Главред: назад в СССР 4

Пролог

На улице шел снег. Большие крупные хлопья. Сказочная погода, как будто бы опять наступил Новый год. А вот и народ начал собираться у стенда, возбужденно переговариваясь… Тоже словно бы готовятся к празднику. Но нет, тема-то гораздо серьезнее.

— Что-то как-то шумно, — тревожно сказала Аглая и инстинктивно прижалась ко мне.

Я сжал ее руку крепче, и мы ускорили шаг. Страха не было, хотя это я исключительно про себя. Наверное, мне просто очень хотелось узнать результаты моих стараний. Нет, не моих — наших. Тут мы все хорошо потрудились, даже те, кого я еще вчера не назвал бы коллегами. И вот я иду к газетному стенду, возле которого уже скопилась приличная толпа. Действительно громкая, но разве голоса людей — это не то, за что я боролся? Чтобы они говорили, а не били друг другу морды и не ломали то, что стоило бы сохранить!

Вот кто-то выругался, причем довольно громко и непечатно. Теперь и мне стало неуютно, но я постарался скрыть это за бодрым и уверенным внешним видом. Во-первых, для своей девушки, а во-вторых, потому что страх — это последнее, что сейчас нужно, если я хочу, чтобы меня стали слушать. Пусть даже я кому-то не нравлюсь. Не до сантиментов! Толпа, особенно возбужденная, стихия опасная. Мне уже довелось видеть, на что способны вроде бы тихие люди, если их спровоцировать, предварительно разозлив.

— Так что же получается? — раздался чей-то надрывный от возмущения голос. — Опять от нас все скрывали? Сначала Чернобыль, теперь вот это вот? А вдруг у меня под домом чумные могилы? И что мне теперь делать?

— Снимать штаны да бегать… — ответил еще один, более низкий и ворчливый.

— А вы напрасно, товарищ, иронизируете! — взвился первый. — Думаете, это все ерунда? Посмотрим, когда у вас в подмышках бубоны начнут заводиться!..

— Бубоны не заводятся, это же не мыши…

— Да какая разница! Подыхать все равно неохота!

— Так вот же пишут для вас, — третий голос показался мне вдруг знакомым. — Чумные захоронения в средневековье были по всему городу. За сотни лет возбудителей болезни в них не осталось. А что до холеры… Опять же читайте — не распространяется она так просто!

Якименко собственной персоной стоял вполоборота к стенду и тыкал пальцем в мою статью, где приводились слова медиков, ветеринаров и даже первого секретаря райкома. Краеведа обступили взволнованные старушки, женщины с детьми и особо активные мужчины в меховых шапках. Наверное, рабочие с дневной смены. Кто-то нетерпеливо выкрикивал, перебивая Александра Глебовича, его пытались образумить, но хватало ненадолго.

Над толпой, где я навскидку насчитал человек пятьдесят, клубился пар из многочисленных говорящих ртов, и складывалось ощущение, будто все они дружно курят. Была и другая ассоциация — как в бане. И еще одна, которую я стремительно гнал из головы прочь. Дым от чего-то горящего…

— О, Фаина, здравствуйте! — я поприветствовал девушку-хиппи, которая вертелась рядом с толпой. Значит, где-то поблизости Котенок. — Вы с Алексеем?

— Добрый вечер, товарищ редактор, — недавняя помощница по собранию не ожидала меня увидеть и даже резко дернулась, будто ее ударили. — Алексей… Нет, он сегодня занят, мы потом с ним обсудим. Вы же про газету хотели поговорить?

— О разном, — уклончиво ответил я. — Но раз его здесь нет…

Фаина не ответила, лишь неловко улыбнулась и отошла в сторону. На меня обратили внимание еще несколько человек в толпе, даже вежливо кивнули, но основная масса собравшихся по-прежнему была поглощена обсуждениями. И это прекрасно. Больше шансов услышать что-то действительно неподотчетное, искреннее. Хотя общий накал страстей в то же время словно бы поубавился.

— Она странно себя ведет, — заметила Аглая, имея в виду Фаину.

— Согласен, здороваться с кем-то одним невежливо, — кивнул я, напряженно пытаясь выловить что-нибудь интересное из разговоров в толпе.

— Да я не об этом, — моя спутница поморщила носик. — Как будто подслушивает и почему-то не хочет, чтобы ее за таким делом застали…

— Так и мы подслушиваем, — я понизил голос. — Думаю, Котенок сам не хочет светиться и потому Фаину сюда подослал.

— А что вдруг поменялось? — Аглая повернулась ко мне. — Раньше он, наоборот, в центре внимания всегда был. Стремился даже.

— Есть у меня одна мысль… — начал я, и тут нас с Аглаей заметили.

— Евгений Семенович! — обрадованно позвал меня Якименко. — Аглая Тарасовна! Как хорошо, что вы здесь! Я как раз…

Его слова потонули в многоголосом людском гомоне. Все взволнованные старушки и мамы, а также их хмурящие брови защитники моментально переключились на нас с Аглаей. Собравшиеся говорили наперебой. Про чуму, про холеру, даже про тиф. Кто-то высказал опасения в разрушении кладбища, но его тут же заглушили. Вот теперь точно требуется показать непоколебимость. Словно риф в бушующем море.

— Тише, товарищи! — я выставил вперед руки. — Тише! Я прошу вас, дайте сказать!

— Сказать дайте! — гаркнул кто-то, и по голосу вроде бы я опознал того, кто громче всех спорил с Якименко.

Шум не прекратился, но заметно поутих, и теперь я хотя бы мог разобрать отдельные реплики. Все-таки уверенность в себе передается и окружающим, не зря же так говорят. Никто не буянит, не проявляет агрессию, наоборот, успокоились, словно только и ждали моего появления. Или нет?..

Я скользнул взглядом поверх голов — ага, вот и милиция. Наверняка все время были тут, просто стояли и наблюдали. Самый обычный «луноход», желто-голубой «уазик» с мигалками, притаился в сумраке рядом с соседним домом. Уверен, где-то неподалеку здесь еще и люди Поликарпова тенями патрулируют окрестности. И все равно хочется верить, что моя харизма тоже сработала. Милиция-то как стояла на месте, так и стоит, не вмешиваясь, да и просто никак не реагируя. А толпа у стенда уже превратилась в народ.

— Товарищи, опасности нет, — начал я, когда гомон почти умолк. — Мы очень подробно все описали, запрашивали даже Калинин. Вчитайтесь только, какие фамилии в статье указаны. Куда ни ткни, так доктор наук или минимум кандидат.

В будущем люди начнут выбирать источники информации, и даже популярность интервью станет зависеть не от «звезды», а от того, кто задает вопросы. Одни будут верить государственным СМИ, другие оппозиционным, третьи и вовсе иностранным. И лишь немногочисленная группа читателей или зрителей станет заморачиваться на фильтрацию контента по принципу точности фактов, а не, скажем, по манере подачи. Но тут, в Советском Союзе, велика сила именно авторитета. Профессионального, политического — уже не так важно.

— Так это… — люди словно бы спохватились. — Просто все неожиданно так… То Чернобыль, то…

— О чем и речь, — я говорил размеренно, без малейшей спешки. — Это же наша работа — говорить о том, что волнует. И задавать нужные вопросы специалистам. Можете не сомневаться, понадобится — еще раз спросим. Мы, журналисты, народ настырный.

Среди собравшихся прокатился смешок, кто-то добродушно заметил, что газетчики и впрямь липучие, как банные листы…

— Ой, смотрите! — раздался детский голосок. — Тут еще одна газета!

Толпа моментально расступилась, на мгновение дав мне почувствовать себя Моисеем. Теперь я хорошо видел стенд со стоящим возле него Якименко, а рядом — девочку в типичной советской цигейковой шапке с «рогом» на затылке. В ручонке она держала яркий листок бумаги, а чтобы его не потерять, даже сняла рукавичку, смешно повисшую на бельевой резинке. Я невольно улыбнулся, вспомнив, как и мне мама в детстве точно так же крепила варежки. Резинка, кстати, нередко использовалась и вместо фабричных тесемочек на шапке — так и сам головной убор надежно фиксировался, и завязывать бантики было необязательно.

Впрочем, воспоминания воспоминаниями, а у ребенка в руках явно еще одна моя головная боль. Мама девочки, молодая женщина в меховой шапке «как у Нади» из «Иронии судьбы», каким-то неведомым чувством поняла это и попросила дочь отнести листок мне. Впрочем, тут все логично — Якименко обратился ко мне по имени, а даже если кто-то не знает меня в лицо, почти всем известно, как зовут редактора «Андроповских известий». Хотя на стенде висит «Вечерний Андроповск», и руководит им Зоя Шабанова, Кашеваров людям пока привычней.

— Спасибо, — поблагодарил я ребенка, разворачивая смятый листок и понимая, что подозрения оказались верными.

«Молния». Абсолютно новый выпуск и, судя по липкому клею на тыльной стороне, совсем недавно принесенный сюда, к зданию редакции. Похоже, что лепили на стенд его в спешке, боясь быть застуканными на месте преступления, и бумажка просто отклеилась на морозе, не удержалась.

— Что там? — раздались голоса.

— Известно что, — с интонацией видавшего виды знатока ответил кто-то. — Конкуренты. Народный фольклор…

У меня чуть уши в трубочку не свернулись от услышанного. Масло масляное, высокий гигант и низкорослый лилипут. С другой стороны, «спец» из толпы был прав: «Молнию» сложно назвать средством массовой информации, это именно что народное творчество. Или…

— Да это же вражеская пропаганда! — раздался громкий уверенный голос. — Американцы с самолетов-разведчиков скидывают!

— Это у нас разведчики, — поправил кто-то. — А у них — шпионы.

— Какие еще американцы! Наши это, понятно? В смысле свои, андроповские, придурки…

В этот момент появился милицейский патруль. На лицах подчеркнутое спокойствие — мол, мы тут просто мимо проходили. Но я уже научился видеть напряженные мышцы и готовность, чуть что, вступить в бой.

— Старший сержант Березкин! — представился один из милиционеров. — Что у вас тут, товарищи журналисты?

Он посмотрел на меня с Аглаей, потом на приблизившегося Якименко. Понятно, уже записали нас всех в коллеги. Что ж, фактически все так и есть.

— Народ обсуждает прочитанное, — я кивнул на стенд. — А это, — потряс зажатым в кулаке листком, — альтернативный взгляд.

— Листовка? — нахмурился старший сержант.

— Боюсь, это громко сказано, товарищ милиционер, — улыбнулся я. — Разве ж это листовка? Одно название… А почитаешь — смеяться хочется.

Поначалу у меня был другой план. Да что там — не план, а эмоции. Забрать «Молнию», чтобы никто ее даже прочесть не успел, сказать, что отправлю ее на лингвистическую экспертизу. Но разум включился вовремя, вернув меня к изначальной стратегии. Не решать за людей, а давать им самим выбирать!

— И что же там смешного? — старший сержант Березкин теперь тоже улыбался.

— Да вот хотя бы… — я бегло читал боевой листок, фиксируя у себя в памяти ключевые моменты и одновременно выискивая примеры, чтобы использовать их здесь и сейчас. — Тут говорится, будто бы холеру только каким-то чудесным лекарством можно вылечить. Я уж молчу про то, что ей у нас взяться неоткуда. А вот там, посмотрите, все по науке, четко, по полочкам…

Я указал на стенд с «Вечерним Андроповском». Потом подошел к нему, нашел свободное место и под удивленный выдох десятков людей наклеил туда «Молнию». Потом достал из кармана пальто карандаш, приписал в одном месте словечко из прошлой жизни. И еще короткий призыв к действию. Безобидный и, главное, эффективный.

— Сами убедитесь, — я широко улыбнулся толпе. — Ничего больше говорить не буду, вы и сами, товарищи, прекрасно во всем разберетесь.

Собравшиеся одобрительно загудели, кто-то засмеялся, другие принялись что-то живо обсуждать. Старший сержант Березкин подошел поближе, убедился, что нас никто не подслушивает, и негромко спросил:

— Точно все в порядке, товарищ редактор?

— Точно, — подтвердил я.

— Понятно, — кивнул Березкин. — Если что, дайте знать. Мы всегда наготове.

