты в таких ситуациях?

Я намеренно использовал жуткий канцелярит, близкий душе Хватова. Меньше поводов для спора. А уж в статье я все опишу как надо, понятным языком.

— Очень жаль, что в социалистическом обществе по-прежнему есть такие подонки, — мой седовласый визави поиграл желваками. — И… ты молодец, Кашеваров, что помог их обезвредить. Честно скажу, ты мне не нравишься. Сильно не нравишься. Но вчера ты был на высоте.

— Спасибо, Богдан Серафимович, — я кивнул. — А если не про меня, а про сами поиски? Может, вы заметили что-то, что можно сделать лучше? Чтобы в следующий раз мы смогли найти людей еще быстрее?

— Вот не могу я понять, — неожиданно серьезно ответил Хватов, — подлизываешься ты или на самом деле веришь, что я могу сказать что-то дельное. И так во всем, нет в тебе коммунистической искренности, Кашеваров.

И что на такое ответить? Как ни странно, слова Богдана Серафимовича меня задели.

— Хочу. На самом деле, — просто ответил я.

— Тогда не рассчитывай, что я сразу тебе что-то полезное скажу. Но подумаю… И умных людей, которые чем-то похожим занимались, поспрашиваю. Если кто-то из них согласится, отправлю к тебе. Так устроит?

Очень неожиданно прошел наш разговор.

— Конечно, большое спасибо! — искренне ответил я.

— Иди уже, — поморщился Хватов. — Кстати, можешь радоваться, в должности тебя считай, что уже восстановили. Осталась пара формальностей. Вот только не думай, что сможешь расслабиться.

— Я всегда наготове, Богдан Серафимович, — я улыбнулся, встал и вышел из кабинета.

Что ж, скоро я снова займу кресло главреда. В обкоме не дураки сидят, они прекрасно все видят. И после вчерашних поисков, завершившихся благополучно, я прям идеальный кандидат на свое же место. Тут ведь даже не в самом спасении школьников дело, а в лояльности советскому строю. У Хватова ведь были ко мне вопросы именно в этом плане. А теперь их как будто бы и нет — вчера я объединил горожан вне зависимости от возраста и профессии. Да и взглядов, если того же Котенка взять. И то, как сегодня Хватов со мной разговаривает, весьма показательно. Да, мы с ним вряд ли будем друзьями. Но и не враги уже точно.

Я вставил лист бумаги в печатную машинку, мельком глянул на коллег. Бульбаш сидел за своим столом, сгорбившись — по-другому просто рост не позволял — в итоге Виталий Николаевич напоминал хищную птицу в гнезде. Зоя морщила лоб и по-детски грызла карандаш. Да, самое сложное — это начать. Так бывает почти всегда. И не нужно ждать вдохновения, как ошибочно думают о нашей профессии другие люди. Нет, журналисты, как и писатели, не воздевают вопросительно глаза к небу, не принимают позу роденовского «Мыслителя». Чтобы начать статью, нужно сразу действовать. Набросал план, тезисы — и помчал стучать по клавишам. Неважно, печатной машинки или ноутбука. Первые слова не так важны, потом их можно и поменять, но сейчас они запустят процесс.

Случившееся было просто немыслимым. Взрослые люди выбрали для своих преступных намерений заведомо слабых — детей…

С этого я и начал свою статью, уже вскоре с упоением погрузившись в подробности. Писал динамично, чтобы читалось как фильм, делился взглядом изнутри, вкрапляя фактуру и комментарии других участников. Мне было важно представить поиски как общее дело, как то, что объединило людей в общем порыве. Подчеркнуть, что в подобные часы не должно быть идеологии «моя хата с краю». Ведь уже очень скоро эта зараза начнет проникать в головы советских граждан. Люди начнут перешагивать через упавших диабетиков, отводить взгляды от просящих помощи. Почему так случится? У меня не было ответа на этот вопрос, хотя он мучил меня еще в прошлой жизни. Но я твердо решил сделать так, чтобы как можно больше людей, прочитавших мою статью, спросили себя: разве можно было иначе? И пронесли бы потом это чувство, нежелание оставаться в стороне, через смуту конца восьмидесятых и лихих девяностых.

Статью я закончил уже через пару часов, еще некоторое время потратил на ее вычитку и шлифовку. А там пришло уже время обеда, которое мы провели в нашей редакционной столовой. Поесть, правда, спокойно не получилось, потому что вся редакция по-прежнему гудела поисками детей и поимкой преступников. Все были на эмоциях, и каждый второй расспрашивал о возможности вступить в ряды народной дружины.

Когда я уже выходил из переполненного ароматами помещения, меня догнала Соня Кантор. Она тихонько меня позвала, и я поначалу скорее почувствовал, чем услышал тревогу в ее голосе. А потом по ушам словно ударило током.

— Евгений Семенович, по-моему, мне угрожает опасность.

Глава 17

— А ну-ка, пойдем, — я аккуратно взял Соню под локоток и повел в сторону библиотеки, где нам можно было спокойно поговорить без свидетелей.

Я до последнего надеялся, что девушка преувеличивает, что все дело окажется в какой-то абсолютной ерунде. Вот только внучка прославленного военкора была не из тех, кто пугается собственной тени.

— Рассказывай, — я усадил журналистку за большой стол и сам разместился рядом, чтобы не общаться в формате начальник-подчиненный.

— Вот, — вместо слов она протянула мне распечатанный конверт с улыбающимся Юрием Гагариным.

«25-летие космического полета», прочитал я и вопросительно посмотрел на Соню Кантор. А потом понял: на конверте не было ни адреса отправителя, ни адреса получателя. Марки и почтовые штемпели тоже отсутствовали. Я открыл его и вытащил сложенный лист бумаги. Развернул — в груди екнуло. В своей прошлой жизни я такого ни разу не видел, разве что в кино или в книгах. А теперь вот наблюдаю воочию.

«Не лезь не в свое дело», — эта фраза была собрана из аккуратно вырезанных печатных букв разного размера и стиля. Кто-то, орудуя ножницами, раскромсал газетные заголовки и собрал из них предложение-паззл. Совсем как в фильмах про мафию.

— И что это? — я перевел взгляд на Соню. — Откуда у тебя письмо? Оно точно предназначалось тебе?

— Мне кажется, это из-за ОБХСС, — девушка нервно теребила в руках носовой платок. — Точнее из-за дела, над которым я работаю…

— Хищения на ЗКЗ? — я поднял бровь. — Но ведь Сорокина и Староконя арестовали…

— Это не из-за них, — внучка военкора покачала головой. — Это из-за ресторанов. Помните? Дефицит блюд в «Березке»…

В памяти тут же всплыл мой разговор с Апшилавой и Кайгородовым, когда мы обсуждали совместные расследования. Следователь тогда пообещал мне, что позволит Соне Кантор работать над этим делом, если все удачно получится с заводом кожзаменителей. И вот он, судя по всему, сдержал слово, но кое-кому это не понравилось. Настолько, что моей коллеге начали угрожать. Пока что без конкретики, просто настоятельно рекомендовали «не лезть». Но кто знает, как далеко способны зайти преступники.

— Кайгородову говорила? — уточнил я.

— Нет, — девушка вновь затрясла головой. — Я утром нашла это в почтовом ящике, но торопилась на работу, кинула в сумку и потом забыла. Вспомнила уже здесь, в редакции, открыла, а там…

Она принялась было грызть ногти, но быстро взяла себя в руки. Понимаю, тут не до хороших манер, когда тебе подобные письма пишут. Еще и в СССР, благополучной стране. Хотя, конечно, тоже не без недостатков.

В девяностых и даже в двухтысячных на журналистов будут совершаться покушения. Некоторые, к сожалению, закончатся трагично — преступники доведут дело до конца. Владислав Листьев, Дмитрий Холодов, Анна Политковская и другие коллеги погибнут из-за своей профессиональной деятельности. Многие начнут бояться писать на определенные темы, заниматься расследованиями. Но сейчас, в благополучные восьмидесятые годы⁈ Не думаю, что Соню всерьез решили убить, это слишком громкое преступление в СССР — убрать неугодного журналиста. Тем более что София Адамовна Кантор не просто выживет, но и перед отъездом в Израиль выведет на чистую воду многих нечистых на руку бизнесменов и даже политиков.

Стоп! Мне же не просто так сейчас это пришло в голову. У меня есть знания о будущем, мне точно известно о судьбе Сони, значит нужно вспомнить какую-то историю, связанную с трестом столовых и ресторанов. Как жаль, что я уже не застал в газете прославленную расследовательницу. Так что придется ковыряться в косвенных воспоминаниях — о чем читал, что слышал… Надеюсь, найду зацепку.

— Вот что, — сказал я вслух. — Сейчас мы позвоним Кайгородову и Апшилаве. Нельзя молчать, нужно предупредить милицию. Сама ничего не предпринимай, просто спокойно работай. Столовые пока не трогай. Есть другое задание?

— Есть, — кивнула девушка. — Хватов мне о новой аллее сказал написать.

— А что за новая аллея? — я наморщил лоб.

— Аллея Мира, — немного удивленно подсказала Соня. — Ее в новом жилом квартале высадили, который сдали на днях. Там сейчас активное заселение идет.

Точно, восемьдесят шестой — это же Год мира, объявленный ООН. И в честь него в нашем городе досрочно сдали несколько домов, приурочив это заодно к очередной годовщине Великой Октябрьской революции. Ой-е, а ведь скоро уже как раз Седьмое Ноября, красный день календаря! Наверняка ведь нужно будет кучу тематических полос подготовить, еще одна головная боль после Дня комсомола.

— Вот и пиши про аллею, — сказал я девушке. — Пойдем наверх, а то здесь телефона-то нет, позвонить никак…

Звонки Кайгородову и Апшилаве я взял на себя. Набрал по очереди уже из своего кабинета. Точнее из нашего с Бульбашом, Зоей и временно отсутствующим Бродовым. Попросил не дергать Соню, а приехать самим сюда, в редакцию. Оба следователя на удивление не стали спорить. А я сделал себе мысленную зарубку поговорить завтра неофициально со Смолиным и Краюхиным. Если, конечно, приглашение Анатолия Петровича поохотиться и порыбачить все еще в силе.

Я словно в воду глядел. Не успел договориться со следователями и подумать на эту тему, как в кабинете зазвонил телефон. Это была Альбина, секретарша Краюхина, которая сообщила мне: завтра в пять утра за мной заедут и отвезут на турбазу. Одеться требуется потеплее, желательно взять с собой резиновые сапоги. Я поблагодарил холодную красотку и мысленно потер руки. Охоту с рыбалкой я не люблю, но тут речь идет о неформальном сближении с отцами города. Судя по всему, в должности меня и впрямь скоро восстановят, так что подобные встречи необходимы. Какой же хороший журналист без связей? Тем более главред.

Апшилава с Кайгородовым приехали одновременно, взяли показания у Сони, изъяли письмо, пожурив девушку за то, что сразу не рассказала. И уехали, строго-настрого приказав не высовываться и при малейшем подозрении звонить кому-то из них — кто первый ответит. А я продолжил составлять список дружинников, который мне до нынешнего вечера нужно подать Кларе Викентьевне.

Желающих и впрямь оказалось много, пришлось выбирать, чтобы вместить в квоту из десяти человек. Впрочем, остальных можно отправить в резерв и, к примеру, дергать в моменты, когда будет возникать нехватка. Удивительно, но в ряды добровольных защитников правопорядка рвались не только мужчины с парнями, но и девушки. Даже Соня Кантор, которую напугали неизвестные преступники. Подумав, я решил одобрить ее заявку — кто бы ей ни угрожал, статус дружинника станет для преступника еще одной меткой, что не стоит распускать руки.

В итоге под моим началом оказались молодые корреспонденты Никита с Аркадием, оба фотографа, Андрей и Леня Фельдман, завгар Сергей Саныч, водитель Сева и журналистки — неразлучные Катя и Люда, а также Соня с Зоей. Неплохая такая компания, с гендерным разнообразием, как сказали бы в будущем. И состав в целом молодой, возрастные сотрудники не особо стремились в ряды дружинников. Но в резерве многие пожелали остаться — как тот же Бульбаш, к примеру.

— Отлично, Евгений Семенович, — Громыхина пробежалась глазами по списку, когда я принес его к ней в кабинет. — Я везу это в исполком, думаю, в понедельник уже можно встречаться с Конкиным и распределять дежурства.

Признаться, я в этот момент выдохнул. С одной стороны, мне не терпелось попробовать на себе роль дружинника, еще и главного по нашей конторе. А с другой, именно сегодня мне все это было бы не в жилу — в семь вечера мы идем в кинотеатр с Аглаей. В Андроповск как раз привезли новый индийский фильм «Как три мушкетера»[15], один из лидеров советского проката этого года. Помню, смотрел его в детстве, но, конечно же, напрочь забыл. В голове остались только эффектные драки и песни, характерные для Болливуда. А еще Митхун Чакраборти, любимец женской половины советских зрителей.

Вежливо попрощавшись с Громыхиной, я вернулся в кабинет, накинул пальто и, пожелав коллегам приятных выходных, направился на свидание. На улице уже стемнело, ночью температура планировала опуститься до нуля, и мне пришлось надеть меховую квадратную шапку. Чувствовал я себя в этом головном уборе неловко, хотя в восемьдесят шестом году это считалось весьма стильно и модно. Ходить в шляпе, как было принято у интеллигенции и партийной номенклатуры, поздней осенью с моей лысой головой уже холодновато. Оставалось надеяться, что Ямпольская оценит мой журналистский прикид. И, кстати, почему у меня все еще нет джинсов? Надо бы озаботиться этим вопросом, тем более что с восемьдесят третьего года эти штаны под маркой «Тверь» производились на Калининской швейной фабрике.

Помню, Тайка очень просила у родителей джинсы, а у нас они не продавались — нужно было ехать в Калинин и стоять в очереди в одном из всего двух магазинов, где торговали вожделенным денимом. В Андроповск модные штаны тоже завозили, но торговали ими полулегально и за двойной ценник — аж девяносто рублей. Половина папиной зарплаты! Дело, говорят, доходило до того, что предприимчивые дельцы покупали на фабрике «Тверь», спарывали лейбл и продавали советские джинсы под видом американских за фантастические сто двадцать рублей. Дождалась моя старшая сестра модных штанов только в конце восьмидесятых, когда на отечественный рынок хлынули китайские и турецкие модели.

Сойдя с автобуса под эти воспоминания, я поспешил ко входу в кинотеатр, где уже толпились желающие посмотреть индийский боевик. А так как это была пятница, то алчущих культурно провести досуг было особенно много. Причем наш город вслед за всей страной уже потихоньку выходил из модного застоя, и люди старались приодеться «по-заграничному». Смотрелось это все довольно наивно, в особенности ярко-лазоревые или розовые леггинсы на девушках. А с учетом уже фактически ноябрьских холодов отдельные детали гардероба и вовсе поражали контрастом с погодой — редкие джинсовые или более распространенные кожаные куртки до талии, кружевные перчатки с обрезанными пальцами и яркие косынки с узлом на макушке либо сбоку.

— Модниц высматриваете, Евгений Семенович? — Аглая увидела меня раньше, чем я ее. Черт, теряю хватку.

— Вас ищу, — нашелся я. — Вот, нашел. Здравствуйте.

Ямпольская была одета как манекенщица на страницах журнала «Крестьянка»: длинное, чуть ниже колен, бежевое пальто, перехваченное на талии поясом, сапоги с голенищем гармошкой и на толстом высоком каблуке, аккуратная фетровая шапочка. Мне даже как-то неловко стало за свой внешний вид, и я поспешил переключить внимание девушки на нее саму.

— Вы сегодня прекрасно выглядите, — надо бы, кстати, уже переходить на «ты». — Гляжу на вас, и сердце радуется.

— Спасибо, — щеки Ямпольской тронул предательский румянец, и я понял, что похвала попала в цель. — Ну, что, может быть, пройдемте уже в тепло?

— Полностью поддерживаю! — ответил я, уверенно подставляя девушке локоть.

— А ну, отойди от нее! — праздничный вечерний настрой зашатался под напором чьего-то возмущенного крика.

Глава 18

От небольшой компании отделился мужчина в клетчатом пальто и слегка помятой шляпе. Он шел в нашу сторону и тыкал указательным пальцем, словно хотел пронзить нас обоих по очереди.

— О, нет, — пробормотала Аглая, и я сразу понял, что вечер перестает быть томным.

— Иван, возьми себя в руки, — тихо, но твердо сказала она, когда незнакомец подошел к нам. Впрочем, теперь не такой уж и незнакомец. — Мы давно не вместе, у меня своя жизнь. Не позорься.

— Ах, не позориться? — возмутился Иван. — Считаешь, что можешь вот так вот топтаться по мне?

— Вы о чем, товарищ? — строго спросил я, не выпуская руку Ямпольской. — Ведите себя прилично и не грубите девушке.

— Это моя жена! — заявил мужчина. — А ты кто?

— Бывшая жена, — поправила его Аглая. — Пойдемте, Евгений Семенович.

— Ах, Евгений Семенович? — Иван вел себя настолько жалко, что даже меня не злил. Раздражал только. — И кто он? Партиец? Главврач?

— Как тебе не стыдно! — от возмущения у Ямпольской даже голос слегка дрогнул.

— Прошу меня извинить, — улыбнулся я и мягко отстранил ее, освободив руку. — А теперь, голубчик, с вами поговорим. Сейчас вы извинитесь, вернетесь к своим, и мы все пойдем каждый в свою сторону.

— Ты мне еще говорить будешь, что делать? — возмутился Иван, и я почувствовал в воздухе резкие пары алкоголя. А вот и объяснение неожиданной агрессии. — Уйди!

Вокруг стала собираться толпа, кто-то предложил вызвать милицию. Однако разгоряченный принятым зельем Иван внезапно бросился на меня и попытался толкнуть. Вышло все с точностью до наоборот: я лишь слегка подался вперед, напрягшись, и бывший, как выяснилось, муж Аглаи отскочил от меня как мячик. Не удержался на ногах и, беспомощно замахав руками, грохнулся в грязь. Вот ведь наивный — я пусть и худею, но по сравнению с ним просто танк. Одной только массой его задавил, считай.

— Вставай, — я сделал шаг вперед и протянул бузотеру руку.

Тот брезгливо отверг помощь, потом вдруг заорал:

— Видели? Он меня толкнул!

— Ваня, прекрати, — в разгорающийся конфликт вмешался еще один мужчина, который сперва наблюдал за всем издалека. — Извинись перед Аглаей и перед товарищем.

— Да пошел он! — как-то сразу сник бузотер.

— Вы извините его, пожалуйста, — виновато развел руками мужчина. — Переживает человек, не может себя в руках держать.

Я промолчал, только пожал плечами, опять вынужденно вдыхая пары алкоголя. Не знаю, как для остальных, а для меня спиртное — это не смягчающие обстоятельства, а совсем наоборот.

— Мы проследим, — со вздохом сказал знакомый Ивана. — Меня Савик зовут. Савелий Сергеевич Маслов, педагог. Извините еще раз. А ты вставай давай.

Он бесцеремонно поднял вяло сопротивлявшегося Ивана и повел его обратно к ждущей компании. Такой контраст. Выпивший бывший муж и остальные — все трезвые, прилично одетые, с дамами. Ни капли не жалею Ивана, но неужели никто из них не смог его остановить?

— Извините, Евгений Семенович, — Ямпольская, когда я к ней повернулся, буквально вся залилась краской. Впрочем, до Зои Шабановой ей в этом искусстве еще ой как далеко. — Я не думала, что это произойдет.

— Не за что извиняться, — я махнул рукой. — И… давайте уже на «ты»? Мне кажется, уже можно.

Как победителю мне была положена награда, а до этого девушка все никак не решалась перейти на ближнюю дистанцию. Вот и совместим!

— Хорошо, Евгений Семенович… Женя, — согласилась Аглая. — Давай на «ты». Ты не сердишься?

Зеваки уже разошлись, быстро потеряв интерес к нам.

— За что, Аглая? — искренне удивился я, не сразу осознав, что именно мне сказали. — За то, что Иван напился и решил включить Отелло, когда даже права такого не имел?

— Может, отменим сегодня кино? — смущенно спросила Ямпольская.

— Еще чего! — весело улыбнулся я. — Не знаю, что ты там себе напридумывала, но мне теперь еще сильнее хочется про индийских мушкетеров посмотреть. Пойдем мороженого возьмем?

— В такой холод? — Аглая распахнула глаза.

— Так мы ж в помещении будем, — я указал правой рукой на кинотеатр, а левую вновь подставил локтем к Аглае.

У входа чуть отстранился, открыл дверь, пропустил девушку вперед и вновь повел под руку — для начала в гардероб. В холле кинотеатра царило оживление. Кто-то покупал в буфете чай или газировку, другие разглядывали портреты артистов на стенах, третьи вели непринужденные светские разговоры.

Я помог Аглае раздеться, параллельно залюбовавшись ее фигуркой в легком бежевом платье, дополняемом кофейного цвета платком на шее. Потом снова взял ее под руку и потащил к стойке буфета.

— Вам чего, молодые люди? — поинтересовалась необъятная продавщица в белом переднике и высоком чепчике.

— А нам мороженого, — улыбнулся я и повернулся к Ямпольской. — Доктор, вы какое будете?

— Крем-брюле, — тоже улыбнулась Аглая.

— А мне пломбир, — попросил я буфетчицу. — И стаканчик «Тархуна». Хотя, нет… Я смотрю, у вас есть сок манго? Плесните стаканчик, пожалуйста.

Я буквально разрывался от желания попробовать того самого зеленого «Тархуна» родом из СССР, но ряд стеклянных графинчиков с разноцветными жидкостями победил. Это же классика — соки яблочный, апельсиновый, томатный и манго. Холодненькие, из графинчиков с запотевшими боками — уже смотреть, как мой заказ наливают в граненый стакан, было в прямом смысле вкусно. Я едва попробовал и чуть язык не проглотил, настолько это было потрясающе. Поблагодарил буфетчицу, рассчитался и, водрузив наш предсеансовый перекус на узкий поднос, пошел в сторону освободившегося столика.

В двадцать первом веке в кинотеатре «Спутник» откроют небольшую кофейню с уютными диванчиками и низкими столиками, чтобы можно было перед просмотром фильма выпить чашечку горячего капучино. А в тысяча девятьсот восемьдесят шестом году здесь еще простой советский буфет со столиками на длинных тонких ножках, будто грибы-поганки — в повседневной речи «стояки». Сидячие места не предусмотрены, вокруг них можно было, исходя из названия, именно что стоять. Что мы сейчас как раз и делали с Аглаей, уплетая из металлических вазочек чуть подтаявшее мороженое.

— Ты ни о чем не хочешь спросить? — Ямпольская склонила голову набок.

— Хочу, — кивнул я. — Но лучше, если ты сама расскажешь. Если и когда захочешь. Я не буду настаивать.

— В общем… — Аглая восприняла мои слова как призыв к действию. — Мы познакомились с ним еще в Калинине. Я там училась в мединституте, а он в Венециановке на художке. Ухаживал красиво, куча амбиций, планов. Хотел картины писать, выставки организовывать, о сатирическом журнале подумывал, носился с этой идеей как утка с яйцом. Но слишком уж его рисунки острые были. Как один из его преподавателей сказал, крамольные. Не пропустили их, в общем, никуда. А потом меня сюда направили по распределению, Иван в школу устроился преподавать изо… Короче, в итоге у нас не сложилось.

В рассказе Аглаи зияла огромная дырка, но я не стал ей на это указывать. В конце концов, это ее право — откровенничать со мной или нет. С учетом того, что в Союзе разводы не одобрялись, случилось у них там что-то сильно неприятное. Может, как раз в алкоголе дело было. А может, и нет. В любом случае все мы взрослые люди с кучей нерешенных проблем. Так зачем лишний раз бередить их? Как бы то ни было, мне очень понравилось, что Ямпольская не стала обвинять бывшего мужа в семейном разладе. На себя вину не стала перетягивать, но и этого Ивана в желчи не утопила.

А то ведь частенько бывает, что люди винят в своих бедах кого угодно, пытаясь переложить ответственность. Ямпольская оказалась совсем не такой. И мне совершенно не интересно, что у них там произошло. Вернее, не так — мне не важно, это никак не повлияет на мое к ней отношение. И в то же время мне хотелось как можно больше узнать об Аглае. Да и биография ее бывшего мужа меня заинтересовала. Я даже поверить не мог такой неожиданной удаче.

— Он сейчас работает где-то? — как бы невзначай спросил я.

— Скорее всего, на прежнем месте, — ответила девушка. — В первой школе и еще кружки ведет в ДК.

— Понятно, — кивнул я. — Ты знаешь, я бы, наверное, мог ему помочь. Если он сам, конечно, захочет себя в руки взять.

— Что ты имеешь в виду? — удивилась Ямпольская.

— Я как раз ищу человека, умеющего рисовать остро и на злободневные темы, — улыбнулся я. — Для газеты. Меня вроде как скоро опять восстановят, так что я снова смогу руководить процессами.

Не могу сказать, что я прям горел желанием помочь этому Ване. Просто на объявление, которое мы с Кларой Викентьевной все же успели опубликовать в газете, откликнулось не очень много желающих. Из тех же, кто предложил свои услуги, не нашлось никого с подходящим стилем. Рисовать предсказуемо умели все, но вот не было иносказательности, умения схватывать на лету и делать своего рода художественные слепки эпохи. Ведь если говорить о той же карикатуре, то это не просто смешной рисунок, это еще и тонкая сатира. Такое не каждому удается. Может, Иван потянет? Со всеми последними перипетиями я на какое-то время позабыл о своей инициативе, а теперь вот оно как сложилось. Не вижу препятствий к тому, чтобы помочь талантливому человеку, если он сам, как я и сказал Аглае, захочет вытащить себя из ямы. И если его работы, разумеется, меня действительно устроят по стилю и качеству.

— Могу с ним поговорить, — предложила девушка. — Что ему нужно сказать?

— Рисунки пускай в редакцию пришлет, — ответил я. — Впрочем… Судя по его поведению, он скорее опять скандал тебе устроит, что я его милостиво из грязи поднять хочу. Сам поговорю с ним.

Как оказалось, Ваня все-таки тоже зашел в кинотеатр — видимо, пообещал друзьям, что не будет барагозить. И сейчас он стоял, потупившись, за дальним столиком и потягивал минералку. Я посмотрел на часы — еще несколько минут до начала сеанса, успею. Попросил Ямпольскую подождать, решительно подошел к ее бывшему мужу-скандалисту и сказал:

— Если захочешь снова стать человеком, позвони вот по этому телефону, — я быстро написал в блокноте номер нашего кабинета, оторвал листочек и сунул под нос Ване, старательно пытавшемуся на меня не смотреть.

— А с чего это ты в благородство играешь? — недоверчиво спросил он. — Перед Аглаей выделываешься?

— Я смотрю, вести ты себя не очень умеешь, — спокойно произнес я. — Зато, говорят, рисуешь неплохо…

— Пишу, — мрачно поправил меня Иван. — Рисуют дети.

— Пишешь, — я не стал спорить. — Мне в газету карикатурист нужен. Если у тебя действительно талант, то вот тебе шанс. Надумаешь, позвони, и договоримся твои работы посмотреть.

— У меня и без тебя дел хватает, — вот ведь тяжелый человек.

— Значит, другого найду, — я пожал плечами. — Менее занятого. Бывай.

Сказав так, я развернулся и даже не стал выслушивать его очередные попытки набить цену. Если он и вправду талантлив, придется унять гордость, чтобы воспользоваться возможностью состояться в профессии. Завалит — его трудности. А вот Аглаю он в любом случае не получит. Тут уже его поезд ушел.

— Идем? — улыбнулся я, увидев, как девушка облизывает ложечку, пытаясь не упустить ни капельки мороженого.

— Идем, — кивнула она, потом неожиданно потянулась ко мне и осторожно поцеловала.

Какие же вкусные у нее губы!

Глава 19

Звон будильника разбудил меня в половину пятого. Все необходимое я собрал еще вчера перед сном, так что оставалось только позавтракать и умыться. Бодрости, конечно, никакой — после кино мы еще долго гуляли с Аглаей по городу. Как школьники, право слово. Но зато потом опять поцеловались. Только уже по-настоящему, до головокружения. И потом еще раз, уже перед ее подъездом.

Заснуть я потом не мог долго, всякие мысли в голову лезли. Теперь я зато понимаю, что такое настоящая страсть. Не похоть, делающая тебя похожим на обезьяну, а именно страсть. Когда тебя тянет к своей женщине, и каждое прикосновение отзывается маленькими взрывами в нервных окончаниях. Когда вот-вот можешь сорваться, но сдерживаешь себя, потому что уже к этому моменту начинаешь осознавать, что ты… Впрочем, пока не буду спешить.

Ровно в пять я спустился, растолкал дремавшего Ахметыча, и тот выпустил меня на улицу, где уже дожидалась черная «Волга». Причем необычная — не «двадцатьчетверка», а тридцать один ноль-два, с квадратными фарами. За рулем ее сидела — я даже сперва подумал, что не проснулся — девушка. Молодая, довольно-таки симпатичная, с толстой русой косой. Только мощная, как будто в спортзале перекачалась.

— Доброе утро, — сказал я, прочистив горло, уже на заднем сиденье. — Меня Евгений Семеныч зовут.

— Нина, — улыбнулась водительница. Или шоферка? Нет, в Советском Союзе не используют феминитивы, здесь вполне можно и даже нужно говорить просто «девушка-водитель». Или, как Аглая, доктор Ямпольская. А никакая не докторка.

Помню, у нас в редакции частенько споры возникали из-за феминитивов. А произошло все из-за одной журналистки, приехавшей к нам из другого региона. Она причисляла себя к прогрессивной части российского общества и требовала, чтобы ее называли репортеркой. Точно так же она и в своих текстах не обходилась без феминитивов, с яростью льва отбивая любые попытки их заменить. Игорь, главред нашего портала, чтобы хоть как-то смягчить положение, предложил Алене (так звали девушку) вести собственный блог о феминизме и равноправии. А Юре Говору, молодому и перспективному журналисту, дал задание подготовить статью о «докторках» и «репортерках» с привлечением филологов из Твери. Тем не менее, раскол в редакционных рядах ширился и грозился перейти в священную войну. Причем самыми жестокими ассасинами в ней были бы наши ветераны. Помирил всех генеральный директор Рокотов: он предложил Алене писать так, как ей нравится, с «авторками» и «режиссерками», сделав это ее узнаваемой фишкой. Фактически девушка стала рупором феминизма в нашей редакции, но при этом ее мнение было только одним из трех. Как нетрудно догадаться, вторым было яростное несогласие, а третьим — спокойный и умиротворяющий пофигизм.

Нина провезла меня по еще спящему городу и вывела машину на загородное шоссе. Из мрачных серых туч посыпался снег — наступил ноябрь, который сразу же решил заявить о серьезности своих намерений. Так что отдых у нас получится уже почти в зимнем стиле. Жаль только, что я могу не успеть на спектакль к Владимирскому. Сегодня как раз премьера его постановки «На всякого мудреца довольно простоты», куда он меня пригласил после концерта в честь Дня комсомола. Хорошо, что мы с Аглаей вчера это обсудили во время прогулки — ее-то ведь тоже приглашали со мной вместе. Подумав, мы решили, что если успеем доделать каждый свои дела, то проведем и сегодняшний вечер вдвоем. А если нет… Завтра, в воскресенье, театральный кружок будет давать повтор. Это, конечно, уже не премьера, но все-таки.

— Куда хоть едем, Нин? — поинтересовался я.

— В Каликинское лесничество, — удивленно ответила девушка, как будто я задал вопрос из серии «куда впадает Волга». — На турбазу.

— Точно, — я сделал вид, будто «вспомнил». — Просто на всякий случай.

Ехали мы примерно еще сорок минут, добравшись фактически до границы с Конаковским районом. Там как раз уже Завидовский заповедник, где располагаются дачи и резиденции элиты нашей страны. А в Андроповском районе своя местная зона отдыха партийных деятелей и приближенных.

— Приехали, — сообщила Нина, когда «Волга» подъехала к полосатому шлагбауму.

От кирпичного КПП неспешно отделились две фигуры в штатском. Мужчина постарше, с черными усами как у Сталина, заглянул в приоткрытое окно, поздоровался с Ниной, затем кивнул мне, скользнув оценивающим взглядом профессионала, и буркнул, что мы можем проезжать. Девушка мягко нажала на газ, и горьковский представительский седан покатил по закрытой территории.

— Говорят, тут раньше ведьмы жили, — неожиданно сообщила мне Нина. — Вы как, Евгений Семенович, верите в сверхъестественное?

— Я коммунист, — уклончиво, но при этом с алмазной уверенностью ответил я.

Нина улыбнулась и удовлетворенно, как мне показалось, кивнула. Что это — проверка такая? После того, как мы в «Андроповских известиях» про народную псевдоцелительницу написали? Так это же наоборот — разгромная критика. Ладно, не буду заморачиваться.

Еще через несколько минут «Волга» подъехала к большому бревенчатому зданию, рядом с которым выстроились одинаково черные представительские легковушки. В народе их, помнится, звали «членовозами». Словечко грубое, но выражающее отношение к роскоши. Сами машины сплошь «двадцатьчетверки», но вот, кстати, и исключение — вишневая «девятка», будущий символ первых советских предпринимателей. А с другой стороны — целый автопарк «уазиков», шестьдесят девятых «газонов» и даже забытых в моей прошлой жизни «ЛуАЗов».

— Вот мы и на месте, — сообщила Нина и заглушила мотор.

Я вышел, размял успевшие затечь ноги, и тут на крыльце появился Краюхин. В зеленой охотничьей шляпе с заколотой по-брежневски еловой веточкой, плотной куртке и дорогих, явно импортных резиновиках. Завидев меня, он заулыбался.

— А вот и Евгений Семенович! — воскликнул он. — Что ж, проходи, дорогой, все уже на месте, тебя только ждали. Нина, давай переодевайся, мы тебя тоже ждем. Товарищ Кашеваров у нас только позавтракает… Будешь завтрак туриста?

— Буду, — улыбнулся я, пожимая ладонь Анатолия Петровича.

Мы зашли в дом, где передо мной сразу открылась просторная горница или холл, уж не знаю, как правильно это назвать. В центре стоял широкий стол, разом напомнивший мне нашу редакционную библиотеку, а за ним разместились завтракающие отцы города. Впрочем, и матери тоже — в компанию суровых мужчин вроде милицейского полковника Ефима Хрисанфовича Смолина затесалась «железная леди» Алия Нигматуллина, начальник районного треста столовых. Кстати, того самого, где происходили загадочные события, связанные с дефицитом продуктов и угрозами в адрес Сони Кантор. Пожалуй, надо бы познакомиться с ней поближе, с этой весьма… объемной и величественной дамой.

— Присаживайся, Евгений Семеныч, вот тебе местечко, — Краюхин усадил меня на свободный стул рядом с толстым курчавым усачом Кручиным, начальником пожарной охраны. Он сидел от меня по правую руку, а слева разместился руководитель «Сельхозтехники» Владлен Волков, тщательно выбритый лысый мужчина в круглых очках.

— Доброе утро, товарищи, — поздоровался я, прежде чем приступать к трапезе. Мне ответили дружно и довольно приветливо.

— Поел? — не успел я закинуть в себя перловую кашу с мясом, как меня позвал с собой Краюхин. — Давай тогда быстренько за утренним уловом сгоняем…

На выходе нас уже ждал старичок с огромным рюкзаком и набором удочек, одну из которых он тут же отдал мне. Анатолий Петрович придирчиво осмотрел ее, одобрительно крякнул и показал мне большой палец. Сам я в снастях не разбирался, но решил, что первому секретарю можно довериться. Потом старичок выдал мне резиновые сапоги, плащ-ветровку и толстый вязаный свитер. Понимая, что все это неспроста, я быстренько облачился в обновки, готовый выдвигаться. С нами еще пошли главный пожарный Кручин, полковник Смолин, розовощекий с маленькими свиными глазками военком Морозов и бородатый газовик Серов. А в самый последний момент к компании рыбаков присоединилась переодевшаяся в зеленый хэбэ Нина. И ни у кого не возникло ни одного вопроса, что девушка-шофер делает в нашей компании. Интересно.

На голове у нее красовалась защитного цвета панама, а ноги были затянуты в высокие болотные сапоги с огромными отворотами. Смотрелись они на ней как оригинальные ботфорты, причем даже слегка вызывающие — не думал, что девушки в охотничьем прикиде могут быть столь привлекательными. Особенно в такой непривычной для моего чувства прекрасного комплекции.

Я смотрел на Нину, стараясь не привлекать внимания, и пытался понять, кого же она мне напоминает. И тут меня словно молнией ударило — да у нее же краюхинские черты лица! Но мне, кстати, ничего не известно о наличии дочери у первого секретаря. Знаю про сына, который служит в Афгане, и про жену Раису, тезку супруги Горбачева. А Нина ему кто? Может, я ошибаюсь?

— Готова? — отвлек меня от размышлений сам Краюхин, заботливо хлопнув девушку по плечу и придирчиво перед этим осмотрев ее экипировку.

Нина кивнула, и наш небольшой рыболовецкий отряд направился вслед за старичком-сопровождающим. Я шагал по подмерзшей лесной подстилке и вдыхал невероятно чистый морозный воздух, мысленно благодаря местного лесничего, или кто он там, за теплые вещи.

Примерно через час хождений по кочкам и бурелому мы подошли к берегу лесного озера, где старичок предложил нам распределиться. Сам он стащил с плеч свой тяжеленный рюкзак и принялся вынимать из него что-то скрученное, резко пахнущее резиной. Лодка! Отлично, не взлетим, как говорится, так поплаваем. Я поставил перед собой удочку, вспоминая, что с ней вообще нужно делать. Я, конечно, ловил рыбу, но это было в далеком детстве, как раз в восьмидесятые годы. Удили с двоюродными братьями, я даже несколько плотвичек и уклеек поймал пару раз. А потом еще в городе с друзьями рыбачили, вылавливали окуней. Но дальше этого дело не пошло, не затянула меня рыбалка.

— Дай-ка сюда, — Краюхин схватил мою удочку, размотал леску, ловко нанизал на крючок извивающегося красного червяка. Откуда только достал? Ага, вон же у него целый пакет на поясе. — Теперь смотри. Берешь вот так и закидываешь.

Анатолий Петрович отточенным движением отправил крючок с наживкой подальше в воду. Раздался негромкий плеск.

— Следи за поплавком, — проинструктировал меня первый секретарь. — Как начнет клевать, сразу подсекай. Только в сторону, а не вверх. Тебя, Нинка, это тоже касается.

Девушка только кивнула, нацепила червя, ловким, неуловимо краюхинским движением отправила снасть в воду.

— Ну вот, теперь ждем, — улыбнулся первый секретарь.