— Спасибо, товарищи, — поблагодарил я, и милиционеры степенно пошли дальше по улице.

Проводив их взглядом, я вновь повернулся к собравшимся, которые увлеченно читали «Молнию» и со смехом переговаривались. Отлично, значит, мне удалось направить энергию толпы в мирное русло.

— Товарищи, еще раз попрошу всех внимательно изучить газетные материалы, — излучая почти что материальную уверенность, сказал я. — Прочитайте, вдумайтесь, обсудите. А потом напишите в редакцию, что вы на этот счет думаете. На полосах, обратите внимание, уже привычный вам бланк для голосования. Чем больше таких к нам придет, тем точнее будут следующие материалы.

— Нам бы действия лучше! — не выдержал кто-то из молодых работяг в гэдээровском пальто и меховой шапке-«формовке». Богатый прикид, к слову. В таких уборах обычно номенклатура ходит. Хотя не сомневаюсь, что парень премии хорошие получает за свой самоотверженный труд.

— Действия? — усмехнулся я. — А так они и будут зависеть от вашего активного участия. Мы ведь для чего эти бюллетени в газету вставляем? Правильно, чтобы учитывать мнение читателей. А знаете, кто еще прислушивается к мнению читателей?

Толпа затаила дыхание. Еще пара секунд, и можно было услышать, как вскипают от любопытства мозги.

— Первый секретарь райкома, — я развеял интригу. — Вы же обратили внимание, что товарищ Краюхин свой комментарий дал?

— Так комментировать — это не мешки ворочать, — послышалось откуда-то из глубины толпы.

Грубо. Но игнорировать даже такие выпады — это неправильно. Лучше обернуть этот поток сомнительного красноречия в свою пользу.

— Совершенно с вами согласен, — улыбнулся я. — Только и мешки ворочать бездумно — это такое себе занятие… Те, кто внимательно прочитал статью, наверняка обратили внимание, что Анатолий Петрович как представитель власти готов ответить на дополнительные вопросы наших читателей. И если у кого-то есть что-то конкретное, не стесняйтесь писать.

— Сюда бы программу «Время», быстрей бы засуетились, — добавил кто-то.

— И об этом пишите, — опять улыбнулся я. — Не хватает, мол, регионального телевидения. Глядишь, и студию свою откроем. Только нужно понять, нужна ли она…

— Нужна! Конечно, нужна! — как минимум полдесятка сторонников у меня точно нашлось. И это только те, кому важно вслух высказаться. А кто пока еще думает, их гораздо больше. Зато в газету потом напишут не на эмоциях.

— В общем, товарищи, все в ваших руках! — я перешел к завершению беседы. — Никто о неозвученных проблемах не узнает и на незаданные вопросы не ответит! Читайте газеты, пишите письма!

«С нами пойдем», — чуть слышно добавил я уже Якименко, и мы втроем — я, он и Аглая — направились к зданию редакции. Похоже, вечер сегодня затянется.

* * *

— Евгений Семенович, надо Гулину заявку на спальную мебель написать, — пошутил Бульбаш, когда мы принялись за импровизированный ужин.

Оказывается, уже больше получаса прошло, и все, кто остался в редакции ждать нас с Аглаей, сгорали от нетерпения. Но еще сильнее хотелось есть — как говорится, война войной, а еда по расписанию. Особенно после такого напряженного дня.

Стол набирали, что называется, по сусекам — кто что с собой на работу принес и не успел употребить. У нас же столовая в здании, особой надобности в домашней еде нет, но некоторые сотрудники все равно пайку тащат. Еще что-то обнаружилось в гастрономе по соседству, который работал допоздна. В целом же снедь была нехитрая: консервы вроде кильки в томатном соусе, подсушенный черный хлеб, печенье, галеты, фрукты и домашние заготовки. На мой вопрос, откуда такие богатства, секретарша Валечка махнула рукой и с улыбкой ответила: мол, читатели из района, бывает, привозят. Не выбрасывать же вкусноту от деревенских бабулечек. И вот пригодилось.

— Ага, — я рассмеялся в ответ на шутку Виталия Николаевича. — Еще и столовую в кафетерий перепрофилировать, чтобы стахановцам от журналистики было где покушать не только в обед, но и поздним пятничным вечером.

— Кашеваровцам, — неожиданно улыбнулась Зоя и по своему обыкновению покраснела, а вот Аглая удивленно выгнула бровь.

Приятно, конечно, что мою фамилию уже хотят сделать говорящей, но все-таки это слишком. Перебор даже, я бы сказал.

— Ну, так что у нас там? — спросил неожиданно просочившийся в редакцию Хватов. — Давай, Женя, не томи, раз уж с собой этот пипифакс не догадался захватить…

— А я и не собирался его захватывать, — улыбнулся я. — Пусть народ почитает и сам сделает выводы.

— Ох, не уверен я, Женя, — покачал головой Богдан Серафимович. — Только мы «Правдоруба» отбили, и то пока не до конца, а тут еще эти… — он словно бы хотел выругаться, но сдержался. — Подоспели, в общем. Многовато для нашего человека. Ой, многовато. Не выдержат мозги…

— Плохо вы о советских людях думаете, — я прищурился, глядя на Хватова. — Мозгов у наших читателей на все хватит, надо только правильно преподнести. И потом, извините, конечно, но как бы я выглядел, забрав «Молнию»?

— Благоразумно, — нахмурил брови Богдан Серафимович. — Как редактор районной газеты, искренне заботящийся о читателях.

— Нет! — звонко воскликнула Зоя, тут же смутившись своей горячности. — Если бы Евгений Семенович отнял у людей ту листовку, получилось бы, что он ее скрывает. Или даже боится показывать. Что врет.

Хватов удивленно сложил брови домиком, а я кивнул, поддержав Зою. В ее голосе прибавилось уверенности, и она продолжила.

— Врет, будто там что-то неправильное. Ведь как человек думает? Вы мне не показываете, я сам своими глазами не видел, значит, и веры вам нет. Вдруг скрываете? Вдруг там на самом деле какое-то откровение? Что-то важное, о чем не хотят говорить?

— Отлично, Зоя Дмитриевна, — я улыбнулся. — Все так и есть. Поэтому я сказал людям, что в «Молнии» всякую ерунду пишут, но и оставил им возможность самим убедиться.

— Допустим, — внезапно согласился Хватов. — Но там же действительно глупость?

— Глупость, — подтвердил я. — Жалкая попытка вызвать панику.

— Ты о чем? — Богдан Серафимович нахмурил брови, а все остальные даже жевать перестали.

— Власти скрывают, — я бережно схватил бутерброд с килькой в томате. — Так там написано, если убрать эмоции и выспренные обороты. Скрывают, что опасность холеры все-таки есть, потому что в начале семидесятых она в Союзе уже была.

— Эль Тор, — с пониманием отозвался Хватов.

Лично я об этом читал уже в будущем, в своей предыдущей жизни. Вспышка забытой болезни случилась в СССР в 1970-м году и захватила южные регионы, курортные города. О ней не распространялись, но скрыть такое полностью, разумеется, было невозможно. Тем более когда в Керчи 7 августа умер человек, сторож морского причала. И там, за пятьдесят лет до ковида, ввели карантин. Въехать в город можно было только тем, кто участвовал в противоэпидемических мероприятиях, а выехать — исключительно после пятидневного наблюдения в обсерваторах, которые в народе метко прозвали «резервациями». Располагались они в зданиях школ и техникумов, в пионерлагерях и пансионатах, а еще, как мне рассказывали, в железнодорожных вагонах. В Одессе так вообще на круизных теплоходах людей карантинили.

Дело осложнялось тем, что на юге, в том же Крыму, например, было много приезжих — люди приехали на курорт, а оказались словно в интернате для трудных подростков с жестким графиком и режимом. Кто-то даже пытался подкупить местных водителей и владельцев лодок, но в Союзе все было строго — карантин обеспечивали военные. По слухам, даже пожарные из брандспойтов разгоняли с пляжей тех отдыхающих, кто не желал по-хорошему… Но я этому не верил. Как у Стругацких, мало ли что болтают про страну варваров.

— Зараза тогда проникла к нам из Ирана, — сказал я уже вслух, и на меня тут же воззрились многочисленные удивленные глаза.

Точно, это же я опять-таки уже в будущем читал. А здесь об этом не факт даже, что Аглая в курсе. Хватов-то понятно — как партийный функционер знает больше. А вот остальные…

— Одна из версий, — я поспешил замылить вопрос. — Кажется, кто-то из медиков говорил мельком. Может, Варвара Афанасьевна, она же инфекционист… Или даже кто-то из калининских профессоров, знакомых доктора Королевича.

Обращение к авторитету, причем даже не к одному, сразу всех успокоило.

— Как бы то ни было, не из старого кладбища, — покачал головой Якименко, и Аглая его поддержала.

— Значит, нам точно придется опять покрутить эту тему в обеих газетах, — резюмировал я. — Эх, вот не хватает нам радио и телестудии. Даже корреспондент Дорофей Псоевич Хлыстов со Всесоюзного есть, а самим вещать неоткуда…

— Уймись, Кашеваров, — рассмеялся Богдан Серафимович. — Телерадиостудию скоро в Калинине будут открывать, планы такие есть. Или ты всерьез хочешь в Андроповске то же самое сделать?

— Честно, хотел бы, — кивнул я. — Скрывать не буду.

— Ладно, поговорю в Калинине кое с кем, — покачал головой Хватов. — Только давай пока с теми силами, что у нас есть, работать будем. Что там еще в этой цидульке?

Я проглотил последний кусочек, прикрыл глаза, вспоминая содержание «Молнии», и процитировал близко к тексту:

— Перед лицом масштабной эпидемии власти скрывают от населения большие запасы индивидуальных аптечек АИ-2, в которых содержится в том числе специальный препарат, защищающий от инфекций…

— Что? — у Хватова натурально глаза полезли на лоб. — Какой бред! Они же для нужд гражданской обороны хранятся! На случай большой войны! Надеюсь, никому не хватит дурости пойти силой их добывать…

Он осекся. Я тоже сплюнул через левое плечо, держа в голове один эпизод из своей прошлой жизни, который как раз и мог мне помочь здесь, в перестроечном СССР.

Глава 1

Будучи молодым журналистом, я освещал одно необычное мероприятие. Работал я тогда в Твери, и одна крупная транспортная компания родом еще из Союза в начале двухтысячных пыталась стать «своей» в современной России, решив избавиться от тяжкого груза прошлого.

Тогда, в конце девяностых — начале нулевых, в тренде было экологическое движение. Законодательство поворачивалось лицом к природе и людям, заправкам запретили работать в жилых кварталах, а заводы обязали следить за выбросами. Как это водится в таких случаях, моментально появились коммерческие экспертизы, выполнявшие за чеканную монету всю бумажную работу, не чураясь при необходимости погружаться в грязь.

Один мой друг, получив экологическую специальность, устроился в подобную контору и помогал постсоветскому динозавру утилизировать отработанные покрышки, ртутные лампы и прочие вредные отходы. А руководству предприятия захотелось наладить под это дело информационное сопровождение. Попросту — написать, какие они модные, современные и хорошие. Экологической фирме тоже показалась не лишней идея рекламы. Вот друг и попросил у меня помощи в этом вопросе, а я не смог отказать, заинтересовавшись самой темой. Тем более что и с моим тогдашним начальством он договорился.

И вот довелось нам утилизировать содержимое старого бомбоубежища на том предприятии. Плакаты еще лохматых шестидесятых годов, просроченные консервы и… те самые аптечки АИ-2, которые потом запретили. Просто в новой стране они стали весьма популярны среди людей с наркозависимостью, потому что помимо всего прочего содержали еще и мощное обезболивающее. Да и угроза глобальной ядерной, химической или бактериологической войны уже перестала быть актуальной.

Там, в душном замкнутом бомбоубежище, последней отрыжке глобального противостояния и атомной истерии, этих оранжевых пластиковых «Аптечек индивидуальных» нашлось несколько сотен… И мы с приятелем в компании его заказчика тупо сжигали просроченные химикаты в большом костре. Такая вот реновация.