И тут я неожиданно почувствовал на себе чей-то пристальный взгляд.

Глава 20

— Твою ж дивизию! — выругался военком Морозов.

Я резко обернулся, совершенно не предполагая, что могу там увидеть. И замер: из густых лесных зарослей на нас вышел самый настоящий волк. Раньше я никогда не встречал этих животных в естественной среде обитания и думал, что они гораздо крупнее. Наверное, мне так казалось из-за того, что в детстве я видел волков в зоопарке, и для меня они были огромными. Сам-то я тогда был метр с кепкой в прыжке с табуретки. А тут…

Серый напоминал крупную собаку, но из-за специфической морды его нельзя было спутать с обычным четвероногим питомцем. Он скалился и трусцой двигался в нашу сторону, совершенно не боясь восьмерых взрослых людей.

— А ну, пошел! — первым отреагировал Краюхин, который подобрал с берега увесистый булыжник и швырнул в хищника.

— Мужики, он, похоже, бешеный! — предположил газовик Серов, и я понял, что меня смущало во внешности волка.

Из пасти свисала тягучая клейкая слюна — точно бешеный! Мысли заметались! А лечат ли это в СССР? Не помню! Взгляд исподлобья — тоже один из признаков бешенства — пробуждал животный страх. Хотелось бежать! Но куда? Этот волк сейчас бежал прямо на нас! Камень, брошенный первым секретарем, угодил серому в лапу, но тому было уже по барабану. Он бежал на неестественно прямых ногах, будто игрушечный с плохо проработанной моторикой.

— В воду! — закричал главный пожарный Кручин. — Все в воду!

Незадачливые рыболовы, и я в их числе, дружно бросились в холодное ноябрьское озеро, поднимая тучи брызг. Казалось бы — самая верная стратегия, ведь бешеные животные боятся воды. На самом деле это не так. Холодное озеро быстро прочистило мозги, и сами собой начали всплывать самые разные факты об этой болезни. Вспомнился разговор с дамой-ветеринаром, которая работала не только у нас в России, но и в Прибалтике, а еще в США. И уже потом вернулась к родным пенатам, осев с семьей в Любгороде. Так вот, она мне рассказывала, что однажды ей довелось столкнуться в Америке с больной кошкой. Ее коллега, кажется, Венди, возилась с мяукой, от которой буквально пыхало жаром. Никакой агрессии, никакой пены из пасти и никакой гидрофобии. Как оказалось, это исключительно человеческий симптом, а бешеные животные преспокойно себе пьют. Просто, когда уже перед смертью наступает паралич жевательных мышц, тогда уже становится совсем не до этого.

Так что мог волк лезть в воду, но пока не спешил к нам присоединяться.

— Вот ведь тварь! — возмущался Морозов, зайдя поглубже и рискуя зачерпнуть воду ногами. — Тетерин, ты как это объяснишь?

— Так ведь… это… — старичок-сопровождающий глотал ртом воздух, словно выброшенная на берег рыба, и смотрел не на военкома, а на рычащего волка. — Не должно быть такого! Мы ведь приманки с вакциной раскидывали, как и положено!

— И какой, твою мать, толк от этих приманок! — громыхнул газовик Серов, дернувшись от очередного резкого движения серого. — Что делать-то теперь? Черт возьми, хоть бы кто из нас ружье взял!

— Может, мы его забрызгаем? — подала голос Нина, внимательно наблюдавшая вместе со всеми за странным поведением волка.

Серый выписывал на берегу круги, огрызался на кого-то невидимого и время от времени пытался забежать в воду. Чуть замочив лапы, он отбегал на прямых ногах и крутил башкой с немигающими глазами. Возможно, это могло показаться смешным, если бы не было так страшно.

— Бешеные животные не боятся воды, это заблуждение, — подал голос я, не сводя глаз с волка. Что-то остальные уж слишком поверили, что все кончилось и нужно только подождать. Вот только это вряд ли.

— А чего он тогда к нам не идет? — возразил Морозов, который оказался довольно трусоват для человека в погонах. Даже побледнел.

— Да черт его знает! — я прикрикнул. — Галлюцинации у него, чудится что-то! Или холодно ему, как и нам! Считайте, что просто повезло! Прогнать надо попробовать! И покричать, чтобы нас на турбазе услышали!

— Далековато, — заметил полковник Смолин.

— В лесу, да еще по воде звуки далеко разносятся, — поддержал меня Краюхин. — Так что, может, и есть смысл.

— На помощь! — зычным басом заорал военком и почему-то еще сильнее побелел. — Волк! Здесь бешеный волк!

— Эге-гей! — мы быстро присоединились к нему. — Все сюда! На помощь!

— Похоже, ушли все, — испуганно пробормотал старичок Тетерин. — Охотники-то в другую сторону должны направиться!..

— Тогда подождем, может, и волк уйдет, — заметил газовик Серов. — Не будет же он тут вечно кругами носиться.

— Холодно! — возразил военком. — А ну как околеем тут все?

— И что ты предлагаешь? — спокойно спросил Смолин. — Под клыки бешеного подставляться? Лучше уж простудиться. Так что ждем… или пытаемся прогнать.

— А чем его прогнать? — Краюхин развел руками. — Он уже ни нас не боится, ни бога, ни черта.

— Фу-х, сердце ходуном ходит! — неожиданно Морозов схватился за левую сторону груди.

Черт, вот только приступа нам не хватало! Так бы подождать, пока волку надоест, и он уйдет, или пока кто-нибудь придет на помощь. Но как бы военком инфаркт не схватил — вот почему он бледнеть начал, получается. Как же он, интересно, комиссию прошел? Или на охотников за призывниками это не распространяется? Впрочем, не суть важно. Человеку схудилось, а мы ничего сделать не можем.

— Э, Валентиныч, ты чего? — пожарный Кручин тем временем неуклюже подскочил к Морозову и схватил его за плечо. — Таблетки-то есть с собой какие-то?

— В доме, — тяжело выдохнул военком. — В коробочке специальной… Забыл с собой взять. Давно ничего такого не было, обрадовался…

— Плохо дело, — покачал головой Краюхин. — Надо срочно выбираться отсюда. Кашеваров, есть мысли?

Я покачал головой, лихорадочно вспоминая, о чем еще говорил с ветврачами во время подготовки статьи. Какие там еще симптомы есть у зверей, больных рабиесом, как еще называется эта болезнь? Что-то ведь их все-таки пугает. Не вода, а… Резкие потоки воздуха? Точно! Нет у бешеных животных никакой гидрофобии, есть только аэрофобия. Только где ж мы тут ветер возьмем? Ртами надуем?

— Насос бы сюда! — вслух подумал я. — Хоть какой-нибудь!..

— Так есть у меня насос! — обрадовался старичок Тетерин. — Для лодки резиновой. Только как он сейчас поможет?

Точно! И как я про лодку забыл? От страха и неожиданности, наверное.

— Бешеные звери боятся резких движений воздуха, — объяснил я. — Где насос? С собой?

— На берегу, — упавшим голосом ответил сопровождающий. — Вон там, где лодка.

Я чуть было не выругался, но сдержался. В отличие от остальных, которые в выражениях не стеснялись. Со стороны могло показаться, что семеро мужчин (Нину не считаем) трусливо прячутся в озере от одного волка. Вот только тут не в клыках и когтях дело. Бешенство в слюне, малейший контакт, крохотная царапина, и вот ты уже потенциально заразился. Вирус скользит по нервам и стремится в мозг. Попадет — будет уже не спасти. Я вспомнил, в СССР есть вакцина, те самые знаменитые сорок уколов в живот, но реакция организма на них бывает непредсказуемой. Шанс не сто процентов, а мне никогда не нравилась русская рулетка. А еще военком Морозов некстати решил инфаркт словить…

Как бы ни было страшно, необходимо действовать, и как можно скорее. Мы ведь к тому же еще и не одни тут — уйдет волк, наткнется на соседнюю деревню, и сколько людей может пострадать? Надо обязательно предупредить остальных об опасности. Мобильников еще не изобрели, раций нет. Ружей, чтобы если не пристрелить волка, то хотя бы подать сигнал, тоже. А криков наших, похоже, и вправду никто не слышит. Остается попробовать отпугнуть зверя, добраться до турбазы и поднять тревогу. Чтобы лесничие ликвидировали его, связались с ветеринарами, в общем, провели все нужные карантинные мероприятия. А мы тут, кстати, уже минут десять в ледяной воде стоим. Хорошо еще, что в резиновых сапогах, но теплой эту обувку точно не назовешь. Я не врач, но есть у меня подозрение, что военкому с его слабым сердцем долго в холоде и тем более в стрессе не протянуть.

— Его нужно отвлечь, — я принял решение. — Попробую пробраться к насосу.

— У меня нож есть, — неожиданно сказала Нина. — Может, я его пырну? А потом мне прививку сделают…

— Я тебе пырну! — строго одернул ее Краюхин. — Так, мужики, давайте-ка серого раззадорим! Кашеваров, готов? Уверен?

— Готов, уверен, — подтвердил я.

— Вдвоем давай, — предложил полковник Смолин. — Хоть как-то его внимание рассеем. А то на тебя одного он точно сразу набросится.

Я кивнул начальнику милиции, испытывая сейчас абсолютно искреннюю благодарность. Все-таки не только волка так проще отвлечь, но еще и как-то морально проще действовать, когда тебя поддерживает напарник.

Пятеро рыболовов, за исключением сгорбившегося Морозова, принялись улюлюкать и швыряться в хищника чем попало — корягами, камнями со дна, комьями ила. Волк огрызался, вновь пытался забежать в воду, но отскакивал, словно напружиненный. Мы со Смолиным выбежали на берег, я сразу ринулся к куче вещей, среди которых выделялась сдутая резиновая лодка. Где же этот насос?

Волчара, завидев меня, потерял интерес к остальным шумящим двуногим и потрусил ко мне. Полковник попытался отвлечь внимание на себя — тоже кричал, размахивал руками в опасной близости от зверюги, даже швырнул в бешеного хищника мокрым песком с галькой. Пофиг дым! Серому почему-то приглянулся именно я, и он просто проигнорировал Смолина. Башка волка моталась из стороны в сторону, слюна брызгала, немигающие глаза блестели. В голове промелькнуло: а вдруг не испугается? Очень уж он дурной, его пару раз прям чуть не пришибли, а в ответ — полное безразличие к собственной жизни.

Я схватил наконец-то попавшийся мне насос-лягушку, которым в Советском Союзе надували лодки, зажал его подмышкой и направил шланг в сторону волка. Резко сдавил «грушу», пыхнув прорезиненным воздухом. Серый опешил от такой наглости, его шерсть встопорщилась, и он начал отступать. У меня в этот момент билась в висках только одна мысль: только бы он испугался и убежал.

От волка пахло прелой шерстью и еще чем-то очень мерзким, даже не хотелось догадываться. Несчастное, но очень опасное животное отпрыгивало после каждого пшика, вот только убегать почему-то совершенно не планировало. Видимо, пораженный мозг работал с большими сбоями, игнорируя даже аэрофобию, на которую мы так надеялись.

Серый в очередной раз отклонился от струи воздуха и заметался, сходя с ума от громкого улюлюканья — вся остальная компания выскочила из воды, пытаясь теперь оглушить и перепугать волка. Наконец, нам это удалось, и больной хищник бросился наутек. Вот только на пути у него неожиданно оказалась Нина, которая не успела отскочить, вдобавок все-таки неудачно махнув своим охотничьим кинжалом. Вот ведь дурында!

Волчара полоснул девушку по руке, она вскрикнула и выронила оружие. Краюхин выругался и тигриным прыжком оказался возле Нины, которую продолжал терзать хищник. Резко подобрал нож и нанес несколько ударов по взвывшему хищнику. Зверь завалился набок, Нина упала и, заелозив ногами, отползла подальше.

— Тетерин, беги за помощью! — крикнул газовик Серов, и старичок, закивав, по-спринтерски рванул в сторону турбазы. — Где хочешь ее ищи!

Я вместе с остальными подбежал к раненой Нине. Рядом валялся мертвый оскаленный волк, под ним растекалась лужа крови. Да уж, сходили на рыбалку! Скорее всего, теперь объявят карантин, нас всех загонят на уколы, а еще наверняка начнется расследование. Подумать только — бешеный волк в местах, где охотятся отцы города! Нинку жалко, порвал он все-таки ей руку. И заразил, что гораздо хуже…

— Спирт! — заорал Краюхин.

— Нет! — вовремя остановил его я. — Никакого спирта! Проточной водой! Внутрь тоже нельзя!

Как хорошо, что я тогда для интервью выспросил все подробности. Прижигать рану этанолом и прочими подобными веществами медики запрещали. Только проточная вода с обильным мылом, говорили мне сразу несколько ветврачей. И только потом обрабатывать антисептиком. Но самое главное — на максимальной скорости в травмпункт. Чем ближе место укуса к голове, тем оперативнее надо действовать. Вот только с чистой проточной водой тут явно проблема. Значит, нужно как можно скорее в дом охотника. А оттуда уже в больницу.

— Руку срочно перебинтовать, и идем! — уверенно приказал я, и меня послушались.

Все — от полковника милиции до первого секретаря. Они понимали, что промедление смерти подобно, и если у нас хотя бы есть шанс, что мы не контактировали с зараженной слюной, то у Нины дела точно плохи. И у Краюхина, кстати, тоже, потому что он отбивал девушку от больного животного. Морозов, кстати, все еще держится, но и ему сейчас совсем плохо. Хорошо, что Кручин взялся его поддерживать, Серов тоже рядом.

— Нина, сама идти можешь? — убедившись, что военкому есть кому помочь, я повернулся к шипящей от боли девушке, которой сам первый секретарь перематывал бинтом поврежденную кисть.

— Конечно, могу! — она, похоже, даже обиделась. — Он же мне руку прокусил, а не ногу!

— Ногу было бы лучше, — заметил я. — Вирус бы дольше до мозга шел.

— Откуда ты все это знаешь? — с интересом повернулся ко мне Краюхин. Похоже, он так и не избавился от подозрений, что я из какой-то структуры вроде всемогущего КГБ. Наверное, и пригласил он меня на отдых не просто так. Чтобы я расслабился и сболтнул чего лишнего. А тут невовремя этот волк.

— Общался с ветеринарами, — я деланно пожал плечами. И ведь не соврал же. Просто не уточнил, в каком времени.

Первого секретаря мой ответ, кажется, удовлетворил. И все равно он по-прежнему меня опасается. Впрочем, сейчас у нас другая проблема. Полковник Смолин уверенно пошел вперед, словно бывал здесь много раз, и помощь лесничих вроде Тетерина ему не нужна. Скорее всего, так оно и было. следом шли остальные, Морозов пыхтел, но старался не отставать, а замыкали наш пострадавший отряд Краюхин с Ниной. Девушке явно поплохело от потери крови, но она старалась держаться. Анатолий Петрович помогал ей идти, но в целом наше продвижение сильно замедлилось. Если сюда мы шли около часа, то обратно до турбазы такими темпами доберемся за все два.

Но разве у нас есть другие варианты?

Глава 21

Со временем я все-таки промахнулся. До турбазы мы добрались не за два часа, а за полтора. Вот только Морозову и Нине с Краюхиным это далось нелегко — втроем они потратили все свои силы. И если Анатолий Петрович был бледный, как простыня, но уверенно стоял на ногах, то девушка, едва мы вышли на поляну перед домом охотника, в изнеможении рухнула наземь. Чуть поодаль Кручин и Серов аккуратно посадили бледного, обильно потеющего военкома.

Здесь уже было оживленно, и сбежавшиеся люди как раз собирались выдвигаться на наши поиски. Причем как лесничие, так и отдыхающие из нашей разделившейся компании. Даже железная леди Алия Нигматуллина, которая оказалась любительницей выслеживать дичь и держала на плече какой-то незнакомый импортный охотничий карабин. Такие же или похожие были еще у некоторых мужчин, в том числе у второго секретаря Козлова. Большинство же довольствовалось отечественными двустволками ИЖ-27 и вроде бы длинноствольными «фроловками» или «берданками»[16]. Точно не скажу, в охотничьем огнестреле не разбираюсь. Про «ижа» исключительно благодаря дяде помню.

— Расступитесь! — к окровавленной Нине, растолкав остальных, пробрался скуластый мужчина в охотничьей куртке и резко выбивающейся из образа докторской шапочке на голове. Из-под верхней одежды торчали полы белого халата. Естественно, глупо было бы думать, что где-то рядом с местом отдыха сильных града сего не будет врачей.

По какой-то неведомой лесной дороге, которую я раньше не приметил, примчалась «буханка»[17] в военной расцветке, но с красным крестом. Вовремя! Интересно только, на этой турбазе своя «скорая» есть или она из Андроповска примчалась? Впрочем, неважно. «Буханка» тормознула прямо рядом с нами, скрипнув колодками и обрызгав нас грязью. Из салона выскочили двое рослых санитаров, врач, который осматривал Нину, отдал команду грузить ее на носилки и переключил свое внимание на военкома Морозова. Девушка тем временем героически сопротивлялась, хоть и откровенно не могла встать, но Краюхин так на нее цыкнул, что она моментально стала покладистой.

— Все, кто контактировал с животным, тоже в машину, — доктор показал на еще одну «буханку», выруливающую из леса к месту происшествия. — Анатолий Петрович, и вы. В обязательном порядке.

— Конечно, Айрат Тимурович, — сосредоточенно кивнул Краюхин.

— Фрол Валентинович, вас тоже на носилках повезем, — врач снова повернулся к Морозову. — И советую не командовать.

— Да чего уж там, — слабо махнул рукой военком. — Накомандовался уже…

Тем временем вслед за вторым микроавтобусом выехал ГАЗ-69 цвета хаки и с синим крестом в белом круге на двери, потом грузовой пятьдесят третий «газон» с какой-то необычной цистерной и, наконец, «рафик», похожий на обычную «скорую», только с синей полосой и синим же крестом.

— Отлично, вот и ДУК[18], — одобрительно сказал врач, а потом повернулся к нам. — Быстрее, товарищи, распределяемся по машинам.

Краюхин решительно нырнул в первую «буханку», куда погрузили Нину, за ним последовал газовик Серов. Я вместе с милицейским полковником Смолиным и пожарным Кручиным залез во вторую, пропустив носилки с Морозовым. Пока ветеринары занялись трупом волка, обе «скорые», резко развернувшись, повезли нас прочь. Внутри было аскетично, как в бронетранспортере — жестяные сиденья вдоль бортов, такие же кондовые поручни. Впрочем, это же не рейсовые автобусы, в конце-то концов. Похоже, «буханки»-то еще даже не модернизированные 3962, а старые-добрые четыреста пятьдесят вторые… Вот все еще не могу не обращать внимание на такие детали. Не привык, что живу в прошлом, где это реальность.

— Куда нас? — я повернулся к Кручину. — В ЦРБ?

— Не-е, — протянул, улыбнувшись, главный пожарный. — Ты чего, Семеныч, забыл совсем? Тут же недалеко медпункт.

— Точно, — я сделал вид, будто меня осенило.

А неплохо тут все устроено по линии партии. Даже своя маленькая больничка есть, и ветслужба где-то под боком. Даже странно, что при такой организации по лесу шлялся бешеный волк. Но главное, что Морозову, Краюхину и Нине сейчас очень быстро помогут. Вот ее точно жалко, совсем ведь девчонка. Хотя разве возраст — это так важно? Человек не должен умирать от случайностей, хоть молодой, хоть старый. Счастье, что в этом времени уже есть вакцина.

Вспомнив о том, что мне сейчас предстоит, я поморщился.

* * *

В Любгороде двадцать первого века укушенным вводили современный иммунопрепарат, причем достаточно было всего шести походов в городской травмпункт. Но здесь, в восемьдесят шестом, каждому из нас, так или иначе пострадавших в схватке с бешеным волком, предстоит четыре десятка уколов в брюшную полость. Еще и, кстати, старыми многоразовыми шприцами — официально в СССР еще нет СПИДа, о нем заговорят лишь в восемьдесят восьмом. После заражения детей в Элисте. А ведь если поднять тему раньше, если показать, что проблема действительно массовая и серьезная, я ведь смогу сделать так, что этой трагедии не случится.

— Следующий! — из кабинета вышел Кручин, держась за живот и пыхтя, как паровоз.

Медсестра лет пятидесяти, волевая женщина с мощным подбородком, отстранилась, пропуская меня в кабинет. Ее коллега, молоденькая девчушка в очках, как раз готовила огромный шприц.

— Живот оголяем, — скомандовала старшая, и я послушно задрал свитер с майкой.

Молодая протерла мне кожу ватным спиртовым шариком и резко вогнала иголку в самое мягкое. Или мне просто так показалось от неожиданности. Ощущения-то, надо сказать, далеко не из приятных. Я бы даже сказал, адски болезненные.

— Вот и все, — улыбнулась медсестра в очках. — Некоторое время подержите, чтобы кровить перестало.

— Спасибо, — поблагодарил я обеих, усиленно делая вид, что мне совершенно не больно. — Можно идти?

— Идите, товарищ, — кивнула старшая. — Следующие инъекции будете делать в поликлинике по месту жительства. Назначение уже готово, доктор подписал. Место укола может чесаться, терпите, не раздирайте. Температура, головная боль, слабость — такое тоже вероятно. Инъекции не пропускать.

— Понял, — кивнул я.

На выходе из медпункта, приятного деревянного домика, окруженного соснами, меня уже ждали. Молодой человек в кожаной куртке с меховым воротником и в кепке-восьмиклинке вежливо поздоровался и указал рукой на стоявшую неподалеку черную «двадцатьчетверку».

— Анатолий Петрович просил вас подвезти до города, — сказал он. — Любой адрес, куда скажете.

— На Пролетарскую, дом восемь, — назвал я свое временное жилище. Впрочем, я даже начинаю к нему привыкать. — А как там Нина, вы знаете?

— Ее отправили в ЦРБ, — ответил водитель, открывая мне дверцу. — Вместе с Фролом Валентиновичем.

Я сел на заднее сиденье и откинулся на спинку. Не знаю, как скоро должна заболеть голова от прививки, но ощущал я себя уже просто никак. Будто мешки грузил, да еще после километрового кросса. Впрочем, это, наверное, действие стресса — все-таки схватка с бешеным волком, к тому же на таком холоде, не способствует прекрасному самочувствию. Хорошо еще, из воды довольно-таки скоро вышли, а то бы еще ОРЗ какое-нибудь до кучи подхватил. С другой стороны, есть люди, кому сейчас значительно хуже. Той же Нине, которой крепко досталось, и первому секретарю, который тоже находится в зоне риска. Да и Морозову с его сердечным приступом тоже непросто, а ведь и ему прививки придется делать. Вряд ли хоть кто-то из них думал, что все может так пойти… О чем речь — ни я, ни все остальные гости и даже работники охотхозяйства не предполагали такого сценария. Хотя меры предосторожности были. Я вспомнил, что старичок Тетерин говорил что-то о приманках с вакциной. Кажется, в советское время их разбрасывали по лесам, чтобы минимизировать риск заражения бешенством. Но метод, разумеется, не стопроцентный. И сегодняшний инцидент тому доказательство. Может, проведать Нину в больнице?

Нет, точно не сегодня. К ней наверняка так сразу не пустят, лучше спрошу у Аглаи, какой там порядок при волчьем укусе, еще и с подозрением на бешенство. Узнаю все точно и загляну. И еще обязательно справлюсь о Краюхине. Черт, что-то слишком много моих знакомых оказываются на больничной койке. Бродов с его сердцем, Морозов с точно такой же проблемой, чернобылец Павел, теперь еще Нина и под вопросом Краюхин. Но главное, что я обо всех помню. Переживаниями я им точно не помогу, а вот держать руку на пульсе надо.

«Волга» мчала меня из охотхозяйства в спокойный Андроповск. История с волком была неприятной, но портить из-за нее день не хотелось. С одной стороны, мне теперь сорок уколов в живот предстоит, вернее, уже тридцать девять. А с другой, у меня точно освободился вечер, и мы снова можем провести это время с Аглаей. Пойдем на Островского в постановке Владимирского. Главное, чтобы мне с температурой не свалиться по закону вселенской подлости. И плевать пока, что там хотел выведать у меня Краюхин, к этому мы еще вернемся. К более тесному знакомству с отцами города и «матерью» Алией Нигматуллиной тоже.

Небо закрыло свинцовыми тучами, в лобовое стекло ударили снежинки. Начиналась метель, ноябрь не собирался щадить человеческие чувства и грусть по ушедшему лету. Скоро зима, долгая и холодная, из тех, что нередки были в восьмидесятых, и запомнившихся мне с детства. Эх, с каким удовольствием мы строили снежные крепости и играли в войну! А потом бегали на крутой берег Любицы, связывали из санок целые поезда и с визгом мчались со склона. Помню, мы даже как-то освоили капот сто тридцатого ЗиЛа, непонятно как оказавшегося возле горки. Нам, правда, потом знатно прилетело от родителей, потому что тяжелая железяка вылетала на большой скорости чуть ли не на середину речки.

— Приехали, Евгений Семенович, — сообщил водитель, и я, поблагодарив его, вышел в метель.

На вахте уже сидела Ираида Кирилловна, которая тут же приветственно закивала при виде меня. Я попросил воспользоваться телефоном и, угостившись протянутым пирожком, набрал домашний номер Аглаи.

— Привет, — сказал я, услышав ее приятный голос. — Я тут неожиданно освободился пораньше. И мы теперь сможем пойти на спектакль к Владимирскому. Жду тебя без четверти шесть у дома культуры.

Девушка обрадовалась, мы еще чуть-чуть поболтали, обменявшись новостями. Аглая, как оказалось, готовилась к какому-то слету медиков в Калинине. Или симпозиуму, я так и не уловил точно. Услышав про волка, она тут же предложила мне полежать дома, но я мужественно отказался. Температура? Головная боль? Тьфу и еще раз тьфу, когда есть возможность насладиться компанией красивой женщины! Еще и в театре, пусть и любительском.

Мне показалось, что Ямпольская облегченно выдохнула, когда я заявил, что чувствую себя великолепно. Похоже, ей тоже хотелось сегодня встретиться, и новость о моей вакцинации вызвала ее справедливые опасения. Что ж, придется держаться изо всех сил, если вдруг организм вздумает меня предать. Главное, чтобы Аглая меня при этом не раскусила — когда твоя девушка врач, с ней не забалуешь.

Мы тепло попрощались под хитрым взглядом Ираиды Кирилловны, и я твердо поставил себе цель решить квартирный вопрос. Когда меня восстановят в должности, я наверняка вернусь в служебную квартиру в одном доме с Громыхиной, летчиком Сагайдачным и афганцем Густовым. Но даже если по какой-то причине меня оставят здесь, я постараюсь съехать на съемное жилье. Здесь, конечно, все очень милые люди, та же Ираида Кирилловна и ночной сторож Ахметыч, но никакой личной жизни. С девушкой по телефону и то при свидетелях приходится ворковать!

Впрочем, в Союзе на такое грех жаловаться. В этом времени квартирный вопрос начали решать всего пару десятков лет назад. А раньше, считай, половина страны жила в коммуналках и общагах. Даже наша семья переехала в собственную квартиру на Шушенской благодаря моему появлению. До этого мама, папа и Тайка жили в трехкомнатной коммуналке с двумя старушками. И только после рождения второго ребенка, то бишь меня, мы перебрались из старого здания сталинской постройки в современную панельную брежневку. Да что там говорить, у нас и городской телефон появился лишь в начале нулевых! К тому времени у каждого в нашей семье уже было по кнопочному мобильнику, но гештальт надо было закрыть.

Так, а теперь у меня другое важное дело — для похода в театр с Ямпольской требовалось приодеться. Реципиент, то есть мой предшественник в этом теле, не особо заморачивался с внешним видом. Это касалось и фигуры, но тут у меня очень серьезные подвижки благодаря «качалке» Загораева и велосипеду. Однако вопрос одежды стоял передо мной весьма остро. И пусть мое пальто считалось приличным, оно добавляло мне лишний десяток лет, а то и все два. И меховая квадратная шапка — вроде бы шик, но опять же в середине восьмидесятых уже смотрится старомодно. Нет, определенно стоит поменять гардероб.

Вот только как быть? Денег с гулькин нос, так что джинсы «Тверь» за бешеные сто двадцать рублей мне точно не светят. Остается воспользоваться старым проверенным советским способом — с миру по нитке. Во времена застоя и дефицита не было зазорным одалживать нарядную одежду у друзей и знакомых. Фактически то же самое, что соль или сахар попросить у соседей. Тебе помогут, а потом и ты окажешь ответную любезность. Только вот модные штаны или свитер — это тебе не крупа, тут как минимум совпадение по габаритам должно быть. А кто из моих знакомых близок мне по фигуре? Пожалуй, разве что Вовка Загораев, но его стиль точно не подходит под театральное свидание с красавицей докторшей.

Другой вопрос, что и стиль музыкантов «Боя с пустотой», наоборот, слишком уж вызывающий для театра. Басист у них довольно плотный, прям как я, но вот варенки и безрукавка, сделанная из школьного пиджака, точно в моем случае моветон. Впрочем…

Я решительно раскрыл платяной шкаф, в очередной раз перебрал одежду — ничего не подходит. Кроме разве что вот этого вязаного свитера с шалевым воротником-вставкой. Аксессуар для восемьдесят шестого года довольно модный, в похожем потом будет Данила Багров рассекать из кинофильма «Брат»[19]. Правда, у него серый, а этот спокойного темно-синего оттенка. Как раз, кстати, под «вареные» джинсы подходит. Только надевать его нужно явно не на голое тело, так что возьмем вот эту черную рубашку. С моей лысиной под Котовского или Юла Бриннера будет выглядеть довольно брутально. И не туфли сюда должны подходить, а кимрский «Адидас», который мой предшественник хранил в коробке нераспакованным. Видимо, подарил ему кто-то, не угадав с предпочтениями. А мне вот, наоборот, пригодится. Модель в Германии уже устаревшая, но у нас в Союзе в них еще долго будут ходить. И в России потом, после распада, тоже. Потому что удобные эти кроссовки и практичные. Я слышал, что наши солдаты в Афганистане их очень любили. А я совмещу приятное с полезным — избавлюсь от громоздкой обуви и заодно буду выглядеть эдаким стилягой. Осталось только джинсы достать, и тут уже я своими силами пока точно не обойдусь.

— Алло, будьте добры Александра, — Ираида Кирилловна сегодня была в хорошем расположении духа, а потому с пониманием отнеслась к моей повторной просьбе позвонить с вахты. Еще и вторым пирожком угостила.

— Кто его спрашивает? — уточнил вежливый женский голос, непонятно, правда, это бабушка или мама. Парень все-таки молодой еще, с родителями живет.

— Евгений Семенович Кашеваров, газета «Андроповские известия», — представился я, и на другом конце провода мне принялись отвешивать комплименты. Приятно все-таки осознавать, что твои труды не пропали даром, и читатели их весьма ценят.

— Алло? — послышался голос Леутина, когда его родственница догадалась, что мне уже неудобно выслушивать дифирамбы.

— Привет, Саша, это Кашеваров.

— Евгений Семенович, рад вас слышать! А нас тут опять на концерт пригласили! В честь Седьмого Ноября! Сам Константин Филиппович лично позвал!

— Я рад за вас, Саша, обязательно приду поддержать. А у меня тут свидание сегодня, джинсы позарез как нужны. Выручишь?

От неожиданности Сашка Леутин, прогрессивный советский рокер, надолго замолчал. А потом радостно выпалил:

— Ради такого дела, Евгений Семенович, мы вам настоящую Америку достанем!

— Америку не надо, — возразил я. — Наше хочу, советское. Калининской швейной фабрики.

— Записывайте адрес. Встречаемся через час.

Как там говорилось у классиков? Утром волки, вечером — джинсы?

Глава 22

Леутин назначил встречу в глухом переулке рядом со складами. А я-то все думал, почему на меня водитель так странно косился, пока мы ехали? И да, пришлось снова вызвать такси, потому что время гораздо дороже денег. До спектакля оставалось меньше двух часов, на осенний город постепенно спускались сумерки.

Расплатившись, я вышел в промозглую ноябрьскую хмарь. С неба продолжал сыпать снег, который внезапно перестал таять. Судя по всему, температура уже ниже нуля. Таксист не спешил зажигать зеленый огонек, просто крутанулся на заснеженном асфальте и уехал. Ну, Леутин! Есть у меня к тебе пара вопросов…

Чуть дальше по переулку вспыхнули фары и тут же погасли. Из машины, которую я сперва не заметил, выскочила знакомая фигура и помахала мне рукой. А вот и фронтмен «Боя с пустотой». Я зашагал к нему, подошел и вопросительно посмотрел на вишневую «восьмерку». Машина для этого времени революционная, настоящий советский гольф-класс, разработанный с привлечением немецких инженеров. Простые работяги на таких не ездят.

— Садитесь в машину, Евгений Семенович, — поздоровавшись, Сашка понизил голос.

Сам он, подняв переднее сиденье, забрался назад, уступив мне место рядом с водителем — краснощеким блондином, полностью упакованным в «вареную» джинсу. Он смерил меня подозрительным взглядом, словно показывая, что предпочитает не иметь дела с такими, как я.

— Доброго вечера, уважаемый, — тем не менее, он был подчеркнуто вежлив. — Наш общий друг рассказал мне о вашей проблеме.

— И вам здравствуйте, — кивнул я. — Мне бы джинсы. Вот как на вас.

В салоне «восьмерки» пахло свежим табаком, на рычаге КПП торчал эпоксидный набалдашник с цветочком внутри — в моей прошлой жизни с такими только прожженные таксисты в возрасте ездили на старых «гольфах» и «жигулях». А здесь и сейчас это писк моды.

— Майк, я же тебе говорил, это наш человек, — вклинился Сашка Леутин, нетерпеливо высунувшись с заднего ряда. — Он нам выступление помогал организовать. Помнишь? Ты ведь ходил в РДК на День комсомола!

— Да узнал я его, — нехотя протянул блондин, потихоньку начиная меня раздражать. — Есть хорошие джинсы. «Вранглер», американская фирма. Размер какой у вас?

Я чуть было не ляпнул, что сорок четвертый, какой был у меня в прошлой жизни. Но тут ведь, в СССР, другие размеры! Об этом я как-то совсем не подумал. Фарцовщик, усмехнувшись, покачал головой, слегка отодвинулся и оценивающе посмотрел на меня.

— Рост у вас где-то метр восемьдесят, — прикинул он. — Нет, немного пониже. Сто семьдесят шесть примерно. Талия, наверное, под восемьдесят. Ну, и бедра где-то девяносто — девяносто четыре. Есть такие. Сашок, подай.

Леутин чем-то зашуршал сзади, я мельком увидел на сиденье огромную спортивную сумку с надписью «Adidas». Парень выудил оттуда добротные штаны и протянул мне. Я внимательно рассмотрел джинсу, помял ее — качество и вправду отменное.

— Сто десять, — радушно сказал блондин. — Обычно такие сто двадцать — сто тридцать стоят. Но вам уступаю за помощь ансамблю.

— Спасибо, щедро, — кивнул я, разворачивая штаны поясной нашивкой к себе. — Американские, говорите?

— Ага, «Вранглер», — подтвердил фарцовщик, по-советски коверкая название фирма «Рэнглер». — Брату из Америки привезли, но с размером ошиблись. А вам как раз будут.

Если бы не его румянец, сказал бы, что врет и не краснеет. Ага, брату не подошли, как же. Целую сумку, что ли, таких неправильных джинсов подарили? С другой стороны, я понимаю его осторожность. Фарцовщики в Советском Союзе были вне закона, однако пользовались популярностью в народе, потому что именно у них можно было купить дефицитные вещи. Да, втридорога, а иногда и вчетыредорога, но зато «фирма» с ударением на «А».

— «Вранглер», говорите, — задумчиво протянул я, заметив, что нашивку явно отпарывали. — А мне думается, что это «Тверь» Калининской швейной фабрики. И цена им не больше полтинника.

Лицо блондина вытянулось и стало пунцовым. Он приоткрыл рот, хотел было что-то сказать, но с клацаньем захлопнул его. Потом улыбнулся, протянул руку за джинсами.

— Ой, это не те, — медовым голосом произнес фарцовщик. — Эти я дяде брал…

— Слушайте, — я перебил блондина. — Мне абсолютно все равно, кому вы и что брали. Просто если вы мне калининские джинсы хотите продать, так и говорите честно. Я же вижу, что оригинальная нашивка отпорота и другая приторочена.

— Майк, — укоризненно позвал его Сашка. — Я же тебе говорил, что это хороший мужик, не надо его обманывать. Он порядочный, выдавать тебя не собирается.

— Не собираюсь, — подтвердил я, хотя этот Миша, как наверняка на самом деле зовут парня, явно не брезгует фальшивками. И обмануть для него что-то вроде позавтракать и зубы почистить. Так же естественно.

— Пятьдесят рублей, — сдавшись, уныло проговорил фарцовщик. — Меньше не могу, сами понимаете, я за ними в Калинин ездил, бензин тратил.

Он даже не собирался извиняться, этот Миша-Майк. Не удалось развести лопуха-покупателя? Ничего страшного, при своем фарцовщик все равно останется. Помню, один из преподавателей в универе нам рассказывал, что ошибка властей позднего СССР заключалась как раз в том, что ассортимент не поспевал за потребителем. В магазинах лежали безнадежно устаревшие вещи, а за чем-то хорошим приходилось ездить, к примеру, в Москву. Или в Калинин, который на некоторое время стал джинсовой столицей СССР. Многие пользовались услугами инпошива, как тогда назывались ателье, где можно было заказать одежду по своему вкусу. Но спрос все равно превышал предложение, потому-то и правили бал такие, как этот Майк.

Я открыл кошелек, пересчитал наличность. Темно-фиолетовый четвертной, два красных червонца, зеленая трешка и еще несколько «рваных». Буквально впритык. Еще на дне звенели монеты разного номинала, но их можно было не считать. До зарплаты еще оставалось несколько дней, так что протянуть можно.

— Если интересует, могу шапку вязаную предложить, — блондин включил деловую жилку. — Если группу «Зе Манкис» знаете, там один из участников в такой ходил. Зеленая с помпоном.

— Нет, спасибо, — я покачал головой. — С помпоном я уже не так презентабельно буду выглядеть.

— Тогда вот эту возьмите, — нашелся Майк и достал из бардачку вязаную шапочку с козырьком. — Американская джип-кэп.

Я посмотрел на головной убор в руках фарцовщика. Приятная оливково-серая шапочка с коротким мягким козырьком и манжетой, которую можно опустить на уши. Сразу вспомнился один из героев моих интервью — реконструктор из Твери, который участвовал в постановочных боях по истории Второй мировой. Обычно такие люди переодеваются в советских солдат или солдат вермахта. А вот те, кто «косплеил» союзников, британцев или американцев, было не так много. Мой собеседник как раз оказался из тех редких реконструкторов и хвастался мне точно такой же «джип-кэп», то есть шапочкой для езды на джипе.