В состав советских аптечек входило обезболивающее, которое обладало наркотическим эффектом, а потому эти самые АИ-2 стали неожиданно ценными для непорядочных людей. Увы, оказался среди таких и тот мой приятель. Потом уже выяснилось, что сжигал он не все, собирая пресловутые ампулы с обезболивающим. Силовики тогда накрыли целую артель таких вот «сталкеров» от наркомафии… Меня самого даже в милицию несколько раз таскали, к счастью, в качестве свидетеля. Как жаль, что я в то время был неопытным и не смог написать громкое журналистское расследование…

Вот только сейчас у меня есть опыт. И есть послезнание, которое, я надеюсь, поможет решить разом две проблемы. Первая — мнимая эпидемия холеры и «специальный препарат», который должен быть в каждой аптеке. И вторая — поднимающая голову наркомания, которая в Союзе уже есть, просто не достигла еще бедственных масштабов. Но это потом, сейчас для начала разберемся с листком и его вбросами.

— Специальный препарат, — я обвел взглядом собравшихся. — Я же правильно помню, что это хлортетрациклин?

Именно это название я и приписал карандашом на странице «Молнии» под словами об особом лекарстве, которое якобы скрывают от населения и которое на самом деле можно купить в любой аптеке.

— В состав АИ-2 входят два антибактериальных средства, — кивнула мне Аглая. — Одно из них — это сульфадиметоксин. Мощный препарат, им даже малярию лечат. Но в аптечке он больше для лечения раневых инфекций и дизентерии. А вот второе средство — это действительно хлортетрациклин. Как раз к нему максимально чувствителен холерный вибрион.

— Доктор, а можно попроще? — обаятельно улыбнулся старый лис Хватов.

— Холеру лечат антибиотиками, и эффективнее всего препараты тетрациклинового ряда, — ответила девушка, а Зоя и оба моих зама дружно принялись конспектировать.

— Об этом и пишут в «Молнии», — кивнул я. — Только само лекарство не называют, нагоняют туману. Мол, препарат «специальный», и простым смертным он не доступен. Если бы прямо сказали, что антибиотик, меньше было бы ажиотажа.

— А именно он им и нужен, — покачала головой Клара Викентьевна. — Ажиотаж, паника… И, конечно же, заговор партийной верхушки, которая, якобы, не желает делиться с народом спасительными таблетками.

Громыхина парой простых фраз накидала апокалиптический сценарий, который подошел бы чернушному перестроечному фильму. Из таких, что уже скоро начнут снимать, поражая зрителей вызывающим оторопь натурализмом — например, как танками давят людей и прочие ужасы.

Помню, как в девяносто втором на центральном телевидении состоялась премьера забытой потом картины про новочеркасский расстрел[1]. Кино хорошо разрекламировали, подали как целое событие в историко-культурном пространстве, еще и с хорошим советским актером в главной роли. Встала картина перед глазами: мне восемь лет, мы всей семьей сидим перед телевизором, смотрим на неестественно лощеных партийных деятелей, какими их показали в ленте. И вот один из них, выказывая одной только интонацией все свое презрение к пролетариату, с неестественно карикатурным смешком предлагает офицеру Советской армии «подавить противника».

А потом эта жуткая картинка на весь экран, от которой я, испугавшись, убежал в свою комнату… И долго потом не мог забыть отвратительную сцену с заунывной печальной музыкой Микаэла Таривердиева, просыпаясь ночами от кошмаров. В девяностые ведь не заморачивались с возрастным рейтингом, и родители просто-напросто не могли меня защитить от того, что потом назовут «шокирующим контентом». И такой всепоглощающей «чернухой» отечественный кинематограф был буквально завален, формируя душную отравляющую атмосферу. Специально, чтобы максимально залить грязью прошлое.

Похоже, что не я один задумался в этот момент, так что повисшая в воздухе пауза оказалась всеобщей. Просто мысли у каждого были свои. Но чтобы в головы не проникала тьма, нужно разгонять ее светом — действовать, в общем.

— Расчет явно на это, — проговорил я, соглашаясь с Кларой Викентьевной. — Смотрите-ка, три в одном. Для строительства нового микрорайона закатывают в асфальт старинное кладбище, городу угрожает опасность заражения холерой, а власти вдобавок еще и скрывают чудодейственное лекарство. Прямо-таки бинго!

— Какое бинго? Да тут самая настоящая идеологическая диверсия! — воскликнул Хватов. — Надо сообщить Поликарпову, чтобы вывел, наконец, эту шушеру на чистую воду! Хватит с ними заигрывать!

— Не кипятитесь, Богдан Серафимович, — я покачал головой. — Согласен, ситуация пограничная… Но не катастрофическая. Здесь надо тоньше, раз уж мы ввязались в честное противостояние.

— Да какое уж там честное! — проворчал седовласый партиец, едва сдержавшись, чтобы не грохнуть по столу кулаком. — Мы с ними цацкаемся, держим на привязи КГБ, а они нам народ баламутят!

— Это их трудности, что они играют не по правилам, — твердо заявил я. — И… вы знаете, я не уверен, что комитет, как вы говорите, на привязи. Думаю, он у всех этих граждан уже на хвосте. Тот же Поликарпов настоящий чекист, он не будет даже нам с вами рассказывать об этом, чтобы исключить утечку. Я его вижу котом, который играет со своей жертвой, прежде чем окончательно ее прихлопнуть. Ждет, когда противник обнаглеет, зарвется. И тут — раз!.. Нет, КГБ играет вдолгую. Мне тоже не нравится «Правдоруб» и в особенности «Молния». Но, допустим, закроет их сейчас Поликарпов. И что получится? А я вам отвечу: получится то, что «кровавая гэбня» прессует свободное слово.

— Что-что? — удивилась Громыхина. — Кровавая?..

— Гэбня, — немного смутившись, повторил я. Словечки-то снова из моего времени. — Это у антисоветчиков фраза такая есть оскорбительная… Про сотрудников госбезопасности.

— Не слышал, — покачал головой Хватов, а вслед за ним и все остальные.

— Кто-то как-то рассказывал, может, как раз и Поликарпов, — я махнул рукой. — В общем, неважно. Повторю: если мы сами закрутим гайки, всякие «Молнии» с «Правдорубами» только выиграют. Как я уже говорил, станут новыми мучениками. А мы с вами, — я демонстративно обвел рукой всех, кто был в кабинете, — тиранами и приспешниками тиранов. Нет, с таким противником нужно быть мудрее. Максимально мудрыми.

— До каких пор? — я удивился, но этот вопрос задал не партиец Хватов, а вполне себе либеральный краевед Якименко. Впрочем, он любит наш город без оглядки на политический строй, и ему тоже не нравятся нападки все еще неизвестных подпольщиков.

Впрочем, я не удивлюсь, что Евсей Анварович уже на самом деле установил всех поименно и ждет только отмашки сверху, если у меня вдруг что-то пойдет не так. Я ведь это озвучил не просто для успокоения Хватова, я и вправду так думал.

— До каких пор? — я эхом вернул вопрос краеведу. — Всегда. Мы всегда должны быть мудрее. И пока их не поймали органы, и потом, когда поймают. Они истекают желчью, мы спокойно объясняем народу правду. Они провоцируют, мы благоразумно сдерживаемся. Их задержали, мы не злорадствуем. В конце концов, давайте начистоту: напрямую нарушает закон только создатель «Молнии». Он врет, пересказывает городские легенды и откровенную глупость. А «Любгородский правдоруб»… Нет, товарищи, это наш антипод. Как бы ни было нам противно, в статьях «Правдоруба» приводятся факты, только выпячиваются они выгодной для наших противников стороной.

— Это как? — Хватов поиграл желваками, ему явно было неприятно, что я фактически признал диссидентов равными.

— Приведу простую аналогию, — я поднял руку в успокаивающем жесте, потому что наше небольшое собрание зароптало. — Томатный сок полезен?

— В меру, — вот не может моя любимая девушка не позанудствовать. Издержки профессии.

— Но в целом полезен, — зато Зоя ответила так, как мне бы хотелось. — Для здоровья.

— Для здоровья, — подхватил я. — А здоровье — это спорт. Спорт — это победы. Победы — это награды. Награды — это слава. Слава — это заносчивость. Головокружение от успехов. А заносчивость — это одиночество. При желании можно сделать вывод, что все пьющие томатный сок обречены на одиночество. Идем дальше — нет семьи, нет детей, нет потомства, нет памяти…– И все это из-за томатного сока, — усмехнулся Богдан Серафимович, оценив мои словесные манипуляции. — Жуткий напиток!

«Если долго сидеть у речки, рано или поздно по ней проплывет труп твоего врага», — сознание неожиданно подкинуло шутку из прошлой жизни.

— Осмелюсь напомнить, Евгений Семенович, — Якименко, однако, не угомонился, — что вы на собраниях клуба «Вече» говорили о правилах. И одно из них — не выходить за рамки. Почему тогда мы сдерживаем себя, а «Молнии» можно этого не делать? Хорошо, с «Правдорубом» и томатным соком мы разобрались… Но ведь «Молния» — вы сами сказали, что она врет! Почему тогда вы играете в поддавки?

— Резонный вопрос, — Хватов поиграл бровями.

Никто больше ничего не добавил, но я видел немой вопрос на лице каждого, кто был со мной в этот момент. Парторгша Громыхина. Редактор вечерки Зоя. Мои замы — Бульбаш и Бродов. И, конечно же, Аглая. Нет, разумеется, моя девушка на моей стороне. Но и ей хочется понимать.

— Хорошо, — я кивнул. — Давайте еще раз, чтобы не возникало больше вопросов про поддавки. Что отличает нас от животных?

— Разум, — ответила Зоя.

— Он есть и у многих высших млекопитающих, — возразила Аглая.

— Есть, — согласился я. — Но только у людей есть еще и свобода выбора. Сильный может отнять пищу у слабого, но не делает этого. Наоборот, помогает и защищает. Мы, люди, способны подавлять инстинкты одной лишь волей.

— А при чем тут инстинкты, Женя? — Хватов опять заиграл бровями.

— А при том, что сразу, без шанса на исправление, дать ассиметричный ответ… дать в морду, короче, — я начал заводиться, — это и есть инстинкт. Наказать, показать, что ты здесь хозяин. Доминируй, властвуй, унижай!

— А надо как? — Хватов подался вперед. — Подставить вторую щеку, как этот ваш отец Варсонофий? Улыбнуться своим обидчикам? Кашеваров, а не подался ли ты в религию?

— Советский Союз — государство светское, — я спокойно парировал выпад. — Но свобода совести прописана у нас в конституции. В коммунизме при этом, хочу заметить, очень много есть от раннего христианства… Вот только у нас сейчас не религиозный диспут. И я не подставляю противникам вторую щеку. Я смотрю на них с высоты своей мудрости. Надеюсь, ее мне хватит, чтобы победить не кулаками и милицейскими дубинками, а умом!

— А я, — Хватов скрипнул зубами, — если откуда-то сверху льется дерьмо, не брошусь затыкать его пальцами, в итоге полностью извозившись! Я найду источник протечки и перекрою его!

— Разумно, — я не стал спорить. — Однако вряд ли вам удастся скрыть прорвавшуюся канализацию. Вас выдаст запах.

Богдан Серафимович открыл было рот, но тут же захлопнул его, чуть ли не лязгнув зубами. Не очень приятная антисанитарная тема стала апогеем нашего спора, и нужно было ловить момент. Добавить прочности своей позиции и удержать колеблющихся сторонников.

— Я не предлагаю возиться нечистотах, — сказал я уже спокойно, но твердо. — Я против того, чтобы ловить и сразу наказывать без разбору всех, кто смеет гадить. Я за то, чтобы у людей был выбор, о котором уже шла речь. Чтобы читатели выбирали источники информации не по указке, а по собственному разумению. И когда жители нашего города, а за ними и все советские люди просто пройдут мимо новой «Молнии», предпочтя ей «Андроповские известия» или «Вечерний Андроповск», вот тогда мы и победим.

— А ведь вы правы, — сказал Якименко, и Хватов недоуменно повернулся к нему. — Я понял свою ошибку… Тоже, как Богдан Серафимович, думал, что вы просто терпите плевки в лицо, позволяете вытирать о себя ноги. Но вы, Евгений Семенович, предлагаете смотреть на выпады «Правдоруба» и «Молнии» как на нашкодившего котенка. Или на ребенка.