— Как у Радара О’Рейли! — улыбался парень, любитель американской армейской истории и абсолютно неизвестных у нас фильмов. — В сериале «Mash»[20]!

Я ни разу не слышал ни о таком сериале, ни о парне с именем, звучащим как название прибора. Но мне запомнилось, что реконструктор купил эту шапочку у какого-то парня с тверского журфака. Тот ковырялся в старых вещах давно умершего родственника из Любгорода, о котором его семья недавно узнала, и нашел ее. И тут меня словно бы молнией ударило.

Того парня я знал лично, мы с ним учились на одном потоке. Фамилия его была Кашеваров, он еще рассказывал, что его двоюродный дед возглавлял районку, когда сам он еще ползал в подгузниках. Получается, это та самая шапка? Только вот как она должна была оказаться у моего реципиента, если он, по идее, умер? А еще, судя по всему, у меня, то есть Кашеварова, где-то есть брат или сестра. Ничего не понимаю, но эту «джип-кепку» я должен купить! Единственный вопрос: на что?

— Четвертной сверху, и она ваша, — расщедрился Майк.

— Хорошая шапочка, но у меня больше нет денег, — признался я. — Можно в долг?

— Такое только постоянным клиентам, — разочарованно покачал головой фарцовщик.

— Майк, под мое честное слово! — выпалил Сашка Леутин.

— Ты мне еще с прошлого раза не все вернул, — ухмыльнулся блондин. Неприятный тип.

— Ладно, — помолчав немного, решился музыкант. — Если что, «Пинк Флойдов» моих заберешь. Они явно дороже, чем весь мой долг.

— Саша, не стоит, — я покачал головой.

— Стоит, Евгений Семенович, — твердо сказал Леутин. — Вы меня тогда от спортсменов спасли, а потом еще и группе помогли. Теперь моя очередь.

— Спасибо, — просто сказал я, понимая, что отказывать уже будет невежливо. Да и кепку эту мне еще сильнее захотелось приобрести, почувствовав в ней некую загадку. Оказывается, в памяти моего реципиента еще много интересного и неизведанного.

— Договорились, — снова хмыкнул фарцовщик. — Забирайте кепку, уважаемый. С вас полтинник, а четвертной через Сашку передадите.

— Обязательно передам, — сухо ответил я. — Держите.

Блондин деловито пересчитал купюры, удовлетворенно кивнул и протянул мне псевдо-американские джинсы, пошитые на Калининской фабрике, и вязаную американскую кепку.

* * *

От складов нам с Леутиным пришлось идти пешком. Фарцовщик нас подвозить не собирался, да и мы, честно говоря, не особо стремились. Добрались до автобусной остановки, вместе доехали до центра, а там каждый из нас пересел на свой маршрут. Время катастрофически поджимало, и я, понимая, что не успеваю доехать до дома, отправился сразу к дому культуры. Джинсы я держал в руках, и периодически ловил на себе в автобусе внимательные взгляды. Кто-то смотрел на мою обновку осуждающе, как строгая бабушка в старомодном пальто, другие, напротив, с интересом и легкой завистью — как стайка студентов.

Сойдя на остановке, я помчался сразу в ДК, чтобы там переоблачиться. Сумки, вот, правда, никакой нет, придется штаны комкать и прятать во внутренний карман пальто. Приветливо улыбнувшись вахтеру, я направился сразу к мужскому туалету, где заперся в кабинке и, опасно балансируя на ограниченном пространстве, переоделся в джинсы. Подошли они, надо сказать, идеально — глаз у фарцовщика оказался наметанным. Вот теперь можно с достоинством идти встречать Аглаю.

Я посмотрел на часы: без четверти шесть. Успел четко, как по курантам!

Глава 23

В своей прошлой жизни я был на спектаклях Владимирского в этом же ДК. Но к тому времени их уже переселили в небольшую подсобку, которая в девяностых и начале двухтысячных использовалась как рок-клуб. Не помню уже, если честно, как он назывался. Потом рокеры оттуда ушли, и помещение стали обживать самодеятельные коллективы вроде театральной студии. Но в восьмидесятых Владимирский еще ставил свои спектакли на большой сцене районного дома культуры.

Это было непривычно, но я быстро представил себя в тверской Драме[21], и все встало на свои места. Тем более что постановки студии были и впрямь на приличном уровне. Нас с Аглаей уже ждали, и это было особенно приятно — хорошо, что мы все-таки нашли время и не стали пропускать премьеру. Кто-то из девушек-актрис, запомнившихся мне еще по сценке для Дня комсомола, проводила нас во второй ряд и усадила поближе к центру. Впереди сидел Константин Филиппович, он узнал нас, широко улыбнулся Аглае, а мне чуть не оторвал руку, так сильно ее тряс. Владимирский расположился рядом с директором, он рассеянно поприветствовал нас — видно было, что волновался.

На сцене все было оформлено в морском стиле — паруса, канаты, спасательные круги. А когда прозвенел третий звонок, и вышли актеры, я поначалу решил, что спектакль вдруг резко решили заменить. Вместо кавалеров и дам в костюмах эпохи французской булки выбежали оборванцы в звериных шкурах. Я с трудом и только по тексту узнал Егора Дмитрича Глумова, главного героя, и его мать Глафиру Климовну. Посмотрел украдкой на Ямпольскую — та сидела с округлившимися от удивления глазами. Видимо, тоже была обескуражена. Что ж, поглядим дальше.

Действо на сцене тем временем раскручивалось в сумасшедшем темпе хорошего боевика — никаких пауз, затянутых диалогов и неестественных академических поз. Уже скоро мы с Аглаей втянулись в происходящее, перестав обращать внимание на первобытный стиль постановки. Наоборот, живо обсуждали расхождения с классическим сюжетом, пока на нас не зашикали со всех сторон. После этого я взял руку Аглаи в свою, почувствовав, что девушка вздрогнула. И потом мы не расцеплялись вплоть до самого конца спектакля, нехотя отпустив друг друга, чтобы одарить актеров аплодисментами.

— Куда пойдем? — спросила Ямпольская, направив на меня свой пронзительный взгляд. Кого-то такое пугает, меня же, наоборот, заводит. — Завтра воскресенье, на работу не надо…

Мы уже оделись, выстояв большую очередь к гардеробу, и медленно продвигались к выходу сквозь толпу оживленно обсуждающих постановку зрителей. От неприкрытого намека у меня на миг перехватило дыхание, но тут вмешался незнакомый молодой человек, испортив отличный вечер с продолжением.

— Евгений Семенович? — уточнил он и тут же продолжил. — Прошу меня извинить, но дело безотлагательное. Я из милиции, младший лейтенант Павел Круглов.

— Что случилось? — я постарался скрыть недовольство.

— Ваша коллега София Адамовна Кантор… — начал милиционер, и я, уже понимая, что произошло что-то плохое, перебил его.

— Что с ней?

— Ее сбила машина, — ответил Круглов. — В городе объявлен план-перехват, гражданку Кантор доставили в больницу с переломами и сотрясением мозга.

— Вот черт! — выругался я, и Аглая погладила меня по плечу, чтобы успокоить. — Как так получилось? Эдик… то есть Эдуард Асланович обещал, что ее будут охранять.

— Так и было, — кивнул Круглов. — За ней наблюдали, чтобы защитить от нападения. А тут ведь ДТП… Нарушитель скрылся, возможно, был пьян. Пойдемте в машину, надо скорее в больницу — девушка просила срочно сообщить о происшествии вам. По дороге я все расскажу.

— Я с вами, — решительно сказала Аглая.

— А вы кто? — милиционер внимательно посмотрел на нее.

— Врач, — Ямпольская пробуравила Круглова тем самым взглядом, и тот неожиданно стушевался.

— Хорошо, — пробормотал он. — Тогда поспешим.

Возле ДК нас поджидала знакомая бежевая «шестерка» с Матвеичем за рулем. Он тоже узнал меня, поздоровался и тут же, не теряя времени, вывел машину на дорогу. Круглов тем временем ввел нас с Аглаей в курс дела. Апшилава и Кайгородов не обманули — за Соней действительно наблюдали сотрудники милиции в штатском. Вот только они явно не ожидали, что кто-то атакует журналистку в духе сицилийской мафии, как в сериале «Спрут»[22]. Более того, Круглов и сейчас был уверен, что это всего лишь случайность. А вот я сильно сомневался.

Оперативник рассказал, что неприметная серая «копейка» чересчур сильно разогналась и не успела затормозить перед пешеходным переходом без светофора. Там как раз была Соня — вышла из дома, чтобы дойти до магазина. Милиционеры бросились на помощь, сообщив при этом по рации о происшествии. Номера «копейки» были заляпаны грязью, в остальном машина была абсолютно не примечательной. Сейчас ее искали автоинспекторы и пешие патрули. Может, за рулем действительно был потерявший контроль пьяница. Сбил человека, испугался и попытался удрать. Но нельзя исключать и другую версию. Не просто же так Соня попросила заехать за мной оперативника из группы Апшилавы.

Внучку прославленного военкора госпитализировали в ЦРБ — по меркам восьмидесятых, суперсовременное медучреждение. Собственно, оно таким и было, я тут нисколько не иронизирую. Сама по себе уездная земская больница существовала еще до революции, потом, уже в советское время, на ее месте построили целый комплекс с терапевтическим, неврологическим, хирургическим и педиатрическим отделениями. Жаль только, что снесли старое здание, в СССР порой с этим не церемонились. Как мне рассказывали родители, в Твери, тогда еще Калинине, и вовсе разобрали старинные торговые ряды, которые стояли недалеко от цирка. Состояние их, конечно, оставляло желать лучшего, но при желании можно было это дело исправить. Не захотели.

Круглов показал медицинской сестре удостоверение, и та чуть ли не вытянулась в струнку — уважение к органам у советских людей в крови. Это потом отношение изменится, и не без повода, но у нас тут, к счастью, пока что другое время.

Нас проводили в палату со стандартной для тогдашних больниц зеленой краской до середины стены и побелкой до потолка. В небольшом помещении было четыре койки, две из которых пустовали. На одной вся в бинтах и гипсе лежала Соня с потемневшим от пережитого лицом, на другой читала книжку женщина в возрасте под пятьдесят. Увидев целую делегацию, она еле слышно поздоровалась и отложила потрепанный томик.

— София Адамовна, как же так! — я покачал головой, подойдя к журналистке. Та вымученно улыбнулась.

Аглая профессиональным взглядом пробежалась по девушке, чему-то удовлетворенно кивнула. Медсестра, проводившая нас, вышла, Круглов остался.

— Вы же не думаете, что это случайность? — слабо прохрипела Соня. Она явно была под действием медикаментов, но отважно боролась со сном, чтобы поговорить со мной. Храбрая девушка. И сильная.

— Его ловят, — подал голос оперативник. — Без наказания этот случай не останется.

— А ты как сама думаешь, кто это может быть? — спросил я. — И почему так уверена, что это не просто пьяный водила, как говорит товарищ младший лейтенант?

— Потому что он резко нажал на газ, когда я пошла по переходу, — отозвалась Соня. — И свернул потом именно на меня. Остальные люди от испуга разбежались… Понимаете, он ведь меня на встречке сбил.

— Если пьяный, ему все равно было, где встречное направление, где попутное, — неуверенно попытался объяснить Круглов.

— А я бы все-таки не сбрасывал со счетов версию с покушением, — сказал я. — Ты что-то еще накопала, признавайся?

— Покушение? — испуганно воскликнула соседка Сони по палате. — Как покушение? Ох, как же это так! Что делается? Куда милиция смотрит?

— Милиция, гражданочка, смотрит куда надо, — вмешался Круглов. — Помолчите, пожалуйста. Или погуляйте по коридору.

— Да как же погуляю! — обиделась женщина. — Мне же еще гипс не сняли!

— Извините, — покраснел оперативник. — Тогда просто, пожалуйста, помолчите. Вам опасаться нечего.

Сонина соседка еще что-то расстроенно пробормотала, но вскоре затихла, наблюдая за происходящим.

— Я… — моя коллега запнулась, потом тяжело вздохнула. — Как вы догадались, что я продолжила работу?

— Очень просто, — я улыбнулся. — Настоящий журналист не перестанет копать, даже если его запугивают. А ты профессионал, я это хорошо знаю и полностью уверен в твоих качествах. Осталось только сложить два и два.

— В общем… — Соня с трудом подбирала слова, видимо, лекарства все-таки побеждали. — Там ниточки далеко уходят… Я уже Кайгородову все рассказала… И Апшилаве… Блокнот…

Глаза ее стали закрываться, она с трудом ворочала языком.

— Блокнот, — Аглая решительно меня отодвинула и взяла Соню за руку. — Где он?

— Отдала Всево…Севоду… — девушка шумно выдохнула, поняв, что сил не хватает даже на то, чтобы выговорить имя Кайгородова. — Дерюгина убили… Это важно…

Последние слова дались ей с огромным трудом, а потом глаза Сони закрылись, и голова бессильно откинулась набок. Дерюгин… Знакомая фамилия, не могу только понять, откуда она мне известна. Может, просто совпадение?

— Спит, — тем временем сообщила Ямпольская, проверив пульс и дыхание, а я опять залюбовался ею. Пусть ситуация была тревожной и пугающей, но Аглая сейчас была на своем месте. Хоть и не у себя в кабинете, рядом с нами стоял врач. — А теперь предлагаю выйти. Я же правильно понимаю, Евгений, что у тебя есть вопросы к товарищу лейтенанту?

— Я младший лейтенант, — смущенно улыбнулся Круглов.

— Значит, есть к чему стремиться, — сухо сказала Аглая. — Идемте!

Она повернулась на каблуках и уверенно двинулась к выходу из палаты. Мы с оперативником последовали за ней. Аглая права, к сыщикам у меня действительно есть вопросы.

— Рассказывайте, Павел, — требовательно произнес я, когда мы отошли подальше от палаты и от поста дежурной медсестры. — Что за Дерюгин? Почему, как вы думаете, Соня считала важным упоминание о нем?

— Дерюгин — это бывший директор «Березки», — ответил Круглов. — Его уволили с громким скандалом, кажется… Да, точно, в восемьдесят втором. Об этом, кстати, и в вашей газете писали. Расхититель социалистической собственности взят с поличным, как-то так статья называлась. Дефицитные продукты списывал и налево продавал.

— А почему моя коллега сказала, что он убит? — в голове забегали подозрительные мысли.

— Вот это точно нет, — уверенно покачал головой оперативник. — Ну, то есть он умер, но сам. Повесился в камере, не выдержав позора.

— Точно! — воскликнул я, да так громко, что дежурная медсестра сделала мне замечание и попросила говорить поспокойнее. Пришлось извиниться. — Я вспомнил, кто такой Дерюгин.

Глава 24

Что самое интересное, воспоминания получились, так сказать, комбинированными — и кашеваровскими, и моими собственными. Мой реципиент знал о том, что сотрудники ОБХСС раскрыли дело о хищениях в ресторане «Березка», арестовали директора по фамилии Дерюгин, и тот не дожил до суда. Совершил суицид прямо в камере. А уже я сам вспомнил, что читал об этом в одной из подборок для нашего сайта. Игорь дал нашей Катерине задание подготовить топ громких преступлений советской эпохи, она специально для этого даже ездила в Тверь, в архив областного суда. И нашла, что в советском Андроповске раскрыли в разные годы несколько крупных хищений в общепите. Вот почему я тогда, во время разговора с Апшилавой и Кайгородовым, вспомнил о каком-то скандале, связанном с «Березкой». В тот момент не хватило дополнительных деталей, а теперь все встало на свои места.

Итак, Дерюгин повесился в восемьдесят втором, а позже, в восемьдесят девятом, утонул Жуков, директор прибрежного ресторана «Чайка». Несчастный случай во время прогулки на катере — напился и выпал за борт. Потом, когда уже разбирались, нашли, что он тоже воровал по-крупному и даже деньги вымогал у сотрудников за трудоустройство. Как бывший директор «Сказки», кафе-мороженого в центре. Кайгородов, помню, как раз об этом рассказывал. Совпадение? Не думаю. Уже два похожих случая, стоит обратить внимание. И еще… Два мертвых директора общепита в одном небольшом райцентре, пусть и с разницей в семь лет — тоже не очень похоже на случайность. То есть сейчас-то один из них пока еще жив, даже в страшном сне не предполагая, что через три года утонет. Вот только сам ли? Или помогут? Кстати, Соня тоже сказала, что Дерюгин не повесился, а был убит. Значит, это точно не теория заговора!

— Мне срочно нужен Эдуард Асланович, — я посмотрел на Круглова, потом повернулся в сторону сестринского поста. — У него сегодня уже нет выходного?

Оперативник кивнул, подтверждая мою догадку. Еще раз извинившись перед дежурной, я попросил разрешения воспользоваться телефоном. Набрал нужные цифры, которые уже помнил наизусть.

— Апшилава, слушаю, — раздался голос следователя.

— Эдуард Асланович, это Кашеваров, — представился я. — У меня тут есть соображения насчет нападения на Кантор. И еще мне нужен ваш друг Всеволод.

— Где вы? — Апшилава был лаконичен.

— В ЦРБ, куда отвезли девушку.

— Понял, скоро буду.

* * *

Нет ничего хуже, когда у тебя обламывается свидание с известной кульминацией. Однако некоторые причины все же достаточно веские — Соня Кантор была и остается моей коллегой. А теперь вдруг ее попытались убить или, как минимум, жестоко припугнуть из-за выданного мной задания.

Соня, похоже, наступила на хвост кому-то, кто проворачивает махинации с трестом ресторанов и столовых. Причем настолько сильно, что тот не просто засуетился, подкидывая ей анонимку с угрозами, но и дошел до прямого покушения. И это в восемьдесят шестом году, когда заказные убийства и пытки паяльниками еще только маячили на горизонте. С другой стороны, если мои догадки верны, и Дерюгину помогли повеситься, то на руках неизвестного воротилы уже есть кровь. И будет еще, если считать директора «Чайки» в восемьдесят девятом. Впрочем, я в душе больше Жеглов, чем Шарапов, воров мне не жалко, а вот чего точно не хочется, так это чтобы одной из жертв стала Соня Кантор. Эх, вроде бы еще не девяностые, а сволочи и уроды всегда найдутся.

Взять те же покушения. При советской власти они тоже случались. Одно из наиболее громких, к слову, даже в нашем регионе. Дело было в сентябре сорок четвертого, в разгар Великой Отечественной. Разведчики задержали подозрительную пару на мотоцикле — мужчину и женщину с документами сотрудников СМЕРШ. А выяснилось, что это перебежчик и его жена, которым немцы поручили ликвидировать Сталина. Случилось это под Ржевом. Покушение настоящие разведчики предотвратили, а вражеских лазутчиков потом расстреляли в пятьдесят втором.

— Здравствуйте! — в коридоре появился всклокоченный Апшилава, подошел к нам и поздоровался со мной за руку, вежливо улыбнувшись Аглае. — Рассказывайте, Евгений Семенович.

В этот момент с лестничной площадки вырулил Кайгородов, и приветствие в точности повторилось. Так, надо бы нам теперь скрыться от лишних глаз и ушей.

— Простите, можно нам где-нибудь разместиться, чтобы мы вам не мешали? — я вновь обратился к дежурной медсестре.

Та указала нам на дверь с красноречивой надписью «Посторонним вход воспрещен». В будущем вместо этого будут вешать таблички «Только для медперсонала», потому что появятся люди, которые себя к посторонним не причисляют. Даже обижаются, когда им на это указывают. А в Советском Союзе пациенты и их родственники понимали, что не везде можно и нужно совать свой нос. Вот что потом с нами всеми произойдет?

Апшилава с Кругловым и Кайгородовым разместились на продавленном диване, я усадил Аглаю на вполне комфортный стул-кресло, обтянутый дерматином винного цвета. А сам решил постоять, настолько меня подбрасывало от возбуждения.

Я коротко, но со всеми нужными деталями рассказал о своих подозрениях, тщательно маскируя отдельные факты под случайные догадки. Нельзя мне показывать свою излишнюю осведомленность. Иначе не только Краюхин будет присматриваться, но и всемогущая контора из трех букв. В переселение душ чекисты вряд ли поверят, скорее запишут в шпионы или просто закроют в дурку.

— Почти все то же самое говорила нам и София Адамовна, — задумчиво произнес Кайгородов. — Мы ведь как раз единую линию разрабатывали, что все ниточки тянутся в одно место. Не может же быть такого, что в четырех заведениях общепита директора исключительно ушлые попадаются. Значит, кто-то их туда ставит. И если Соня… то есть София Адамовна не ошибается, и Дерюгина все-таки убили…

— Сева, у нас же тут не Чикаго, — поморщился Апшилава. — Это у них там Аль Капоне заправлял во время сухого закона. Убивал всех без суда и следствия. А здесь просто воруют.

— Если бы у нас просто воровали, Эдик, нашего отдела бы не было. Состоял бы ОБХСС из одних бухгалтеров, и я был бы совсем не против, — усмехнулся Кайгородов. — Знаешь анекдот про довольных и недовольных советской властью[23]?..

— Так, давайте на этом остановимся! — Апшилава выставил вперед руки. — Что у нас в итоге нового?

— А новое у нас то, что Софию Кантор могут убрать, — вмешался я. — Дерюгина уже убили, чтобы лишнего не сболтнул.

— А вы с чего так решили, Евгений Семенович? — Кайгородов посмотрел на меня внимательным изучающим взором. — Человек не выдержал позора, свел счеты с жизнью…

— Вы сами-то в это верите, Всеволод? — я перебил его. — Воровал человек, воровал. И тут вдруг настолько все осознал, что в петлю полез. Как-то уж очень натянуто.

— Я это понимаю, Евгений Семенович, — вздохнул Кайгородов. — Принять только не хочу. Если все это так, выходит, мы ничем не лучше капиталистов?

— Недавно у нас обезвредили бандитов, которые детей похитили, — напомнил я. — Весь город собрался. Думаете, капиталисты так бы смогли?.. Кстати, Эдуард Асланович, Синягина еще не поймали?

— Ищем, — ответил Апшилава. — Он объявлен во всесоюзный розыск.

— Так вот, — продолжил я. — В любом обществе есть отщепенцы, которые ставят себя выше закона. И стоит ли расстраиваться, что мир не идеален? Значит, пока просто и для вас, и для меня есть работа. А вот то, что хороших людей больше, чем плохих — это уже показатель того, что мы движемся в правильном направлении. Разве не так?

— Количество умных и дураков везде одинаковое, — Аглая тоже включилась в разговор. — Героев и злодеев тоже. Разница только в проявлениях.

— А я все-таки надеюсь, что у нас героев и умных больше, — возразил Эдик. — Это в Америке человек может наворовать и жить, в ус не дуя. Потому что капитализм. И все куплено. Да, у нас тоже воруют. Прячутся от милиции, миллионы свои в землю закапывают. Но мы все равно их находим.

— Может, у нас просто законы работают лучше? — прищурился Кайгородов.

— У нас человека с нетрудовыми доходами легче вычислить, — Ямпольская тряхнула головой. — Вот был у нас один терапевт… Больничные липовые людям выписывал. На взятках поднялся, «Москвич» купил вне очереди. Медсестер на свидания звал в рестораны. Не смог удержаться.

— Митрохин, — понимающе кивнул Кайгородов. — Мы его брали. На «Москвиче» своем он и попался, кстати. Но разве плохо, что на воре и шапка горит?

— Вот и я о чем, — запальчиво сказала Аглая. — А в Америке купил бы такой Митрохин себе новенький «Крайслер», и никто бы слова плохого не сказал.

— Вы считаете, что это нормально? — напрягся Апшилава, а вместе с ним и я. Красавица-доктор была, как всегда, резка. Но мысль доносила верную. Просто посмотреть на нее можно по-разному…

— Я так не говорила, — покачала головой девушка. — Я имела в виду, что при капитализме большие доходы не так бросаются в глаза. И если воров будет столько же, то они не понесут наказание за свои дела. Затеряются в толпе, и их просто не найдут. А в Союзе на нас работает само построение общества. У нас — государство трудящихся. И все более-менее понимают, на что человек может заработать. А самое главное — как.

— Товарищи, о чем мы спорим? — вмешался я. — Говорим об одном и том же, только разными словами. Главное, что негодяи пока не кончились, и задача милиции — ловить таких любителей легкой жизни. А мы, журналисты, будем писать о них. Со знаком минус. И в противовес им рассказывать о тех, кто достигает желаемого трудом. Со знаком плюс.

— Значит, если отбросить эмоции и оценки, — Кайгородов оставил высокие материи и вернулся к делу, — в Андроповске действует теневая структура, запустившая свои щупальца в трест ресторанов и столовых? Попросту говоря, банда?

— Именно, — кивнул я. — Более того, опасная банда, которая уже однажды убила своего члена, который попался… — Кайгородов хотел возразить, но я успел закончить мысль. — Один раз мы могли бы принять это за случайность, но с Соней это будет уже два. Разве не достаточно, чтобы потратить время и сделать свою работу?

— Почему же они тогда не убьют, к примеру, меня? — Кайгородов склонил голову набок. — Журналист напишет о них в газете, но отправить на скамью подсудимых смогу как раз я. Чем не враг номер один?

— Вас они пока что боятся, — я понял, что хожу по краю, и вовремя решил остановиться.

— Пока что? — переспросил инспектор ОБХСС. — А что изменится? И когда?

— Если не позволять им наглеть, то страх перед милицией никуда не денется, — я ушел от ответа. — Для этого нужно безжалостно их давить. Чтобы даже в мыслях не возникало, будто кого-то можно убить, чтобы не мешал.

— Как предлагаете действовать? — Кайгородов увидел что-то в моих глазах и подался вперед.

Разумеется, он и сам прекрасно знает, что делать. Не было в ОБХСС случайных людей, потому-то и боялись их как огня. Но Всеволоду интересно, что предложит не коллега-сыщик, а журналист. Тот самый, который всего несколько дней назад поднял на уши весь город, и это сработало.

— Нужно устроить засаду, — ответил я. — Вряд ли Соню продолжают просто пугать. Ее предупредили той анонимкой, она не послушалась, и теперь ее попытались ликвидировать. Уверен, после неудачи они попробуют сделать это снова.

— Почему вы так думаете? — вновь прищурился Кайгородов.

Надо быть с ним поаккуратнее. Парень он очень и очень неглупый, может задаться вопросами, откуда у меня столько знаний. Странных знаний, нетипичных для главреда районки в сытых благополучных восьмидесятых.

— Интуиция, — сказал я. — А еще — некоторые знания по психологии. Читал по этой теме для одной из статей. Так вот, у преступника есть мотивация: незаконченное дело и опасность Сони для кого-то высокопоставленного из треста… Откладывать нет смысла. Они торопятся.

— Логично, — согласился Кайгородов. — И как скоро, по вашему мнению, они заявятся?

— Думаю, сегодня ночью, — я не мог понять, верит мне следователь или нет. Инстинкты и вовсе убеждали молчать и не высовываться со слишком специфическими знаниями. Прямо-таки кричали о том, что я слишком много себе позволяю. Вот только я на самом деле был уверен, что к Соне сегодня придут.

Помню, я разговаривал с одним из сыщиков на покое. Как раз из тех, кто боролся с организованной преступностью в конце восьмидесятых — начале девяностых. Так вот он рассказывал, что если бандиты кого приговорили, то не церемонились. Не ждали, пока тот уедет из города или спрячется за семью замками. Шли по горячим следам и доводили свое черное дело до конца в тот же день. По крайней мере в те времена, которые в моей реальности вот-вот наступят.

А для того, кто всем этим верховодит, похоже, уже наступили.

Глава 25

Мой план был прост, а потому максимально эффективен. Я не планировал лезть на чужое поле и пытаться переиграть милицию. Это только в подростковых книжках герои уделывают спецов, а те следуют их идеям, восхищенно открыв рты. Нет, моя задача-максимум заключалась в том, чтобы убедить Кайгородова и Апшилаву в моей правоте. Заставить их поверить, что в СССР могут действовать беспринципные твари, способные убить молодую девчонку лишь за ее любопытный нос. И у меня это получилось! А вот уже дальше действовать будут профессионалы.

— Давайте подумаем, — Кайгородов взял на себя руководство операцией. — Вряд ли на такое дело пошлют случайного человека. Он или они должны обладать не только бойцовскими качествами, но и умением действовать скрыто. Никто ведь не пойдет на штурм палаты в советской районной больнице. Значит, это будут профессионалы. Как на войне… Разведывательно-диверсионная группа.

Он задумался, а я внимательно посмотрел на него. Интересно, где Кайгородов мог повоевать? И кем? По возрасту он немногим старше Эдика, может, лет тридцать от силы. Вариантов лишь на первый взгляд немного, и сразу в голове рисуется пресловутый Афган. Но если подумать, советские военные советники сидели в Африке, Азии и Латинской Америке. А этот еще про бухгалтеров в ОБХСС шутил.

— Итак, наша главная задача — не спугнуть преступников, — продолжил Кайгородов. — Если будем действовать по схеме, нас быстро срисуют. А других вариантов при этом нет. Подходы к палате должны контролироваться. Иначе и убийц пропустим, и Соню не защитим.

— И что тогда делать? — спросил я.

Остальные молчали — оперативник Круглов, Апшилава, Аглая… Все трое внимательно слушали нас с Кайгородовым.

— Стягивать силы к больнице — это все равно что в бубен стучать на охоте, — проговорил Всеволод. — Впрочем, другого выбора все равно нет, но мы попробуем поработать сразу по нескольким направлениям, и вы, Евгений Семенович, нам поможете.

— Я-то с удовольствием, вот только чем? — удивился я.

У меня была мысль, что я устрою засаду при помощи своих друзей и знакомых, но это так наивно… Хоть это и был мой план Б на случай, если милиционеры мне не поверят и даже поднимут на смех, все равно иначе как авантюрой назвать его было сложно. И тут вдруг Кайгородов мне сам говорит, что я могу им помочь.

— Будете обычным пациентом, — сказал он. — Вас положат в соседнюю палату, дадут средства связи, и вы, если заметите что-то странное, передадите сигнал на пульт дежурного. Я, конечно, поставлю своих людей, но… Что-то мне неспокойно на душе, а у вас, Евгений Семенович, есть какая-то чуйка… Может, она и на этот раз сработает.

— Как тогда, во время поисков школьников, — вмешался Эдик.

— И я про то же, — подтвердил Кайгородов. — Но сразу оговорим. Никакой самодеятельности. И никакой системы. Профессионалы вас сразу вычислят. Хотите — телевизор смотрите, хотите — с медсестрами в карты играйте.

— Понял, — кивнул я. — На вас полный контроль, а я — только на подстраховке.

— Все верно, — неожиданно улыбнулся Всеволод.

А я, кажется, догадался. Кайгородов просто хотел, чтобы я не мешался и не пострадал. Понимает же, что в стороне я оставаться не буду, а тут вроде как при деле. Умно. Может, отказаться? В конце концов, свою миссию я выполнил — убедил милицию в серьезности происходящего. Дальше уже их работа. И все же нет. Плох тот журналист, который упустит возможность понаблюдать за профессионалами в условиях, приближенных к боевым.

— Остальные свободны, — сказал Кайгородов, попытавшись сгладить углы, но все поняли, что его слова относились только к Аглае.

— Я тоже могу пригодиться, — решительно заявила она, сложив руки на груди. — Думаете, если я женщина, от меня толку нет?

— Никто так не думает, — растерялся Всеволод. — Просто…

— Просто это может быть опасно, — я пришел на помощь. — Я не хочу подвергать тебя риску.

Кайгородов едва слышно выдохнул, Апшилава с Кругловым переглянулись. И я их понимаю. Тут со мной-то одним носиться придется, так не хватало еще и за девушкой приглядывать. К счастью, Аглая была не только смелой, но и весьма сообразительной.

— Хорошо, — кивнула она. — Если ты настаиваешь. И если ты справишься…

— Я справлюсь, — твердо сказал я и подошел к ней. Аглая привстала с кресла. — И я настаиваю.

Сейчас самое время произнести старую-добрую шутку «умрешь, домой можешь не приходить», подумал я. Но Ямпольская просто сказала:

— Береги себя. И спаси коллегу.

* * *

Спустя полчаса у крыльца приемного отделения притормозил медицинский «рафик» с мигалкой, оглашая окрестности громкой сиреной. Я уткнулся носом в оконное стекло, с любопытством разглядывая движуху внизу. Лицо под бинтом чесалось.

— Кашеваров, голубчик, отойдите от окошка, — послышался усталый голос дежурной медсестры. — Пойдите лучше телевизор посмотрите.

Вместо Жанны, которую по договоренности с заведующей отделением перевели на усиление в другое крыло, пост заняла добродушная старушка Надежда Архиповна. Для нее я был самым обычным пациентом, который поступил только сегодня после укуса собаки в лицо. А вот Жанна, зная, кто я на самом деле, могла сфальшивить. Поэтому Кайгородов предложил рокировку.

— Интересно же, Надежда Архиповна, — я немного посопротивлялся для виду, но все же направился к черно-белому «Горизонту». И тут мирное существование отделения оказалось нарушено.

— Свободную палату, срочно! — громким ясным голосом проговорил доктор в невысокой хирургической шапочке, и медсестра довольно проворно для своего почтенного возраста подскочила к носилкам с окровавленной девушкой.

— Ой, это что же с ней? — воскликнула Надежда Архиповна. — Кто с ней так?

— Бытовая драка, — ответил доктор. — Муж-алкоголик напился и рукоприкладством занялся. Хорошо, соседи милицию вызвали. Скрутили пьянчугу, но жену, зараза, успел побить. Оформляйте по городу.

— Сейчас-сейчас, — засуетилась медсестра. — Вот там свободно, туда ее вкатывайте.

Двое рослых санитаров вкатили носилки в палату, где лежала Соня, доктор с Надеждой Архиповной прошли следом. Я посмотрел на захлопнувшуюся дверь и поковылял к продавленному диванчику перед телевизором. На экране Татьяна Самойлова и Алексей Баталов играли историю двух влюбленных на фоне событий Великой Отечественной. Как-то вышло, что я ни разу не смотрел «Летят журавли» целиком, и потому втянулся в перипетии сюжета с головой. А вскоре к старенькому «Горизонту» потянулись страждущие, истосковавшиеся по информации и культуре. Спустя пару минут небольшой холл оказался забит чуть ли не до отказа, и я даже испугался, что вся операция пойдет насмарку из-за такого количества свидетелей. Но быстро сообразил, что преступник вряд ли пойдет на свое черное дело в такое раннее время. Нет, он дождется, когда все уснут.

Бригада, что привезла избитую девушку, с таким же шумом и гамом покинула отделение. Надежда Архиповна, охая и качая головой, вернулась на пост. Потом радиоточка сообщила, что в Москве уже двадцать два часа, и добродушная медсестра моментально подобралась. Безапелляционным тоном она разогнала всех по палатам, а в коридоре погасли яркие дневные лампочки и включилось теплое дежурное освещение. Пришлось и мне подчиниться. Правда, спать я не собирался и утянул с собой томик «Евгения Онегина». На небольшой полочке у телевизора лежали и другие книги, но мне захотелось вспомнить про дядю, который самых честных правил.

— Кашеваров, до утра потерпи, голубчик, — Надежда Архиповна, несмотря на теплые слова, все еще была строга, и ослушаться ее не смел даже суровый фронтовик Василич, мой сосед по палате.

— А я просто рядом положу, на тумбочку, — сказал я. — С утра почитаю.

— Хорошо, — согласилась медсестра, и мы зашли в нашу «келью». Я, Василич и старый грузин Джемалий Акакиевич.

Оба пенсионера еще некоторое время перекидывались скабрезными шутками, затем фронтовик нечаянно или, наоборот, умышленно спросил, по каким морям плавал Акакьич, и тот взорвался праведным гневом. Минут десять я слушал, как престарелый рыболов объяснял, что плавает исключительно определенная субстанция, а по морю ходят. Василич тихонько посмеивался, из чего я сделал вывод, что все он прекрасно понимал и подшучивал над грузином. Затем они как-то быстро уснули и начали храпеть наперегонки. Захочешь и не уснешь!

Я ворочался, специально не закрывая глаза, чтобы не сморило. После прививки меня беспокоил легкий озноб, пришлось закутаться в одеяло, и стало невероятно уютно. Я стал обдумывать, что еще смогу сделать в газете, когда меня восстановят, потом переключился на мысли об Аглае. Как назло, мужской организм начал представлять ее в пикантных кружевах, пришлось даже сесть, откинув одеяло, чтобы опять зазнобило. Я специально сдвинулся на край жесткой советской койки, чтобы железо врезалось в филейную часть. Вот так, чтобы максимально некомфортно.

А потом я услышал голоса. Один из них принадлежал Надежде Архиповне, другой был приятно бархатистым мужским. Я обещал Кайгородову, что не буду отсвечивать, но ходить в туалет мне никто не запрещал. Тем более что позывы были реальными, а не надуманными.

— Кашеваров, голубчик, куда тебя понесло? — всплеснула руками медсестра. — Первый час ночи!

— Кашеваров? — переспросил гладко выбритый врач в глухо застегнутом халате. — Главный редактор?

— Нее, — чуть хрипловатым голосом сказал я. — Я вас умоляю, доктор!..

— Обознался, — улыбнулся мужчина. — Однофамилец, значит…

— Так куда пошел-то? — вновь позвала меня Надежда Архиповна.

— В туалет, теть Надь! — для проформы я даже сделал вид, что возмутился. — Нельзя, что ли? Чаю надузился в буфете, вот маюсь теперь.

— Давайте бегом, Кашеваров, — строго сказал врач. — У вас особый режим, его нарушать нельзя.

«А вы кто такой?» — чуть было не вырвалось у меня, но я вовремя прикусил язык.

— Здесь все больные, у всех режим, — вместо этого буркнул я и уверенно направился к туалету.

— Это верно, — хохотнул врач и повернулся к медсестре. — Так, а вы все же сходите сейчас в третью палату. Там Фирсов лежит, его по ошибке к вам направили. Он в неврологии должен быть.

— Да нет там Фирсова, я ж говорю! — Надежда Архиповна всплеснула руками.

— Должен быть! — с нажимом сказал врач. — Проверьте, а то у него связи с облздравом, все пострадаем…

Последнюю фразу он произнес заговорщицким шепотом, и медсестра, охнув, потопала в третью палату. А я, почуяв неладное, зашел в туалет и принялся вслушиваться в происходящее. Надежда Архиповна принялась звать Фирсова, дверь в туалет качнулась от сквозняка. Я вышел — незнакомого врача не было. По телу пробежал холодок. Вдруг это убийца?

Сердце бухало, как кузнечный молот. Что делать? Как сообщить Кайгородову? Кто из пациентов, храпящих сейчас в палатах, на самом деле милиционер? Может, самому?..

— Ты че здесь? — неожиданно рядом со мной словно из пола вырос бритый детина с жирными губами и оттопыренными ушами. Он был в больничной пижаме, но почему-то не в шлепанцах, а в туго застегнутых мужских сандалиях.

Это меня смутило. Не похож он был на того, кто только сейчас вскочил с койки. Когда обуться успел? Тем более ремешки затянуть — знаю я эти советские сандалии, у самого в детстве похожие были, только поменьше. А сложностей одинаково.

— А? — я глотнул ртом воздух, словно выброшенная на берег рыба, а потом с неизвестно откуда взявшейся злостью ткнул детину в грудь пальцем, затем повернулся в сторону туалета. — До ветру ходил. С каких пор запрещено?

Зря я этого ушастого потрогал. Со скоростью молнии он перехватил мою руку и заломил ее за спину, одновременно надавливая мне на шею и заставляя нагнуться. В этот момент что-то загрохотало, послышался звон осколков. Детина швырнул меня на пол, я не удержался и проехал на животе по линолеуму.

Снова грохот и сдавленный крик!

Глава 26

Извернувшись, я ухватил ушастого за ногу, и он с трескучим оглушительным матом растянулся на полу. В сторону поста медсестры, крутясь, промчался черный пистолет. Детина ловко вскочил, подобрал оружие, мгновенно развернулся, направив на меня ствол. В голове звенело.

«Конец!» — подумал я, не успев даже испугаться.

— Петров! — гаркнул кто-то, и ушастый повернулся на звук, не отводя, тем не менее, от меня пистолет.

Загрохотали тяжелые ботинки, в коридоре сразу стало многолюдно, странный звон не прекращался. А потом до меня дошло. Это не звон в ушах, это крики! Люди вопили, не понимая, что происходит, кто-то звал милицию. И тут из палаты, где лежала Соня Кантор, вывалился — именно вывалился! — давешний доктор в порванном халате и с окровавленным лицом. А за ним, напрыгивая на него сверху и придавливая с виду довольно тщедушным телом, появилась избитая мужем-алкашом девушка. Только теперь она мало походила на жертву бытового насилия. Скорее на спецагента или супергероя.

— Наручники! — лязгнула она неожиданно сильным голосом, и все тут же встало на свои места.

К лже-доктору одновременно подскочили два похожих друг на друга парня в больничных пижамах. Один из них ловко защелкнул на запястьях раненого браслеты. Девушка поднялась, отряхнувшись и поправив волосы.

— Граждане, сохраняйте спокойствие! — уверенным голосом сообщил длинный угловатый мужчина в жилете, появившийся откуда-то из-за угла. — Капитан Шукис, МВД СССР! На ваших глазах был обезврежен опасный преступник! Сейчас вам ничего не угрожает, сохраняйте спокойствие!

Вот только погрязшим в больничной рутине пациентам происходящее, напротив, понравилось. Они высыпали в коридор, причем если до этого выглянули только отдельные смельчаки, то теперь поглазеть на милицейскую операцию захотело все отделение.

Потрепанного лже-медика резко подняли с пола и увели, он не сопротивлялся. Только зыркнул на меня, когда его проводили мимо. Один из милиционеров бесцеремонно рванул его за руку, и преступник покорно ускорился. А в толпе показались знакомые лица — Апшилава, Круглов и Кайгородов.

— Шура, это главный редактор районной газеты, — Эдик кивнул в мою сторону, обращаясь к детине, который все еще стоял рядом, но уже убрал пистолет.

— Ох… — смутился амбал и залился краской. — Вы извините меня, товарищ главный редактор. Не за того принял вас…

— Издержки профессии, — я улыбнулся и протянул ему ладонь для рукопожатия. — Я вас тоже сперва за бандита принял.

— Ну, что, Евгений Семенович? — обратился ко мне Кайгородов. — Похоже, что андроповская милиция без вас никуда?

— Вы мне льстите, Всеволод, — я махнул рукой. — Преступника ваши люди обезвредили, а я, пожалуй, разве только мешался. Даже про ваши средства связи от неожиданности позабыл…

— Не скромничайте, — вмешался Эдик Апшилава. — Это же вы настояли на том, что речь идет о покушении. Подумайте, может, все-таки к нам?

— Я лучше о вас чаще писать буду, — я вновь улыбнулся. — Кстати, дадите мне пару комментариев для газеты?

* * *

В больнице я пробыл еще пару часов — во-первых, надо было дать показания, а во-вторых, я не отстал от милиционеров и набрал фактуры для материала. Еще попросил меня познакомить с отважной девушкой, которая и задержала убийцу, притворившись пациенткой. Звали ее Маруся, и в беседе она оказалась довольно скромной. А выяснилось, что в недавнем прошлом она многократный победитель соревнований по легкой атлетике. Такие вот люди служат в милиции.

Я пожалел только об одном — что не было фотографов, запечатлеть все происходящее. Понятно, что не сам процесс задержания преступника, но хотя бы этот бедлам, поднявший на уши теперь уже не только отделение, но и всю районную больницу.

Бандит, который на Соню пытался напасть, действительно оказался профессионалом — хотел девушке что-то вколоть. Но Маруся была начеку и сразу же среагировала. Без единого, к слову, выстрела — исключительно приемами самбо. А сама Соня, говорят, даже не проснулась. Филигранная работа, что и говорить.

Осталось выяснить только фамилию заказчика, как таких будут называть очень скоро, когда слово «киллер» войдет в обиход поздней советской действительности. Чувствую, связи там очень глубокие — я имею в виду криминалитет и вроде как мирную контору, которой был трест ресторанов и столовых. Много, наверное, звучных фамилий вскроется. Но это уже дело Кайгородова сотоварищи. Я уже им, где мог, помог. С трестом и без меня разберутся.

Договорившись с теперь уже хорошо знакомыми милиционерами, что они будут держать меня в курсе, я засобирался домой. Но, когда снял всю маскировку из бинтов и спустился к выходу из отделения, набрал в телефоне-автомате не номер такси, а номер Аглаи.

— Не спишь? — задал я самый странный вопрос для таких ситуаций. — А мы бандита поймали.

Машину я вызвал уже вторым звонком. Вскоре приехала серо-голубая «Волга» с шашечками и зеленым огоньком. А потом был не по-ноябрьски заснеженный знакомый двор, подъезд с запахом множества кухонь, кошачьей шерсти и пыльных ковриков. Обитая дерматином под «красное дерево» дверь, узкая прихожая с громоздким трюмо, люстра из пластиковых лепестков с узорным «пояском».

Раздеваться мы начали еще в прихожей, а потом я решительно поднял Аглаю и отнес в комнату. Каштановые волосы разметались по подушке, и все остальное разом перестало существовать.

* * *

Проснулся я от тихого звона посуды и треска чайника на газовой плите. Аглая на кухне готовила завтрак. Я посмотрел на часы — ну и рань. И зачем так вставать в воскресенье? Между тем, сам я спать больше не хотел. Организм бодро сигнализировал, что он полон сил и энергии. И вообще, если женщина встает раньше тебя, это повод задуматься.

В прошлой жизни у меня такого вроде как не было. Сам я всегда вскакивал ни свет ни заря, а девушки, напротив, любили подольше понежиться. Особенно если дело было в выходные. Впрочем, плевать, что там было раньше, в прошлой и уже кажущейся нереальной жизни. Я вспомнил, что было накануне, и потянулся, словно довольный кот. Вскочил, быстренько сделал разминку, оделся и вошел в кухню.

— Доброе утро! — бодро сказал я, и Аглая, с улыбкой повернувшись ко мне, встретилась с моими губами.

Завтрак из болтуньи с поджаренным хлебом прошел легко и непринужденно, как будто мы уже сто лет были знакомы. То самое ощущение, когда мужчина и женщина переступают известную грань. Вы уже не просто знакомые, не просто гуляете вместе под ручку и ходите по кафе — у вас уже совсем другие отношения. Не смущение, какое бывает у партнеров на одну ночь, как после ночного клуба или студенческого сабантуя. И не потеря реальности, как у малолетних романтиков, готовых не вылезать из постели сутками. Нет, это то самое ощущение, какое настигает лишь взрослых состоявшихся людей. Когда все, что произошло, есть абсолютно логичное развитие событий.

Вот подумал так и, словно по иронии судьбы, на мгновение стал тем самым малолетним романтиком.

* * *

Понедельник в газете выдался самым обычным трудовым днем советского человека. Хватов традиционно собрал всех на планерку, кого-то пожурил за затягивание текста, других похвалил. Как будто бы подменили человека — неужели на него так подействовало мое переназначение, и он свое былое рвение потерял? А ведь на этой неделе Седьмое Ноября, нужно готовить тематические материалы в преддверии праздника. К счастью, в этом году он выпал на пятницу, а газета выходит по средам, так что основной удар придется на следующий номер.

Помню, наши ветераны рассказывали, как накануне сдачи прилетали новые задания, и приходилось оставаться в редакции на ночь. А день-то этот в Советском Союзе не только праздничный, но и нерабочий, что абсолютно не касалось журналистов. С утра демонстрация, в которой твой коллектив участвует в полном составе, потом подготовка материалов, и все это порой выпадает именно на день сдачи номера. Так что кому праздник, а кому…

Ладно, это пока еще не моя головная боль, а Хватова. Я так чувствую, что окончательно в должности меня восстановят уже после очередной годовщины Октябрьской революции — на всякий, как говорится, пожарный, чтобы вновь чего-нибудь не учудил. А там уже новогодний отсчет пойдет, не успеем оглянуться, как мандарины примемся есть. Кстати, они сейчас в дефиците, надо бы заранее озаботиться покупкой. А то встречать новый восемьдесят седьмой мы будем уже вместе с Аглаей, и со столом придется повозиться, чтобы не ударить в грязь лицом. Хорошо, что у меня есть доступ к ведомственному спецраспределителю, и редкие товары таки удастся отхватить. А в детстве, я помню, мама все сильно заранее покупала. Вернее сказать — доставала, как это тогда называлось. Оба моих родителя работали на производстве, и отоваривалась наша семья в обычных продуктовых. Как шутили в те времена, народ и партия едины, но разные магазины…

Слухи о двойном покушении на Соню уже долетели до коллектива, и мне после планерки буквально проходу не давали, выспрашивая подробности. Еле отбился, пообещав, что все появится в моем спецматериале. И ведь, что удивительно, Хватов его одобрил уже в текущий номер, подвинув одну из статей Бульбаша. Я-то, признаться, решил было, что Богдан Серафимович попытается эту тему не замечать. Мол, незачем раскачивать лодку, органы разберутся. Но что-то в нем после поисков пропавших детей изменилось, причем в лучшую сторону.

Но, главное, сегодня наш первый официальный рейд как народной дружины! Я и десять отобранных мной добровольцев освободимся на час раньше, чтобы помочь милиции в охране общественного порядка. Это мы тоже обсудили на утренней планерке, когда слово взяла Клара Викентьевна. Так что заново всех собирать не требовалось — все сопричастные должны были сами подтянуться к библиотеке. Туда же я пригласил участкового Глеба Конкина, оставив в дежурной части милиции соответствующее сообщение. Самого его застать на месте не удалось, все-таки в Советском Союзе участковые не сидели на месте, а бегали «в полях». В моей прошлой жизни, разумеется, такие тоже встречались. Семью подолгу не видели, в работе увязали. Но были и те, кто к своим должностным обязанностям относился формально. А однажды я даже вызвал полицию, когда под окнами пьянствовала агрессивная молодежь. И активнее всех «выступал» в этой компании наш местный участковый. Погоны с него потом из-за этого, конечно, слетели, но факт был весьма показательный.

Закончив с текстом, я забрал у Громыхиной повязки со значками и удостоверениями — часы как раз показывали без четверти пять.

Что ж, этому городу нужны новые герои!

Глава 27

Когда я подошел к библиотеке, у закрытой двери скучал парень в милицейской форме. Его лицо мне поначалу показалось знакомым, я даже принялся вспоминать, где мог его видеть, но потом понял: я спутал реального человека с образом. Участковый Глеб Конкин был похож на плакатного милиционера — такой же подтянутый, чисто выбритый и улыбающийся. Лет ему было, наверное, не больше тридцати, и то, наверное, возраста прибавляли модные в этом времени бакенбарды. Помню, из-за них мне в детстве казалось, что мой папа уже весьма почтенный мужчина, чуть ли не старец. А потом как-то разглядывал в очередной раз семейные фотографии и осознал, что отец на одном из снимков младше меня теперешнего.

— Евгений Семенович? — обрадованно уточнил Конкин. — Отлично! А где остальные дружинники?

— Скоро подойдут, — улыбнулся я и открыл дверь в библиотеку.

Участковый принес с собой потрепанную карту района, тут же деловито повесил ее на торчащий из стены гвоздик. Положил на стол планшет с заполненными бумажными листами, я протянул ему список. И тут как раз начали подходить мои герои значка и повязки. Вместо временно выбывшей Сони к нам присоединился жизнерадостный Бульбаш, который был в резерве. Остальные из постоянного списка: Никита, Аркадий, Андрей, Леня, Сергей Саныч, Сева, Зоя, Катя и Люда. Всего десять человек, и я одиннадцатый.

— Значится, так, — начал Конкин. — Задача у нас простая. Делимся на несколько групп по два-три человека и патрулируем местность. Дежурство длится, как вы уже наверняка знаете, до двадцати трех ноль-ноль.

Он повернулся к карте и встал так, чтобы ее было хорошо видно всем.

— Вот наш район, — участковый поводил ладонью по плану. — После деления на группы мы распределим маршруты. Один дружинник останется в опорном пункте, чтобы дежурить на телефоне.

— Зоя, предлагаю тебе, — я повернулся к Шабановой.

Когда мы искали пропавших школьников, девчонки неплохо справлялись с работой операторов горячей линии, как это называется в будущем. Но Катя с Людой явно захотят патрулировать вдвоем, разлучать их не буду. А вот Зоя как раз девушка серьезная и усидчивая. Вот и сейчас она сразу кивнула в ответ на мое предложение.

— Теперь немного о ваших правах, — продолжил Конкин. — Члены добровольных народных дружин могут задерживать граждан, совершающих правонарушение, и сдавать их в руки милиции. Также вы имеет право составить протокол, и он будет иметь такую же силу, как и, к примеру, мой. Только составлять его нужно внимательно, грамотно, ну да у вас, я думаю, сложностей не возникнет, товарищи журналисты.

Он раздал всем образцы оформления протокола и по несколько листов желтоватой писчей бумаги. Предусмотрительный у нас участковый, а я вот насчет этого не подумал. Как-то и забыл, что дружинники в СССР — это полноценные помощники милиции. В будущем у нас в городе казаки помогали город патрулировать и одна частная контора, которую местный бизнесмен создал перед выборами. Но и к тем, и к другим вопросов было много, потому что в российском законодательстве уже не было такого понятия как «дружинник», имеющий те же права, что и полицейский.

— Но бить ведь нельзя? — осторожно спросил Аркадий Былинкин, и это было немного странно слышать от мальчика-одуванчика в очках. Впрочем, участковый воспринял молодого корреспондента всерьез.

— Ни в коем случае, — Конкин резко покачал головой. — Задерживать — да, можно. Не пускать и все такое до приезда наряда. А вот кулаками махать — нет. Еще вопросы?

— К одежде ведь не придираемся, правильно? — Леня Фельдман напомнил о еще одной стороне советской общественной жизни.

Еще в семидесятые и даже вроде как в первой половине восьмидесятых дружинники могли докопаться к излишне яркой или просто заграничной одежде. Делали так, по рассказам папы, не все — народ уже в массе своей перестал преследовать «стиляг», но отдельные дружинники могли быть слишком категоричны. Особенно «комса», как хулиганы и прочие возмутители спокойствия презрительно называли членов ОКОД, оперативных комсомольских отрядов дружинников. Опять же, нельзя всех под одну гребенку, всякие там люди были, и законопослушным гражданам нечего было опасаться. Но бывало, что доходило и до эксцессов, так что вопрос нашего фотографа был отнюдь не праздным.

— Нет, за внешний вид мы не осуждаем и протоколы не выписываем, — смущенно усмехнулся Конкин. — Разве что гражданин одет и выглядит как попало, потому что в состоянии опьянения. Вот этих с улиц убираем.

— Куда? — испуганно округлила глаза Люда.

— В вытрезвители, куда же еще, — развел руками участковый. — Ну, что — раз вопросов больше нет, разбираем амуницию, делимся и вперед, на маршруты. Евгений Семенович?..

Конкин провел перекличку, а я тут же выдавал каждому нехитрый набор: красная нарукавная повязка с надписью «Дружинник», значок, удостоверение и свисток. Последний, как пояснил милиционер, на хулиганов действует отрезвляюще — мало ли кто свистит.

Поделились мы, исходя из принципа, что девушки без поддержки ходить не должны. В итоге в одной группе у нас были Катя с Людой, водитель Сева и Никита Добрынин, во второй Аркадий, Андрей и Леня, а в третью вошли мы с завгаром Доброгубовым и моим бессменным заместителем Бульбашом. Впрочем, его я теперь смело мог назвать и хорошим другом.

Я заглянул в собственное удостоверение. Фото, как и в журналистских «корочках», круглая печать с подписью председателя райисполкома Кислицына. И коротко те самые права, о которых говорил участковый Конкин: возможность требовать предъявления документов, «составлять акты о нарушениях общественного порядка и доставлять нарушителей в штаб дружины или отделение милиции».

— Если что, мне можно позвонить вот по этому номеру, — добавил Конкин и положил перед Зоей, которая у нас дежурила на телефоне, аккуратно вырванный из блокнота листок. — А теперь — по коням!

— По коням! — подхватил Бульбаш.

Мы нацепили повязки, прикололи к курткам значки и направились по распределенным маршрутам. Сложного на первый взгляд не было ничего — фактически нам требовалось нарезать круги и следить за порядком. Нашей с Доброгубовым и Бульбашом тройке достался участок возле городского дома культуры. Оказывается, у нас в советские времена был и такой. В будущем его закроют и сделают офисный центр с обязательным супермаркетом на первом этаже и парочкой закусочных. А сейчас, в этом времени, ГДК тащил на себе те же танцы, мастерские и фотостудии. В меньшем масштабе, нежели в районном доме культуры, но все-таки.

Сегодня там был обычный творческий вечер, когда десятки детей и взрослых спешили провести свой досуг с пользой. Интернета еще нет, онлайн-кинотеатров тоже, а потому люди стремятся заполнить свободное время так, как потом некоторое время будет немодно. В девяностые дома культуры будут тянуть на себе энтузиасты-бессребреники, государству они станут не нужны. А в двухтысячные или, как я не люблю их называть, «нулевые» многие ДК оптимизируют вместе с фельдшерскими пунктами, школами и детсадами. Потому что нерентабельные. Потом дело начнет выправляться, кое-где даже новые ДК станут открывать, но до того погружения, как сейчас, стране придется еще долго восстанавливаться.

— Давай откровенно, Евгений Семеныч, — начал Доброгубов, когда мы втроем шли по улице, ловя лицами мелкий снежок. — Дежурить так каждый день мы не сможем. По-хорошему, мы должны будем помогать милиции и по выходным, хотя бы по субботам. Сейчас-то к нам никаких претензий, дружина только образовалась. Но потом придется расширить. И тебе, как ответственному, придется туго.

— И что предлагаешь, Саныч? — я сразу понял, что завгар не просто так начал этот разговор.

— Помочь хочу, — усмехнулся он. — Иногда хотя бы тебя страховать, чтобы ты домой приходил вовремя. Жениться-то не надумал еще?

— А… — начал было я, но Доброгубов меня оборвал.

— Это твое дело, — сказал он, — когда и на ком, но никакая жена не стерпит, если муж каждый день после одиннадцати вечера возвращаться будет. Ты же не планировал все в одно лицо координировать?

— Не хотелось бы, — признался я, представив, как Аглая будет ждать меня долгими зимними вечерами, а потом не выдерживать и ложиться спать.

— В общем, я готов взять часть нагрузки, — улыбнулся Доброгубов.

— И я тоже, — добавил Бульбаш. — Можешь рассчитывать, Жень.

— Спасибо, мужики, — я даже расчувствовался. Остановился и пожал каждому руку. — Я рад, что с вами работаю.

— Только ты про кружок книголюбов не забывай, — подмигнул Виталий Николаевич. — А то что-то на собрания перестал ходить, как только головой ударился.

— А я ходил? — удивился я, а потом рассмеялся. — Ладно, не забуду.

Вот хоть убейте меня, на самом деле не помню, чтобы Кашеваров ходил в этот рабочий кружок. Может, Бульбаш меня так решил разыграть, а может, реципиент не спешит по какой-то причине об этом вспоминать. Ладно, в любом случае не вижу ничего плохого. Книжки читать я с детства любил. Не зря же пошел в итоге на филфак учиться.

— Нам бы, кстати, своих представителей в ВОСВОД направить, — задумался я, вспомнив один из своих репортажей, когда ходил со спасателями на катере по Любице.

— ОСВОД? — переспросил Доброгубов, и я мысленно поймал себя на том, что опять случайно оговорился. Лишняя «В» появится в этой аббревиатуре лишь в двадцать первом веке, когда власти решат возродить Общество спасания на водах и назовут его Всероссийским.

— Ага, — кивнул я. — Я бы на самом деле даже репортаж с ними сделал… Виталий Николаевич, ты как на эту тему?

— Нужно — сделаем, — лаконично ответил Бульбаш.

— О, а вот и наши первые клиенты, — оживился Сергей Саныч и показал на небольшую компанию из троих ребят и красиво одетой девчонки.

Я поначалу не понял, что смутило Доброгубова, но потом присмотрелся. Девушка пыталась уйти, вот только парни ей не давали, что-то при этом говоря на повышенных тонах. Что ж, испытаем секретное оружие Конкина. Надеюсь, не преувеличивал участковый значение этой простой пластмассовой штучки.

Свисток в моих губах разлился тревожной трелью, и юноши в коротких пальто принялись озираться. Девушка, напротив, заметно оживилась — наше появление ее явно обрадовало. Видимо, совсем она отчаялась самостоятельно отбиться сразу от нескольких ухажеров. Что ж, мы и такими делами можем заняться. Пожурим парней, напомним о правилах приличия и уважении к прекрасному полу.

— Народная дружина, — Сергей Саныч выставил вперед руку с красной повязкой. — В чем дело, товарищи?

— Ну, наконец-то! — неожиданно обрадовался один из тех, кого мы приняли за хулиганов.

Что-то здесь явно было неправильным, но мозг пока не давал четкого понимания. Неужели это парням требовалась помощь, а с девчонкой что-то не так?

Интересный поворот!

Глава 28

— Рассказывайте, — потребовал я.

Один из парней открыл было рот, но девушка его опередила.

— Товарищи дружинники! — громко и уверенно затараторила она. — Это что ж такое происходит? С каких пор честной советской девушке не дают проходу? Распустились совсем эти стиляги!

Несмотря на холодную, уже фактически зимнюю погоду, девушка была одета довольно легко. И, как бы сказали в будущем, эпатажно: короткая плиссированная юбка, ажурные колготки, обтягивающие сапоги-чулки на толстой подошве и кожаная куртка-косуха. Пышную шевелюру с химической завивкой утягивала косынка с узелком на боку — самый писк моды.

— Стиляги? — изумленно воскликнул второй парень. — Слово-то уже такое все позабыли! Лучше бы на себя посмотрела!..

— Так, отставить! — Доброгубов лязгнул металлом в голосе. — Без грубостей, граждане!

Ребята стушевались, а девушка, наоборот, еще больше оживилась. Встав поближе к нам, словно ища защиты, она продолжила наступление:

— Вот видите! Они еще и хамят, — и всхлипнула, аккуратно промокнув глаза ослепительно белым платочком. — Мне холодно! Можно, я на автобус пойду? Я домой хочу!

— Чем быстрее разберемся, тем быстрее все пойдем, — я вновь перехватил инициативу. — Каждый по своим делам. Или в отделение милиции — зависит от вас. Парни, как объясните свое поведение?

Красотка попыталась было опять вставить свои пять копеек, но я решительно ее оборвал.

— В общем, — начал самый смелый, с юношеским пушком на губе, — эта Юлька нами тремя крутила. С каждым на свидание ходила…

— Я ничего вам не обещала! — взвилась девушка и тут же сникла под строгим взглядом троих взрослых мужчин. То есть нас.

Сказать по правде, ввязываться в мелодраму совсем не хотелось. Девчонка одновременно плела интриги с несколькими парнями и делала это виртуозно, не выходя за рамки приличий. Это мы узнали из дальнейшего рассказа незадачливых ухажеров. Попеременно сбиваясь и дополняя друг друга, они поведали нам свою печальную историю. Все трое учились в андроповском филиале Калининского машиностроительного техникума, а сердцеедка — на швею в одном из местных ПТУ. Познакомились все по очереди на танцах, и от всех троих девушка приняла предложение встретиться, посидеть в кафе и посмотреть новое кино. А потом… просто распределила парней по дням недели, чтобы не пересекались. Вот только город маленький, и один из ребят как-то застукал эту Юльку с другим. Сцены ревности устраивать не стал, просто потом встретил соперника один на один и поговорил по душам. У обоих в итоге нашлись общие друзья, а дальше все было делом техники — пострадавшие от коварства красавицы объединились и решили потребовать сатисфакции от обидчицы. Хотя бы моральной, выговорившись и пристыдив. И на очередное свидание, назначенное Юлькой одному из них, пришли все втроем. Тут-то мы их и застали.

— Та-ак, — Доброгубов нахмурил брови. — Налицо аморальное поведение. В комсомоле состоите, Юлия?

Наш улыбчивый завгар, оказывается, может быть страшен. Как Лаврентий Палыч и Иосиф Виссарионыч в одном лице. Посмотрю, куда сейчас дело повернет, и потом, если что, вмешаюсь. В будущем такие интрижки станут чем-то в порядке вещей, но в строгие восьмидесятые это было немыслимо. Еще и для комсомолки. Пускай Юлька не выходила за рамки приличий, давать парням ложные надежды считалось недостойным для юной строительницы коммунизма. Хотя, если подумать, отбрыкаться она при желании могла бы, но Доброгубов взял на испуг — и не прогадал.

— Только… — губы девушки задрожали. — Не сообщайте, пожалуйста, в училище. Я… я просто запуталась — они все хорошие, не знаю, кого и выбрать.

Она даже слезу пустила, и сердобольный Бульбаш по-отечески приобнял ее за плечи. Юлька заплакала и уткнулась ему в грудь, и Виталий Николаевич опешил.

— Я, конечно, извиняюсь, — вновь подал голос парень с пушком, — но дело точно попахивает аморальным поведением. Товарищеский суд по этой Бессоновой плачет!.. Вы на одежду ее взгляните! Это же стыдоба!

А вот тут он отчасти прав — если у девчонки проблемы с учебой, несоответствие морального облика легко можно подтянуть к личному делу. Вот только раньше Юлькин прикид этого пламенного комсомольца, видимо, не смущал и даже устраивал. Да вы, батенька, ханжа — так и хотелось сказать… Может, все-таки ее отпустить? Подумаешь, преступление.

— Разберемся, — Сергей Саныч тем временем достал бланк протокола. — Документы приготовьте, граждане.

— Давайте хотя бы к ДК под колонны отойдем, — предложил Бульбаш. — У девчонки хоть и аморальное поведение, а замерзнуть ей дать — все равно неправильно.

— И то верно, — согласился парень с пушком, решительно снял пальто, оставшись в свитере с оленями, и накинул его на плечи всхлипывающей Юльке.

Мы всей компанией направились к колоннам городского дома культуры — прав мой заместитель, нет у нас цели девчонку до ОРВИ довести. Внутрь вот только заходить точно не стоит, сразу лишнее внимание привлечем. А вот делать с ситуацией что-то надо, потому что я, кажется, узнал несостоявшуюся швею.

Несостоявшуюся, потому что по специальности эта Юлька Бессонова так и не поработает. А станет она злостной клофелинщицей, на счету у которой будет больше двух десятков ограбленных мужчин. Дальше — хуже… Я вспомнил об этом из прошлой жизни, потому что писал статью о женской преступности для нашего сайта. И с Юлькой Бессоновой по кличке Фея-Морфея я познакомился на интервью после ее освобождения. Громкое было дело.

Криминалом в нашем издании занималась Катя, но историю Феи-Морфеи ей не доверили ни гендиректор Рокотов, ни главред Игорь. Решили, что молодой девчонке с прожженной преступницей лучше не связываться. А у меня к тому времени уже был опыт общения с такими специфическими людьми. До сих пор не знаю, как относиться к своему интервью с бывшим авторитетом, которое произвело фурор среди читателей. Он мне даже предложил книжку написать о своих похождениях, и я сказал, что подумаю… А потом из тюрьмы вышла Бессонова, и Игорь предложил ее перехватить, поговорив не только о ее злодеяниях в девяностых, но и о том, каково ей было оказаться в абсолютно другой реальности. С мобильниками, быстрым интернетом, современными сервисами и ковидом в нагрузку.

Так вот эта Юлька начинала еще в конце восьмидесятых на волне перестроечного разгула преступности. Действовала именно так — встречалась с парнями и кутила за их счет. Неприятно, но все-таки не преступление. А потом стала гастролировать по области с флакончиком клофелина в кармане. Знакомилась с прилично выглядящими мужчинами, в основном командировочными, вела дело к продолжению и… Ничего не подозревающая жертва просыпалась наутро с больной головой и пустым бумажником. Один даже потерял жизнь — сердце не выдержало дозы лекарства, подмешанной Юлькой в алкоголь.

А потом под Тверью долго ловили банду, члены которой угоняли дорогие джипы, убивая владельцев. Помогали им в этом красивые женщины вроде этой Бессоновой. Помню, я разговаривал с оперативником, входившим в следственную группу, он мне и рассказал подробности. Стоит на дороге яркая девушка — мини-юбка, ноги от коренных зубов, изящные туфельки. В общем, вся такая красивая и беззащитная. Подъезжает к ней какой-нибудь «крузак» или «Лексус», владелец галантно предлагает подвезти, а дальше… Дальше его следы терялись, потому что в конце маршрута его поджидали подельники роковой красотки. Было их таких несколько, но самая результативная — это Фея-Морфея. Как мне сказал Уланов, тот самый опер, Юлька свела в могилу не меньше десятка владельцев премиумных внедорожников. В самих убийствах не участвовала, но хладнокровно везла обреченных жертв на заклание, улыбаясь им напоследок.

У этой опасной женщины я и брал потом интервью, а сейчас она стояла передо мной в откровенном наряде и всхлипывала. Молодая, смазливая и очень неглупая. Об этом я, кстати, узнал тоже в будущем. На вопросы мои Фея-Морфея отвечала развернуто, на хорошем литературном русском, что вообще не вязалось с ее образом и преступным прошлым. И вот вдруг в процессе беседы выяснилось, что она в заключении набрасывала модели женской одежды. Причем на мой мужской взгляд довольно красивые. Не зря же на швею в молодости пошла. Может, в этом все дело? В нереализованной девичьей мечте? Или я сейчас пытаюсь натянуть сову на глобус?

Как бы то ни было, свои ум и талант она скоро направит совершенно не в ту сторону. Интересно, понимает ли Юлька уже сейчас, докуда может дойти? Рассчитывает ли «поднять уровень» своих пока еще подростковых махинаций? Ведь лет ей, судя по паспорту, всего лишь шестнадцать — второй курс ПТУ. Еще не поздно, не все потеряно… А вдруг она и вправду пойдет по наклонной только потому, что не сумела себя вовремя реализовать? Тем более что неумолимо приближающаяся эпоха распада и впрямь многих потом выбросит на обочину жизни. И ее в том числе.

Я вспомнил еще одного человека, чья незавидная судьба мне известна из будущего. Вовка Загораев, будущий криминальный авторитет, а пока что — владелец полулегальной «качалки» в соседнем доме. Если я не пройду мимо, не отвернусь, все еще может измениться. Как и в случае с Петькой Густовым, простым и благородным парнем, ветераном афганской войны, который почти со стопроцентной вероятностью в девяностые потеряет себя. Если опять же я не вмешаюсь…

Так, может, и Юльку Бессонову мне удастся вернуть на путь истинный? Сбить с кривой дорожки, изменить ее будущее? Скольким людям тогда я сохраню жизнь в конце девяностых — начале двухтысячных! Да, в банде будут орудовать и другие девушки, но даже одна судьба — это уже победа.

— Закончил, Сергей Саныч? — уточнил я у Доброгубова, который скрупулезно занес в протокол всю историю пострадавших от будущей бандитки парней.

— Ага, — кивнул завгар, протягивая мне испещренный мелким убористым почерком листок.

Я пробежался по тексту. Все верно, как я и услышал, завгар не добавил ничего лишнего. Да и не было у меня в нем сомнений, я его и по прошлой жизни помнил как порядочного человека. Просто интересно было, как пишутся протоколы дружинников. Особенно в таких щекотливых ситуациях.

— Расписываемся, — я протянул листок парням, они послушно поставили закорючки напротив своих фамилий. — Теперь вы, комсомолка Юлия.

Бессонова была убита горем — не знаю, играла она сейчас или нет, но на вид как будто и вправду боялась товарищеского суда. Дрожащими пальцами она приняла из рук Бульбаша ручку и оставила на листе протокола размашистый женский автограф.

— Спасибо, товарищи, — я поблагодарил парней. — Можете быть свободны, дальше мы сами.

К чести ребят, они не стали ничего бросать напоследок обидевшей их девушке. Один даже замялся, подошел ко мне и спросил:

— Может, не надо с ней слишком строго?

— Разберемся, — сухо ответил я.

Парни ушли, что-то активно промеж собой обсуждая. Впрочем, и так ясно что. А вот мне теперь предстоит принять без преувеличения судьбоносное решение. К каким последствиям оно приведет? Точно уж не к худшим, нежели маячат сейчас перед будущей Феей-Морфеей.

— А теперь отойдем-ка, поговорим, — сказал я Бессоновой и, бесцеремонно схватив ее под руку, оттащил подальше. Доброгубов и Бульбаш не вмешивались.

Двери ДК постоянно открывались и закрывались, посетители то и дело бросали на нас любопытные взгляды. Девчонка в смелом для СССР наряде, дружинник с красной повязкой — явно что-то интересное происходит. Правда, никто так и не подошел, понимали, что дело наверняка тонкое, деликатное.

— А теперь слушай меня внимательно, — заговорил я, глядя в пронзительно синие глаза Юльки. — Вот этот листок с твоей подписью остается у нас. В вашу комсомольскую ячейку я пока ничего сообщать не буду.

— Спасибо!.. — выдохнула Бессонова, проглотив подступающие рыдания.

— Я не договорил. Твоя задача теперь — сохранить честь комсомолки. Перестань обманывать парней, найди себе жениха, который тебя во всем устроит. Учись и работай на благо Родины. Можешь начинать.

— Как? — раскрыла глаза Юлька.

— Очень просто, — я окинул ее внимательным взором. Думаю, не ошибусь сейчас. — Юбку сама себе шила?

— Сама, — неожиданно покраснела девушка. — А что, так заметно? Плохо?

— Наоборот, — я улыбнулся. — Красиво и ярко. Сразу видно, что не магазинный ширпотреб. А у меня, кстати, музыканты знакомые есть, которым стилист нужен.

— Кто? — Юлька смешно наморщила лоб.

Тьфу ты, опять у меня эти флешбэки из будущего. Иногда, видимо, просто устаю за речью следить.

— Костюмер, — поправился я. — Могу познакомить. Будущие знаменитости, стадионы собирать будут. А ты им можешь в этом помочь, и сама заодно прославишься.

— Ну, если можно… — девушка переминалась с ноги на ногу и терла друг о друга ладони. Но не от холода, а скорее от волнения и любопытства.

— Значит, договорились, — кивнул я. — Созвонимся с ними, обсудим, и потом познакомлю вас. Телефон твой в протоколе есть. А перед этим… Тебе два задания. Первое: в ближайшее время продумаешь сценический стиль, чтобы было что показывать. И второе: напишешь мне статью для газеты о современной моде. Вот об этих ваших косыночках сбоку бантик, к примеру.

— Так я же не умею, — растерянно проговорила Юлька, опустив руки. — Я никогда так не делала…

— Сочинения в школе писала?

— Ну да… На пятерки даже.

— Вот и статью сможешь написать, — я ободряюще улыбнулся. — Потом вместе обсудим, где надо — исправим. Может, и журналистом станешь. Сроку тебе на все — до вечера пятницы. Встретимся на концерте в честь Седьмого Ноября в РДК, там с музыкантами и познакомлю. Но не расслабляйся. Если до меня дойдут слухи, что ты опять ступила на кривую дорожку, то дам этой бумажке ход. Тебе ясно?

— Ясно, — уже явно заинтересованно ответила Юлька. Неужели так просто отвести человека от пропасти?

— Не пожалею ни капли, — сказал я уже вслух, покачав головой. — И все узнаю, если что не так. А теперь свободна.

— Спасибо! — голос Бессоновой дрогнул. — Спасибо вам!

Она живо сбежала со ступенек и помчалась в сторону автобусной остановки. Веселая девчонка Юлька, поступившая глупо, но еще не потерянная для общества. Еще не Фея-Морфея.

И никогда ей, хотелось бы верить, не станет. А уж я сделаю все, что в моих силах.

Глава 29

Оставшееся время дежурства прошло спокойно. Как говорится, без эксцессов. Разве что подвыпившего работягу, пристававшего к прохожим, сдали наряду милиции. Мелькнула мысль довести его до дома, но потом я подумал: это взрослый человек со своей головой, и нянькаться с ним нельзя. Но проучить можно и нужно. Вот мы и подложили ему в карман бумажку, где эмоционально и животрепещуще описали его пьяные похождения. Проснется утром в вытрезвителе, прочитает, что творил накануне, протокол подпишет у сурового милицейского старшины. И в следующий раз будет думать, что пить, где и в каком количестве.

Вообще, пьянство одно время было повальной бедой. В том числе из-за этого Горбачев ввел сухой закон. Другой вопрос, насколько он оказался эффективен. А так перепивших граждан милиция на уазиках-луноходах собирала как грибы в день получки, и этому нужно было положить конец. Еще были так называемые ЛТП, то есть лечебно-трудовые профилактории, где любителей зеленого змия не только лечили, но и воспитывали общественно-полезной работой. Принудительно, конечно, а с другой стороны, в некоторых случаях без этого было никак. И вот тут у нас с коллегами вышел спор.

— А я считаю, что можно было его отпустить, — говорил Бульбаш, когда мы уже возвращались в наш опорный пункт. — Нормальный мужик, оступился…

— Николаич, я понимаю, что у тебя тоже такое бывает, — обратился к нему Доброгубов. — Ты уж извини, конечно, но кроме друзей и коллег тебе вряд ли кто-то в открытую скажет. Мужик ты тоже нормальный и тоже оступаешься… время от времени. А если бы не пил, тебе бы вообще цены не было.