— Ужасно, плохо, отвратительно ведущего себя ребенка, — улыбнулся я. — Но взрослый человек на то и взрослый, чтобы быть выше. А на крайний случай всегда есть ремень…

— Сомнительный аргумент, — усмехнулась Аглая. — Но общий смысл мне понятен. Поддерживаю.

— Что ж, — Хватов к этому времени тоже успокоился. — Я бы немного переформулировал. Мы воспитываем собственных детей, советских. Их мы оберегаем от тлетворного влияния улицы и соседских обормотов.

— И все-таки нет, — я покачал головой. — В широком смысле и обормоты нам не соседские. А тоже наши, просто отбившиеся от рук. И если мы вернем их в семью, это станет еще более мощной победой.

— Хорошо сказано, — отметила Зоя, и Аглая снова стрельнула в ее сторону цепким взором.

— А еще, — я не закончил, решив раз и навсегда расставить точки над ё, — свобода выбора есть не только у читателей и у нас, но и у наших конкурентов.

— Что вы имеете в виду? — снова включилась в разговор Клара Викентьевна, до этого в основном просто внимательно слушавшая и время от времени конспектировавшая.

— «Правдоруб» и «Молния» действуют вне нашей системы, — пояснил я. — У них нет защиты в лице государства. Нет покровительства, поддержки, помощи. Нет легальной платформы, как у нашего клуба «Вече». Но у них есть выбор: продолжать то, что они делают, и в итоге ответить в рамках УК РСФСР или принять правила и встроиться в систему.

— Ах, вот оно что, — задумался Хватов. — Ты хочешь дать им шанс, пока Поликарпов выжидает?

— Смотрите, — я доверительно окинул всех взором. — Мы обозначили правила и сами следуем им неукоснительно. Даем конкурентам шанс, показывая пример.

— И если они вдруг решат выйти из тени?.. — начала Громыхина. — То что тогда будет?

— То же самое, что и со всеми членами нашего клуба, — ответил я. — Возвращаются в правовое поле — добро пожаловать. По-прежнему играют втемную — никто КГБ на привязи не держит. И пока они на свободе, это не их заслуга, а недоработка конторы.

— Может быть, может быть, — задумался Хватов. — Но, пока они не сделали окончательный выбор, делать в итоге что будем, Женя?

— Опровержение? — Громыхина по обыкновению блеснула очками.

— Не совсем, — я покачал головой. — Не будем оправдываться. Вместо этого продолжим рассказывать просто о сложных вещах. Например, об антибиотиках и о том, что в аптечках АИ-2 нет никаких чудодейственных препаратов. Я, кстати, написал на «Молнии», что они продаются во всех советских аптеках…

На этих моих словах все засмеялись.

— Но это лишь начало, — я тоже позволил себе расслабиться, однако потом снова собрался. — Мало написать про хлортетрациклин, нужно довести до людей мысль, что в нем вообще нет необходимости, потому что вода в кранах советских квартир уже изначально очищенная.

— Правда, я бы все равно рекомендовала ее кипятить, — заметила Аглая. — Хлорированная вода из-под крана не столь полезна, как о ней думают.

— И об этом напишем, — я улыбнулся. — Но главное, мы расскажем, как чистят воду перед подачей в дома андроповцев. В среду выходит выпуск основного издания, «Андроповских известий», вот там и опубликуем репортаж с очистных сооружений на любицком водозаборе.

— А успеем? — с сомнением спросил Бродов.

— Еще все выходные впереди, — рассмеялся ему в ответ Бульбаш, который вдруг стал похож на доброго сказочника, глядя поверх узеньких очков. Обычно он почему-то стеснялся их носить, но, когда писал, приходилось. — Я могу пойти, если что. Хоть завтра, хоть в воскресенье.

— Надо сначала договориться, — заметил я. — Но это я беру на себя… Решим через Анатолия Петровича. А еще… Виталий Николаевич, я тебе в пару поставлю одну внештатную сотрудницу.

— Это кого же? — моментально заинтересовался Бульбаш.

Вот еще один старый кот! Думает наверняка, что я ему какую-нибудь спортсменку и комсомолку в напарницы дам. Но нет.

— Аэлиту Ивановну Челубееву, — улыбнулся я. — Известную в городе защитницу природы и прав человека на чистую воду. Ее участие даст нам огромную фору.

— Независимый наблюдатель, — понимающе закивал Виталий Николаевич.

— Именно! — улыбнулся я. — И никто нас не сможет обвинить в том, что мы монополизировали тему. Ты, Николаич, со своей стороны ее осветишь, Аэлита Ивановна — со своей. Работаем!

Вот заодно будет и повод напомнить моим оппозиционерам вкус большого дела и вернуть их в строй после не очень удачного завершения последней встречи.

[1] Евгений имеет в виду фильм «Разыскивается опасный преступник» с Иваром Калныньшем в главной роли. Режиссер: Георгий Гахокия. Композитор: Микаэл Таривердиев. Премьера состоялась в 1992 году.

Глава 2

Поставить бабушку Кандибобер в пару к Виталию Николаевичу — это только звучало просто. На деле же мне пришлось за экоактивисткой в буквальном смысле побегать, потому что дома ее застать было трудно, а мобильных телефонов еще опять же не изобрели. В итоге первую половину субботы я просто ездил по городу на служебной «Волге» с Севой и разыскивал Аэлиту Ивановну в ключевых для нее точках.

А таких у нее было много. Для начала — все промышленные предприятия. Завод кожзаменителей, «Сельхозтехника», мебельная фабрика, ЖБИ, а еще молочный комбинат, про который я напрочь забыл, потому что в моей прошлой жизни он уже не работал. Директора же, забавного дедушку, расхаживающего в строгом костюме в сочетании с валенками и резиновыми галошами, я, как выяснилось, все это время путал с партийцем средней руки.

Но обнаружил я бабушку Кандибобер в совершенно неожиданном месте — в церкви, где служил отец Варсонофий. Причем выяснилось это совершенно случайно. Мы просто проезжали мимо по дороге от молочного комбината, и я заметил выходящую из храма Аэлиту Ивановну.

Попросив Севу остановиться, я выбрался из «Волги» и пошел навстречу экоактивистке. У той при виде меня вытянулось лицо — то ли до сих пор считала меня виновным в появлении милиции на последнем собрании, то ли почему-то стеснялась своего визита в церковь. Знала бы она, как мне все равно на такие мелочи, пусть хоть синагогу или мечеть посещает.

— Доброго дня вам, Аэлита Ивановна, — поприветствовал я старушку.

— И вам не хворать, Евгений Семенович, — Кандибобер чуть приподняла съехавший на глаза головной убор, в честь которого получила свое прозвище. — А вы какими судьбами? На службу? Так она теперь только вечером…

— Нет, Аэлита Ивановна, — я покачал головой. — Мне вы нужны. Как насчет поучаствовать в написании статьи в основное издание? И не в колонку мнений, а на официальные полосы?

— В чем подвох? — моментально нахмурилась активистка, ловко пряча за спину свою извечную сумку на колесиках.

— Статья планируется в соавторстве, — объяснил я. — Писать ее будет опытный корреспондент Виталий Бульбаш. А вы ему поможете, выступив в роли, так сказать, независимого эксперта.

— Подробности? — все еще подозрительно уточнила Кандибобер.

— Пойдемте прогуляемся, — предложил я, и старушка кивнула.

Мы шли по старинной улице, которую в моей прошлой жизни застроили таунхаусами, коттеджами и офисными центрами. А сейчас это еще был типичный квартал уездного городка — деревянный, на каждом доме резные наличники, по которым дружно плакали музеи будущего. Все здания еще целые, аутентичные, без единого следа любительских переделок, когда старинные особняки расширяют пеноблоками или силикатным кирпичом с пластиковой вагонкой. Боже мой, здесь еще на каждом висела табличка с фамилиями жильцов!

— Вы же читали «Молнию»? — спросил я, и Кандибобер молча кивнула, сосредоточенно везя за собой шелестящую маленькими колесиками тележку. — Тогда знаете, что нас всех не просто пугают холерой, как в «Правдорубе», но еще и будто бы открывают глаза на жадность властей.

— Это с аптечками-то? — усмехнулась экоактивистка.

— С ними самыми, — согласился я. — Рассказывают, будто там какой-то невероятный и вдобавок секретный препарат, без которого от холеры не излечиться. А между тем, купить его можно в любой аптеке, это во-первых. А во-вторых, в этом никакой необходимости нет — вода хлорируется еще на этапе очистки перед подачей в трубы.

— От хлорки этой тоже ничего хорошего, — пробурчала старушка. — У деток аллергия бывает…

— Ну, насколько мне известно, там не такая концентрация, чтобы подобный эффект вызывать, — возразил я. — У меня в детстве тоже аллергия была на хлорку, так она проявлялась только после бассейна. Туда лили просто безжалостно. А в водопроводной воде мылся спокойно, и ничего.

— Это где же вы, Евгений Семенович, бассейн в послевоенном Любгороде нашли? — недоверчиво прищурилась Кандибобер. — Заболтать меня пытаетесь? Не выйдет!

Она картинно потрясла указательным пальцем, словно грозя самому небу. При этом продолжала идти, второй рукой крепко держа ручку сумки на колесиках.

— Да это не у нас в городе было, — нашелся я. — В Калинин ездили к родственникам, меня там водили в… Куда-то не помню уже.

В детстве я действительно ходил в наш местный бассейн, который откроют только в начале девяностых. А в Калинине, то есть уже в Твери, бывал в «Пролетарке» и еще в «Радуге». Вот только это было в юные годы Кротова, Кашеваров же даже в областном центре не мог ходить в ту же «Радугу» на проспекте Победы. Ее открыли в 1964 году, когда будущий редактор «Андроповских известий» едва только поступил в институт. И назывался бассейн поначалу «Химволокно», потому что относился к этому предприятию. А «Пролетарку», спорткомплекс в одном из зданий Морозовского городка, открыли и вовсе в 1979-м. В моей текущей жизни меньше десятилетия назад.

— Темнишь ты, Женя, — беззлобно сказала бабушка Кандибобер, вдруг перейдя на «ты». — Впрочем, ладно. Делать-то мне что надо?

— Сходить через, — я вскинул руку с часами, — три часа на любицкий водозабор, встретиться там с моим заместителем Бульбашом и вместе с ним прогуляться к очистным сооружениям. Вас проведет инженер, которого специально выделили для разговора с корреспондентами. Все покажет, на вопросы ответит. Виталий Николаевич напишет статью, вы же, как я уже говорил, выступите независимым экспертом. Спрашивайте обо всем, что хотели бы знать. Инженеру дана установка ничего не замалчивать. Вы же этого хотели?

— Так-так-так, — Аэлита Ивановна остановилась, хитро улыбнувшись и потирая руки. — Уж я-то задам вопросы, товарищ редактор, не сомневайся.

— Вот и отлично, — я улыбнулся. — Тогда не забудьте, через три часа вас будут ожидать на проходной. Сейчас, может быть, куда-то подвезти? Я на машине.

— Лучше бы на автобусе ездил, Женя, — презрительно ответила Кандибобер. — А я и вовсе пешком пройдусь. Дела у меня еще, между прочим.

— Как скажете, — покладисто кивнул я. — Статья идет уже в номер от 21 января, сдача накануне, двадцатого. Так что придется поработать оперативно.

— Так сегодня еще семнадцатое! — отмахнулась Аэлита Ивановна. — Успеем мы, Евгений Семеныч, с твоим Бульбашом!

Я снова кивнул, пожелал хорошего дня и повернулся в сторону машины с терпеливо дожидавшимся меня водителем Севой.

* * *

Вторник, день сдачи номера, не заладился с самого утра. Хотя началось все, строго говоря, еще накануне. Тандем «Правдоруба» с «Молнией» добился главного: в городе судачили об эпидемии, которой не было, и даже оперативный ответ в вечерке не смог перебить повестку. Кто-то вспомнил или даже сам сочинил байку о том, что в Калинине ученики одной из школ постоянно болеют. А все, мол, из-за того, что здание поставили на фундаменте разрушенной церкви. Кто-то другой развил эту тему до общегородской, приписав подобные проблемы еще некоторым школам в областном центре, стоящим на уничтоженных старых погостах. У нас в Андроповске ни одна школа на месте кладбища или церкви не располагалась, зато был парк на костях. И вот на нем злые языки оттянулись вволю, вытащив из невесть какого бреда «чумных покойников».

Откуда я обо всем этом узнал? Просто уже второй день в приемной не смолкал телефон, и Валечка время от времени приносила мне сообщения от читателей. Справедливости ради стоит отметить, что основная масса звонков все же была по делу. Звонили врачи, ветеринары, даже строители, которые готовились к возведению нового микрорайона. Не обошлось, конечно же, без «гоустхантера» Белоброва и Электрона Валетова с остальными его друзьями, но их всех я вежливо перенаправил на ближайшее заседание клуба «Вече».

Город бурлил. О холере и домах на костях спорили в автобусах, магазинных очередях, на почте и даже в храмах. Последнее мне уже сообщил отец Варсонофий, пробившийся через непрерывный поток звонков в редакцию. Что самое интересное, наш местечковый форс-мажор отодвинул на задний план даже арест зятя Брежнева — Юрия Чурбанова! Поистине неисповедимы пути читательского интереса. Как сказал бы мой дедушка Коля, где та политика, а где холера.

В отдел писем и на вахту к Михалычу целыми коробками приходили письма с заполненными бюллетенями. По числу присланных мнений это была самая подробная обратная связь, начиная с того момента, как я ввел эту процедуру в газету. Просто времени пока не хватало как следует ее изучить. Но даже беглого просмотра было достаточно, чтобы понять: народ верил не анонимам, а конкретным фамилиям, особенно с научными степенями. Чего там говорить — еще на выходных, в субботу, я слышал разговоры о публикациях в вечерке, с пыхтением качая мышцы в «тренажерке» у Вовки. И спортсмены, что самое интересное, хохотали над «Молнией», когда выяснилось, что у одного из завсегдатаев подвальной качалки оба родителя медики. Они ему и рассказали про хлортетрациклин, а сам парень принес свет знаний своим друзьям. Тут я прямо-таки гордился Вовкиными воспитанниками.

Но к публикациям в «Правдорубе» те же спортсмены, да и родители одного из них, относились более вдумчиво, говоря, что многое там вполне резонно. Об этом же, к слову, писали и в бюллетенях — мол, кое-какие вещи не мешало бы изучить более детально. И мне было радостно, потому что люди сомневались и в поисках золотой середины требовали подробностей, которые мы, официальная пресса, как раз и могли дать. Не зря же на нашей стороне были светила отечественной медицины вроде того же Королевича и его коллег, а ведь я в случае чего еще и в Калинине кого-то могу найти, и в Москве. У «Правдоруба» подобных возможностей не было, и это наверняка злило его создателей.

И, естественно, моровые язвы обсуждали в очередях в поликлинике! Аглая, у которой суббота была рабочей, еще тогда принесла мне с медицинского фронта вести о коридорных дискуссиях между пациентами. Но и там счет складывался в пользу официальной позиции, а не интриг «Правдоруба». Люди хоть и судачили, но в целом отнеслись к проблеме адекватно. С другой стороны, провизоры из аптек сообщали в редакцию, что отдельные горожане словно с цепи сорвались, требуя аптечки АИ-2. И тот факт, что их нет в свободной продаже, потому как предназначены они для нужд гражданской обороны, никого особо не волновал. Одного особенно требовательного даже милиция была вынуждена задержать. Значит, на это и будем делать упор. Еще раз все перескажем, добавим фактуры, комментариев авторитетных ЛОМов. Как говорится, где тонко, там и рвется. Но плох тот портной, то есть журналист, что этого не учитывает. Еще бы цикл телепередач познавательных запустить, вот только сейчас у меня нет технической базы. Надеюсь, Хватов сдержит свое обещание и поговорит с нужными людьми в Калинине. А пока…

В общем, люди жаждали подробностей, жаждали правды, и мы им все это готовили в жуткой спешке, сумбуре, а также периодической головомойке от райкома КПСС. Разумеется, за ситуацией следили Краюхин с Козловым, которые оба особой деликатностью не отличались. Понимали прекрасно, что мешают своими звонками подготовке газеты в печать, но все равно набирали и набирали заветный номер, чтобы я лично держал их в курсе.

За всей этой суматохой я совершенно забыл о том, что на меня покушались, и о том, что Сивый, он же Леонид Набоко, искал параллельно чекистам людей, которые к этому причастны. Пока что ни от конторы, ни от лидера «хулиганов» не было никаких вестей, и я, откровенно говоря, просто перестал об этом думать… Да и не получилось бы это у меня при всем желании!

— Арсений Степанович, где третий макет?

— Я его отнес Правдину…

— Срочно звоните в цех! Останавливайте процесс! Этот не тот вариант!

— Понял… Вот только как бы это было сразу понять?

— Спросить! Спросить, Арсений Степаныч, спросить!

— Евгений Семенович, на проводе товарищ Краюхин…

— Соединяйте, Валечка!..

Макеты, правки, исчирканные красным карандашом листы. Еще влажные после недавней печати снимки. Третья или четвертая кружка кофе.

— Евгений Семенович, пришла телефонограмма из Калинина, из мединститута.

— Это на тему?

— Холера…

— Нет, не холера. Это про аптечки АИ-2, комментарий по фармакологии.

Ошибка в наборе, вовремя замеченная метранпажем. Сложный выбор между двумя картинками на главную полосу. Пятая или шестая кружка кофе.

— Виталий Николаич, двадцатая полоса готова?

— Переделанная?

— Да!

— У корректора.

— Кто читает?

— Марина.

— Черт, долго… С другой стороны, пусть читает, она еще ни разу ничего не пропустила.

Хочется курить. Бульбаш с Бродовым притворяются, будто просто вышли подышать воздухом, но их выдает терпкий запах табачного дыма. Держусь. Восьмая кружка кофе. Или девятая? Надо бы притормозить.

— Евгений Семенович, на тринадцатую подверстка не лезет!..

— Так режьте, Арсений Степанович, режьте!

Чай с баранками и ирисками «Кис-кис». Звонки, телефонограммы, листы на подпись. От чая уже тошнит, а всего-то первая кружка. Впрочем, до этого была конская доза кофеина. С другой стороны… Это же «Новость», там кофе-то почти нет. Еще чашку, и можно остановиться.

— Товарищ редактор, снимки готовы, третья пленка еще в проявке.

— Понял, Леня, поторопись, если это возможно!..

От кофе мутит. Неделю не буду пить. Или две недели. Ладно, кого я обманываю, уже завтра начну свое утро с чашечки ароматного черного от любимой женщины. А потом еще в редакции с Бульбашом, который повадился бегать ко мне на запах молотых зерен — кабинет-то, где он сидит с Зоей и Бродовым, на этом же этаже, даже почти напротив.

Газета ушла в печать только в девятом часу вечера. И у меня не было уверенности, что на сей раз я все сделал гладко.

Глава 3

Еще по своей прошлой жизни я запомнил одно ужасное ощущение: когда ты выжат, как лимон, голова гудит и не соображает, но при этом ты совершенно не можешь уснуть. Последствия адовых переработок и неконтролируемое потребление кофеина. Хорошо еще, что подарок Аглаи на работе закончился, да и у Клары Викентьевны ее личная коллекция давно не пополнялась. В итоге всю вторую половину дня мы вчера пили «Новость», в которой содержание настоящего кофе довольно низкое. И все же…

Привычки меня из будущего причудливо переплетались с привычками Кашеварова. Память реципиента услужливо подсказала, что он и сам был не прочь перебрать с кофеином. Правда, этот хлыщ, в чьем теле я обитаю уже несколько месяцев, активно подбивал клинья к нашей парторгше Громыхиной, и запах молотых зерен ассоциировался у него с Кларой Викентьевной. Твою ж запятую, как хорошо, что нам удалось это все прояснить и остаться добрыми коллегами!

Так или иначе, среда началась ужасно. Во-первых, под утро я все-таки забылся неверным сном и чуть не проспал завтрак с Аглаей. Ей-то на работу нужно было к восьми, и она ждала меня на кухне с тем самым кофе, который я вчера так смело зарекался больше не пить. Свежая и подтянутая любимая девушка, приготовившая мне столь же любимый треклятый напиток, взбодрила меня, и жизнь снова заиграла яркими красками. Но было и во-вторых. Еще с вечера меня не покидало тревожное чувство, будто что-то пошло не так. Или вот-вот пойдет.

Поцеловав меня на прощание, Аглая вихрем умчалась в поликлинику, а я пошел приводить себя в порядок в ванную, сопровождаемый толстым котом. Васька вдруг полюбил пить воду прямо из-под крана, и у него это стало своего рода утренней традицией, когда он перся за мной, запрыгивал на раковину, после чего долго и нудно пил. Потом приземлялся на пол и терся о мои ноги, пока я умывался и чистил зубы. И сегодня кот был особенно активен, словно тоже что-то почувствовал.

Одеваясь, я замотал шею шарфом настолько, что он налезал мне на подбородок и выше, словно я очень боялся простыть. А на самом деле мне не хотелось быть сразу узнанным — похожу по остановке привидением, послушаю разговоры возле газетного стенда. Чувствую, много будет всего интересного.

На улице завывала метель, и в голове мелькнула малодушная мыслишка: эх, надо было организовать сегодня служебную машину. Может, напроситься с Громыхиной? Она ведь живет в соседнем подъезде, и Сева точно за ней заедет. Но я решительно отбросил эти упаднические настроения и, согнувшись навстречу метели, словно полярник в экипировке, выдвинулся в сторону автобусной остановки.

Машин было мало, и в основном по дороге сновали грузовики. Андроповские автовладельцы, похоже, решили не испытывать судьбу, предпочтя общественный транспорт. А потому пассажиропоток сегодня явно будет перегружен. Вон какая толпа на остановке — в первый раз такую вижу. Бедная Аглая в своем нарядном пальто…

— И что вот нам делать, если вдруг холера? — я застал оживленную беседу примерно с середины.

Несколько разновозрастных женщин и с ними компания пенсионеров активно обсуждали наши материалы. Свежий номер газеты уже был заботливо наклеен на стенд, бумага еще даже как следует подсохнуть не успела. Мужчины помоложе стояли поодаль, но было видно, что дискуссия их тоже заинтересовала.

— Что делать… — один из пенсионеров, обладатель роскошной толстовской бороды, попытался неуклюже пошутить. — Сухари сушить!

— Товарищ, мы же серьезно!

— Да кто вам сказал, что холера будет? — не выдержал один из молодых мужчин, даже подошел поближе.

— А кладбище же раскапывают! — замахала руками толстая бабулька в необъятном пуховом платке.

— Статью бы хоть прочитали! — парень, едва сдерживая эмоциональный порыв, постучал пальцем по странице со спецматериалом.

— А вы-то сами читали? — с вызовом надвинулась на него старушка.

— Конечно, читал, — ответил сторонник здравого смысла. — Во-первых, зима сейчас, земля мерзлая… Вирусы и так уже давно погибли, а на морозе тем более бы не выжили. Во-вторых, доктора из Калинина черным по белому пишут: опасности нет.

— Да что там эти доктора в своем Калинине…

— А про очистные? Про очистные читали? Холера же через воду передается, а ее перед трубами хлорируют.

— Кстати, даже Кандибобер согласилась. Не к чему, говорит, придраться.

— Кандибобер? А она-то здесь каким боком?

— Она вместе с Бульбашом статью написала. Сторонний эксперт.

— Я вас умоляю, эксперт! Ее послушать, так все заводы позакрывать надо. А работать-то где людям?

— А здесь вот, видите, полностью поддержала официальную позицию.

— Ну и времена настают… Кандибобер в газете печатается!

Этот диалог я слушал с особенным интересом. Все-таки одно дело, когда мы приводим доводы докторов с регалиями. И совсем другое, когда свою лепту вносит простая советская бабушка с непоколебимым собственным мнением. Особенно если мнение это противоречит политике партии, и тут вдруг она, эта бабушка, встает на сторону власти. Или, как минимум, просто не спорит.

А разговоры-то не прекращаются!