— Поддержу Саныча, — сказал я, чувствуя, как бодрит крепчающий морозец. — Без обид, но сколько раз ты меня подводил? Вот. А все могло быть иначе.

— Я понимаю, — вздохнул Бульбаш.

— Вот и этот работяга с ЗКЗ, — продолжил я. — Не скрою, я тоже сначала хотел его проводить и жене сдать с рук на руки. Но тогда бы он урока не получил. Опять бы напился и еще, не дай бог, в какую-нибудь историю влип. Читал у Шукшина «Материнское сердце»?

— Конечно, читал, — кивнул Виталий Николаевич. — Мать там жалко… А парня, который по пьянке в драку полез, ни капельки.

— Вот и я о чем, — разговор намечался интересный, может, и сам Бульбаш наконец-то одумается. — А представь, что этот мужик тоже кого-нибудь бы избил и сел. Детей бы на несколько лет без отца оставил. А ведь он прямо по грани ходил…

— Лично я бы вообще за пьянку сажал, — безапелляционно заявил Доброгубов. — Еще и с конфискацией.

— Жестко ты, Саныч, — Бульбаш даже присвистнул. — И меня бы тоже посадил?

— Не хотелось бы, — не стал юлить завгар, — но пришлось бы.

— Вот так, значит? — Виталий Николаевич остановился и упер руки в бока. Он смотрел на Доброгубова со смесью боли и презрения. — Меня? Посадил бы? И имущество бы мое отнял?

— Так, а ну, стоп! — я встал между ними. — Сергей Саныч, ты и вправду жесткий. Зачем сажать, когда вытрезвители есть? Приятного тоже мало. А ты, Виталий Николаевич, и вправду задумался бы — сам себя ведь губишь.

— Как вы меня на поруки взяли с Сонькой, я и капли в рот не брал, — возмутился Бульбаш. — На выходных только и в праздники. А на работе меня под градусом с тех пор никто ни разу не видел!

— Угомонись, Николаич, — примирительно выставил руки завгар. — То, что ты держишься, это похвально. А слабо вообще бросить? Чтобы и в праздники ни капли спиртного?

— А ведь и вправду, Виталий Николаевич? — я подмигнул Доброгубову, чтобы не видел Бульбаш. — Думаю, что слабо тебе. Не справишься.

— На что спорим? — лицо моего заместителя расцвело от улыбки. — До Нового года и после него до самого выхода на работу!

— На премию, — сказал я, протягивая руку. — Если продержишься, выпишу дополнительную. Сорвешься — лишу.

— Договорились, — Бульбаш довольно усмехнулся и сжал мою ладонь. — Саныч, разбей!

* * *

События шли своим чередом, жизнь кипела, работа старалась не отставать. Каждое утро у меня начиналось с того, что я бежал в поликлинику — делать уколы от бешенства. Заодно я успевал повидаться с Аглаей и уже после этого мчался в редакцию. Хватова действительно словно бы подменили, и он больше не лютовал. Напротив, весьма лояльно относился ко всем предложениям коллектива. Не запорол ни одной статьи, в номере от пятого ноября вышло все, что планировалось. В том числе мой материал о покушении на Соню Кантор.

История, к слову, вышла громкой. Милиционеры надавили на нападавшего, и тот назвал имя. Влас Мигунов, один из чиновников треста ресторанов и столовых, работавший еще с конца семидесятых. Мужик, как мне рассказал Апшилава, оказался противный, еще и со связями. Его покрывала мохнатая лапа в исполкоме, некто Лютов, которого тоже сняли с должности и отправили под следствие. А бандит, который дважды пытался угробить Соню, сознался еще и в убийстве Дерюгина в восемьдесят втором. Причем сам он к нему и пальцем не притронулся, но организовал подсадного в камеру, который и «помог» бывшему директору «Березки». Не обошлось тут и без «кротов» в местной милиции. В общем, у Апшилавы с Кайгородовым голова шла кругом — куда ни копни, везде сообщники и подельники. В дело даже вступила Генеральная прокуратура СССР, и в Андроповск приехала целая следственная группа в синей форме. Я искренне этому радовался. А с другой стороны — нам, журналистам, к этому делу доступ был закрыт. Оба моих теперь уже друга из органов сливали инсайды исключительно под честное слово и строго между нами. Что ж, главное, преступники обезврежены, и первые ростки мафиозной структуры в нашем небольшом городке были задушены.

Сама Соня медленно, но все-таки шла на поправку, мы с коллегами время от времени навещали ее. А уже я сам — один или вместе с Аглаей — заходил к Павлику Садыкову, чернобыльцу. Его по-прежнему вел профессор Королевич, состояние парня было так себе, но хотя бы стабильное, и был шанс, что он выкарабкается. И тут опять моя маленькая победа несла в себе будущее — на проблему ликвидаторов обратили более пристальное внимание. Советские медики и так занимались облученными, однако после огласки в нашей газете пошла цепная реакция. Не скрою, я был доволен тем, что лед тронулся, и отчасти это моя заслуга.

— Женя, смотри! — Бульбаш тряс передо мной номером «Московского вестника», где известный корреспондент Борис Лапин, звезда отечественной журналистики, выдал целый репортаж о столичных ликвидаторах.

И ведь что самое интересное, одним из его респондентов был приятель нашего Павлика, с которым я тоже общался, когда собирал свой материал. А Лапин, как порядочный коллега, даже на меня сослался, процитировав несколько моих вводных. Признание во всесоюзной прессе — это был настоящий успех. Мне сложно судить, но в будущем, кажется, была немного другая история. О проблемах чернобыльцев стали писать гораздо позже, точно не в год аварии.

Я искренне радовался, понимая, что теперь это уже совсем другой уровень. Если все так пойдет и дальше, если тренд подхватят другие газеты, особенно уровня «Правды», «Известий» и «Комсомолки», о проблеме заговорят еще громче и всерьез. Обследования станут массовыми, нужные медикам материалы накопятся раньше, и помочь людям смогут задолго до того, как станет уже слишком поздно.

Краюхин, Морозов и Нина, мои товарищи по несчастью на охоте, тоже шли на поправку. Анатолий Петрович так и вовсе уже с понедельника был в строю. А в четверг, накануне Седьмого Ноября, с длительного больничного вышел Арсений Степанович Бродов. И вовремя, надо отметить, потому что выходных у нас на этой неделе не предвиделось — годовщина Октябрьской, как-никак.

Ночевать я в тот день остался у Аглаи.

* * *

В детстве мы с Тайкой ходили с родителями на демонстрации. В Советском Союзе было две главных — первомайская и ноябрьская, в честь очередной годовщины Великого Октября. Помню, у меня поначалу возник вопрос, почему мы отмечаем ее в другом месяце, и папа мне быстро объяснил разницу между юлианским и григорианским календарями. Для меня в то время это стало величайшим открытием, и я даже ненадолго увлекся расчетами — когда какое событие произошло по новому и старому стилю. Тогда же я понял и загадочный прежде праздник: Старый Новый год.

У Аглаи в этот день было дежурство, поэтому встали и позавтракали мы одновременно. Потом разошлись каждый в свою сторону: она к поликлинике, я — к центральной площади с памятником вождю мирового пролетариата. Там уже собралась толпа с флагами и транспарантами, и я сразу же ощутил мощный прилив ностальгии. Все, как тогда, в моем детстве. Осенняя прелая листва, морозный воздух, людской гомон и торжественный туш в исполнении духового оркестра. Я на плечах у папы, рядом мама и Тайка, дедушки и бабушки с обеих сторон, соседи, друзья родителей, просто знакомые и незнакомые люди. И я кричу «да здравствует революция», а все вокруг улыбаются. Вряд ли я понимал тогда, что за зверь такой эта «революция», но одно точно — было весело.

Читать я начал рано, уже в три года, и первой книжкой был «Плывет кораблик в гости» Юрия Кушака — про мышат, которые путешествовали в старом башмаке. А потом среди Чиполлино, Карлсона, Буратино и других героев детства был Ленин. Как называли его мы, дети, «дедушка Ленин». Тогда, в беззаботном возрасте, нам казалось, что несколько десятилетий назад страна выбралась из трясины ужаса в светлое будущее. Вот на картинке в книге изображен мальчик в рваной русской косоворотке, бегущий по полю. А за ним — щеголеватый помещик на лошади, размахивающий хлыстом… Никакой неоднозначности, все предельно понятно. Была власть помещиков и фабрикантов, а стала — рабоче-крестьянской. Это потом мы поняли, что в жизни все намного сложней. Но детство на то и детство, чтобы воспоминания о нем были хорошими.

Площадь имени Владимира Ильича бурлила. Люди пришли с детьми, внуками и родителями. Многие принесли флаги и самодельные транспаранты. Но в основном шествие планировалось организованное. По обеим сторонам строились колонны андроповских предприятий, контор, школ, техникумов и ПТУ. Между ними без конца бегали организаторы, сверялись с часами, напоминали порядок хода. До начала оставалось не более десяти минут.

— С праздником, — я подошел к нашей колонне, которой командовала Клара Викентьевна, наш бессменный парторг.

Наверное, я впервые увидел весь коллектив «Андроповских известий» — не только журналистов, но и всех водителей во главе с Сергеем Санычем, бухгалтерию, отдел подписки, метранпажа с верстальщиками, машинисток, корректоров, уборщиц, вахтера Михалыча, внештатников, еще кучу незнакомых лиц. Хватов сдержанно улыбнулся, увидев меня, вежливо поздоровался за руку.

— С тебя репортаж, Кашеваров, — напомнил мне Богдан Серафимович. — Справишься?

— Разумеется, — бодро отрапортовал я. — Леня!

Из толпы вышел фотокор Фельдман, уже сделавший, судя по его довольному лицу, не менее десятка удачных кадров. Следом показались Андрей и Федор Данилович Трунов, тоже наши фотографы. Рядом проверял свою технику Дорофей Псоевич Хлыстов, корреспондент Всесоюзного радио. Интересно, он и вправду будет передавать репортаж из маленького Андроповска?

— Леня, твоя задача — лица, — начал инструктировать я, потом осекся, посмотрев на нахмурившегося Хватова. — В общем, вы все всё знаете.

— Не впервой, Евгений Семенович, — улыбнулся Трунов, и парни его поддержали.

Грянул оркестр, и по большой перекрытой улице двинулись музыканты. За ними — первые лица города. Краюхин, который выглядел весьма бодро, второй секретарь Козлов, председатель райисполкома Кислицын. Затем пошли предприятия — колонна Андроповского ЗКЗ, «Сельхозтехника», молочный комбинат. Следом маршировали милиционеры во главе с полковником Смолиным, пожарные с Кручиным, медики. А потом все смешалось.

«Андроповцы! Успешно выполним план 1986 года!»

«Да здравствует советская Конституция!»

«Славься, Отечество наше свободное!»

«Идеи Ленина живут и побеждают!»

Лозунги вновь погружали в детство, а плакаты и транспаранты напоминали, насколько мощной была советская промышленность в те времена: столько-то тонн продукции, столько-то рублей чистой прибыли. Настоящее раздолье Шикину с его экономическими обзорами. Шли девчонки в беретах с флажками ВЛКСМ, школьники в пионерских галстуках, спортсменки с обручами — они их крутили прямо на ходу! — и спортсмены с огромными голубями мира на древках.

Замыкали колонну закрытые фанерой автомобили — передвижные агитки с портретами Маркса, Энгельса, Ленина… Нет, Сталина не было. Обзор у водителей был минимальный — только спереди. А по сторонам все было закрыто, и движение этих мерно гудящих коробок с торчащими побеленными боковинами шин придавало демонстрации какой-то напряженно-волнительной торжественности.

Где-то в стороне метнулась маленькая фигурка, и я запоздало понял, что сейчас произойдет нечто не очень приятное.

Глава 30

Раздалась трель милицейского свистка, несколько человек в форме бросились вслед за тщедушным очкариком, который встал перед колонной агитгрузовиков и перегородил им дорогу. Головной «газик» затормозил — к счастью, скорость была небольшая, и столкновения удалось избежать. Остальные машины остановились почти синхронно. Наверняка с водителями отрабатывали возможные эксцессы, и вот пригодилось.

Алексей Котенок, известный городской диссидент, стоял перед колонной, водители сигналили и матерились, но борец с режимом даже не дрогнул. Милиционеры запоздало подбежали к нему, схватили под руки и аккуратно оттащили в сторону. Колонна пошла дальше, Котенок, довольный своим поступком, гордо стоял и смотрел ей вслед. Подкатил «луноход» с включенными мигалками, диссидента загрузили в зарешеченный отсек, хлопнули дверцей, и машина быстро уехала с центральной улицы.

Я двинулся вслед за колонной, которая уже загибалась к зданию райкома. Там должен был состояться торжественный митинг с приветственными словами партийных деятелей. Скука смертная во все времена, но это если выступающие по бумажке читают. А если политик за словом в карман не лезет, то это бывает весьма достойно внимания журналиста. В моей прошлой жизни мы часто отрабатывали прямые эфиры различных уровней — от губернаторского до президентского. Часть сотрудников оперативно писали новости, стремясь попасть в рейтинги поисковой выдачи, другие, и я в их числе, вычленяли из речи политиков яркие цитаты. Что-то шло в специальные подборки, что-то — в качестве цепляющих заголовков.

Здесь, в этом времени и в этой стране, еще негде вести онлайн-трансляции, но вот яркие фразы, отличные от заготовленных шаблонов, отлично подойдут для газеты. Я знаю, что тот же Краюхин не любит читать по бумажке, да и Кислицын, председатель райисполкома, тоже не лыком шит. А потому шанс выудить что-то любопытное из их слов есть. Так что репортаж не будет унылым. При желании, если уметь писать, можно любое события подать интересно. А тут я словно бы попал в детство, только со своей взрослой и мало-мальски опытной головой. Чего таить — я в восторге! Для всех остальных демонстрация в честь революции была делом радостным, но привычным. Им уже так восторженно не написать, они из далекого будущего не переносились… А мне даже не потребуется упоминать ради перчика выходку Котенка, который из-за своих политических взглядов чуть не испортил людям праздник.

Чего он пытался добиться, останавливая грузовики с транспарантами в маленьком советском городке, мне непонятно. Показать свое неприятие в адрес официальной власти? Ну, показал. И что дальше? С другой стороны, именно сейчас Котенок нарабатывал свои будущие политические очки. Те, что ему пригодятся в лихие девяностые, когда он будет баллотироваться в Законодательное собрание. Пролетит, правда, как фанера над Парижем, но ему и участия окажется достаточно. И мне еще потом с ним бороться как с конкурентом-газетчиком.

На площади возвышались заранее заготовленные трибуны с портретами Ленина, Горбачева и Маркса. Энгельса в этот раз не учли. Народ растекался по свободному от машин пространству, с соседних улиц сбегали новые людски потоки, ручейки и целые реки. Прошло несколько минут, и площадь оказалась переполненная. Хорошо, что нас, журналистов, пускали на заранее отведенные места перед трибунами, с которых уже смотрели на толпу наши партийные деятели. И первым взял слово, конечно же, Анатолий Краюхин.

Я слушал первого секретаря и пытался выудить что-нибудь интересное из его речи. Увы, Анатолий Петрович меня разочаровал — такое ощущение, что он из осторожности оперировал стандартными фразами вроде «перегибов на местах» и «партия и правительство». А еще — «перестройка», «новое мышление» с ударением на Ы… Но все-таки парочку интересных оборотов я записал. Кое-что, пожалуй, даже пойдет в заголовки. Главное, чтобы Хватова опять кто-нибудь не укусил, и он не начал вновь зарубать хорошие инициативы до моего триумфального возвращения в кресло редактора. Надеюсь, я прав, и этот момент уже скоро — после завершения праздника и выхода посвященного ему номера.

— Все делается человеком, — тем временем говорил Краюхин, — все происходит вокруг человека и создаваться должно для человека.

Потом он затронул строительство, подчеркнув, что где есть стройки, там есть жизнь и происходит развитие. Сказал, что время в конце двадцатого века пошло очень быстро, и еще нужно много успеть. Но самое главное, мы должны постоянно спрашивать у себя: что успели сделать за неделю, за месяц, квартал?

Не могу сказать, что это нечто дико оригинальное, но в любом случае живое, и эти слова можно нарезать на адекватные цитаты. Не привычные и заученные наизусть, а от сердца. Привлекающие внимание, бросающиеся в глаза. Чтобы захотелось прочитать репортаж, а не безразлично его пролистать.

Помню, в моей прошлой жизни воспылала дискуссия на тему советских журналистских штампов. Рокотов говорил, что если бы их вовремя убрали, заменили на что-то более современное, то и страна была бы другой. Ведь и в самом Союзе это понимали, не зря же затеяли перестройку. И причина была именно в этом — партия перестала идти в ногу со временем… Как в том докладе Горбачева на съезде, который я цитировал Краюхину, чтобы убедить его в правильности моего стиля руководства газетой. Старая гвардия восприняла нашего гендира в штыки, защищая свою журналистскую молодость. А новое поколение в силу своей неопытности не смогло объяснить, что от всего нужно брать хорошее — и от прошлого, и от настоящего.

Может, я сейчас ошибаюсь? Я ведь пришелец из другого времени, и все эти наши изыскания на планерке в конференц-зале — всего лишь мнение потомков. А тут, в середине восьмидесятых, речи, кажущиеся мне шаблонными, звучат привычно. Как на молитве в церкви! — вдруг осенило меня. Это часть ритуала, только другого, коммунистического. Свои сакральные имена, известные всем обороты. Для меня, человека из две тысячи двадцатых годов, это штампы, режущие ухо. А для тех, кто живет здесь и сейчас, это необходимость. Партия, которая взяла власть семьдесят лет назад, перестала идти в ногу со временем, превратилась в новую религию… Не могу сказать, хорошо это или плохо. Пожалуй, я еще слишком чужой здесь, хотя искренне люблю это время.

— Что такое коммунизм? — задал напоследок вопрос Краюхин. — Это когда прежде всего общественное, а потом личное. Если мы продолжим так думать, если не будем забывать этот принцип, то только тогда мы сможем идти в ногу со временем, а кодекс строителя коммунизма не позволит нам заблудиться в современной жизни. С годовщиной Великого Октября!

Над площадью прокатилось громовое «ура», и я, слушая этот гул, в очередной раз задумался. Что заставляло людей верить в коммунизм, когда стало ясно, что он не наступил в 1980-м? Мечта в светлое будущее? Желание изменить мир? Твердые убеждения? Или понимание справедливости того образа жизни, когда нет моей хаты с краю, а есть общее дело?

— Вот поэтому наша страна скоро придет к катастрофе, — послышался знакомый трескучий голос.

Я обернулся и увидел диссидента Котенка. Неужели его снова так быстро выпустили? Хотя, по большому счету, он ведь формально ничего не нарушил. Кроме правил дорожного движения, встав на пути у колонны машин. А с другой стороны, никто не мешает милиционерам помариновать его до конца демонстрации, чтобы больше не было никаких провокаций. Но вот его отпустили. Еще и как-то к нам, журналистам, пробрался. Нет, Котенок точно кому-то нужен из большого начальства.

— И почему же? — спокойно спросил я.

— Потому что когда толпа давит индивидуальность, последняя копит в себе агрессию, — проскрипел Котенок. — Недовольство нужно выплескивать, но это не разрешается. Человек не хочет быть коммунистом, но попробуй заявить, что ты монархист…

— А вы, позвольте спросить, за восстановление царской власти? Или это просто пример?

Котенок пристально посмотрел на меня, его глаз было почти не видно за затемненными стеклами узких прямоугольных очков. Нет, он не презирал меня как «пропагандиста». Он зачем-то со мной откровенничал, высказывал свое крамольное для этого времени мнение и не боялся, что я на него донесу.

— Я за плюрализм мнений, — неожиданно улыбнулся диссидент. — Пусть человек сам выбирает, ходить ли ему на демонстрацию. И быть ли ему коммунистом. Когда большевики разогнали учредительное собрание, они погубили историю, отбросили Россию назад. А ведь тогда страна была на перепутье, и строй мог быть каким угодно. Неважно — монархическим, республиканским, либертарианским.

— А вы никогда не задавали себе вопрос, почему большевики победили в гражданской войне? — я с интересом повернулся к нему. — Если, по-вашему, они такие чудовища, как им удалось сохранить власть, да еще перетянуть на свою сторону всю бывшую империю?

— Они? — усмехнулся диссидент. — Их? Вы что, не причисляете себя к большевикам?

— Я коммунист, — спокойно парировал я. — Сторонник идей партии. А настоящие большевики — это те, которые делали революцию в тысяча девятьсот семнадцатом. Железные люди. И примазываться к их славе я не считаю достойным. Но вы не ответили на мой вопрос…

— Они задавили народ силой, — процедил Котенок. — Выдавили интеллигенцию, обезглавили протест. Оболванили население, чтобы то послушно выполняло волю комиссара с наганом…

— Или, может, их идеи были ближе простому народу? — я вспомнил наш стрим с дебатами, который побил рекорды просмотров для ютуб-канала провинциального СМИ. Мы там как раз дискутировали на тему советской власти, развала империи и затем Союза, чуть даже до драки не дошло, потому что в лобовой схватке сошлись историки и политики. — Не абстрактными, а конкретными. Землю — крестьянам, фабрики — рабочим.

— Дешевый популизм, — усмехнулся диссидент. — Если я вам сейчас обещаю бесплатную квартиру и «Волгу», вы выберете меня первым секретарем? Вот и тогда народ поверил в лозунги и обещания.

— И вот опять, — я посмотрел Котенку в глаза. — Вместо спора с моими аргументами вы переходите на личности. До этого записали меня в «не большевики», теперь в «простачки». Именно так вы хотите относиться к чужому мнению, за которое вроде собираетесь бороться?

Я не сразу заметил, что вокруг нас с Котенком вырастает толпа любопытных слушателей. Фотографы, журналисты, какие-то случайные люди, один из которых мне не понравился своим цепким взглядом и сосредоточенным лицом. Впрочем, это отнюдь не показатель того, что он соглядатай от КГБ. Но даже если так, мне опасаться нечего. СССР — страна моего детства, я вырос в Союзе, был счастлив. И в то же время я был способен видеть как сильные, так и слабые его стороны. Потому что я был, черт возьми, из будущего. Мне есть с чем сравнивать.

— Народ не глуп, но народ доверчив, — Котенок поморщился, что его неудачу заметило столько людей, но не отступил. — Большевики воспользовались его наивностью. И вот к чему это привело.

— К чему же? — уточнил я. — Вы говорите общими словами, это и есть болтовня… Уж извините.

— Что ж, — диссидент буравил меня взглядом. — Вы сами напросились. Люди ездят за колбасой в Москву, пока кто-то вроде вас закупается в спецраспределителях. Нас ненавидит мировое сообщество, никто не приехал на нашу Олимпиаду. Мне продолжать?

— Вы же сами понимаете, что врете, — я покачал головой. — То, что нас бойкотировали США и их союзники, еще не значит, будто не приехал никто. Москва была переполнена иностранными гостями, причем не только спортсменами, как вы знаете. А спецраспределители… Не буду спорить, это недоработка. Но лично я, если вдруг потребуется, спокойно откажусь от колбасы. Потому что не в ней счастье.

— А в чем? — усмехнулся Котенок. — В мандаринах? В служебной квартире?

— Я живу в общежитии, — я ответил улыбкой. — А счастье — оно в том, что мы первые в космосе. Что подчинили атом. Победили в самой страшной войне. Еще оно в том, что я занимаюсь любимым делом не потому, что это выгодно, а потому, что это интересно.

— Все это хорошо… — вздохнул Котенок, и в его глазах на мгновение мелькнуло что-то настоящее. — Рад за вас, что вы нашли себе дело по душе. Но другие… Что нам дает космос, если люди не носят советскую обувь, предпочитая ей югославскую? А что нам дал атом? Чернобыль? Пустую Припять? Умирающих ликвидаторов? Вы же сами, Евгений Семенович, писали про Павла Садыкова!

— Писал, — согласился я. — Но не для того, чтобы очернить место, где я живу. А чтобы помочь человеку. Такая вот разница. И Чернобыль мы победили… обязательно победим именно потому, что у нас общественное выше личного. Поверьте, ни одной другой стране было бы не под силу справиться с Чернобылем. А в будущем все человечество будет использовать наш советский опыт ликвидации последствий таких аварий.

— Я против опыта ценою жизни, — Котенок покачал головой.

— И я тоже, — кивнул я. — Вот только Чернобыль уже случился. И случился у нас. Это ведь могло произойти где угодно. Аварии уже были. В Англии — в Уиндскейле. В США — на Три-Майл-Айленд. Во Франции — в Сен-Лоран-дез-О[24]. Да, у нас все гораздо страшнее. Такова судьба. Вот только принимать ее или нет — это уже выбор человека. Наша страна выбрала бороться и побеждать. Не жалея себя. Те же парни, с которыми я разговаривал для статьи — ни один из них не кичился своим героизмом. Наоборот, скромничали. И каждый был уверен, что не зря находился там. Потому что нужно было закрыть эту адскую радиоактивную брешь. И они закрывали ее собой. Как сейчас это делают другие. Не по принуждению, а потому что это нормально — защищать и спасать. Знаете, я бы не хотел, чтобы кто-то прошел мимо меня, когда мне станет плохо, из-за того, что это не его дело. Представьте, что наши деды не пошли воевать с немцами, потому что не захотели. Подумали бы, пусть другие умирают…

— А у них был выбор? — диссидент подался вперед. — Они могли отказаться? Может, они боялись сказать правду?

— Хорошо, что сейчас это слышу я, а не они, — теперь мне по-настоящему стало противно.

Я вспомнил, как Садыков смущенно отмахивался, когда я называл его героем. Как искренне восхищался теми, кто расчищал крышу реактора. И как другие ликвидаторы говорили мне, что еще раз туда бы поехали. А если бы им дали возможность выбирать — они бы все равно согласились. Я ведь задавал им этот вопрос. Каждому. И никто не ответил мне, что остался бы дома. Лапину, спецкору «Московского вестника», к слову, говорили так же.

— Мы еще вернемся к нашему разговору, товарищ главный редактор, — улыбнулся Алексей Котенок. — И отдельной темой будет моя правота, когда страна свалится в бездну. Но с вами я с удовольствием подискутирую на руинах.

— Для начала вернитесь в профессию, — предложил я, понимая, что мой оппонент пытается укусить напоследок. — Насколько я знаю, вы учились на журналиста… Интереснее, знаете ли, вести дискуссию с коллегой, а не хулиганом, останавливающим автоколонны.

— Думаете меня таким образом зацепить? — помрачнел диссидент. — Не получится. Да, я учился на журналиста. Вот только забросил, когда понял, что журналистики нет.

— Кроме черного и белого есть еще тысячи оттенков серого, — сказал я. — Запомните это, Алексей, когда у вас появится возможность высказаться. А она скоро появится. И еще кое-что важное. Кроме слова «толпа» есть понятие «коллектив».

— Коллектив… — процедил диссидент. — Коллективизация… По злой иронии судьбы среди моих предков были бойцы продразверстки. Прадеда убили крестьяне в Тамбовской губернии.

— А у меня, представьте, предки как раз были зажиточными крестьянами, кулаками. И именно в Тамбовской губернии. В Мучкапе[25].

— Ирония судьбы… Злая ирония.

— Вот только мне кажется, что мы строим будущее, а не прошлое, — возразил я.

— А прошлое, вы считаете, нужно задвинуть? — снова ухмылка.

— Отнюдь, — я покачал головой. — О прошлом нужно помнить. С гордостью и уважением. И там, где надо, с болью. Но жить нужно в настоящем.

— Я услышал, товарищ редактор, — Котенок скривил губы и, развернувшись, зашагал прочь.

Глава 31

После окончания демонстрации и торжественных речей наша работа отнюдь не закончилась. Оказалось, что весь следующий номер Хватов планировал забить материалами о Седьмом Ноября. На планерке он, конечно же, говорил, что мы готовим спецвыпуск, но сегодня концепция расширилась. Причем настолько, что возникла угроза работы без выходных. Впрочем, я еще в будущем к такому привык, особенно в ходе предвыборных кампаний, а тут люди еще более крепкие.

В первую очередь нам нужно было поговорить с сильными града сего, чтобы потом украсить их речами передовицу. Мой репортаж шел отдельно, причем вместе с фотками Лени и других мастеров объектива и вспышки на него отводился целый разворот. Шикину предстояло накатать такую же по объему экономическую аналитику, однако этот пожилой журналист, успевший повоевать не только в Великую Отечественную, но и в финскую, не пугался больших текстов. Наоборот, даже излишне к ним тяготел.

Дальше больше — помимо поздравлений и пожеланий партийных лидеров Хватов решил добавить несколько интервью. С Краюхиным я уже беседовал, материал вышел в одном из прошлых номеров, но оставались еще Кислицын, председатель райисполкома, и секретарь райкома ВЛКСМ Жеребкин, главный андроповский комсомолец. На меня Хватов повесил Кислицына, а вот со вторым беседовать пришлось Бродову. Но тот только рад был после своего больничного заточения поговорить с кем-нибудь молодым и активным.

А потом… один за другим на нас валились почетные жители города и района, заслуженные машиностроители, доярки-рекордсменки, многостаночники с ЗКЗ, наследники дела Стаханова, еще сами помнившие революцию. Со всеми нужно было побеседовать, каждого отснять — и при всем этом не запутаться.

Планерку, кстати, Хватов провел прямо на улице — и немудрено, учитывая фактически полностью измененный план номера. Богдан Серафимович прямо об этом, конечно же, не сказал, но и так было понятно, что такой приказ спустили сверху. А потому целая куча материалов съехала уже в номер от девятнадцатого ноября, через полторы недели. По опыту знаю, что многое придется сильно редактировать, а то и полностью менять. Даже в неспешные по меркам будущего восьмидесятые информация имеет свойство устаревать. И это весьма неудобно для работы в принте. Сайты и телеграм-каналы — с ними гораздо проще. Хоть ночью выкладывай, в любом объеме. Было бы что выкладывать, а место и время найдутся. Но газета, увы, не резиновая.

В общем, объемы на нас свалились немалые, и вечером на концерте в РДК я был уже в мыле. Смотрел вполглаза, фиксируя в блокнот важные тезисы фактически на автомате. Это, кстати, один из минусов нашей работы — когда ее много, теряется свежесть мысли, творчество заменяется конвейером, и за некоторые тексты потом становится неудобно. Лично я такие подписываю псевдонимом. У каждого пишущего есть один или два, порой даже больше. Во-первых, именно для проходных текстов, а во-вторых, на случай, если придется размещать несколько твоих материалов на одну полосу или даже на один разворот. В печати не принято ставить одну и ту же фамилию под статьями рядом, и в будущем я иногда подписывался Геннадием Тальпой. Последнее было вольным переводом Кротова на итальянский. А имя просто более-менее созвучное: Ев-ГЕН-ий — ГЕН-надий. Кстати, не вижу препятствий взять себе такой же псевдоним для этого времени.

Аглая на концерт не пошла, потому что ее попросили подменить коллегу на скорой. Причем довольно резко и неожиданно. Но я даже обрадовался, потому что нормального свидания в рабочий день, плавно перешедший в рабочий вечер, точно не получилось бы. Мало того, что текстов свалился на голову целый вагон, я еще и совсем забыл о Юльке Бессоновой, которая все-таки пришла на концерт — знакомиться с музыкантами «Боя с пустотой». Вдобавок и текст принесла, который я ей задал. Только вот посмотреть я его теперь смогу не раньше субботы, а то и воскресенья. Когда я сказал об этом своей новой внештатнице, она расстроилась — думала, что прям вот сейчас все будет здесь и сразу. Но нет, пусть привыкает к тому, что журналистская реальность немного другая. Главное, девчонка восприняла тот наш разговор всерьез, и шанс, что она не станет смертоносной Феей-Морфеей, довольно высок. Так что я познакомил Юльку с Сашкой Леутиным и его музыкантами, взял аккуратно исписанные листочки, убрал в карман и поспешил откланяться. Голова уже абсолютно не соображала, и что-то еще писать или даже читать у меня не было никаких сил.

А тут еще выяснилось, что завтра у нас субботник в честь годовщины Великого Октября! Оказывается, все были в курсе, а я вот забыл… Особенности двойной памяти, с которой я порой не мог найти общий язык.

Признаться, я думал, что субботники в СССР проводились в основном в апреле, в честь дня рождения Ленина. Оказалось же, что нередко их делали приуроченными к другим праздникам, а иногда и вовсе без привязки. Но тут все чин чинарем — в честь Октября почему бы не тряхнуть стариной в ноябре? В «Андроповских известиях» даже сложилась традиция: облагораживать старый парк у городского дома культуры. Там-то и был назначен сбор в девять утра. Хорошо бы, конечно, выспаться перед субботником, но перед этим нужно завершить кое-какие дела.

У меня даже дыхание второе открылось, когда я принялся обдумывать свои планы на завтра. Мне пришла в голову идея совместить приятное с полезным, и для этого нужны были все мои знакомые. Воспоминания о будущем не сразу обрисовали мне старый парк, и я понял почему. Просто субботники все эти годы были формальными, потом на них вовсе махнули рукой. В итоге как был парк старым, таким и остался. Ничего нового. И вот это я как раз хотел изменить.

Я не был урбанистом, не заканчивал архитектурный, но для хорошего места порой достаточно прямых рук и светлой головы. Поставить удобные скамейки для отдыха — что сложного? Или ряд столиков для любителей шахмат. В советское время они оживляли дворы особенной атмосферой, и мы с мальчишками крутились вокруг них, болели за «своих» гроссмейстеров, учились у них…

Неожиданно я осознал, что это не мои воспоминания, а кашеваровские. Да, в моем детстве тоже были такие старички, сосредоточенно передвигающие фигуры по клетчатым доскам. Однако мне, Женьке Кротову, они особо не были интересны. В шахматы я играл, но без фанатизма. И уж точно не крутился вокруг пожилых спортсменов, выбежав из коммуналки во двор-колодец с блестящей новенькой «Победой» Константина Львовича, молодого ветерана войны.

Тем не менее, мой предшественник в этом теле подкинул хорошую мысль. В Калинине шахматисты собирались в небольшом закутке Городского сада — мы с родителями и Тайкой ездили туда время от времени кататься на каруселях, и каждый раз я видел азартно стучащих пешками и слонами спортсменов. У них было свое место встречи, а у наших андроповских шахматистов такого не было. Но скоро будет — в облагороженном старом парке. И заодно еще кое-что…

— Анатолий Петрович? — в общежитии на дежурство уже заступил Ахметыч, он всегда разрешал мне пользоваться телефоном на вахте без ограничений. — Добрый вечер и прошу прощения, что в такой час…

— Время детское, Кашеваров, — в голосе Краюхина слышалась легкая усталость, но он был не прочь поговорить. — Какой вопрос у тебя?

— Есть идея облагородить старый парк у городского ДК, — я сразу перешел к делу.

— Ты про субботник? — догадался первый секретарь. — Так в чем проблема? Народу у вас в редакции полно, справитесь…

— Спасибо за уверенность в наших силах, Анатолий Петрович, — я улыбнулся. — И все-таки кое-чего не хватает.

— Чего же?

— Материалов для скамеек и шахматных столиков…

Я коротко обрисовал Краюхину свою идею, перечислил все необходимое и завершил самым главным. Заделом на будущее.

— Значит, хочешь инициативу в массы распространить? — резюмировал Анатолий Петрович.

— Именно, — подтвердил я. — Люди увидят, что делать город удобнее для людей можно и нужно самим. Особенно после того, как мы это осветим в газете.

— Хорошая мысль, Кашеваров, — одобрил первый секретарь. — Только вот по времени ты, конечно, не в жилу это сейчас предложил… Хотя бы за пару дней сказал, было бы проще. А так мне сейчас людей тоже вечером придется тревожить.

— Умные мысли, Анатолий Петрович, не всегда вовремя приходят, — признал я. Не говорить же ему, что я тупо забыл про субботник, потому что нахожусь в чужом теле?

— Тут ты, пожалуй, прав, — я услышал, как первый секретарь побарабанил пальцами по столу. — И все же давай впредь такие дела решать не за день. Людям тоже ведь подготовиться надо.

— Согласен, Анатолий Петрович, — ответил я. — И спасибо вам. За понимание и оперативность.

— Сочтемся, — усмехнулся Краюхин.

Я хотел было попрощаться, но кое-что вспомнил и решил уточнить:

— Как там Нина? У нее все хорошо?

— Состояние стабильное, как говорят врачи, — ответил Краюхин. — Гром-девка, из любой передряги выберется. Но спасибо, что беспокоишься. А теперь давай линию мне не занимай, звонить буду, вопросы твои решать.

Еще раз поблагодарив Анатолия Петровича, я положил трубку. Радует, что все так получилось — вот что значит хорошие отношения по партийной линии. Жаль только, что еще одну мою идею придется пока отложить. Мне ведь в голову пришло высадить аллею чернобыльцев, но заниматься деревьями в ноябре — сильно рискованно.

Впрочем, хорошая мысль редко гуляет по голове одна.

* * *

Утром я встал, привычно сделал зарядку под бодрящий голос диктора Владимира Костылева[26], оделся похуже и потеплее, покормил разленившегося Ваську и побежал на автобус. Городской дом культуры был в нескольких остановках от дома, и я бы с большим удовольствием прошелся на своих двоих, если бы не субботник. А так лучше поберечь силы.

— Труженикам пера и бумаги привет! — я помахал рукой жавшимся в кучку коллегам.

Денек был солнечный, рано выпавший снег бурно таял, и уборка предстояла в прямом смысле влажная. Я бы даже сказал — грязная.

— Здравствуйте, Евгений Семенович! — ответил мне стройный хор.

— А, Кашеваров? — из-за широкого дуба вышел Хватов в рабочей спецовке и новеньких рукавицах. — Ты вовремя. Я как раз собирался озвучить фронт предстоящей работы.

Несмотря на наши разногласия, я проникся уважением к седому партийцу. Признаться, я думал, что он будет исключительно руководить или даже вообще не придет на субботник. А он, рассказав нам план действий, сам засучил рукава.

Старым парком у нас назывался зеленый пояс вокруг городского дома культуры. Вековые дубы и вязы, высаженные уже при советах голубые ели, вытоптанный газон, кустарник и немного лавочек. На первый взгляд, делать особо нечего. А на самом деле…

Огромные пни, срезанные коммунальщиками сучья и колючие ветки от дикого шиповника — все это приходилось переть на себе. А с учетом того, что помимо молодых и сильных вроде Аркадия Былинкина и Лени Фельдмана были и пожилые вроде Бульбаша, Бродова и Шикина. Этих, разумеется, приходилось беречь, оставляя несложные задачи. Хорошо, что Сергею Санычу Доброгубову пришло в голову взять несколько садовых тачек, и вопрос транспортировки отпал сам собой.