— Читал тут недавно: в аптечках, которые партийцам только выдают, лекарство против холеры есть.

— Тетрациклин, — пробасил широкоплечий мужчина с моржовыми усами и в шапке-пирожке. — В любой аптеке по рецепту врача.

— А вы откуда знаете? — повысила голос одна из женщин. — Вы врач, что ли?

— Я не врач, — покачал головой усатый. — Я просто голову включаю…

Сказал так и выдвинулся вместе с очередью в подошедший автобус. Народ, скопившийся возле стенда, загалдел. Большинство, что характерно, поддержали басовитого мужика — то ли изначально сами думали так же, то ли передалась его спокойная уверенность. Так или иначе, но в целом люди реагировали адекватно, и я мысленно выдохнул. Все-таки есть в андроповцах рациональная жилка, и я рад, что нам удалось ее нащупать и расшевелить. И люди, изначально готовые думать, получили аргументы, чтобы успокаивать паникеров. А потому все не так плохо, как мне казалось еще несколько минут назад и особенно вчера. Просто время сейчас такое, что реакция общества не столь быстрая, как мне бы хотелось.

Я посмотрел на часы. Времени до планерки еще достаточно — специально еще вчера назначил ее на десять. И чтобы коллеги немного в себя пришли после суматошной сдачи номера, и чтобы как раз послушать читателей на остановке. А значит, можно пропустить мой автобус…

— А Якименко-то что, в попы решил податься? — неожиданно разговор перетек в другое русло.

— Это который музейщик?

— Ну да, краевед наш.

— Почему вдруг в попы? — парень, начавший спорить еще на тему холеры, видимо, тоже специально остался, поглядывая на свои массивные командирские.

— Вот опять, вишь, про храмы рассказывает да про надгробия… Не в «Известиях», а в вечерке.

— А Белобров — это кто?

— Какой Белобров?

— Да вот, соседняя колонка, там же. Про кладбищенскую энергетику пишет… Вот бред-то, а!

— Знаю его, он с моей сеструхой в одном доме живет, в соседнем подъезде… Под наблюдением у психиатра он.

— А пишет-то складно!..

— Да ерунда это все! Про церковь зачем вот это?

— А что вам не нравится?

Метель усиливалась, ветер буквально швырял в лицо пригоршни снега, но я ничуть не пожалел, что стою тут и мерзну. С религиозными диспутами на автобусной остановке в этом времени мне еще не доводилось сталкиваться.

— А что мне должно нравиться? — распалялся мужчина в круглых очках и слегка неопрятной шапке-ушанке. Кстати, это даже формовка раньше была, просто ее раздербанили неаккуратным ношением. — Что, говорю, мне должно нравиться? Попы за царский режим были! Не зря их Иосиф Виссарионович к стенке ставил!..

— Эй, вы чего, товарищ? — неожиданно в разговор вмешалась молодая женщина в легкой для такой погоды одежде. Олимпийка с кольцами и талисманом Летних Игр 1980 года в Москве, тренировочные штаны из того же комплекта и спортивная шапочка-«петушок». — За словами следите, пожалуйста!

— А вы чего, дамочка? — повернулся к ней скандалист. — Вы за попов? За царя, может быть? А-а, вы, верно, из этих?

— Из каких «этих»? — спортсменка посмотрела на него с презрительной жалостью.

— Сторонница гласности! — мужчина в круглых очках начал заводиться. — Америку любите? Или Англию? Для вас теперь «Би-Би-Си» вещает?

— Вы… — женщина в олимпийке даже не нашлась, что ответить на столь странный выпад, а скандалист продолжал.

— И Якименко этот ваш! — уже фактически орал он, перебивая возмущенные голоса людей рядом. — Продался! Не добили их, всю эту контру! Храм ему, видите ли, развалили!..

— Мужик, ты не прав! — мне поначалу показалось, что это все тот же парень, но оказалось, что он все-таки сел на автобус, и к нам подошел другой. В теплом бушлате, явно армейском, только без знаков различия. Дембель, решивший оставить удобную и практичную одежду? Похоже на то.

Обстановка накалялась, я чувствовал, что вот-вот или начнется драка, или появится вездесущая советская милиция. Но сама ситуация показательная. Эдакий мгновенный срез городского сообщества. Как один крикун может подавить целую толпу, если не найдется того, кто ему ответит.

— И в чем я не прав? — с вызовом повернулся скандалист в измочаленной формовке, тут же стушевавшийся, увидев габариты дембеля.

— Про расстрелы тут говоришь, — парень внушительно пошевелил желваками. — Мне вот убивать доводилось… И товарищи у меня на руках погибали.

Люди вокруг резко замолчали, кто-то судорожно при этом зашептался с соседом. Прохожие останавливались — я оценил скорым взглядом растущую толпу, которая не рассасывалась даже с приходом автобусов.

— Из Афгана я пришел, — пояснил парень в бушлате, сообразив, что его могли неправильно понять, и по толпе пронесся вроде бы облегченный, но в то же время какой-то неоднозначный вздох. — Так вот, скажу я тебе, папаша, не спеши о расстрелах рассуждать. Смерть — штука неприглядная.

— А я вас туда не посылал, — скандалист все же нашел в себе смелость возразить дембелю. — Так что не надо мне тут этой философии!..

— Не посылал, — парень в бушлате побагровел, кулаки в толстых рукавицах заметно сжались, но он сдержался. — Вот только и священников тоже не ты расстреливал. И храмы не ты взрывал. Ты только со стороны поддакивать можешь. Загребаешь жар чужими руками, как шакал Табаки из мультика про Маугли. Потому что хата твоя с краю… Чуть что, и сразу в домик, и как будто не говорил ни о чем таком. А я вот на войне, знаешь, немного по-другому ко всему этому стал относиться… Там, знаешь, сразу видно, кто порядочный человек, а кто так… мимо проходил. И за слова свои, знаешь, там все отвечали.

Парень, по всей видимости, тоже разволновался, стал повторяться, да и вообще все в одну кучу разом свалил. Но в целом я его понял. Не стоит, мол, с теплого дивана подгавкивать на тех, кто делом занят.

— Да я что, — забормотал мужчина в круглых очках. — У каждого свой взгляд… Это Кашеваров все воду мутит. Раньше в газете все правильно было, а теперь антисоветчикам целые полосы отдавать начали.

Толпа вновь загалдела, а я понял, что сохранять инкогнито уже неуместно.

— Очень интересно, — я подал голос, спустив шарф и открывая лицо, и на меня принялись оборачиваться. — И что же вы считаете правильным?

— Кашеваров! — раздались тихие шепотки. — Редактор! Евгений Семенович!

— А вы кто? — с вызовом переключился на меня скандалист, решив, что меня в отличие от дембеля можно не бояться.

— Я тот самый Кашеваров и это моя статья, — я показал на газетный разворот. — Да и все остальное тоже моя ответственность. В том числе вечерка с авторскими колонками. Так какие у вас, товарищ, ко мне претензии?

Народу на остановке уже скопилось не просто много, а как на митинге, и появление милиции оставалось делом пары минут. Но за это короткое время еще много чего могло случиться.

— Ах, так вот как вы выглядите! — облегченно выдохнул мой неожиданный злопыхатель. — Позвольте представиться: Растоскуев. Игнатий Захарович. Ваш давно уже не преданный читатель. Имею честь вам ответить прямо в ваше наглое перестроечное лицо! Вы погубили газету!

— Пусть и не преданный, но все же читатель, — резонно заметил я. — Как минимум колонку Александра Глебовича Якименко вы изучили. Однако на мой вопрос вы так и не ответили. Как же, на ваш взгляд, должно быть правильно? В чем же моя ошибка управления газетой?

К остановке тем временем подрулила милицейская «шестерка», и оттуда вышли трое патрульных. Неспешно, с достоинством, приблизились к нам через образовавшийся коридор из расступившихся людей.

— В чем дело? — старшина обратился сразу ко всем. — По какому поводу собрание?

— Мерзнем на остановке, товарищи милиционеры, — я улыбнулся. — А чтобы не было скучно, обсуждаем статьи в газете. Не желаете присоединиться?

— Мы на службе, — строго ответил старшина. — А почему жильцы соседних домов жалуются на шум и крики?

— Все в порядке, товарищи милиционеры! — скандалист неожиданно извлек из внутреннего кармана пальто синюю потрепанную книжечку и гордо подошел к старшине. — Растоскуев Игнатий Захарович.

— Депутат городского Совета трудящихся? — командир патруля принял книжечку из рук партийца, бегло изучил ее, сравнив вклеенную фотографию с лицом Растоскуева.

— Так точно, товарищ старшина, — довольно кивнул тот.

Очень интересно, подумал я. Оказывается, с людьми на остановке скандалил городской депутат, а его и не узнал никто. Не выходит в народ? Или в гостях у кого-то был, не в своем районе сейчас?

— То-то, я смотрю, рожа знакомая, — простовато, но при этом опрятно одетый дед развеял мои сомнения.

— Значит, все в порядке, Евгений Семенович? — милицейский старшина неожиданно для Растоскуева повернулся ко мне.

— Очень острая тема, — пояснил я. — Не сошлись во мнениях, дискуссия получилась горячей. Прошу прощения, товарищи милиционеры.

— Заканчивайте, пожалуйста, — вежливо попросил старшина, но по голосу было понятно, что просьба настойчивая. — Улица — не лучшее место для массовых дискуссий.

— И правда, товарищ Растоскуев, — я снова улыбнулся депутату, чем изрядно его разозлил. — Завтра у нас очередное собрание в клубе «Вече», я вас приглашаю. Сможете задать все интересующие вопросы товарищу Якименко и другим выступающим. А если захотите, то можете и сами выступить, бросите вызов мне, как убийце газеты.

— Вы не просто убийца газеты, Кашеваров, — процедил сквозь зубы Игнатий Захарович. — Вы еще и предатель интересов партии!

— Товарищ Растоскуев, следите за выражениями! — строго сказал ему старшина.

— Ничего, ничего, — я примирительно поднял руки. — Мы уже договорились с товарищем обсудить все наши разногласия вне городских улиц.

— Тамбовский волк тебе товарищ, — фыркнул депутат и быстренько юркнул в автобус, чуть не сбив с ног какого-то дедульку в папахе.

— Расходитесь, — напомнил старшина, покачав головой от выходки Растоскуева.

Патрульные отошли к машине, но садиться в нее не стали, беседуя о чем-то своем и время от времени поглядывая на толпу. Народ и впрямь начал понемногу рассасываться, но многие перед этим подходили ко мне, чтобы пожать руку. Кто-то благодарил за статьи, другие сразу за всю газету, третьи просто говорили о том, что я правильно расшевелил «все это болото». Приятно.

Были, наверное, и те, кто разделял точку зрения Растоскуева, но они, похоже, предпочитали промолчать. Разве что парочка человек, заходя в автобус, покосились с напряженными лицами.

Впрочем, а мне-то что? Если кому-то не нравится то, что я делаю, бюллетени в газете никто не отменял. Я даже почувствовал облегчение после этой странной дискуссии на остановке, и ощущение чего-то неправильного, преследовавшее меня еще с вчерашнего вечера, улетучилось.

Надолго ли?

Глава 4

В редакцию я приехал даже с запасом — до планерки оставалось еще целых двадцать минут. Захватив из приемной свежий номер, чтобы полистать, я попросил Валечку пригласить ко мне Бульбаша. Видимо, он курил где-то за зданием, потому что сначала я заглянул в их с Зоей и Бродовым кабинет. Виталия Николаевича там не было. Я поприветствовал коллег и направился к себе.

Газету я разглядывал скрупулезно и с фаталистской готовностью к ошибкам, но ничего такого не обнаружил. Во всяком случае в первой половине, когда ко мне заглянул мой зам.

— Садись, Виталий Николаевич, — мы поздоровались за руку, и Бульбаш действительно обдал меня запахом табачного дыма. Понял это, смутился, но я отмахнулся от его попыток оправдаться.

— Как тебе номер? — мой высокий друг и коллега даже приплясывал от нетерпения на стуле. — У меня на остановке фурор был.

— У меня тоже, — я кивнул. — Выстрелили мы номером, Виталий Николаевич, выстрелили. Предлагаю в следующую среду так же сделать, даже еще лучше.

— А перед этим в пятницу, — напомнил Бульбаш. — «Вечерний Андроповск».

— Согласен, поможем Зое, — улыбнулся я, вспомнив заодно, как принял и за нее удар. — Но всему свое время. На планерке обсудим. Ты мне вот еще что скажи… Растоскуев тебе знаком? Депутат горсовета.

— А зачем тебе? — удивился Бульбаш.

— Да вот побеседовали с ним, понимаешь, претензии у него к газете, — и я коротко рассказал о нашем случайном знакомстве.

Виталий Николаевич почесал висок, одновременно протянув мне распакованную плитку шоколада «Цирк» со слоненком, крутящим обручи. Я отломил кусочек, благодарно кивнув. Бульбаш закинул в рот остатки, смял упаковку и положил ее в карман.

— Своеобразный тип, — жуя, сказал мой зам. — С инициативами особо не выступает, но если где-то что-то происходит, старается быть в первых рядах. Выслуживается, правда, уже давно и безуспешно. В райкоме на него внимания не обращают — Краюхин, ты знаешь, мужик ответственный, ему такие в команде не нужны. Кислицын тоже при всех его недостатках хороший хозяйственник…

— Смотрю, Виталий Николаевич, ты в политической повестке хорошо разбираешься, — отметил я, и Бульбаш, для виду замахав руками, все же довольно улыбнулся.

— Это еще по старой памяти. Когда я редакторствовал, много приходилось на эту тему работать. Сейчас проще немного…

Я опасался, что Виталий Николаевич взгрустнет от воспоминаний, но он, судя по всему, уже давно избавился от амбиций, вполне довольствуясь позицией зама.

— А ты прав, — задумался я. — Хороший журналист обязательно должен быть в курсе политической повестки. Знать депутатов, чиновников, разбираться во всей местной кухне…

— Я тебя умоляю, Женя, — Бульбаш покачал головой. — Там годами ничего не меняется. И неудивительно, что ты о Растоскуеве не знал. Знаешь же прекрасно, что там все формально…

Мой заместитель осекся, поняв, что позволил себе крамольное высказывание, но тут же быстро расслабился. Все-таки помнит он еще о старом Кашеварове, это порой проскакивает, вот как сейчас. Однако хорошо, что в целом Бульбаш привык к тому, что мне можно доверять.

Помню, как мои родители уже в поздние девяностые и нулевые рассуждали, насколько сильно стали отличаться депутаты с советских времен. Мол, тогда были действительно лучшие представители народа, которые отстаивали интересы трудящихся. Хотя на наш с Тайкой резонный вопрос, почему в бюллетенях было по одной фамилии, мама с папой внятно ответить не могли. Пытались сказать что-то вроде того, будто кандидатами изначально были достойные люди. Я вроде как верил, Тайка, как более старшая, скептически хмыкала. Еще было интересно, как вязалось с демократией то, что кандидаты могли быть только от КПСС либо беспартийные. Но это все было потом, а в детстве, когда страна действительно воспринималась как лучшая в мире, и в юности, когда была горечь потери такой страны, я меньше всего интересовался политикой. И, наверное, это хорошо. Слишком жирная ложка дегтя в ностальгической бочке меда.

Потом, когда я начал уже разбираться в теме, избавившись при этом от юношеского максимализма, я научился мыслить более гибко. Отделять, так сказать, зерна от плевел. И меня всегда удивляли люди, которые либо с пеной у рта отрицали все то хорошее, что было в Союзе, либо делали то же самое, отрицая минусы. А ведь именно из-за таких крайних позиций, на мой взгляд, развалилась страна, которая пусть и не была идеальной, но могла максимально к этому статусу приблизиться. Если бы… Любимая формулировка реваншистов в моей прошлой жизни. И вполне себе рабочий механизм текущей реальности. Реальности, которую можно пустить по лучшему пути.

— Знаю, — ответил я Бульбашу после затянувшейся паузы. — Но скоро все поменяется. Сначала появятся альтернативные выборы. Потом и разные партии…

— Догадываешься? — недоверчиво посмотрел на меня заместитель. — Или… знаешь?

— Знаю, — я улыбнулся. — Ты думаешь, почему нам разрешают такие эксперименты ставить? Потому что страна уже готовится к переменам. И весной все будет по-другому.

Я не боялся откровенничать с Бульбашом. Последнее, что он бы решил — это будто бы я переселился в новое тело из будущего. Или что я советский коллега Ванги. Нет, как редактор районной газеты я был частью системы, членом райкома КПСС. А значит, был гораздо более информирован.

Уже скоро, в конце месяца, состоится Январский Пленум Компартии, где примут то самое решение, о котором я сказал своему заместителю. Альтернативные выборы. Звучит как плеоназм, то есть замаскированное масло масляное, но это реалии моей страны. На выборах в Советы появится несколько фамилий, а вскоре действительно начнут действовать альтернативные партии. А еще на Январском пленуме возьмут курс на поддержку кооперативов. Поначалу это будет сфера общественного питания и бытового обслуживания. Так что Вовка Загораев очень скоро сможет официально легализоваться, как и его друзья Рокки с Монголом. А может, и Сивый, если все же решит завязать с мелким криминалом. Правда, официально это все начнется только в мае — после вступления в силу Закона об индивидуальной трудовой деятельности. Но что тут осталось-то, в принципе…

А еще… Весной в Ленинграде начнутся протесты против сноса гостиницы «Англетер», которые и станут началом культуроохранной деятельности в северной столице. Кстати, мы в маленьком Андроповске уже их в этом опередили… Пойдут первые рок-фестивали — и здесь мы опять пионеры, ведь мои ребята из «Боя с пустотой» уже выступили на Дне комсомола официально как рокеры. Разве что политические деятели западных стран вроде «Железной Леди» Маргарет Тэтчер к нам не приезжают. В остальном же провинциальный Андроповск мчится быстрее всего СССР. А сколько еще всего впереди!

— Надеюсь, что все будет на пользу, — на сей раз паузу прервал Виталий Николаевич. — Время, Жень. Скоро планерка начнется.

* * *

— Поздравляю с очередным успехом, коллеги! — эти слова были первыми, что услышал от меня коллектив обеих газет. — Выпуск, с которым мы вчера так намучились, произвел настоящий фурор.

— А я, Евгений Семенович, не соглашусь, — когда стихли крики «ура», смешанные с аплодисментами, Хватов поднялся со своего стула и шутливо погрозил мне пальцем, сверкая зубами. — Не соглашусь, что сдача номера была мучительной. Да, она была трудной, мы задержались, но результат того стоит. Это первое. А второе — это то, что каждый из нас, я уверен, испытывал удовольствие от процесса. Каким бы сложным он ни был.

— Спасибо, Богдан Серафимович, — улыбнулся я. — Справедливо меня поправили. А теперь, коллеги, давайте планировать следующий номер «Андроповских известий». Но для начала… Короткое подведение итогов.

Я оглядел замершие в напряжении заинтригованные лица. Молодые и старые, женские и мужские, светящиеся от энтузиазма и взвешенно-мудрые. Заматеревшая на расследованиях Соня Кантор, которая больше не была забитой мышкой, стесняющейся своих именитых предков. Обретшая уверенность Зоя Шабанова, самый молодой редактор газеты в нашем районе, если начинать с НЭПа. Жизнерадостный Виталий Бульбаш и угрюмый Арсений Бродов. Старички вроде Шикина, Метелиной и Гориной. Еще одна добрая старушка Мирбах. Девчонки Люда, Катя, Анфиса и теперь уже постоянный член нашей команды Юлька Бессонова. Парни-корреспонденты — Аркадий Былинкин, Никита Добрынин. Фотографы Леня и Андрей, их коллега Федор Данилович Трунов, отставник-внештатник, которого я уговорил выйти на оклад. Художник Ваня, которого мы с Аглаей называли между собой Бужем. И Клара Викентьевна, которая теперь была полностью на моей стороне, более того помогала с клубом «Вече», а потому ставшая желанным гостем на каждой планерке.

Я смотрел на них, и в мозгу билось неоном словосочетание «команда мечты». Да, забитое и неоригинальное, вот только не становящееся от этого менее подходящим для моей редакции. Все эти люди со своими амбициями и особенностями стали мне бесконечно дороги за последние месяцы. И это здесь еще нет корректоров, водителей, машинисток, поваров, уборщиц, верстальщиков, бухгалтеров, кадровиков, секретарши в приемной, завгара с завхозом… Всем тем, кто вместе со мной делает газету в это непростое переходное время.

— Вот уже несколько номеров мы с вами накапливаем обратную связь от читателей, — начал я. — Напомню, оценивается как работа журналистов, так и конкретные темы, рубрики, материалы. И вот результаты. Меньше всего читателей стали интересовать сообщения об удоях, собранном урожае и прочем таком. Восемьдесят девять процентов высказались в пользу того, чтобы давать эту информацию кратко, в виде небольшой справки на развороте второй и третьей полос — там, где у нас новости. Людмила Григорьевна, Евлампия Тимофеевна — ваша задача полностью перейти на новый формат. Цифры остаются за вами, но даете их короткой строкой с отдельным оформлением. Это уже к верстальщикам, я их проинструктирую. А вы сами основной упор теперь делаете на аналитику. Дискуссии с опровержением ведутся все чаще, и газете необходим ваш опыт.

Метелина, еще недавно бывшая для меня вредной старушкой, важно кивнула. Видно было, что она не просто довольна моей похвалой, она больше радуется применению своих талантов и знаний. Вот Гориной, ее подружке, пока еще не хватает цепкости и свободы мышления. Сразу несколько читателей прямым текстом назвали ее «инертной», другие оказались чуть более дипломатичными. Но смысл все равно тот же.

— Отдельно для вас, Евлампия Тимофеевна, — я с обезоруживающей улыбкой посмотрел на пожилую корреспондентку. — Вы очень вдумчивы и скрупулезны, многие читатели это отметили, — Горина улыбнулась. — И, зная об этом, будьте смелее. Боритесь со штампами, их в ваших текстах пока что хватает… Если что — всегда рад помочь. Остальные коллеги, уверен, тоже.

Гул одобрения. Теперь можно продолжать.

— София Адамовна, — я посмотрел на приосанившуюся Соню. — Ваши расследования бьют рекорды популярности, и все же… — я внимательно посмотрел на нее, и девушка заметно смутилась. — Работайте над формулировками, читатели пишут о том, что вы стали злоупотреблять специфическими выражениями сыщиков. Признаю, это и моя недоработка — я это видел, но не придал значения. Будем исправляться вместе.

Соня моментально расслабилась и даже улыбнулась, когда я оттянул на себя часть недоработок.

— Марта Рудольфовна… — я перевел взгляд на Мирбах. — От вас читатели ждут интервью не только с деятелями искусства, но и с другими интересными людьми. Расширяйте свои горизонты. Вас уже смело можно называть виртуозом, порой вы знаете гораздо больше о предмете, чем ваши собеседники. Представьте, каких высот вы добьетесь в любой другой сфере!

— Но я… — интеллигентная театралка встала, взволнованно теребя шарфик. — Понимаете, переключаться с одной сферы на другую довольно проблематично. Помните, что было с моим репортажем из продуктового магазина? Мне… если можно, Евгений Семенович, хотелось бы остаться на театральных подмостках…

— Нельзя, — мягко, но в то же время категорично ответил я, и Мирбах опустила глаза в пол. — Вы талантливый человек, Марта Рудольфовна, и я не позволю вам затухнуть в болоте однотипных статей. Вылезайте из скорлупы, мы ждем возвращения Марты Мирбах, молодой и смелой, не боящейся нового.

— Я постараюсь, — театралка покраснела, ее руки слегка дрожали.

— Я в вас верю, Марта Рудольфовна, — с улыбкой сказал я. — А вы, коллеги?