— Давайте-ка, парни, вот эту корягу загрузим! — я указал нашим молодым журналистам, Никите и Аркадию, на огромный пень.

Рядом с нашей рабочей площадкой меж двух деревьев встал бортовой ГАЗ-5203 с привычной для СССР голубой кабиной. В кузов этого советского трудяги нам и предстояло забрасывать мусор. Я прикинул массу коряги, задумался, как нам его поднять, и тут рядом с «газиком» припарковался еще один типичный образчик советского автопрома — сто тридцатый ЗиЛ.

— Доски сюда? — из кабины высунулся водитель в кожаной кепке.

— Сюда! — улыбнулся я. — А инструменты привез?

— Все в кузове, — шофер спрыгнул на землю, на ходу надевая рабочие рукавицы. — Чем помогать нужно?

Я не успел ответить — к площадке подрулил красный «Москвич-412» с прикрученным к крыше багажником-сеткой. Там были навалены какие-то бесформенные на первый взгляд железяки, но я уже понимал, что привезли и, самое главное, кто.

— Привет, Жека, — из легковушки выбрался улыбающийся Вовка Загораев, а вместе с ним еще четверо рослых спортсменов из его качалки.

Я не успевал пожимать протянутые ладони — из подъехавших следом «уазиков», «Жигулей», «рафиков» и восточногерманских «Трабантов» выходили афганцы, среди которых, конечно же, был мой сосед и приятель Петька Густов. С ними смешались таксисты, приехавшие на собственных автомобилях. В их числе — еще один Петька, мой знакомый шофер, мечтающий о службе в милиции.

Последним, как вишенка на торте, подъехал желтенький «пазик» — еще старой шестьсот семьдесят второй модели, кургузый и лупоглазый. Пневматическая дверь с шипением открылась, и из салона принялись выгружаться парни и мужики в возрасте от двадцати и примерно до пятидесяти. А среди них человек, которого я не ожидал здесь увидеть, но очень ему обрадовался — Павлик Садыков.

Вот теперь точно все собрались!

Глава 32

— Ну, давай рассказывай, где и что делать, — Загораев окинул оценивающим взглядом территорию старого парка.

— Вон там небольшая площадка, — я указал на свободный от деревьев и кустарника пятачок. — На ней как раз удобно расположить тренажеры.

— Понял, принял, — деловито кивнул Вовка и повернулся к своим качкам. — Васек, тащи сварочник! Михан, Виталя, Серега — на вас железо!

— Здравствуйте, товарищи! — к нам подошел Хватов, с интересом наблюдая за мгновенно закипевшей работой.

Ему ответили нестройным хором, и вскоре вся эта огромная толпа слилась с нашими журналистами, распределившись на небольшие… назовем это бригадами. Кто-то принялся размечать доски для будущих лавочек, другие выкапывали ямки для турников, третьи принялись сколачивать столики и табуреты для шахматистов.

— Признаться, Евгений Семенович, вы снова меня удивили, — сказал мне Хватов. — Организовать всех этих людей…

— Простите, что сразу не сказал, Богдан Серафимович, — извинился я перед ним. Все-таки и правда нехорошо получилось. — Хотел сделать сюрприз. Вы же за?

— Формально ты еще не редактор, Женя, — Хватов неожиданно перешел на «ты». — Но пора признать очевидное: ты здесь на своем месте. Я тебе уступаю со спокойной душой.

Он протянул мне свою ладонь, и мы с ним обменялись рукопожатиями. Неужели старого карьериста и вправду так проняло? Или я изначально неправильно его понял, и он просто был и остается требовательным партийцем? Да, не без греха, со своими, как водится, тараканами — и все-таки он неплохой мужик.

— Спасибо, Богдан Серафимович, — кивнул я, и мы разошлись по своим участкам работы.

Но вначале я подошел к Павлу Садыкову, который, как я думал, еще должен лежать в больнице.

— Так я и должен, — засмеялся чернобылец. — Просто мне лучше стало, врачи меня и так уже отпускают периодически. А тут я как узнал, что вы, Евгений Семенович, затеяли, и просто не мог пропустить. Отпросился у Королевича, сказал: мол, так и так, если откажете, все равно сбегу. А он вздохнул, улыбнулся и сказал, что не желает препятствовать моему выздоровлению. Слушайте, а это вы здорово придумали!..

Он показал на территорию, мгновенно ставшую похожей на большой муравейник. Трещала сварка — качки собирали первый турник. Визжали пилы, стучали топоры и молотки, грохотали огромные пни, стушевавшиеся перед силой отставных военных и пока еще крепких чернобыльцев.

— А это вы что тут делаете? — раздался слегка надтреснутый голос.

Я обернулся и увидел пухленького старичка в спортивной шапочке-«петушке» и синем спортивном костюме. Мощный дед — прохожие помоложе кутаются в пальто и куртки, а ему, такое ощущение, даже жарко.

— Старый парк делаем новым, — улыбнулся я. — Вы в шахматы играете?

— Еще как, — оживился пенсионер. — С единомышленниками, так сказать, в ежедневном режиме. Во дворе у нас столик есть… С доминошниками, правда, его делить приходится.

— Теперь не придется, — уверенно заявил я. — Будете сюда приходить со своими единомышленниками и сеанс одновременной игры устраивать с молодежью.

— И что, только шахматистам сюда можно будет ходить? — возмутился еще один любопытный прохожий. Тоже на вид пенсионер, но помоложе дедушки в «петушке». — А нам что же? Разве домино — плохая игра? Наоборот, пролетарская, народная!

— Да всем сюда приходить можно будет, — я рассмеялся. — Хоть доминошникам, хоть шашистам. Картежникам я бы только сюда путь закрыл. И никакого алкоголя — это будет зона здоровья. Вон, видите, парни турники варят?

Загораевские спортсмены уже, оказывается, успели установить первую перекладину и теперь сооружали еще один спортивный снаряд — кольца для гимнастики. Афганцы с чернобыльцами при активной помощи моих журналистов как раз в это же время собирали скамейку. Девушки подметали дорожки, и старый парк в прямом смысле этого слова преображался на глазах.

— Ой, какие молодцы! — к нам подошла женщина с авоськой. — Давно пора было что-то подобное сделать.

— И лавочки, лавочки наконец-то устанавливают! — ей принялась вторить старушка в цветастом платке и с палочкой. — А то гуляешь иной раз, и посидеть хочется, а вот негде!

— Нам бы вот тоже во дворе такая площадка не помешала! — с легкой завистью в голосе заявил мужчина в старомодных расклешенных брюках и пышной меховой шапке.

— Вот так всегда, — добавил еще один прохожий, и я с удивлением отметил, что вокруг меня опять, как и вчера на демонстрации, собирается небольшая толпа. Котенка только не хватает для полноты картины. Хотя тут, судя по всему, сторонник его идей как раз нарисовался.

— Вы о чем, простите? — вежливо уточнил я.

— Да как с парком этим, который на костях! — пояснил прохожий. — Построили его ни туда, ни сюда. Город же растет, а время провести негде. Нет, чтобы везде такие площадки построить, опять показуху в центре устраивают!

— Почему же показуху? — сухо осведомился я. — Это же общественная территория. Кто хочет, тот пускай приходит. Тут и городской дом культуры, и старый парк со спортивными снарядами. А если кому-то хочется у себя во дворе это устроить, так флаг в руки! Здесь, хочу заметить, люди добровольно трудятся. В собственный выходной, а некоторые еще и свои материалы привезли.

Несостоявшийся скандалист, услышав это, постарался побыстрее затеряться в толпе. А мне в голову пришла еще одна интересная мысль.

— Пишите нам в газету, — я обратился к любопытным прохожим, которых скопилось уже, наверное, с полсотни. — Предлагайте свои идеи, будем выносить на обсуждение, решать через партийные органы. И появятся новые парки, созданные своими руками. А уж во дворах у себя тем более можно красоту навести. Или мы не советские люди? Взяли в руки молотки, лопаты и пилы — вот и путь к дворовой спортплощадке. Так что ждем, товарищи, ваших предложений.

Сказал так и вернулся к работе — помог взвалить на тачку очередную корягу. А параллельно думал, как преподнести новую идею Краюхину и Кислицыну.

* * *

Домой я под вечер скорее приполз, чем пришел. Во-первых, субботник после прихода пополнения возгорелся из искры в самое настоящее пламя, и мы буквально перепахали территорию вокруг городского ДК. А во-вторых, после окончания нужного, но весьма утомительного занятия, мы всем коллективом вернулись в редакцию. Как любил шутить в будущем Игорь, тексты сами себя не напишут.

Казалось бы — зачем так себя нагружать, когда впереди еще два рабочих дня перед сдачей? Но так думают только наивные люди, которые имеют слабое представление о нашей профессии. Что ни говори и как ни относись, труд журналиста изматывает. И пусть кто-то считает, что писать — не мешки ворочать, попробовал бы он сдать несколько текстов вовремя, когда голова уже не работает. Особенно если речь идет о статьях правильных, идеологически выверенных и согласованных с «говорящими головами». Причем это и в будущем сохранится, только под другим соусом, так что опыта у меня много.

Бывало, причем, в моей практике всякое. В том числе разные конфузы, связанные с прямой речью. С интервью все понятно — ты с человеком заранее обсуждаешь примерные вопросы, предварительно составив их список, потом еще раз сверяешь окончательный текст. И вот там порой начинается… «Я так не говорил, этого не было, это вы все придумали, а вот это давайте не будем, вдруг меня засмеют» и так далее. Хуже всего дело обстоит, кстати, именно с чиновниками. Те, что помельче, боятся получить по шапке и перестраховываются, те, что покрупнее и повлиятельнее… тоже со своими тараканами.

Вот, например, общался я как-то с интересной дамой, которая в нашей области занималась демографической политикой. Поговорили прекрасно, на вопросы она ответила четко и без лишних реверансов. А потом прислала мне весь горящий красным в режиме правок текст интервью, где исправила не только свои ответы, но и мои вопросы, а также подводку. Увлеклась, в общем. Оказалось, чиновница эта в прошлом была нашей коллегой, и тут вдруг взыграло ретивое, решила поиграть в главного редактора. Сделала более плавными собственные фразы, добавила фактуры, а потом понеслось… Нет, разумеется, все мы ошибаемся, и мои тексты тоже не идеальны. Но лезть на чужую поляну не принято, для этого и есть в издании главный редактор. Герой интервью имеет полное право менять свои ответы и даже просить некоторые полностью убрать. А вот формулировки вопросов и собственный авторский текст журналиста — пусть прозвучит грубо, но не его дело. Так что Игорь, когда узнал, был в бешенстве, я разделял его точку зрения. Естественно, никто скандалить не планировал, и даме я вежливо напомнил, что она немного вышла за рамки. К ее чести, она признала неправоту и даже извинилась. Но такое бывает нечасто.

А тут ведь, в восемьдесят шестом, все еще сложнее. Пишем-то ручками, мессенджеров, чтобы оперативно обсудить правки и десять раз не перепечатывать, нет. А потому тексты в идеале должны быть такими, чтобы и редактор не придрался, и главлит, роль которого исполняла наша Клара Викентьевна, и, разумеется, герои статей. Вот и пришлось нам работать после субботника, перестраиваясь с физического труда на творческий, чтобы ко вторнику все успеть и максимально избежать переделок в день сдачи.

Но самое главное — никогда ничего не стоит загадывать. Проверено практикой.

* * *

Выходные в таком темпе пролетели незаметно, хотя я практически не вылезал из текстов: помимо репортажа и интервью с Кислицыным у меня еще были статьи о героях труда, а еще Хватову настолько понравилась моя идея с парком, что он попросил меня подготовить отдельный материал. Я уже не говорю о том, что нужно было почитать и подправить текст Юльки Бессоновой, чтобы у нее энтузиазм не погас. Пришлось и этим заниматься. В итоге я настолько себя нагрузил, что пишущую машинку уже видеть не мог. Хорошо, что Аглая оказалась девушкой понимающей и позволила мне спокойно погрузиться в работу. Да и просто выспаться, чего уж греха таить. А в понедельник в редакции меня ждал сюрприз.

— Здравствуйте, — в кабинет, где я пока что сидел с Бульбашом и Зоей, постучав, заглянул молодой человек, которого я не сразу узнал. — Евгений Семенович, я к вам. Можно?

— Входите, Иван, — бывший муж Аглаи, которого я звал в газету художником, видимо, наконец-то решился. — Присаживайтесь.

Парень теребил в руках потрепанную кожаную папку и, судя по лицу, пытался совместить недоверие ко мне как к новому ухажеру Аглаи и желание поработать по специальности. И все-таки он пришел, а значит, профессиональное в нем победило личное.

— Я подумал, — он пожевал губами. — В общем, мне бы хотелось попробовать. Приступить могу хоть сейчас.

— Это прекрасно, — я одобрительно кивнул. — Сейчас мы сдаем газету, посвященную Седьмому Ноября, вы как раз вовремя. Подготовьте нам прямо сейчас рисунок парка будущего по моему описанию, и, если все будет хорошо, он пойдет в номер в качестве иллюстрации.

К своей прежней должности я должен вернуться, как и обсуждалось, в среду, двенадцатого ноября. Хватов официально передаст мне дела, и новый номер я буду планировать уже сам. Но художник пришел сегодня, и отпускать его, заставляя ждать, недальновидно. И пусть мои глаза сейчас не закрываются исключительно благодаря кофе, сваренному для меня по дружбе Громыхиной, от дела и планов я не отступлю. Юльку Бессонову я уже обрадовал, что ее материал идет в выпуск от девятнадцатого числа, и с этим Ваней тянуть не стану.

— Я жду ТЗ[27], — художник с вызовом посмотрел мне в глаза и достал из папки бумагу с карандашом.

— А я не инженер, чтобы ТЗ давать, — улыбнулся я. — Давайте попробуем поработать как гуманитарии.

— Напьемся? — моментально откликнулся художник, внимательно глядя мне прямо в глаза.

Я напрягся, но тут уголки его губ дрогнули. Все ясно — шутит. Вот и хорошо, может, и правда сработаемся.

— Нет, — я покачал головой, показывая, что разговор дальше пойдет серьезный. — Я буду рассказывать, а вы делайте наброски. Свои образы — как видите то, что я рисую словами. А там посмотрим, что получится.

— Попробуем, — Иван неопределенно пожал плечами и взял карандаш поудобнее.

Настроен он был скептично. Или просто пока не услышал в моих словах ничего особенного. Ждал одно, а я вместо этого предложил пофантазировать — со стороны выглядит слишком уж привлекательно для человека творческого. Возможно, заподозрил какую-то проверку: Аглая же рассказывала, что его рисунки сочли слишком вызывающими. Но мне-то как раз это и нужно…

— Значит, так, — начал я. — Человек пришел в парк и попал в будущее. Рядом — вроде как привычный городской дом культуры, а вокруг все как будто бы из другой вселенной. Словно уже будущее наступило. Счастливое будущее, без войн и людского горя…

Я говорил и смотрел краем глаза на Ивана. Он слушал меня теперь с хорошо заметным недоверием, сомневался, что я говорю с ним всерьез, а не издеваюсь. Интересно, почему у людей такой скепсис, когда ты говоришь о чем-то хорошем? Вот я еще из своего времени помню: начнешь критиковать родной город, свою страну, вообще ситуацию в мире — и тебя сразу с удовольствием подхватят. Но стоит заметить что-то хорошее или хотя бы просто помечтать… И все, тебя уже считают в лучшем случае наивным романтиком, в худшем — пропагандистом. Печально.

— А приходить туда кому можно? — Иван вырвал меня из непростых мыслей. — Ну, я к тому, что только спортсменам? Или, к примеру, пенсионерам и мамам с детьми? Владельцам собак?

— Всем можно, — ответил я, внимательно глядя, как художник принялся что-то набрасывать на листе. Сначала медленно, словно нехотя, потом все более ускоряясь. — Пешком, на велосипеде, на роликах… На электросамокате.

— Точно, это же будущее, — усмехнулся Ваня, не отрываясь от своего эскиза.

Линии на бумаге принялись складываться во что-то смутно знакомое. Сам того не планируя, художник творил на листе настоящий парк будущего. Не футуристичную фантазию, а нечто приближенное к тому времени, откуда я перенесся сюда. Извилистые дорожки с твердым покрытием, всюду урны для мусора… Форма разве что странноватая, но это не главное. Детская площадка, где папа и малыши запускают какой-то аппарат — на квадрокоптер похоже. Велосипедист едет по выделенной дорожке, обгоняя пожилую супружескую пару, следом пионер на самокате с моторчиком. Тут я невольно улыбнулся. А вот девушка со смутно знакомыми чертами выгуливает собаку…

— Как-то так, — Иван протянул мне готовый рисунок, а в его глазах уже разгорелся азарт.

Он выпрямился, губы сложились в гордую улыбку создателя, довольного своим детищем. И я понял, что он действительно увидел будущий парк, а вовсе не отработал для галочки мое задание.

— Споемся, — кивнул я, процитировав один старый известный фильм. — Говорите, можете приступить хоть сейчас?

Глава 33

Передача власти в газете прошла безболезненно, мы с Хватовым даже довольно тепло попрощались. Следующий номер получилось собрать быстро, потому что большой запас материалов остался из-за спецвыпуска. Даже опять кое-что пришлось отложить. Но статью нашего юнкора Юльки Бессоновой я все же туда поставил, как и обещал.

Ваня, бывший муж Аглаи, оказался своенравным работником, однако рисунки делал отличные, и это было для меня намного важнее. С самого начала я ему объяснил, что в творчестве даю зеленый свет, однако в исключительных случаях имею право безоговорочного вето. К примеру, если рисунки получаются слишком жестокими, излишне абстрактными или чересчур оппозиционными. Объяснил ему, чего точно следует избегать, и предупредил, что в таких случаях «резать» буду жестко. И еще мы с художником сразу оговорили два основных типа иллюстраций: вольный, когда он сам творит, а я не ограничиваю никак, и прикладной, когда я даю четкое задание. Ваня, конечно, побурчал, что хотел больше свободы, но по большому счету моим подходом остался доволен.

Можно было бы, конечно, полностью отпустить вожжи, я сам никогда не любил ограничения. Но даже у свободы должны быть рамки. Помню, я где-то читал, что это сродни акробатическим трюкам в смирительной рубашке — если ты профессионал, то сумеешь это доказать при любых вводных. А еще у меня в университете был такой опыт: как многие на филфаке, я писал лирику, причем старательно в силу возраста ломая шаблоны. Чувствовал себя эдаким революционером пера и бумаги. И как-то раз показал свои опусы преподавателю с кафедры теории литературы. Тот почитал мои ломаные строфы и, как человек тактичный, указал мне, что я смешиваю в одном стихотворении винегрет ямба с хореем, залезая в амфибрахий, и с этим надо бы поработать. Я гордо ответил, что у меня экспериментальная поэзия, в каждой строфе свой размер. И тогда профессор произнес фразу, которую я запомнил на всю жизнь: «Вы должны четко решить, экспериментируете вы или сочиняете стихи». В итоге сочинять и писать я начал статьи.

В целом «Андроповские известия» работали как отлаженный механизм, их с интересом читали, и мне даже прислали из Калининского обкома почетную грамоту. Вручал ее Анатолий Петрович в торжественной обстановке, и теперь мой редакторский кабинет украшала первая профессиональная награда этого времени. Надеюсь, что не последняя. Нет, не так — я уверен, что будут еще, и много.

Соню выписали из больницы, она вернулась к работе с утроенным рвением, и они с Кайгородовым вытащили на свет божий еще нескольких фигурантов дела о тресте столовых. Бродов перестал строить мне козни, и оказалось, что писать он может не только круто, но еще и много. Да и в целом коллектив привык к моему стилю руководства, и в газете почти не было проходных материалов за исключением обязательных партийных полос, но и их мы пытались по максимуму оживить. Конечно же, насколько это позволяло время и тяжело прокручивающиеся шестерни перестройки.

Успехи, которые оценили в обкоме, дали мне формальный повод попросить у Краюхина расширение — я твердо намеревался превратить нашу маленькую газету в будущий холдинг. И первым большим шагом я видел создание «Вечернего Андроповска», дочерней структуры внутри редакции. Я знал, что в конце года никто этим заниматься не будет, бюджет уже сверстан, да и на начало восемьдесят седьмого, откровенно говоря, рассчитывать не приходилось. Но чем чаще я буду капать на мозги первому секретарю, тем скорее дело сдвинется с мертвой точки. Этим я и занимался время от времени, не забывая, впрочем, соблюдать рамки приличия. Краюхин вновь пригласил меня на рыбалку в Каликинское охотхозяйство, там мы в очередной раз обсудили «вечерку», и Анатолий Петрович пообещал проработать вопрос в обкоме.

Я вновь переехал на старую служебную квартиру, пообещав Ахметычу и Ираиде Кирилловне забегать к ним время от времени — проведать. А Аглаю теперь не стыдно было приглашать в мое холостяцкое жилище, которое, судя по нашим крепнущим отношениям, скоро грозится превратиться в семейное. Хотя с этим делом спешить тоже не стоит. Но и затягивать тоже нельзя, так что передо мной стояла задача сделать все максимально плавно. Уж в чем-чем, а здесь опыта у меня с гулькин клюв. Но на то нам и жизнь, чтобы действовать!

Наступила зима.

* * *

— Кашеваров, — после утренней понедельничной планерки мне позвонил Краюхин. — Давно в Калинине был?

Вопрос был настолько неожиданным, что я даже не сразу нашелся, задержавшись с ответом.

— Уже и не помню, — наконец, отозвался я. — А что?

Остатки памяти реципиента тут же вытолкнули на поверхность обрывки одной из моих поездок в областную столицу. Что-то связанное с партийной работой и подведением каких-то промежуточных итогов, кажется.

— Радуйся, — Анатолий Петрович добродушно рассмеялся. — Ждет тебя поездка на берега Волги за счет государства.

Похоже, намечается моя первая служебная командировка в СССР, подумал я. Вот только радоваться, как предлагал Краюхин, я пока не спешил. Рабочие поездки — дело неоднозначное. Особенно если они внезапно всплывают на горизонте.

— О чем писать нужно будет? — спокойно уточнил я, никак не показывая ни заинтересованности, ни унылой грусти обреченного.

— Пока ни о чем, — первый секретарь оценил мое хладнокровие и готовность к любым неожиданностям, в том числе к написанию статьи параллельно руководству газетой. — С тобой пообщаться хотят на Вагжанова семь. Ты же не передумал дальше вечерку свою открывать?

— Не передумал, — нарочито спокойно ответил я, но внутри обрадованно екнуло.

— Вот и отлично, — одобрил Краюхин. — Собирайся, выпиши себе командировку и дуй на автовокзал. Номер в гостинице на тебя забронирован, Альбина все твоей Валентине уже передала. Если все удачно, уже завтра с утра поедешь обратно… Материалы готовы? Или сам уже ничего не пишешь?

— В этот номер от меня ничего не идет, — улыбнулся я. — Не хочу лишний раз отнимать от журналистов площадь.

— Это правильно, — хмыкнул Анатолий Петрович. — Потом ведь сразу в два номера на неделе писать придется… Впрочем, ладно, не будем загадывать.

Я поблагодарил его, положил трубку и пошел собираться. Тело охватило приятное волнение — вряд ли меня вызвали в Дом печати, чтобы просто отказать в создании вечерней газеты. Да и Краюхин вряд ли оговорился, наверняка уже что-то знает.

— Евгений Семенович, вот адрес, — секретарша протянула мне листок бумаги, когда я вышел из кабинета. — В бухгалтерии вас уже ждут, возьмите командировочные, а потом к завгару. Я уже с Сергеем Санычем договорилась, с транспортом проблем не будет. И вот приказ о временном замещении. Вы ведь Виталия Николаевича вместо себя оставляете?

— Спасибо, Валечка, — улыбнулся я. — Не успел вам распоряжений надавать, а вы уже все сделали.

Девушка отмахнулась, смущенно улыбнувшись, а я для начала решил вернуться в кабинет — воспользоваться телефоном. Рабочие дела подождут, пока я позвоню Аглае, спрошу, что ей нужно привезти из Калинина. Думаю, ей будет приятно.

— Эх, я бы тоже с тобой съездила, — мечтательно протянула она. — Зашла бы к родителям хоть, а то давно не виделись. И по набережной бы прогулялись. Но ничего не поделаешь — работа.

— Так какой сувенир порадует товарища Аглаю? — с притворной серьезностью уточнил я.

— Товарища Аглаю порадует справочник «Неотложные состояния в хирургии» под редакцией Малиновского, — ответила девушка. — Новая книга, только в этом году вышла.

— Записал, — я сделал пометки в блокноте, чтобы не забыть.

— Ищи в «Технической книге», это на Тверском проспекте перед Новым мостом, — подсказала Аглая.

— Принято, — улыбнулся я, подумав, что одним медицинским справочником мое внимание не ограничится. Помню, в Твери был отличный магазин «Букинист», туда я, пожалуй, тоже загляну. Девушка как-то в разговоре упомянула, что интересуется историей медицины, попробую поискать для нее что-нибудь по теме.

Попрощавшись с Аглаей, я направился к Бульбашу — сообщить новость, что ему, возможно, придется меня заменить на сдаче номера.

— Что-то серьезное, Жень? — уточнил он.

— Пока не знаю, — уклончиво ответил я. — Не будем гадать. Съезжу и все узнаю.

Я положил перед ним приказ о временном замещении, он расписался, и я, попрощавшись с ним и Зоей, двинулся дальше. Бродов снова уснул за пишущей машинкой, и его я будить не стал. Такое с ним периодически происходит, но на рабочий процесс не влияет. Пожилой он уже, наш Арсений Степанович, муштровать его не хочу. Особенно после того приступа.

Так что я спокойно пошел в бухгалтерию, получил нужную сумму чуть ли не вплоть до копеек, расписался, где нужно, потом заглянул к Доброгубову — благо его кабинет был по соседству.

— Оставляешь нас, товарищ командир? — улыбнулся завгар. — Как же мы без тебя?

— Не скромничай, Саныч, — я добродушно отмахнулся от него. — Сами справитесь. Тебя, кстати, за главного оставляю. И давай сегодня на дежурство народу поменьше бери — текстов много, писать не успевают.

Как мы и договаривались, завгар с Бульбашом периодически подменяли меня, координируя нашу редакционную дружину. Я думал подтянуть еще кого-нибудь, чтобы еще больше разгрузиться, но пока не определился с подходящей кандидатурой. А тут еще, кстати, нужно будет редактора для «Вечернего Андроповска» подготовить. И желательно кого-то из молодых.

— А сам-то ты как? — участливо спросил завгар. — Вернешься к сдаче?

— Как пойдет, — я пожал плечами. — Если что, Николаич все сделает.

— Тогда не будем терять времени, поехали, — Сергей Саныч резко встал и накинул висящую рядом со столом на крючке куртку.

* * *

Доброгубов лично меня подбросил до автовокзала на редакционном «уазике». На этой и других подобных машинах журналисты ездили в район — по деревням и колхозам. На «Волге» туда соваться было несерьезно и безрассудно, поэтому представительский седан в гараже был один. И сдается мне, что его себе выбил мой предшественник в этом теле. В районках-то обычно не сильно шиковали.

Я вышел из машины, пожав Санычу руку, и тот, лихо развернувшись на своем «козлике», поехал обратно в редакцию. А мне теперь нужно было найти кассу, купить билет до Калинина и сесть в автобус. Сложного ничего — Любгород и в будущем-то не станет большим транспортным узлом, а в восемьдесят шестом году таким и подавно не был. Скорее большая автостанция, а не автовокзал. Несколько рядов кресел для ожидания, небольшой буфет, касса и табло с расписанием. Разумеется, не электронным.

— До Калинина, — попросил я, подойдя к окошечку. — И на завтра обратный.

Кассирша, чем-то похожая на нашу Клару Викентьевну, выдала мне билеты и сдачу. Я положил все в потрепанный бумажник и отправился сразу на третью платформу, где меня ждал автобус. Хотя нет… Сначала я все же не выдержал и купил в дорогу печеных пирожков с картошкой.

Вновь вышел на прохладный декабрьский воздух, вдыхая прогоревшее низкооктановое топливо — ни с чем не сравнимый запах автовокзалов восьмидесятых и девяностых. И автобусы еще почти все отечественные: ЛАЗы, ЛиАЗы, шестьсот семьдесят вторые «лупоглазые» ПАЗики. Машина до Калинина сразу выгодно отличалась — это был венгерский «Икарус», темно-вишневый с широкой белой полосой понизу. Я предъявил билет и зашел в тарахтящий автобус.

В нос шибануло скопившимся за годы эксплуатации выхлопом, пылью, пластмассой и тряпочными сиденьями. Половина салона уже была занята, следом за мной нетерпеливо толкались новые пассажиры. Хорошо, что я налегке, у меня нет багажа, и не нужно закидывать сумки на специальную полку. И местечко у меня у окошка, так что я приготовился всю дорогу смотреть на пробегающий мимо пейзаж.

В Твери я прожил пять лет, пока учился на филфаке, потом вернулся в родной провинциальный Любгород. Несколько раз в год приезжал на встречу со старыми друзьями из студенческой юности — в общем, хорошо помнил город, каким он должен стать через двадцать и сорок лет. А вот детских воспоминаний почти не было, хотя мы ездили с родителями и Тайкой в цирк, а еще в театры, кукольный и ТЮЗ. На сцене последнего, кстати, в девяностых ставили «Тайну замка ужасов» по книжке о трех сыщиках. У нас во дворе и в школе все зачитывались их приключениями, причем были уверены, что автором был Альфред Хичкок. Просто серия называлась «Альфред Хичкок и Три Сыщика», и легендарный кинорежиссер выступал там в роли персонажа-наставника. И только потом мы с удивлением узнали, что книги принадлежат перу писательницы Мэри Кэри и еще нескольким авторам. А так ведь еще и играли в Юпитера Джонса и его помощников Питера Креншоу и Боба Андрюса.

Рядом со мной, сверившись с номером места в билете, присел мужчина лет пятидесяти в плаще, шляпе и роговых очках — типичный советский командировочный. Вежливо поздоровался, достал из кожаного чемоданчика книжку, открыл заложенную страницу и погрузился в чтение. Я украдкой посмотрел на пахнущий старой бумагой томик: тканевый корешок, горчичного цвета обложка с рисунками рыцарей… Марк Твен, «Янки при дворе короля Артура». Между прочим, тоже про путешествия во времени.

— Интересуетесь? — попутчик все же заметил мое любопытство.

— Любопытная книжка, — вежливо кивнул я. — Но у Твена мне больше нравятся «Приключения Тома Сойера». А если говорить о теме прошлого, то «Машина времени» Герберта Уэллса меня больше впечатлила.

— Брэдбери читали? — спросил книголюб. — «И грянул гром». Раздавил путешественник в прошлом бабочку, и в Америке выбрали не того президента…

— Тоже сильная книга, — согласился я.

— А вы как считаете, — неожиданно оживился попутчик, — может такое случиться на самом деле?

— Надеюсь, что нет, — я покачал головой. — И я не про Америку, если я вас правильно понял. Я вообще про возможность катастрофических изменений.

— Почитайте «Патруль времени» Пола Андерсона, — посоветовал мой собеседник. — Там это очень интересно описывается. Слышали об этой книге?

— Нет, ни разу, — я покачал головой. — Спасибо за рекомендацию.

Попутчик, улыбнувшись, кивнул и вновь погрузился в чтение. А я ему сейчас, конечно, немного соврал. На самом деле я читал про спецслужбу, куда потомки человечества набирают людей из разных эпох. Просто говорить мне сейчас не хотелось, а еще я не был уверен, что эта книга была уже издана в СССР в восемьдесят шестом году. Я-то ее читал уже в позднесоветской серии «Зарубежная фантастика».

На меня вдруг накатила волна легкой грусти. Да, мне очень нравится в этом времени, я нашел себя, нашел любимую женщину и дело всей жизни. Но это вовсе не значит, что я не жалею о будущем. Там ведь тоже осталось множество незавершенных дел. А где-то сейчас по Андроповску бегает маленький Женька Кротов, который еще не знает, как повернется его жизнь.

Впрочем, пускай не знает. Будущее не предопределено. Уж я могу точно это сказать.

Глава 34

В Калинин мы въехали с востока, через Эммаус и поселок Химинститута. Говорят, поселок с необычным названием в давние времена именовался Чертовой Ямой. И по легенде, мимо проезжала Екатерина Вторая, восхитившаяся красотой этих мест.

— Что это за село? — спросила императрица.

— Чертова Яма, — ответили ей.

Государыне это, естественно, не понравилось, и она повелела назвать место в честь библейского поселения Эммаус неподалеку от Иерусалима. Говорят, очень уж было похоже. Не знаю, как на самом деле, в Израиле не был. Но знаю, что там еще есть и Тверия. Любопытные совпадения.

А сам Эммаус, бывший в советское время наукоградом с собственным институтом мелиорации, вновь изменил название уже в новой России. Кто-то из чиновников прописал его с ошибкой, прибавив лишнюю «С» на конце, в итоге поселок стал называться Эммауссом официально. Хотя краеведы с филологами пребывали в шоке и эту версию так и не приняли.

Поселок мелиораторов проскочил быстро, потянулись корпуса ВНИИСВ — Всесоюзного научно-исследовательского института химического волокна. В моем будущем он уже еле дышал, как и мелиоративный в соседнем Эммаусе, а поселок химиков превратился самый дальний район Твери, куда таксисты ездили по загородным тарифам. Но здесь, в этом времени, все работало. И керамический завод, и исполинский комбинат «Химволокно», фактически город в городе. Помню, его высоченные трубы произвели на меня, студента из маленького Любгорода, потрясающее впечатление. Как небоскребы. А потом их демонтировали, сам комбинат рассыпался на несколько независимых предприятий, некоторые цеха обрушились, другие были заняты арендаторами. Завод-гигант ушел в прошлое вместе со страной, его строившей.

— Как вы думаете, — мой попутчик оторвал взгляд от газеты, которую теперь читал вместо Марка Твена, — Чернобыль специально взорвали?

От неожиданного вопроса я даже вздрогнул. Внимательно посмотрел на сосредоточенное лицо, на прищуренные под линзами роговых очков глаза. Интересно, он это серьезно?

— Не знаю, — я покачал головой. — Но думаю, что вряд ли. Наши спецслужбы отлично работают, уверен, они быстро бы раскрыли диверсантов и не дали бы им осуществить задуманное.

— Наверное, вы правы, — попутчик приподнял брови. — И все же страшно становится, если представить, что среди нас могут находиться такие люди. Или не люди…

— Не люди? — переспросил я. — А кто, простите?

— Да вы не пугайтесь так, — рассмеялся книголюб. — Я просто фантастику люблю, представил, вдруг на Землю кто-то направил своих шпионов. И они ничем не отличимы от нас, обычных людей. Но это фантастика…

— А вы бы сами книжку написали, — улыбнувшись, предложил я. — Мне бы, например, интересно было почитать. Хотя… что-то такое уже было. Александр Мирер, кажется, «Главный полдень». Еще у Хайнлайна есть «Кукловоды». С другой стороны, в обеих книгах рассказывается про тайный захват Земли инопланетянами. А вот про разведку и шпионаж я ничего такого не помню. Так что, возможно, вам стоит задуматься на эту тему.

— Думаете, напечатают? — с сомнением спросил попутчик.

— Надо попробовать, — я пожал плечами. — Как в футболе говорят, поле квадратное, мяч круглый. Вдруг напечатают, а потом и кино снимут. Джордж Лукас, например… Тот, который «Звездные войны» поставил.

Тьфу ты, вот кто меня опять за язык дернул? Еще бы про Тайку Вайтити сказал или Дени Вильнёва. Надо что-то делать с этой кашей из разных эпох в голове.

— Только перед этим надо будет на английский книгу перевести, — я попытался выставить свой ляп в виде шутки. — А так, конечно, из наших Данелия хорошо должен снять. У него скоро как раз скоро фантастический фильм выходит — «Кин-дза-дза» называется. Или Хотиненко. Впрочем, на мой взгляд, у Тарковского такая тема лучше получится — после «Соляриса» и «Сталкера» нет никаких сомнений.

— Ага, — тем временем слегка оторопел книголюб. — Может быть, может быть… Извините.

Он отвернулся и опять погрузился в книгу. Чуть ли не носом зарылся. А я выдохнул, избавившись от слишком назойливого внимания, и вновь уставился в окно.

На площади в честь первого космонавта Гагарина еще красовалась доска почета, рядом раскинулись колхозные яблочные сады. В будущем их снесут для постройки очередного торгового центра, но сейчас я ехал в «Икарусе» по советскому Калинину, поглощая глазами каждую значимую деталь. Какой-то парень с параллельного ряда, заметив столь пристальное внимание к городу, наверное, решил, будто я никогда не был в областном центре. Даже добродушно усмехнулся и что-то сказал своей спутнице, беспардонно указав на меня пальцем. Я как раз повернулся в его сторону, чтобы разглядеть подробности в окошке напротив, и случайно наткнулся на его жест. Но я не то чтобы не обиделся, я даже внимания особого не обратил. Подумаешь, какое я произвожу впечатление, когда за окном — речка Лазурь! А на ее берегах троллейбусный парк и сталинские дома бывшего Новопромышленного района, который зачем-то переименовали в Московский еще при Советах.

Все это проносилось в моей голове вплоть до самого калининского автовокзала, который по сравнению с андроповским был просто огромным. Львовские ЛАЗы, которые в нашем маленьком городке составляли чуть ли не абсолютное большинство, здесь были почти не представлены. А вот роскошных этим временам «Икарусов» оказалось просто не сосчитать. Еще я увидел фактически забытые в будущем югославские ТАМы[28]. Но что мне особенно грело душу, так это то, что до улицы Вагжанова, на которой располагался областной Дом печати, мне предстояло добраться на трамвае. В студенческие времена я катался на нем на учебу, причем ходил он так точно, что можно было сверять часы. А в две тысячи двадцать четвертом в Твери уже не осталось ни троллейбусов, ни трамваев, одни автобусы.

— До свидания, — я с улыбкой попрощался со своим попутчиком, немного странным любителем творчества Марка Твена, и поспешил к выходу, пока проход впереди еще был свободен.

Калинин встретил меня промозглым серым небом — не зря про Тверь говорят, что это маленький Питер. Который, к слову, в этом времени еще Ленинград. Вот тоже на самом деле важный момент, который нужно держать в голове, чтобы не опростоволоситься. Не Тверь, а Калинин, не Любгород, а Андроповск. Вместо Самары Куйбышев, вместо Екатеринбурга — Свердловск. Потом все эти города вернут себе исторические названия, и только Вятке не повезет — останется Кировом. Хотя, в общем-то, и Волгоград не станет опять Царицыном.

Уплетая на ходу остывшие пирожки с картошкой, я обогнул здание автовокзала, перешел дорогу — вовремя. К остановке как раз, погромыхивая на рельсовых стыках, подъехала двухвагонная «Татра». Шестой маршрут, тот, что мне и нужен. Ходил от автовокзала до Константиновки через весь центр. Так что для кого-то поездка на трамвае — это тоскливая обыденность, а для меня, гостя из будущего, самая настоящая историческая экскурсия. Всего-то за три копейки.

Я забрался в салон по непривычно высоким ступенькам, сунул трешку в билетную кассу, открутил билетик. И сел на ближайшее свободное сиденье, приготовившись к новым впечатлениям. Подсознание сразу же стало выбрасывать воспоминания, причем как мои собственные, так и реципиента. Кашеваров, к примеру, прогуливался по Калинину с Громыхиной во время поездки в обком, а я… я катался с родителями и старшей сестрой на старинном трамвае. Был в областной столице такой исторический маршрут.

Буквально плавая в воспоминаниях как в бассейне, я чуть было не пропустил гениальную мысль. Кто знает, сколько я пробуду в Доме печати и смогу ли завтра с утра перед выездом заглянуть в книжные магазины. Время еще есть, приходить раньше нет смысла, так почему бы не сделать остановку по пути. Загляну в «Техническую книгу» с «Букинистом». Привезу Аглае заказанный ею справочник и, надеюсь, сюрприз.

Первый книжный представлял собой обычный для СССР специализированный магазин научной литературы. Народу там было как в Китае во время культурной революции, и мне пришлось изрядно попотеть, чтобы пробиться к полкам с книгами по медицине. Зато я практически сразу нашел томик по хирургии под редакцией Малиновского, пробил его в кассе и, с облегчением выдохнув, выбрался на свежий воздух. «Букинист» располагался неподалеку, нужно было перейти Тверской проспект и дойти до угла Советской. Меня так и подмывало проскочить еще до набережной Волги, благо она была совсем рядом, но время неумолимо приближалось к часу икс… Так что лучше я потрачу оставшиеся минуты на поиск подарка Аглае.

Помещение «Букиниста» было маленьким, зато аромат там стоял в прямом смысле книжный. Не запах едва просохшей типографской краски, а буквально книжный дух — старые страницы, проклеенные переплеты. Красота! А вот народу собралось — не протолкнуться. Впрочем, неудивительно: Советский Союз был читающей страной, и книжные магазины били рекорды посещаемости. И, разумеется, среди знающей публики высоко ценились именно полки с уцененными книгами, ведь там в куче беллетристики можно найти настоящие сокровища.

— Вам помочь, товарищ? — меня встретил парень в поношенном, но аккуратном пиджаке, со щеголеватыми черными усами, как у Апшилавы, и мне показалось, что я его знаю. Он был очень похож на директора «Букиниста» в будущем… Может, это он и есть?

— Мне нужны книги по медицине, — благодарно кивнув, сказал я. — Желательно старые.

— Пойдемте, — директор, как я все-таки решил его про себя называть, посмотрел на меня уже совсем по-другому. С явным уважением.

Мы прошли мимо полок, в которых зарылись книголюбы от мала до велика. Никто не переговаривался, они искали каждый свое собственное сокровище в почти абсолютной тишине, прерываемой лишь тихим шелестом старых страниц и хрустом старых переплетов.

— Вас что-то конкретное интересует? — уточнил мой собеседник.

— Да, — я кивнул. — Ищу подарок врачу.

Сказал и тут же улыбнулся про себя. Сказал, будто знаю, чего хочу, а на самом деле… Я же не медик, не в курсе, что ценного можно подарить Аглае. Единственная идея, с которой я сюда пришел — найти что-то старинное, но ведь и до революции напечатать могли какого-нибудь шарлатана. Например, с убедительным трудом о пользе кокаина для лечения насморка или терапевтических свойствах ртутных ванн. Увидев мои сомнения, директор пришел на помощь.

— Вот тут посмотрите, — он указал мне на самую нижнюю полку. — Тут не только книги, но и журналы. Царских времен, правда, нет, но и сталинская эпоха, я думаю, вашему доктору подойдет.

— Спасибо, — поблагодарил я директора, и он, улыбнувшись, пошел к следующему покупателю.

Проворов, «Ампутации конечностей и протезы», тысяча девятьсот сорок первый год. Ого, да это прямо-таки настоящий раритет. В моем будущем так точно. А здесь пока еще книжка менее чем полувековой давности. В нашей семейной библиотеке такие тоже были. Так-так-так… Академик Вельяминов, «Учение о болезнях суставов с клинической точки зрения». Государственное издательство «Ленинград», тысяча девятьсот двадцать четвертый год. Стоп! А это что такое?

На пожелтевшей от времени странице едва проступала печать. Присмотревшись, я удивился еще сильнее: надписи были еще в дореволюционной грамматике, с ерами и десятиричными i. Разобрать бы, что там такое…

«Докторъ Василiй Васильевичъ Успенскiй», — мне, наконец, удалось прочитать полустертые буквы.

Я тут же понял, что именно эту книгу мне нужно купить для Аглаи. Сколько бы она ни стоила. Ведь доктор Успенский — это легенда отечественной хирургии, который еще до Первой мировой войны боролся с холерой и сыпным тифом в Иране, тогдашней Персии, потом работал в парижском институте Пастера с не менее легендарным Мечниковым. Лечил пациентов земских больниц в разных российских губерниях, после революции осел в Твери, где провел сотни, даже тысячи успешных операций на желудке. Причем Успенский разработал собственный метод, вошедший в учебники!

— Нашли то, что нужно? — послышался голос директора.

— Нашел! — улыбнулся я. — И Проворова я тоже возьму!

* * *

В Дом печати на улице Вагжанова семь я подъехал за пять минут до условленного времени. Судя по записи Валечки, мне нужно было в ленинскую комнату на четвертом этаже. Спросить Льва Исаковича Грачева, одного из функционеров, занимавшихся идеологическими вопросами в советской печати.

— Здравствуйте! — я приоткрыл дверь и увидел оживленно беседующих мужчин в серых пиджаках.

Их было трое, они мгновенно закончили разговор и повернулись ко мне. Одним из них оказался мой старый знакомый Богдан Серафимович Хватов. Вторым, судя по воспоминаниям реципиента, как раз Грачев. А вот третий меня удивил — это был человек в роговых очках из автобуса. Любитель творчества Марка Твена. Только теперь он не производил впечатление человека из когорты Электрона Валетова и других городских сумасшедших.

— И снова здравствуйте, Евгений Семенович, — улыбнулся он, доставая из кармана аккуратную красную книжечку. — Давайте знакомиться. Поликарпов Евсей Анварович. Комитет государственной безопасности СССР.

Глава 35

— Очень приятно, Евсей Анварович, — я постарался максимально сохранять спокойствие.

В голове, между тем, вихрем носились мысли. Получается, он не был случайным попутчиком? И разговор вел не просто так? Проверял? Вот ведь блин, а я ему про «Звездные войны» плел и Тарковского, который сейчас в Европе как невозвращенец.

— Да ты присаживайся, Женя, — добродушно сказал Хватов, протягивая мне ладонь для рукопожатия.

— Здравствуйте, товарищ Кашеваров, — Лев Исакович блеснул круглыми, как у Берии, очками.

Все трое уселись за стол, и в моей памяти живо всплыл эпизод, когда меня снимали с должности. И делал это как раз Хватов, который сейчас относится ко мне хорошо. По крайней мере, я на это надеюсь.

— Да вы поближе садитесь, Евгений Семенович, не стесняйтесь, — увидев, как я разместился на стуле, будто единственный слушатель в аудитории, сказал Поликарпов.

Я молча придвинул стул. В ленинскую комнату вошла секретарша из приемной, внесла широкий поднос с дымящимся кофейником и четырьмя чашками. Рядом на блюдечке лежали конфеты — дорогущий «Кара-Кум» по шесть с половиной рублей за килограмм.

— Спасибо, Анжелочка, — поблагодарил девушку Исаков.

Интересно, это странная мода такая или совпадение? У Краюхина секретарша Альбина, здесь Анжела. Как будто специально по именам отбирают.

— Что ж, вы наверняка догадались, зачем мы вас вызвали, — проводив цокающую каблуками девушку задумчивым взглядом, Лев Исакович повернулся ко мне. — Наливайте кофе, не стесняйтесь. Вы вроде как любите кофе…

— Леонид Ильич тоже начинает свое утро с чашечки… — чуть было не ляпнул «капуччино». — Кофе с молоком.

— Это верно, — кивнул Поликарпов. — А у вас дома с этим как, Евгений Семенович? Удается доставать?

Вот что значит профессионал — даже за чашечкой кофе умудряется проверять якобы безобидной беседой. Знает же прекрасно, что настоящий зерновой кофе в Андроповске можно найти только в спецраспределителях. А в обычных магазинах продается разве что желудевый из Польши и отечественный ассортимент вроде «Балтики», где ни грамма натурального, или «Арктики». Еще «Инку» я видел — из обжаренной свеклы. Из цикория заменитель тоже купить легко. Но есть еще «Новость», где натурального кофе аж десять процентов, и напиток «Летний» из Латвийской ССР — там аж все двадцать.

— Бывает, — я чуть было не процитировал «Белое солнце пустыни». — Впрочем, у нас в редакции с этим проблем нет, снабженцы хорошо работают. Да и в гастрономе «Новость» время от времени появляется. Мы ведь, журналисты, новости любим.

Грачев, снова блеснув очками а-ля Лаврентий Палыч, вежливо рассмеялся. Хватов сидел довольный, сияя, как начищенный самовар, конторский Евсей Анварович благодушно потягивал обжигающую терпкую жижу.

— А с кино у вас как в Андроповске? — спросил он, хитро прищурившись. — «Звездные войны» крутят?

— А у вас в Калинине? — я отбил его пас. — Сначала ведь в областном центре, потом уже в район. У нас ведь, в провинции, вообще отечественный продукт ценят. И в библиотеках больше Казанцева с Беляевым, чем Пола Андерсона.

— Жалеете? — уточнил Поликарпов.

— Просто факт констатирую, — вежливо ответил я.

— А я вот сдуру своего внука на «Кинг-Конга» повел, — неожиданно сказал Хватов. — Думал, приключения про гигантскую обезьяну, мальчику интересно будет. А она там давай людей топтать и напополам их, как спички, хрупать. Парнишка потом спать не мог. Вот зачем, думаю, к нам такие фильмы завозят?

— Так они же для взрослых, Богдан Серафимович, фильмы эти, — заметил я. — Вы же посмотрели — не испугались. А ребенку, понятно, страшно. Я своего сына, к примеру, на советских «Пиратов двадцатого века» не повел бы. Сцены там довольно жестокие есть.

— А у вас есть сын? — вскинул брови Поликарпов.

— Будет, — уверенно заявил я. — Возможно, и не один. Как в «Служебном романе»: мальчик и мальчик.

— А через девять месяцев в семье Кашеваровых было уже три мальчика, — улыбнулся Грачев, чуть изменив фразу из известного фильма.

— Вот ты, Женя, в кино хорошо разбираешься, а мне как быть? — Хватов вернулся к своей проблеме.

— Перед просмотром лучше про фильм почитать немного, — я пожал плечами. — У нас, например, Никита Добрынин за новости голубого экрана отвечает. Вот только площади «Андроповских известий» не всегда хватает. Идеально было бы в вечерке это печатать. По пятницам, например.

— Неплохой заход, — улыбнулся Грачев. — Тем более что мы на эту тему и хотели поговорить… Да вот увлеклись что-то кофейными беседами.

И ведь тоже хитрый жук — никто ничем не увлекался, а специально меня прощупывали. И про спецраспределители с дефицитом не просто так спрашивали, и про зарубежный кинематограф.

— А вот как вы видите новую газету? — Лев Исакович перешел к конкретике. — И чем она должна отличаться от имеющегося еженедельника? Только афишей кинотеатров?

Так, вот и пошли настоящие вопросы по делу. Естественно, всем интересно, что я задумал. А главное, не пойдет ли это сильно вразрез с политикой партии. Как тогда, с чернобыльцем. Буря, конечно же, с тех пор поутихла, но второй раз мне творческие эксперименты точно не простят. Так что лучше согласовать сразу.

— Не только, — я покачал головой, отбивая выпад Грачева. — «Андроповские известия» — это основная газета, рассказывающая о жизни района. На мой взгляд, у нее должен быть аналитический уклон. Экономика, политинформация, интервью с партийными деятелями и так далее. Научно-популярная публицистика опять же. А вечерка — это пятничное издание для досуга. Кино, концерты, художественные выставки. Те же интервью, но уже с актерами, писателями, спортсменами.

— Развлекалочка, значит? — неожиданно прищурился Хватов. — На мой взгляд, это все-таки не про советского человека. И не для него. Советский человек смотрит в будущее, строит коммунизм в отдельно взятой стране с прицелом на дальнюю перспективу…

— Советский человек не только работает, — я перебил его. — Отдыхать тоже нужно. И просвещаться заодно. Мы же не обо всем подряд в вечерке рассказывать собираемся. Про советские фильмы, советскую литературу. Про советских людей, которые смогли добиться исполнения своих мечтаний. СССР — страна возможностей. Вот вы, Богдан Серафимович, говорите, что в кино не разбираетесь. Для этого есть другие люди — которые разберутся и еще об этом в газете напишут. А вы, кстати, в курсе, чем наш город вообще известен? Когда он возник, кто из известных партийных деятелей там родился? Неподалеку, кстати, еще Корчева была — старый затопленный город. Море интересных историй…

— Краеведение, — понимающе кивнул Грачев.

— Именно, — подтвердил я. — Только с интересной подачей, с фоторепортажами. И еще… У нас в городе очень много достойных людей разных профессий. Им можно дать своего рода трибуну для высказываний.

— Авторские колонки? — как мне показалось, искренне заинтересовался Лев Исакович.

— Они самые, — я кивнул. — Только у нас обычно под авторскими колонками понимается что? Материалы журналистов с громкими именами. Или какое-нибудь слово редактора, например. А я имею в виду немного другое — врач будет рассказывать о медицине, музейный смотритель о новых и старых экспозициях, музыканты об эстраде. Авторский взгляд на события и явления. И на собственную профессию.

— Так не все же писать могут… — начал было Хватов.

— А я на что? — я отбил подачу. — И еще редактор вечерки. Будем отбирать людей, которые умеют формулировать свои мысли на бумаге, и помогать им. Но самое главное…

Я намеренно сделал паузу и обвел взглядом всех присутствующих. Так и есть — стараются держаться, однако в глазах горит осторожное любопытство.

— Я планирую сделать вечерку интерактивной, — выдал я свою основную идею. Вот только забыл, выражались ли так в Союзе. Наверное, нет. Точно нет.

— Что вы имеете в виду? — Лев Исакович не подал виду, что мои слова его как-то удивили. Просто дипломатично уточнил.

— Диалог с читателем, — пояснил я. — Только не стандартный и привычный в виде писем в редакцию, а кое-что поинтереснее. Я хочу, чтобы наша аудитория сама выбирала темы. Голосовала за лучшие материалы, убирала неактуальные.

— Интересно, — Грачев и Хватов одновременно подались вперед, кагэбэшник внимательно слушал, пристально глядя на меня.

Эту идею я вынашивал несколько недель. В будущем работа с аудиторией была довольно простой. Ты смотришь на статистику просмотров и, самое главное, дочитываний. В соцсетях и телеграм-каналах следишь за реакцией, внимательно изучаешь комментарии, отсеиваешь ботов и учитываешь мнение реальных людей. Да даже банально устраиваешь опрос, если тебе совсем лень или некогда. Мол, кого вы хотите видеть в качестве героя интервью в следующий раз — местного блогера или певицу из Твери. Но как быть в эпоху господствующего принта?

— На полосах с экспериментальными темами, — начал я, — будут размещены бланки для голосования. Что-то вроде отрывных талонов…

— А не слишком ли сложно? — усомнился Грачев. — Все-таки телефонные звонки в редакцию, письма и телеграммы — это хороший способ отследить реакцию читателей. Даже вопросы можно задать, уточнить что-то.

— У нас и так есть отдел писем, как в любой газете, — парировал я. — Но далеко не все пишут нам о понравившихся статьях. В основном просят решить проблему, говорят о наболевшем. А вырезать из газеты бланк, заполнить его и принести, например, на вахту в здание — быстро и просто. Во всяком случае если сравнить с письмом.

— Разумно, — согласился Лев Исакович, а Хватов довольно хмыкнул. — А телефонные звонки от читателей? Что все-таки о них думаете?

— Как обратная связь — да, хорошо, — ответил я. — Но как способ собрать статистику и составить рейтинг материалов — не очень. В идеале отклик нужен по каждому большому материалу. А звонить будут точно не по всем.

— Пожалуй, вы правы, Евгений Семенович, — одобрительно кивнул Грачев. — Создать, например, отдельный почтовый ящик и проверять каждую неделю отзывы по статьям.

— Я же говорил, есть в Кашеварове жилка, — и вновь похвала от Богдана Серафимовича стала для меня неожиданной.

— Хорошо, — резюмировал Лев Исакович. — С этим разобрались. Ваша идея мне нравится. Такой эксперимент я одобряю. И если он будет признан успешным, пожалуй, можно будет взять это на вооружение в других районках. Да и в «Калининской правде» не помешает. Кто знает…

— Кстати, Женя, ты же не сам этим всем планируешь заниматься? — вдруг спохватился Хватов. — Главнокомандующего выбрал?

— Действительно, у вас уже есть кандидатура? — оживился Грачев. — Кто-то из ваших замов?

— Замы останутся при мне, — я покачал головой. — А заниматься вечеркой я планирую поставить молодую и перспективную журналистку, комсомолку и просто красавицу — Зою Шабанову.

— Вы уверены? — удивился Лев Исакович, а Хватов скептически усмехнулся. — Насколько я знаю, это совсем неопытная сотрудница. Тридцати даже нет еще.

— Я же говорю, молодая и перспективная, — улыбнулся я. — И потом… опыт — он же не от возраста зависит. Возраст — это мудрость. А профессиональные навыки необходимые у нее есть.

— Что ж… — задумался Грачев. — Подготовьте на нее характеристику, мы рассмотрим кандидатуру…

— Уже, — вновь улыбнулся я и протянул ему заверенную подписями районного секретаря ВЛКСМ Жеребкина, парторга газеты Громыхиной и, разумеется, моей.

Характеристику на Зою я приготовил еще до того, как мне внезапно позвонил Краюхин с новостью о командировке в Калинин. А перед этим многократно взвесил все за и против. Я ведь изначально планировал поставить редактором «Вечернего Андроповска» кого-то из молодежи. По уверенности и железной хватке на эту роль подходила Соня Кантор, но ее я решил придержать на прежнем месте. Все просто — она гениальный расследователь, и административная работа загубит ее талант на корню. Либо же она превратит всю газету в издание одного жанра. Нет, я абсолютно уверен, что на высоких должностях не должно быть творческих звезд. Быстро сгорят. А вот серьезная, вдумчивая и усидчивая Зоя подходила из всех молодых сотрудников лучше всех.

Разумеется, я на первых порах ей помогу. А потом уже она наберется своего опыта и уйдет в свободное плавание. При этом «Вечерний Андроповск» останется моим дочерним проектом, который затем вольется в медиахолдинг, когда жизнь в стране поменяется. А дальше — свой канал и радиостанция, но не буду пока забегать вперед.

— Хорошо подготовились, это радует, — Грачев удовлетворенно кивнул, пробежавшись глазами по характеристике. — Я так понимаю, вам понадобится расширение штата… Об этом вы тоже подумали?

— Конечно, — подтвердил я. — У меня есть на примете несколько внештатников, которые вполне могут писать на постоянной основе. Плюс я планирую уделять много времени юнкорам, которые потом составят внушительную часть нового коллектива. Потом в университете будет летняя практика…

— Ох, Женя, это же головная боль, — Хватов побарабанил пальцами по столу. — У тебя в районке и так их много будет.

— А что делать? — возразил я. — Как им еще учиться, если не на практике?

— Да это все понятно… — махнул рукой Богдан Серафимович. — Я больше так, ворчу. Сам ведь практикантом когда-то был. Как и ты.

Он засмеялся, а я вспомнил свою прошлую жизнь. В СССР практика была поставлена на широкую ногу, и механизм получения первого профессионального опыта работал вполне сносно. Особенно с институтом наставничества, который в двадцать первом веке принялись возрождать после долгого перерыва. Дело-то нужное. Увы, в некоторых изданиях юные мальчишки и девчонки с филфака нередко оказывались лишними. Опытные сотрудники свою-то работу не успевали выполнять, какое там обучение студентов! Мои однокурсники с таким отношением в свое время тоже, к сожалению, сталкивались. Приходили за опытом, а получали… раздражение и желание поскорее их куда-нибудь сбагрить. Но бывало и по-другому.

Во время учебы я, как и многие будущие журналисты, писал пробные заметки, некоторые печатались. Помню, я даже свой первый гонорар получил в «Тверской жизни», как стала называться после развала Союза «Калининская правда». Пятьдесят рублей! И это при том, что там довольно-таки строго вычитывали материалы, порой и краснеть приходилось. Особенно мне от Киры Степановны Кочетковой доставалось… Эдакая школа жизни.

А потом я, уже будучи без пяти минут выпускником, подрабатывал в одном частном издании. Так вот там мне попался грамотный наставник, который тоже увидел во мне потенциал и давал интересные задания. Не забывая, что самое важное, об обратной связи. Так что в профессии я состоялся во многом благодаря этому дядьке с немного бандитской внешностью, но мощным аналитическим складом ума. И подход его потом сам использовал в нашем холдинге.

Игорь ведь, наш главред, с удовольствием брал практикантов, тем более местных, любгородских. Во-первых, студентами можно было прикрыть бреши в ежедневной рутине — новостной ленте и телеграм-каналах. А во-вторых, с подающими особые надежды он не только передавал маститым подчиненным, но и возился сам. В итоге к нам пришла та же Катя, которую на момент моего ухода в эту реальность называли чуть ли не преемницей Софии Кантор…

А еще практикантов очень любили фотографы — Макс и Кристина встречали новеньких с распростертыми объятиями. И тут же наваливали заданий, с которыми сами откровенно зашивались. Потому что творчество в двадцать первом веке значительно осложнилось объемами информационных потоков — когда события валятся одно за другим, сложно подходить ко всем заданиям с одинаковым рвением. Любопытно, в общем, дела обстояли в будущем.

И теперь у меня самого появился реальный шанс подготовить крутых журналистов, лучших из которых я потом отберу себе в холдинг.

— Что ж, Евгений Семенович, — Грачев отложил в сторону характеристику Зои, — у меня больше нет вопросов. Коллеги?

— У меня тоже, — сказал Хватов. — У меня был опыт работы с Женей напрямую. Не во всем мы с ним соглашались, но журналист он отличный. Уверен, что два издания он потянет. А у вас, Евсей Анварович, остались вопросы?

Чекист в какой-то момент перестал участвовать в беседе и просто внимательно слушал. Я даже чуть было совсем не забыл про него. И это зря — во многом от его выводов сейчас будет зависеть окончательный вердикт.

— Сейчас нет, — Поликарпов покачал головой, внимательно глядя мне в глаза. — Но, думаю, они возникнут в процессе работы. Вы же это понимаете, Евгений Семенович?

Нет, рано я расслабился — еще ничего не закончилось!

Глава 36

— Мне казалось, Евсей Анварович, что мы собрались заранее обсудить все острые углы, — я не собирался унижаться перед кагэбэшником, демонстрируя подобострастие побитой собачонки. Нет, пусть сразу учитывает, что держать меня в страхе и использовать втемную не получится. — У вас есть какие-то претензии к моей личности? Или к моим профессиональным навыкам? Скажите это сейчас, а не потом, задним числом.

Хватов, услышав это, поперхнулся кофе, а Грачев сделал страшные глаза. Видимо, пытался мне показать, что я слишком увлекся. Но Поликарпов мой выпад, наоборот, оценил.

— Мне нравится откровенность в людях, — ответил он, и в голосе не было слышно ни осуждения, ни угрозы. — С открытыми проще работать.

— Понятно, чего от них ждать? — усмехнулся я.

— Именно так, — конторский не стал юлить. — Когда человек говорит одно, а в голове у него совершенно другое, в любой момент все может пойти боком. А так… Вы спрашиваете, есть ли у меня к вам какие-то претензии. И достаточно ли компетентным я вас считаю. Отвечу: к вашим профессиональным навыкам у меня никаких вопросов. Но вот горячность…

— Про чернобыльцев, когда ты поторопился… — подсказал Хватов, но Евсей Анварович бросил на него едва заметный быстрый взгляд, и тот осекся.

— Порой вы, Евгений Семенович, склонны к импульсивным поступкам, — Поликарпов вернулся к разговору со мной. — В тот раз вы попали в цель, но всем рано или поздно свойственно ошибаться. Это и есть моя к вам претензия. Сильно рискуете.

— Предлагаете согласовывать материалы с КГБ? — я задал вопрос в лоб.

— Думаю, это лишнее, — улыбнулся Поликарпов. — Напротив, я предлагаю… слегка, так скажем, отпустить вожжи в вечерке. Помнится, вы сказали, что хотите предоставить трибуну представителям разных профессий. Получается что-то вроде рупора перестройки…

— Я бы не называл это рупором… Просто возможность высказаться.

— Называйте как хотите. Я о другом. Откровенность за откровенность.

А вот это действительно интересно. Чекист не просто оценил мою прямоту, но и действительно готов теперь говорить на равных.

— Комитет отслеживает настроения в обществе, — чуть помолчав, продолжил Поликарпов. — Это важно для государственной безопасности, мы все здесь взрослые люди и отлично всё понимаем. Поэтому вашей вечерке, Евгений Семенович, позволят чуть больше.

— А взамен? — я выдержал тяжелый немигающий взгляд.

— Будете помогать нам держать руку на пульсе, Евгений Семенович, — улыбнулся, прищурившись, Поликарпов. — Народ высказывается, вы пишете, мы читаем. Сумеете удержать баланс между хвалебными речами в адрес правительства и оголтелой критикой?

— Истина всегда лежит где-то посередине, — я ответил расхожей фразой.

— Значит, мы поняли друг друга, — кивнул чекист. — И добавлю на всякий случай: это не охота на ведьм, а измерение средней температуры по больнице.

— Я услышал.

Расчет КГБ был тонкий. Понятно, что люди будут осторожничать, но некоторые воспримут свободу как призыв к действию. И если я правильно понял Евсея Анваровича, контора не будет использовать газету как инструмент провокаций. Если я справлюсь и смогу удержать авторов в рамках, то репрессий не будет. Это главное. На таких условиях я согласен работать.

Неожиданно я усмехнулся. Понял, что моя идея с анкетами как раз легла в струю задачи, которая стоит перед Поликарповым. Надо будет действительно показать им взгляд со стороны. Что люди замечают, а что уже давно пропускают мимо ушей. Может быть, не слова, не частное мнение, а безжалостная статистика и биг дата заставят даже контору пересмотреть свои взгляды.

— Возьмите, Евгений Семенович, — Поликарпов протянул через стол квадратик твердой бумаги с написанным от руки номером телефона. — Это для связи. Звонить можно в любое время. Особенно если что-то серьезное.

— Спасибо, — сказал я и сунул бумажку в карман.

— Может, еще по кофе? — уловив момент, вклинился Богдан Серафимович.

Удивительно, но после этого напряженная атмосфера спала.

* * *

В Доме печати на улице Вагжанова я провел еще несколько часов. В конце концов, не так часто выпадает возможность прогуляться по цитадели тверской журналистики и посмотреть на работу коллег. Даже сейчас здесь печатаются не только «Калининская правда», где в свое время трудились Полевой, Гевелинг и Дементьев[29], но и «Смена», а еще «Ленинское знамя». В будущем коллеги вернут к жизни старейшую региональную газету — «Тверские губернские ведомости»[30], которой сейчас, в этой реальности, не существует. Ее закрыли после революции, а ведь в шестидесятых годах девятнадцатого века шеф-редактором издания был Салтыков-Щедрин, он же вице-губернатор области, он же одна из страниц в учебнике литературы за десятый класс. Поговаривали даже, будто бы его «История одного города» была навеяна жизнью в Твери.

По коридорам советской высотки деловито носились корреспонденты. Молодые приветствовали меня скорее дежурно, однако вежливо. Те, кто постарше — узнавали, некоторые хлопали по плечу. Я взял с разрешения секретаря несколько экземпляров «Калининской правды», чтобы почитать в дороге. Во-первых, чтобы восполнить пробелы, которые еще оставались в моих знаниях этой эпохи. А во-вторых, чтобы подсмотреть у коллег удачные ходы в верстке, актуальные рубрики, манеру подачи, да и в принципе структуру областного издания. Сейчас, в восьмидесятые, это ежедневка, и для меня, человека из будущего, журналиста-интернетчика, такая периодичность выхода принта — просто космос. Да, я поставил работу «Андроповских известий» на поток, у нас даже запас на один-два номера по статьям есть. Но это раз в неделю, а тут каждый день! Понятно, что редактор в регионалке не один, есть еще несколько дежурных выпускающих. И все равно! Мне этому еще учиться и учиться, жаль, что нельзя задержаться на всю неделю. Может, выбить у Краюхина еще одну командировку как раз для этих целей? Пожалуй, заброшу удочку.

— О, привет, Жека! — меня узнал кучерявый молодой мужчина с фотоаппаратом наперевес. Чем-то он был внешне похож на актера Николая Еременко. Звали его тоже Николаем, только Осокиным, мы с ним учились вместе в Калининском институте.

— Привет, Коля! — я пожал протянутую мне руку. — Как жизнь молодая? Над чем сейчас работаешь?

— Ох… — он поморщился и покачал головой. — В Удомле второй энергоблок атомной станции[31] скоро запускают. А тут с этим Чернобылем все как с цепи посрывались. В Одессе АТЭЦ прекратили строить, про Щелкино в Крыму тоже какие-то слухи ходят… В Минске — слыхал? — новую станцию будут в обычную ТЭЦ перестраивать. Народ атома боится, будто огня.

— Увы, — я развел руками. — Такая трагедия произошла. Люди не скоро успокоятся.

— Тебе хорошо говорить, — Коля оперся о стену, он явно горел желанием обменяться с однокурсником наболевшим. — У нас тут один коллега, ты его не знаешь, рассчитал с братом-физиком возможный сценарий, если вдруг в Удомле рванет. По-любому накроет Максатиху, Вышний Волочек и Бологое. А если ветер пойдет в сторону Калинина, то при скорости ветра пять-десять метров в секунду до нас уже на следующий день доберется. Минимум шестнадцать часов, максимум — тридцать два.

— Обижаешь, — я покачал головой. — Нас-то ведь тоже накроет, мы не так уж и далеко…

— Да ну, — Коля беспечно махнул рукой. — Ваш медвежий угол не затронет, мы по карте прикидывали.

— Спасибо, успокоил, — я засмеялся.

— Так что не знаю даже, — Коля прищурился, глядя куда-то мимо меня и словно бы сквозь стену напротив. — Отменят запуск, материал жалко будет. Я же столько народу опросил, на стройплощадку ездил.

— Когда официальный пуск? — я попытался вспомнить, но с датами по КАЭС у меня было плохо, про них Катерина обычно писала.

— Одиннадцатого, — ответил Коля. — В следующий четверг.

— Пиши спокойно свой материал, — ободряюще сказал я. — Все они там нормально запустят. Потом еще два блока построят, вот увидишь.

— Откуда знаешь? — подозрительно посмотрел на меня однокурсник.

— Да есть у меня знакомства, — уклончиво сказал я. — Только просили не выдавать, уж прости.

— А-а, — улыбнулся Коля. — Слушай, я-то совсем запамятовал, что в вашей районке статья выходила про ликвидаторов. Потом на тебя даже Борис Лапин из «Московского вестника» ссылался, нам на планерке об этом рассказывали. Ну, ты даешь, мужик, хочу сказать. В районке такое умудриться напечатать…

— Слушай, а что плохого в районке? — нахмурился я. — Мы что, для тебя не люди? Про коровок и заготовку сена только можем писать?

— Да ладно, ладно, — коллега примирительно выставил вперед руки. — Сразу вскинулся… Я же не про твой профессионализм, а про то, что скучно у вас там. Ничего особо не происходит.

— Хороший журналист тему везде найдет, — парировал я. — Даже в пустыне.

— Согласен, — покладисто кивнул Коля. Потом воровато огляделся по сторонам и понизил голос. — Слушай, а ты не мог бы мне что-нибудь по дружбе сказать интересного? Вот что-то вроде стопроцентного открытия второго блока?

— А мне за это что будет? — я, прищурившись, посмотрел на него. — Мы-то в своем колхозе тоже, знаешь ли, не только за интерес работаем…

— Понял, Жека, виноват, не буду больше, — на лице Коли застыло мучительное выражение. — Я тогда для твоих «Андроповских известий» заметку черкану. Про открытие и запуск второго блока. С фотографиями. С редакцией согласую, все официально будет. Вас-то вряд ли туда пригласят.

— А вот это дело, — одобрительно кивнул я. — Договорились. В общем, Крымскую АЭС точно законсервируют. Не сейчас только, через пару лет[32]. А в нашей области АЭС не только оставят, но и расширят.

— То есть второй блок — не последний? — уточнил Коля.

— Однозначно нет, — улыбнулся я. — Третий и четвертый уже в планах.

Здесь я не играл в предсказательницу Вангу. Дело в том, что проект второй очереди станции был утвержден приказом Минэнерго СССР еще прошлой осенью, в восемьдесят пятом. Об этом я узнал, когда готовил материал, от одного из своих собеседников, ликвидаторов из Москвы. Правда, потом строительство заглохнет — как раз отчасти из-за атомной паники. И на полную мощность наша станция заработает только в двадцать первом веке. Но об этом уже знаю только я.

— Спасибо, Жека! — однокурсник крепко пожал мне руку.

Наверняка ему и другим журналистам расскажут о второй очереди и грандиозных планах. Но ранний инсайд, которым я поделился с Колей заранее, однозначно повысит мой авторитет. Как минимум заметка от областного журналиста, еще и эксклюзивная, у меня уже, считай, в кармане. А еще он, сам того не планируя, подкинул мне смелую мысль. Если я со своим послезнанием могу менять судьбы отдельных людей, почему бы не масштабировать это на всю страну? Ведь если снизить накал страстей вокруг мирного атома, то вся история может пойти по-другому…

— А вы что тут прохлаждаетесь, молодые люди? — рядом с нами остановилась молодая симпатичная женщина. — У вас обед или, может, рабочий день закончился? Материалы все подготовлены?

— У нас обмен опытом, Кира Степановна, — Коля моментально подтянулся, словно солдат-новобранец перед генералом. — Это Евгений Кашеваров из «Андроповских известий». Рассказал мне кое-что интересное по моей статье, поделился, так сказать.

— Это хорошо, — смягчилась женщина, черты лица которой мне показались знакомыми. — Только зачем в коридоре стоять?

— Вы правы, Кира Степановна, — Коля галантно улыбнулся и отвесил легкий поклон. — Перестаем подпирать стены и удаляемся.

— Кира Степановна? — уточнил я, когда наша собеседница скрылась в приемной, а мы отошли на достаточное расстояние, чтобы нас не услышали. — Кочеткова?

— Она самая, — кивнул Коля. — Представляешь, в «Комсомольской правде» стажировку проходила!

— Знаю, — я улыбнулся, отметив про себя, что как раз недавно о ней вспоминал. — Ладно, Коля, не буду тебя задерживать. Рад был увидеть. Заезжай к нам в Андроповск.

— Спасибо, уж лучше вы к нам, — добродушно засмеялся Осокин. — Бывай, Жека. С меня заметка!

Однокурсник умчался по своим делам, а я подумал, что не зря задержался в Доме печати. Ведь Кира Степановна Кочеткова — это настоящая легенда тверской журналистики, которая читала мои студенческие опусы и давала рекомендации. Безжалостные, но во многом справедливые. В будущем ее, к сожалению, не стало в двадцать втором году. А тут, в прошлом, я увидел ее энергичной и полной творческих сил.

Жаль только, что не встретились другие ветераны, на которых я равнялся во время учебы и первых шагов в профессии. Лидия Осиповна Гаджиева, крутая расследовательница, еще не приехала в Калинин из Баку, Татьяна Александровна Смелкова, наверное, пока что трудится в сфере образования. Да и молодой Александр Витальевич Хохлов, скорее всего, еще работает где-то в другом месте.

А мне, пожалуй, пора. Еще в гостиницу заселиться надо и город успеть посмотреть. Но перед этим сделать очень важный звонок. Причем из уличного автомата, чтобы было меньше любопытных глаз и ушей.

— Здравствуйте, — сказал я, когда в трубке ответили. — Это Кашеваров. Мне нужен Евсей Анварович Поликарпов.

— Соединяю, — отреагировал бесстрастный голос, по которому я, кстати, даже не определил, женщина со мной разговаривает или мужчина.

— Быстро вы, Евгений Семенович, — собеседник в трубке сменился насмешливым Поликарповым. — Уже успели соскучиться?

— Уже придумал, как можно решить одну серьезную проблему при помощи газеты, — сказал я. — Завтра же пуск второго блока КАЭС?

— Говорите, — чекист моментально стал серьезным.

— Обеспечите допуск моему журналисту? — сначала мне были нужны гарантии. — Я знаю, что районки туда не отправляют, но, надеюсь, для нас сделают исключение.

— Полагаю, мы решим этот вопрос со Львом Исаковичем и руководством станции, — ровным голосом ответил Поликарпов, ожидая от меня продолжения.

— Предлагаю запустить кампанию по обелению атомной отрасли, — объяснил я свой интерес. — После Чернобыля люди боятся АЭС, в обществе разгуливают страшилки. А вот если на торжественном открытии показать, какие меры безопасности приняты, как учтены ошибки, допущенные на ЧАЭС… Причем сделать это открыто, объяснить человеческим языком…

— И вы готовы это сделать на страницах вашей газеты? — усмехнулся чекист.

— В числе прочих, — улыбнулся я. — Не претендую на единоличное лакомство. Столичные журналисты ведь тоже, как я понимаю, приедут. На них и будет основной упор. А мы, районщики, подхватим на своем уровне. Плюс вы же помните наши опросные листы? В столице их не будет, а я соберу вам реакции людей на наш материал.

Раз я понял, что КГБ нужно мнение народа — я его им дам. Будет моей сделкой с Фаустом… Хотя кем тогда я получаюсь в этой паре?

— Я передам вашу мысль руководству. Сами поедете? — в трубке снова зазвучал голос Поликарпова.

— Поедет корреспондент Зоя Шабанова. Будущий редактор «Вечернего Андроповска». Пусть дальше опыта набирается. И с ней фотограф Леонид Фельдман. Отличный, талантливый парень. Отснимет все так, что от кадров спокойствием и безопасностью будет за километр разить.

— Принято. Спасибо, Евгений Семенович, с вами приятно работать.

— Надеюсь, что это не просто лесть, Евсей Анварович.

Поликарпов вежливо посмеялся и положил трубку. А я вставил новую монетку и набрал следующий номер. Хоть до события на атомной станции еще целая неделя, надо заранее выдать задание Зое Шабановой.

* * *

От Дома печати в центр Калинина я шел по набережной Степана Разина. Очень уж хотелось увидеть город студенческой юности в годы, когда я еще только начинал ходить. Не скажу, что все так уж сильно изменилось — все-таки я иду сейчас вдоль исторической застройки. И все равно чувствуется, что сейчас совершенно другое время.

И дело даже не в старых машинах вроде двадцать четвертых «Волг» или по-настоящему классических «Жигулей», плоть от плоти итальянского «Фиата». Вот сразу по двум мостам — Новому волжскому и тверецкому — грохочут трамваи, которые исчезнут из городской жизни в две тысячи восемнадцатом. Над Речным вокзалом, где нет ни намека на офисы и магазины, реет красный флаг. И нет вдоль набережной лайтбоксов с рекламой, только горящие в сумерках неоновые украшения в виде серпа и молота на фонарных столбах.

По краю проезжей части медленно полз красный лаповый снегопогрузчик, к нему почти вплотную двигался задним ходом ЗиЛ-самосвал. В последний раз я такие машины видел, наверное, в девяностых. Потом их сменили уже более привычные и современные коммунальные механизмы.

Погрузчик был похож на гигантского краба, загребающего короткими резиновыми клешнями наметенный за день сугроб. По длинному транспортеру «краб» нес по диагонали снег, сыплющийся искрящимся порошком в кузов «зилона». Справа, на тверецком мосту, вновь загремел трамвай.

Я прикрыл глаза, вдохнул морозный декабрьский воздух и застыл, вслушиваясь в полузабытые звуки.

Глава 37

— Евгений Семенович, я не смогу! — Зоя покраснела, щеки ее стали пунцовыми.

— Товарищ Шабанова, вы комсомолка? — строго спросил я.

— Комсомолка, — девушка вскинула носик. — Но возглавить газету — не думаю, что я лучшая кандидатура.

После моей поездки в Калинин прошла неделя, из обкома прислали бумагу, что корреспондент «Андроповских известий» Зоя Шабанова одобрена в качестве претендента на пост редактора вечерки. Вот я и вызвал ее к себе в кабинет, чтобы сообщить эту радостную новость.

— Зоя, — мягко сказал я. — Все когда-то случается впервые. Я тоже не сразу после выпуска стал редактором. И мне было сложно, очень сложно. Но я справился, и вы справитесь. Вас ведь никто не бросит на амбразуру, я буду помогать, Виталий Николаевич тоже. Работать у вас под началом будут такие же молодые комсомольцы, в том числе новенькие.

— Почему вы решили, что я должна справиться? — Зоя сидела прямая, как палка. — Разве Соня… София Кантор — не лучшая кандидатура?

— И вы, и Соня обе отличные журналисты, — терпеливо объяснил я. — Но товарищ Кантор весьма эмоциональна, может быть резка. Она как зажигалка. А вы — путеводный маяк, который гудит от вибрации, продувается всеми ветрами, но с места не шелохнется. Редактор должен быть именно таким.

— Спасибо за доверие, Евгений Семенович, — Зоя стала пунцовой. — Я… я оправдаю.

Немного замявшись, она гордо вскинула подбородок, и в голосе ее впервые прозвучала уверенность. Все верно, она была еще из того поколения, для которого любая сложность — это вызов. Задача, требующая решения. Интересное дело, ради которого стоило жить. Надо только верно направить их пыл.

— Отлично, — я кивнул. — Рад, что вы не боитесь трудностей. Приказ о вашем назначении еще не подписан, но кандидатура одобрена на всех нужных уровнях. Выход первого номера запланирован на девятое января, это пятница. Целый месяц впереди. И все-таки нам не стоит расслабляться, потому что для начала потребуется доработать концепцию номера.

У меня, разумеется, были кое-какие наброски, ведь планы создать вечерку я вынашивал уже давно. Однако мне хотелось, чтобы Зоя сама окунулась в работу, придумав что-то свое. Во-первых, это ей же на пользу — сразу начнет учиться планировать. А во-вторых, потом можно будет объединить наши мысли и отобрать лучшее для окончательной редакции.

— Я готова попробовать… — начала Зоя и тут же поправилась. — Я готова подготовить план первого выпуска самостоятельно. И еще полностью продумать концепцию.

— Концепция уже есть, — улыбнулся я, охладив пыл новоиспеченного редактора. — Помните, мы обсуждали? Легкая газета для чтения на выходных. Без политики, с упором на культурную и общественную составляющую.

— Разумеется, — кивнула Зоя. — Извините за торопливость…

— Да вы не волнуйтесь так, — мягко сказал я. — Смотрите. Всего у вас будет двадцать полос. Меньше, чем у «Андроповских известий». Но развороты тоже используем. Количество — в зависимости от плана каждого номера.

— А короткие заметки? — уточнила девушка. — На полполосы, на треть, на четверть? Подверстки? Врезки?

— Делаем просто, — сказал я, рисуя на листе бумаги привычную блок-схему. — Первая половина будет информативной, то есть новости культуры, спорта, науки плюс афиша. Сюда же берем актуальные репортажи, например, с концертов и фестивалей, выставок, других городских событий. Здесь используем максимум полосники, а в основном делаем разбивку с «подвалами»[33], колонками и так далее. И вторая половина — это уже интервью, обзоры, критические заметки и так далее. Короче говоря, чтиво. Вот тут уже можно делать статьи на разворот, но лучше не злоупотреблять. Один-два на номер.

В будущем именно такая концепция была у «Любгородских известий», да и, в принципе, у любой другой газеты. Чем дальше «вглубь», тем спокойнее и обстоятельнее становятся материалы, тем они массивнее по объему. Как в одном из изданий, где я одно время работал: «федералка», то есть статья на общероссийскую тему или проблему, потом «регионалка», и все это в аналитическом ключе, а потом уже «чтиво», «пользуха», то есть материалы для практического применения вроде ухода за велосипедом, и прочая развлекалочка.

— Я поняла, — кивнула Зоя, не отрывая взгляд от блокнота, где строчила заметки. — Уже есть рубрикатор? Или мне его нужно придумать?

— Названия основных рубрик уже готовы, — я сверился со своими записями. — Предлагаю придерживаться концепции одного слова. События. Факты. Люди. Афиша. Полка.

— Полка? — удивилась девушка.

— Книжная полка, — пояснил я. — Так, что у нас еще… Экран. Сцена.

— Спорт, — подхватила Зоя. — Репортаж.

— Мнение, — добавил я, перейдя к основному новшеству, которое я обсуждал еще в Калинине. — Это своего рода трибуна для свободной темы. Люди разных профессий будут высказываться об актуальных вопросах.

— А… это можно? — осторожно уточнила Зоя.

— Это согласовано, — подтвердил я. — Причем даже в конторе. Наша с вами задача — резать откровенную антисоветчину. Но это самое простое. Гораздо сложнее и интереснее — выбирать для газеты тех, кто сможет сказать что-то интересное. Не просто повторить банальные вещи, единственная причина напечатать которые — это его должность. А тех, кто может удивить, доказать свою позицию, привести факты. Возможно, я не прав, но в стране поднимается новая волна, и, чтобы люди не захлебнулись, было бы полезно научить их спорить.

— Спорить?

— Со стороны. Не просто болеть за своих, не просто верить во все, что кажется привычным. А слушать, анализировать, сомневаться. Умная критика на самом деле очень полезна для мозгов.

— Это радует, — Зоя даже глаза подняла. Явно вспомнила свои злоключения со статьей про музыкантов вместо творчества комсомольских поэтов, что ей навязывал мой предшественник. Настоящий Кашеваров.

— А еще, — я многозначительно поднял палец, — вам нужно подобрать штат журналистов. Верстка и корректура у нас остаются общие. В среду мы с вами проведем совместную планерку, а вы до этого времени определитесь с людьми, которые будут с вами работать. На первых порах придется совмещать, потому что новенькие на нас с неба не свалятся… А потом журналистов из «Андроповских известий» можно будет привлекать к работе над вечеркой, но в добровольном порядке и с учетом приоритета.

— Конечно, — от смущенной и красной, как вареная свекла, девушки и следа не осталось. Вместо нее передо мной сидела сосредоточенная комсомолка, предвкушающая освоение новой задачи.

* * *

Номер от десятого декабря мы сдали легко и непринужденно. Даже раньше на час отправили в типографию. Все-таки мощные инфоповоды вроде Дня комсомола и Седьмого Ноября остались позади, народ уже грезит наступлением нового года и новыми каникулами. Небольшими… Девяти выходных, как в будущем, здесь еще нет, люди в начале января спокойно продолжают работать. И для меня, впрочем, в этом ничего особенного — в своей прошлой жизни я всегда работал в новогодние праздники, потому что электронное СМИ поставляет новости в режиме если не двадцать четыре на семь, то хотя бы просто в ежедневном режиме.

Утреннюю планерку я заранее назначил на десять утра, а не на девять. Перед этим мы должны с Зоей обсудить будущий штат вечерки. Естественно, у меня были на всякий пожарный случай запасные варианты, но прежде всего я собирался выслушать саму девушку.

— Доброе утро, Евгений Семенович, — Зоя заглянула в мой кабинет ровно в девять, можно было даже часы сверять. А вот оба моих заместителя, Бродов и Бульбаш, немного задерживались. Курят, наверное, злодеи.

— Здравствуйте, Зоя, — улыбнулся я. — Проходите, садитесь. Во-первых, напоминаю, что завтра вы с Леней работаете в Удомле на пуске нового блока КАЭС. Выезжаете завтра с утра, вас повезет Сева. Задачу, уверен, вы помните, мы ее много раз обсуждали… Так что сразу во-вторых. Приступим к обсуждению штата вечерней газеты.

Девушка кивнула, устраиваясь поудобнее на стуле. Как хорошо, подумал я в очередной раз, что здесь у людей нет никакого странного предубеждения против глагола «садиться». В будущем почему-то многие пытались заменить его на «присаживайтесь», чтобы не нарваться на замшелую шутку «сесть я всегда успею». Все-таки загадочный у нас народ в некоторых моментах.

— Итак? — я откинулся в кресле и внимательно посмотрел на Зою, приглашая ее к докладу.

Она встряхнула головой, открыла блокнот с записями и поправила очки. Все-таки приятная девушка, повезло Котикову. Почти как мне — я улыбнулся.

— Я подумала, кого бы мне хотелось видеть в штате газеты, — Зоя зашуршала бумагой, переворачивая листы. — Я понимаю, что Леню Фельдмана вы наверняка оставите себе…

— Леня и другие фотографы будут одинаково заняты в обоих изданиях, — я мягко прервал Зою. — Ваня-художник тоже. И фотоархив у нас будет общий.

— Спасибо, Евгений Семенович, — улыбнулась она. — По пишущим… На спорт я бы взяла себе Анфису…

— Евгений Семенович, можно? — в кабинет шумно ввалились оба моих зама. — Извините, пожалуйста, Клара Викентьевна нас в коридоре поймала, просила сообразить что-нибудь к новому году.

— Что сообразить? — я оказался в небольшом замешательстве.

— Ну, как что, — улыбнулся Бродов, шумно размещая свое объемное тело на жалобно скрипнувшем стуле. — Новый год же на носу, концерт художественной самодеятельности опять готовить нужно.

— На тебя, говорит, надежды мало, — добавил Бульбаш, хитро прищурившись. — Вот нас обоих, как твои правые руки…

Зоя рассмеялась, я тоже позволил себе широко улыбнуться.

— Так вот, — продолжил Виталий Николаевич, — мы с Арсением отвечаем за подготовку.

— Ничего себе, — деланно возмутился я. — У меня целый музыкальный ансамбль подшефный, и оказывается, что на меня надежды мало. Ладно, запомнили. А теперь, товарищи правые руки, попрошу тишины. Мы и так с вами перебили товарища будущего редактора Зою Шабанову. Продолжайте, Зоя.

— Извини, Зой, — добавил Бульбаш.

— Так вот, спортом будет заниматься Анфиса, — девушка тряхнула головой. — Без Никиты Добрынина не обойтись с его критическими заметками о кинофильмах. И… я бы еще взяла себе в редакцию Марту Рудольфовну.

— Мирбах? — удивился Бродов. — Она же из нас, стареньких. Как вам с ней работать-то будет?

— Отлично мне с ней будет, — ответила Зоя, смерив Арсения Степановича укоряющим взором. — Кто лучше Марты Рудольфовны театральные заметки напишет? Вот и я о том же.

— Согласен, — кивнул я. — Кого еще вы хотите забрать, по кому мне плакать кровавыми слезами?

— Ту новенькую девочку, юнкора Бессонову, — заявила Зоя. — Которая про моду пишет. Мне нравятся ее тексты.

— Забирайте, — я махнул рукой, радуясь, что и Юльке будет легче в молодом коллективе, и самой Зое тоже. Мирбах дама интеллигентная, права качать не будет и опытом козырять, наоборот, даже поможет молодому редактору на первых порах. А вот с тем же Бродовым Зоя намучилась бы.

— Еще, если вы не возражаете, я бы взяла в вечерку Аркадия и Люду с Катей, — закончила перечислять девушка.

— Ваш выбор мне понятен, — кивнул я. — Молодая редакция, именно так я тоже видел «Вечерний Андроповск».

— А нам-то кто останется? — расстроенно произнес Бульбаш.

— Мне в райкоме новеньких обещали, — я успокоил его. — В обе газеты. Но после Нового года мы две газеты выпустим прежним составом. Так что придется потрудиться. Зато потом легче будет.

— А откуда новенькие-то возьмутся? — удивился Бродов. — Выпуск-то в институте только летом ожидается, по распределению наверняка к нам тоже приедут. Но раньше никак.

— Из других районов перекинут, — ответил я. — Потом заочники есть еще. И из Калинина, может, кто захочет переехать.

— Вряд ли, — покачал головой Арсений Степанович. — Это отсюда в Калинин — да. Наоборот — очень маловероятно.

— Плохо вы, товарищ Бродов, о советских журналистах думаете, — нарочито строго сказал я. — Если условия хорошие создать, то очень даже поедут. Главное — мотивация.

— И какая же у них должна быть мотивация? — толстяк скептически вскинул брови. — Служебный автомобиль с квартирой?

— Давно ли у нас общежития отменили? — возразил я. — Но я даже не об этом… Мотивация совсем не обязательно должна зиждиться только на финансовой стороне вопроса.

«О как загнул», — я мысленно покачал головой от использованного только что оборота.

— У нас ведь с вами, товарищи, не просто районка, — продолжил я вслух, — и не ее вечерний, так сказать, филиал. У нас здесь серьезное печатное издание, которое пользуется популярностью. И не только в родном Андроповске, но и за его пределами. Статьи Сони Кантор о расхищениях на ЗКЗ и в тресте столовых даже коллеги из области перепечатывали! Мыслимое ли дело?

— А на тебя москвичи ссылались, — добавил Бульбаш.

— Ну вот, Виталий Николаевич, не дал мне поскромничать, — посетовал я. — А я вот, между прочим, твой репортаж о буднях милиции в пример хотел поставить. Его, если ты забыл, тоже в другие районки взяли и даже в «Калининскую правду». Так вот, повторюсь: мыслимое ли дело, что в областной прессе статьи из районки печатают? Именно! Всегда наоборот. А мы показали, что можем больше. Этим мы и будем привлекать новых сотрудников. А те, кто откажется, еще потом локти кусать будут.

— Не знаю, не знаю, — в голосе Бродова звучал откровенный и неприкрытый скепсис.

— Зато я знаю, — отрезал я. И добавил, посмотрев на часы: — Сейчас общая планерка начнется, объявим новость. И сразу начнем готовить первый выпуск вечерки! Валечка, — я нажал кнопку коммутатора. — Мы закончили, можно пускать остальных.

Глава 38

Первая часть планерки прошла вполне обычно, я даже в какой-то момент осознал, что это стало для меня настоящими рабочими буднями. Оказывается, что раньше я подспудно боялся ответственности, просто не хотел признаваться себе самому. В той, прошлой, жизни. Мне всегда нравилась моя работа, я любил лезть в самое пекло, готовя «жареные» репортажи, но при этом даже не думал о том, чтобы встать на место нашего главреда Игоря. И пусть кто угодно напомнит мне про плохого солдата, у которого нет мечты стать генералом, плевать. До этого просто нужно дойти. Поплавать в чистых водах свободной профессии и уже потом, осмелев, нырнуть в мутное болото административной работы.

Зато какие, черт побери, открываются перед тобой возможности! Ты не просто жаждешь изменить мир, ты уже примерно знаешь, как это сделать. Вот потому-то я с легкостью предложил Зое поехать вместо себя на Калининскую АЭС — у меня самого полно других дел, а она пускай учится. Ведь мало уметь что-то делать круто, настоящий высший пилотаж — это передать знания другим. И еще суметь их организовать.

— А теперь, — когда я закончил распределять задания по журналистам, полностью закрыв номер, пришла пора объявлять новость, — с огромной гордостью сообщаю вам радостное известие. С января восемьдесят седьмого года наша редакция будет выпускать две газеты. Наши любимые «Андроповские известия» и, я уверен, не менее любимый «Вечерний Андроповск». Новое издание одобрено на высоком уровне, это уже реальность.

Секундная пауза — и тут же аплодисменты. Расчувствовавшийся Бульбаш, который и так был в курсе, проникся моментом и даже вскочил. Тем самым он породил цепную реакцию, и на весь кабинет загремели стулья. Потом, когда все успокоились, я продолжил.

— Поначалу будем готовить номера вместе, а потом будем расширяться…

— Простите, Евгений Семенович, а редактором новой газеты будете вы? — старушка Метелина, не раз уже подтвердившая поговорку про чертей в тихом омуте, снова нажала на спусковой крючок провокации.

— А это, Людмила Григорьевна, идет в моей речи следующим пунктом, — улыбнулся я, предчувствуя что-то нехорошее. — Редактором «Вечернего Андроповска» назначается Зоя Дмитриевна Шабанова. Как принято говорить в таких случаях, прошу любить и жаловать.

Коллеги снова захлопали, причем молодые журналисты особенно громко. Зоя встала, с трудом борясь со смущением и краснотой, Соня не выдержала, вскочила со своего места и крепко ее обняла.

— Так что теперь я передаю слово Зое Дмитриевне, — я жестом пригласил девушку присесть рядом на специально заготовленный стул. — Первый выпуск «Вечернего Андроповска» начнем планировать уже сразу.

— Коллеги, — начала Зоя ровным голосом. Молодец, борется. — Для начала я озвучу, кто из вас войдет в редакционный состав вечерки. Спортивный обозреватель Анфиса, кинокритик Никита… Марта Рудольфовна как критик театральный. Юлия Бессонова… А также Аркадий, Екатерина и Людмила.

Все были на месте, кроме юнкора Юльки — у нее как раз шли занятия в училище, да и в штат ее пока никто официально не принимал. Потом надо будет всерьез заняться ее образованием, второй диплом пусть на филфаке получает.

— Я прошу прощения, Евгений Семенович, — тихо, но твердо вклинилась Метелина. Вот так и знал, что она молчать не станет. — Вы не считаете, что, во-первых, обескровливаете основную газету, а во-вторых, ставите во главе вечерки неопытного сотрудника?

По кабинету пробежал шепоток, коллеги чувствовали приближающуюся грозу. Что ж, меня снова проверяют на прочность — обычное дело.

— Нет, не считаю, — спокойно ответил я, глядя на Метелину. — Я уверен, что Зоя Дмитриевна справится с поставленной задачей. Это во-первых и в-главных. А во-вторых, «Андроповские известия» никто не собирался и не собирается обескровливать. Напротив, оба издания поначалу будет готовить объединенная редакция. А потом, — я многозначительно поднял указательный палец, — потом наш общий штат будет усилен… новой «кровью». Раз уж вам так нравится это сравнение.

— Новички? — покачала головой старушка. — Пока мы их обучим, пока они вольются…

— Это тоже наша задача, — я мягко, но уверенно перебил ее. — Никто нам не даст опытных журналистов так сразу. А с другой стороны, никто лучше нас самих не воспитает достойную смену. Заметьте, это касается не только газеты, но и страны. А если уж и тренироваться, то на чем-то попроще, согласны?

Пара человек закивали в такт моим словам, кто-то задумался.

— Евгений Семенович прав, — подала голос молчавшая до этого Громыхина. А Метелина, услышав парторга, от неожиданности даже вздрогнула. — Ротация кадров необходима, чтобы редакция развивалась и не застаивалась. И молодым, как вы, Людмила Григорьевна, наверняка слышали, у нас везде дорога…

— А старикам везде у нас почет, — Метелина умела превращаться из тихони, пишущей об уборке урожая и молочных удоях, в огненосную фурию. Эх, умела бы она еще слушать… — На мой взгляд, лучше бы вечерку возглавил Арсений Степанович. Или Виталий Николаевич. У обоих имеется редакторский опыт, кроме того, они оба еще и являются заместителями товарища Кашеварова.

Людмила Григорьевна зашла с козырей. В конце концов, даже в Калинине мне намекнули, что поставить в вечерку нужно или Бульбаша, или Бродова. Вот только мой выбор тоже возник не на пустом месте… И раз слова не сработали, был у меня на этот случай другой аргумент.

— Давайте так, — я миролюбиво поднял руки, одновременно едва заметно покачав головой в сторону Громыхиной. Та явно хотела возразить Метелиной, но уловила мой знак и промолчала. А я продолжил. — Моя уверенность в Зое не была бы такой сильной без поддержки коллектива. Проголосуем?

Не самый красивый прием. Спорить, ругаться люди могли, а вот голосовать тут привыкли… скажем так, единогласно. Возможно, я чего-то и не понимаю, но после того как я объявил мнение из центра, после того как часть коллектива уже подержала Зою — шансы Метелиной были равны нулю. Эх… А ведь уже скоро я научу своих, что голосование — это не ритуальный танец, где результат уже известен. Проводить нововведения станет сложнее, и в то же время… Это не проблема, а просто причина лучше готовиться, лучше объяснять и убеждать. Серьезно, очень интересно, как мы будем работать с моими новыми, безумными для местных, идеями через год?

— Итак, голосуем простым поднятием рук, — сказал я, воспользовавшись замешательством интриганки. — Кто считает достойной кандидатуру Зои Шабановой?

Руки подняли не все, но уже можно выдохнуть. Согласных явное большинство.

— Кто против?

Тишина и пустота. Никто, кроме Людмилы Григорьевны, не выразил свой протест. И теперь — финальный штрих для закрепления.

— Воздержавшиеся?

Таких нашлось трое: Евлампия Тимофеевна Горина, еще одна тихая старушка и по совместительству подружка Метелиной, пожилой экономический обозреватель Шикин, а еще… Ну, конечно — Арсений Степанович Бродов. Вот хороший он дядька, но вредный все-таки. С другой стороны, это его мнение, и я должен его принимать.

— Подавляющим большинством голосов, — начал я, — кандидатура Зои Шабановой подтверждена коллегиально.

Метелина собралась было возразить, но обвела взглядом собравшихся и сдержалась. Кстати, насчет будущего… Может, начать работать с ним уже сейчас? Разгадать тайну старушки — как в ней соединяются столь бунтарский нрав и маленькие скромные заметки. Если получится, то будет у меня не враг, а союзник. Причем с опытом, которого лично у меня нет, а уж куда его применить я точно придумаю.

— Что ж, я так полагаю, вопрос закрыт, и мы можем вернуться к обсуждению новой газеты, — спокойно продолжил я, закрывая тему бунта. — Зоя Дмитриевна, обрисуйте коллегам концепцию. Уверен, нам еще есть что добавить.

Похоже, моя уверенность передалась девушке, и она заговорила, словно прорвавшись через какой-то внутренний барьер. А когда речь зашла о рубрикаторе, по лицам и других журналистов пробежало искреннее оживление. Похоже, если до этого вечерка была интересна им просто самим фактом, то теперь газета начинала становиться более осязаемой. Я бы даже сказал, более реальной… Но главное — я не мог поручиться за каждого, однако многие как будто бы воспряли возможностью писать более свободно. И это радует.

— Евгений Семенович, у меня вопрос, — обозреватель Шикин поднял руку, будто прилежный отличник. — Вот вы говорите, что газета станет площадкой для высказываний людей разных профессий. Согласен, что в своей специальности они сильны, вот только… Я могу принять, что врач, пишущий научные статьи, сумеет высказаться и в газете. Но как быть с милиционерами, охотниками, механиками — людьми, которые не привыкли работать с текстами? Не превратится ли газета в сборник сочинений, как я провел лето?

К такому опасению я был готов. В конце концов, этот дремучий стереотип, что рулит исключительно образование, сохранится и в будущем. Разумеется, журналистика — это профессия, и ее следует специально учить. Но в то же время сколько людей вечером за тарелкой картошки с котлетой живо и с душой рассказывают о работе, которой болеют? Да так, что их семейные или случайные гости слушают, затаив дыхание. А получить университетские корочки способен и бездарь…

— Хочу вам напомнить, Пантелеймон Ермолаевич, — улыбнулся я, — что советская власть еще в первые годы учредила должности рабкоров и селькоров. Кажется, это было еще в двадцать втором[34]… Читали ведь наверняка: «рабкор пишет — вся губерния слышит»? Считайте, что это новый уровень корреспондентской работы.

Шикин слегка прищурился, задумавшись, а потом кивнул. И тут внезапно зачесался язык у одного из моих заместителей — Бродова.

— Но ведь институт рабкоров и селькоров уже к тридцатым фактически изжил себя, — с ученым видом знатока принялся разглагольствовать Арсений Степанович. — Советская власть к тому времени уже воспитала профессиональные журналистские кадры. И потом… Да простят меня за некую вольность, — тут он покосился на парторга Громыхину, — но общий уровень этих народных корреспондентов был, мягко говоря, не очень высок. И они скорее строчили доносы, чем писали статьи. Вот, скажем, известный случай с бывшим помещиком Томсоном…

Бродова явно унесло не туда, и он, еще недавно горячо поддерживавший новый проект, вдруг ударился в критику. Что ж, будем действовать по классике: не можешь победить — возглавь!

— Я тоже слышал об этом, — я перехватил инициативу. — Тот приходил в пивную и требовал, чтобы ему наливали бесплатно. Просто по той причине, что он работник прессы. А когда Томсону отказали, он написал статью о нарушениях в пивной.

— Верно, Евгений Семенович, — довольно улыбнулся Бродов.

— Только вот наши авторы — это не бывшие помещики, жаждущие реванша, — продолжил я. — И статьи мы их будем проверять. Поверьте, у меня нет иллюзий, что будет легко. Но мы будем держать уровень, искать новые живые голоса… Я, Зоя Дмитриевна и вы с Виталием Николаевичем. Потом у нас еще Клара Викентьевна, не забывайте, не только парторг, но еще и главлит. И вообще, если вам удобнее, пользуйтесь другой терминологией… Не знаю, научкор, медкор в конце концов.

— Политкор, — осторожно добавила Соня Кантор. — Политический корреспондент.

— И до этого потом дойдем, — улыбнулся я. — А пока начнем готовить первый номер. Сейчас мы начнем закрывать полосы, и…

Я внимательно осмотрел собравшихся в моем кабинете, специально задержал взгляд сначала на Гориной, которая поспешила опустить глаза, потом на Метелиной. Та пару секунд посопротивлялась, но в итоге тоже не выдержала и отвела взгляд.

— Желание сдать материалы досрочно — приветствуется, — наконец, я закончил мысль.

— Я сделаю, — поднял руку, будто прилежный школьник, Аркадий Былинкин.

— И я, — пискнула Катя.

— Я тоже. И я! — все, кого назвала Зоя и кому раздала задания, вызвались поработать по-стахановски.

Я выразительно посмотрел на Метелину, которая тяжело вздохнула, но не осталась в стороне, потом поблагодарил всех и закончил планерку. Вот она — новая страница истории моего будущего холдинга.

Эпилог

Зоя сидела передо мной с самым серьезным видом. Все разошлись по своим рабочим местам писать тексты, а новоиспеченного редактора я попросил остаться.

— Вы, наверное, догадываетесь, о чем мы будем говорить? — я внимательно посмотрел на девушку.

— У меня два варианта, — Зоя едва заметно улыбнулась, чтобы скрыть волнение. — Либо обсудить мою первую планерку, либо подготовиться к завтрашней командировке. А может, все сразу… С другой стороны, вы не оставили Леню.

— Его я еще вызову отдельно, — ответил я. — Обратная связь должна проходить без лишних свидетелей. Так что приступим: планерку вы провели для первого раза очень достойно. Самое главное — смиритесь с существованием критиков и завистников. Они всегда будут. Даже когда вы встанете во главе, к примеру, «Московского вестника» и получите Пулитцеровскую премию.

— Я поняла, — Зоя кивнула. — Спасибо вам.

— Помните, что вы делаете газету нового формата, — я продолжил. — Такие, как Людмила Григорьевна, будут пытаться вас тормозить, тянуть назад, обесценивать ваши старания. Будьте готовы к этому. Однако не игнорируйте. Прислушивайтесь. Возможно, что-то из критических замечаний будет справедливым. Я уверен, Метелина сама способна на большее, просто засела в своей раковине стабильности и закостенелых привычек. Но выковырять ее оттуда — это моя задача. Поверьте, она еще станет нашим союзником. А вы, Зоя Дмитриевна, не стесняйтесь советоваться. Я вас не брошу на амбразуру без поддержки. Вам ясно?

— Так точно, — девушка даже в струнку вытянулась. — Спасибо!

— Теперь КАЭС, — я перешел к основной части беседы. — Перед нами стоит важная задача, и я хочу, Зоя, чтобы вы это прочувствовали. Под угрозой вся атомная отрасль нашей страны. Чернобыль, к сожалению, запустил механизм страха. Это трагедия, но еще и урок на будущее. Он поможет нам и всему человечеству учесть ошибки и не допустить их в дальнейшем. А еще — когда произойдет новая катастрофа, она уже будет не столь страшна.

— Вы считаете, что они будут? — глухо спросила девушка. — Эти катастрофы?..

Разумеется, будут. Так мне хотелось ответить и рассказать об истории со станцией «Фукусима-1» в Японии. О том, что эта авария оказалась сопоставима с чернобыльской. Более того, на островах было разрушено не один, а целых три реактора, но… Уже зная про возможные опасности, их активные зоны смогли остановить, не допустив взрыва. Получилось бы это без событий апреля восемьдесят шестого? Кто знает…

— Какие-то инциденты все равно неизбежны, — продолжил я уже вслух. — Но задача людей — усвоить урок Чернобыля и двигаться дальше, а не превращать его в знамя новой охоты на ведьм. А наша с вами задача, как журналистов, это помочь людям воспринимать случившиеся через призму знания, а не мистики или веры.

— Я все сделаю, как мы с вами и обсуждали, — серьезно кивнула Зоя. — Буду фиксировать все, что происходит, опрашивать специалистов, брать комментарии…

— И вы их получите, — заверил я. — Госбезопасность в этом заинтересована, поэтому нам и другим журналистам дают полный зеленый свет. Никто не будет чинить вам препятствий, в противном случае будет скандал… И не в пользу того, кто посмеет что-либо скрыть.

— Евгений Семенович, — Зоя помолчала, глядя в свой блокнот, потом подняла взгляд на меня. — Я понимаю, что это может прозвучать бестактно… Вы очень изменились за эти два месяца. Как будто совсем другой человек.

— После удара-то? — усмехнулся я. — Знаете, Зоя, нам всем рано или поздно может понадобиться такой вот удар, чтобы начать меняться. И стать лучше.

— Просто… — она запнулась и потупила взор. — Раньше бы вам и в голову не пришло отправить меня или кого бы то ни было из нашей редакции на открытие нового блока АЭС. А вы еще как-то смогли договориться с комитетом госбезопасности. Я же знаю, что без них этого бы не получилось. Как вам это удалось?

— Работа такая, — ответил я фразой из одного хорошего фильма.

— Иногда мне кажется, будто вы знаете больше, чем говорите, — продолжила девушка. — Например, про те же станции… Вы же мне рассказывали, что новые АЭС не будут достроены. В Минске, в Крыму…

— У нас подо Ржевом, — добавил я. — Даже не начнут. А мы можем все это изменить. И должны этим шансом воспользоваться. Не забудьте, что потом ваш материал будут оценивать читатели по бюллетеням. Заодно испытаем на старой газете механизм обратной связи для новой. Еще там будет журналист «Калининской правды» Николай Осокин, передайте ему от меня привет и попросите помочь, если понадобится. Он, кстати, тоже напишет для «Андроповских известий» небольшую заметку. А мы с Соней и другими коллегами будем собирать комментарии от наших знакомых ликвидаторов. И помните: от нашей с вами работы зависит многое. Не побоюсь этого слова — будущее зависит. Будущее…

Продолжение следует

Примечания

1

Члены Пионерской организации имени Эрнста Тельмана в ГДР.

2

Члены Союза польских харцеров — молодежного движения в ПНР.

3

Такаси Нагаи «Колокол Нагасаки», русский перевод Марка Тульчинского, издание 2022 года.

4

Валерий Легасов — советский ученый, доктор химических наук, профессор. Член АН СССР. Входил в состав правительственной комиссии по расследованию причин и по ликвидации последствий аварии на ЧАЭС. Посмертно в 1996 году удостоен звания Героя России.

5

НВП — начальная военная подготовка.

6

Евгений, в частности, имеет в виду Ашинскую трагедию 1989 года — крупнейшую в истории СССР и России железнодорожную катастрофу, в которой по разным данным погибли от 575 до 645 человек.

7

Имеется в виду Николай Федорович Татарчук — первый секретарь Калининского обкома в 1985–1990 годах, фактический руководитель региона.

8

Пьеса «Кошкин дом», С. Я. Маршак.

9

Известный советский мастер-реставратор музыкальных инструментов.

10

Лишенец (реже «лишонец») — гражданин РСФСР и СССР в 1918–1936 гг., лишенный избирательных прав.

11

Евгений имеет в виду песню «И вновь продолжается бой» (также известна как «И Ленин такой молодой»), 1974 год. Музыка: Александра Пахмутова. Слова: Николай Добронравов. Исполнял в том числе Иосиф Кобзон.

12

Вокалист и ритм-гитарист американской метал-группы Metallica.

13

«Копейка» — неофициальное название автомобиля «Жигули» ВАЗ-2101.

14

ОСВОД — Общество спасания на водах.

15

«Как три мушкетера» (The Estate, или Jagir), режиссер Прамод Чакраворти.

16

Фроловка — неофициальное название советского охотничьего ружья из переделанной винтовки Мосина.

Берданка — винтовка системы Хайрема Бердана.

17

УАЗ-452 — полноприводный микроавтобус Ульяновского автозавода. Поступил в серийное производство в 1965 году и с многочисленными модернизациями выпускается по настоящее время.

18

ДУК — дезинфекционная установка Комарова.

19

Х/ф «Брат» (1997 год). Режиссер Алексей Балабанов.

20

Имеется в виду сериал «Чертова служба в госпитале МЭШ» (M*A*S*H, США, 1972–1983 гг.), режиссеры Чарльз С. Дубин, Алан Алда, Берт Меткалф и др.

21

Драма, Драм, Драмтеатр — Калининский, а затем и Тверской академический драматический театр.

22

«Спрут» (La piovra) — итальянский криминальный сериал с Микеле Плачидо в главной роли (первые четыре сезона). Выходил с 1984 года вплоть до 2001-го. Режиссеры Дамиано Дамиани, Луиджи Перелли и др.

23

Во времена СССР бытовал такой анекдот. У сотрудника КГБ спрашивают о его службе. Он отвечает, что занимается людьми, которые недовольны советской властью. «А есть ли довольные?» — уточняют у него. «Есть, — говорит он, — но ими занимается ОБХСС».

24

Кашеваров перечисляет известные инциденты на западных ядерных объектах: комплекс «Селлафилд» в Великобритании (1957), АЭС «Сен-Лоран-дез-О» во Франции (1969) и АЭС «Три-Майл-Айленд» в США (1979). Во всех трех случаях обошлось без жертв.

25

С 1958 года поселок Мучкапский, административный центр одноименного района Тамбовской области.

26

Владимир Костылев — диктор Всесоюзного радио. В 1974 году сменил Николая Гордеева, самого известного ведущего передачи «Утренняя гимнастика».

27

ТЗ — техническое задание.

28

ТАМ — Tovarna avtomobilov Maribor, марка автобусов и грузовиков, производившихся в югославском Мариборе (ныне в независимой Словении).

29

Борис Николаевич Полевой (настоящая фамилия Кампов, 1908–1981 гг.) — советский журналист и писатель, автор «Повести о настоящем человеке». Работал в том числе в «Пролетарской правде» (калининская областная газета).

Александр Феодосьевич Гевелинг (1928–2014 гг.) — русский поэт, член Союза писателей СССР. С 1982 года был консультантом Тверской писательской организации.

Андрей Дмитриевич Дементьев (1928–2018 гг.) — русский поэт, журналист, телерадиоведущий. Родился в Твери.

30

«Тверские губернские ведомости» были созданы в 1839 году во исполнение указа императора Николая I. Газета прекратила свое существование в конце 1917-го — начале 1918-го и была возрождена в 1990-м под названием «Тверские ведомости».

31

Имеется в виду Калининская АЭС (КАЭС), запущенная в городе Удомле в 1984 году. В настоящее время работают 4 энергоблока, во время действия сюжета книги — только один, второй только готовится к открытию 11 декабря 1986-го.

32

Строительство Крымской АЭС в городе Щелкино прекратилось в 1989 году.

33

Подвал — в верстке небольшой материал в самом низу газетной полосы.

34

Рабкоровское движение действительно зародилось в 1922 году. Изначально народные корреспонденты рассматривались как общественники, следящие за жизнью предприятия и пишущие о нем. Им даже давали задания, о чем именно сообщать в газету. А в 1924-м Иосиф Сталин обозначил их цели как «обличение недочетов нашей советской общественности» и борьба с этими недочетами. По этой причине не обошлось без серьезных перегибов, когда некоторые рабкоры и селькоры принялись присылать в редакции недостоверные «обличения». А на селе народных корреспондентов и вовсе считали стукачами, временами доходило даже до убийств.

Content

Антон Емельянов, Сергей Савинов
Главред: назад в СССР 2

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Глава 37

Глава 38

Эпилог

Примечания