Простой прием, но насколько эффективный! Иногда хорошего человека достаточно просто подтолкнуть, напомнив ему о талантах и показав уважение окружающих. Вот и товарищ Мирбах, потонув в аплодисментах и возгласах одобрения, пустила слезу и села, но все оставшееся время держалась уверенно и храбро. А я пошел дальше, сообщив каждому журналисту его плюсы и минусы, исходя из общественного мнения. В целом нельзя было сказать, будто кто-то стрельнул, а другой невероятно деградировал. Скорее журналисты были стабильными. Общей проблемой оказались разве что излюбленные штампы и боязнь экспериментировать в непривычных жанрах. Но был один уникум — Виталий Бульбаш. Его тексты, по-прежнему интересные, значительно уступали его же прошлым опусам. И я еще утром, отследив временную шкалу, пришел к неутешительному выводу: с тех пор, как Виталий Николаевич бросил пить, он стал хуже писать. Говорить ему я об этом, конечно же, не стану, пока просто понаблюдаю. А заодно, как и обещал, выплачу премию — он ведь и впрямь не употребляет алкоголь уже давно. Вот только не верю я, что человек способен творить исключительно в объятиях зеленого змия. Нет, дело в другом, и я выясню корень проблемы.

— По материалам, — продолжил я. — Читателям очень нравятся наши топы… То есть хит-парады. Просят ставить почаще. Рубрика «Человек труда», к сожалению, теряет позиции, будем ее сокращать…

По кабинету пронесся разочарованный гул. Журналисты отрывались на этих текстах — побывать в шкуре человека другой профессии было для них сродни временной смены работы, как это изначально и подразумевалось. По этой причине статьи получались хорошими либо отличными, причем без особой разницы в возрасте корреспондентов и их опыте. Просто каждый вносил в профессиональную рубрику что-то свое. Но рейтинг неумолимо показывал устойчивое падение интереса к рубрике. Что ж, рано или поздно этого следовало ожидать. И нужно уметь вовремя остановиться. Всегда можно вернуться к теме через некоторое время, когда пресыщение забудется, а более популярные рубрики начнут так же опускаться в рейтинге читательского интереса.

— Теперь к плану следующего номера, — я перешел к следующему вопросу повестки. — Основной момент: продолжаем успокаивать холерный шторм.

— Но как? — подала голос Горина. — У вас ведь, Евгений Семенович, уже вышла прекрасная статья. И доктор Ямпольская, которая вам помогала… Разве этого недостаточно?

— Увы, Евлампия Тимофеевна, — я покачал головой. — Как говорится, беда не приходит одна, и всплеск интереса к определенной теме может породить ответвления…

Я хорошо знал, о чем говорил. В две тысячи двадцатом году на фоне коронавируса мировые СМИ писали по большей части о нем и о том, что крутилось вокруг новой болезни. Прогнозы, новости рынка лекарств и вакцин, подробности. История эпидемий от древних времен до наших дней, вытряхивание из шкафов памяти забытой пандемии «свиного гриппа» 2009–2010 годов: писали, что от нее по всему миру погибло от ста пятидесяти до пятисот семидесяти пяти тысяч человек. Потом общественность принялась следить за появлением новых штаммов ковида. А когда и это надоело, то по Земле принялись гулять истории о новых рисках — то хантавирус, о котором все быстро забыли, то оспа обезьян, то труднопроизносимый «Аляскапокс». В 2024-м все и вовсе начали опасаться гипотетической «болезни X», предположительно в двадцать раз более смертельной, нежели ковид. Наконец, журналисты и обыватели выучили новые понятия — твиндемия, то есть две параллельные эпидемии-пандемии, и даже тридемия, она же циркулирование сразу трех независящих друг от друга инфекции. И вот чего-то подобного я ждал здесь, в этом времени, от своих конкурентов.

— Подготовим упреждающий удар, — продолжал я. — Вам лично, Евлампия Тимофеевна, задание. Возьмите направление в архив и изучите заболеваемость в нашем районе в прошлые века. Если что, не стесняйтесь связываться с Александром Глебовичем Якименко, он поможет. Его номер я вам дам после планерки. Только ищите уже не холеру, а тиф, испанку и прочую дрянь. И обязательно — слышите? — обязательно делайте упор на защитные меры. Как город встретил болезнь, как справился… Понимаете?

— Я поняла, — кивнула Горина, хотя голос ее чуть заметно дрогнул.

— А на себя я беру еще один спецматериал в соавторстве с докторами, — резюмировал я тему болезней. — Будем расписывать несостоятельность страхов возвращения инфекций прошлого. Екатерина?

— Да! — моментально отозвалась Катя Голушко.

— Ваше задание — вакцинация, — сказал я. — Помогать будет Строгова Варвара Афанасьевна, врач-инфекционист. Напишите, что такое прививки, почему их важно делать, от чего они защищают, всякие мифы-стереотипы разбейте… Можно как раз подверсткой дать пользуху: календарь прививок.

— Поняла, — кивнула девушка.

— Отлично, — я улыбнулся и перешел к другим темам. — Арсений Степанович, с вас, как обычно, партийные полосы…

Которые тоже перестают интересовать читателей, добавил я уже про себя. Но которые пока еще остаются обязательными. А потому протянем еще немного по инерции и потихоньку сведем на нет.

Экономика от Шикина, кино от Добрынина, мода от Бессоновой, спорт от Анфисы… Часть материалов, как обычно, шла по накатанной, от нас требовалось только добавлять свежую струю, уходя от привычных рамок. Например, Анфиса теперь писала не только репортажи с соревнований и интервью со спортсменами, но и готовила авторскую аналитику. Как развивается спорт в районе, каковы перспективы, что ждет хоккей, лыжи и фигурное катание, нужны ли нам новые виды вроде сноуборда. Последний привезут в СССР только в следующем году, восемьдесят восьмом, и Прометеем в этом плане выступит известный футбольный комментатор Владимир Маслаченко. Но знания, а вернее в большинстве своем слухи о «монолыже», прототип которой, кстати, сконструировали еще в 1970-х на заводе Всесоюзного института легких сплавов, уже давно циркулируют по Союзу. И мы, я имею в виду газету, опять должны стать первыми.

— Итак, коллеги, а теперь слово Зое Дмитриевне, — я закончил выдавать задания своим журналистам и передал эстафетную палочку редактору «Вечернего Андроповска».

Когда девушка вышла и начала планировать номер, загорелась лампочка коммутатора. Я поднял трубку и спросил вполголоса, чтобы не сбивать Зою:

— Валечка, что случилось? У нас еще планерка…

— Я понимаю, Евгений Семенович, — извиняющимся тоном ответила секретарша. — Но с вами очень хотят пообщаться. Говорят, это очень важно. Звонящий представился как товарищ Набоко.

Глава 5

Чтобы не смущать коллег, я тихонечко вышел из кабинета и взял трубку в приемной.

— Слушаю.

— Евгений Семенович? — Сивый пытался звучать по-деловому, но даже в голосе чувствовалось, что ему это чуждо. — Есть разговор. Срочный.

— Это о том, что я думаю?

— Да. Жду вас в качалке.

— Буду в ближайшее время.

Я ответил и положил трубку. Мелькнула привычная мысль попросить Валечку организовать мне машину, вот только я вовремя себя одернул. Черную представительскую «Волгу» сразу срисуют, и не только чекисты, которые за мной присматривают. Нет, я лучше на такси. Тем более что у меня там есть хороший знакомый.

Вызвав «шашечки» с Петром, который, к счастью, как раз оказался свободен, я на минуту заглянул к себе в кабинет, где Зоя продолжала планерку. Кажется, все хорошо, напряжения нет, даже сейчас посмеялись над чем-то.

— Коллеги, прошу прощения, срочное дело, — сказал я. — Заканчивайте без меня, Зоя Дмитриевна.

В глазах девушки мелькнул было испуг, но тут же пропал. Все правильно, подумал я, ты теперь сама руководишь отдельной газетой, и постоянное присутствие наставника в моем лице не требуется. Вот и коллеги, похоже, это оценили — вновь повернулись к Зое и спокойно продолжили обсуждение нового номера. Кстати, любопытный момент: не все наши журналисты относились к «Вечернему Андроповску», но коллектив внимал девушке в полном составе. Интересно будет, когда вернусь, глянуть, что они придумают. С Зоей мы договаривались лишь о полосах наших колумнистах, а все остальное было уже на ее усмотрение. Вот и оценю, как она справится с задачей собрать интересный выпуск, максимально не пересекаясь с основным изданием.

Петя приехал быстро — я как раз спустился под пушистый снежок, и его «двадцатьчетверка» с выключенным зеленым огоньком остановилась у бордюра. Зима в этом году щедрая на снег, в марте, похоже, поплывем.

— Добрый день! — поприветствовал я огромного таксиста с улыбкой плакатного сталевара.

— Здравствуйте, Евгений Семенович! — он протянул широченную ладонь. — Куда едем?

Я назвал адрес, и Петя, кивнув, развернул машину. «Волга» взревела и покатила по улице, обогнав яркий оранжевый «Запорожец». Девятьсот шестьдесят шестая модель, он же «мыльница» или «ушастый». В моем будущем они исчезли с улиц Андроповска примерно в десятых годах, а до этого отдельные лихие пенсионеры еще раскатывали на них по городу. И содержали их дедушки так, что владельцы новеньких иномарок порой завидовали. Кстати, «Запорожец» ведь оказался копией западногерманской модели Prinz. Помню, когда я об этом узнал и посмотрел фотографии, получил настоящий разрыв шаблона. Я-то думал, что только «горбатого» скопировали с «Фиата-600». А тут на тебе — для следующей модели ЗАЗовцы тоже использовали машину от капиталистов. Еще и довольно симпатичную, между прочим. Даже странно, что в позднем СССР и после его развала «Запорожцы» считали чем-то позорным… Хотя у нас всегда так — сначала про те же «Жигули» говорят «тазики» и «ведра с болтами», а потом выкладывают миллионы за восстановленную «копейку». Вот и ЗАЗ-овскую продукцию после забвения начнут восстанавливать и даже делать стильные кабриолеты. Впрочем, все это уже дело будущего.

— Как дела, Петя? — я повернулся к водителю. — В милицию приходил уже? Когда уже погоны нацепишь?

— О, так вы не знаете? — таксист оживился. — После того случая, когда детей искали, меня ведь благодаря вам грамотой отметили! Да и вообще как-то присмотрелись, что ли… В комсомольской ячейке я теперь на хорошем счету, мне обещали хорошую характеристику выдать. И осенью, если все сложится, поеду учиться в школу милиции.

— Да ты что? — я вскинул брови в искреннем удивлении. — Поздравляю!

— Спасибо, Евгений Семенович! — Петя прямо-таки лучился улыбкой. — Во многом это и ваша заслуга.

— Рад, что сумел помочь, — я кивнул.

Приятно все-таки, что парень вплотную подобрался к мечте. И я действительно, выходит, в этом поучаствовал. Петя же у меня тогда был координатором среди таксистов. И странное дело… Вроде бы не думали о выгоде, просто искали детей, делали что могли, но это зачлось. Приятно, очень приятно, когда в государстве такое ценится. А в милицию-то сейчас и вправду не так просто попасть, как это станет потом, после развала СССР. Но сейчас, в восьмидесятые, абы кого не берут, и даже такому парню, как Петя, недостаточно отслужить в армии. Нужна еще и та самая характеристика, доказательство, что человек достоин носить форменный мундир и представлять советские органы правопорядка. Только перед этим еще, конечно же, обучение в школе милиции — в Калинин, наверное, Петя поедет.

А пока он крутит баранку, не исключаю, что в таксопарке ему уже повышение предложили — кем-нибудь вроде бригадира или старшего смены. Честно, не знаю, как это было устроено у советских таксистов. Кстати, я ведь давно хотел об этом написать. Даже статью запланировал, только двигать ее уже несколько раз пришлось. Поручу, наверное, Бульбашу, он у нас любит кататься. Заодно парню еще репутацию расширим, а строчка в характеристике «герой газетной статьи» — это дорогого стоит.

— Петя, дождешься меня? — спросил я, когда мы остановились у торца дома с подвальной качалкой Сивого. — По счетчику, как полагаете.

— А у меня сейчас обед, — подмигнул таксист. — Так что я сейчас мигом до кафетерия домчу, потом за вами приеду. Вы через сколько освободитесь?

— Думаю, минут тридцать-сорок, — я прикинул, что Сивый не должен на этот раз тянуть резину, и мы обо всем быстро договоримся.

Едва я вышел из «Волги», меня тут же встретил один из «младших», который и проводил меня в качалку. Да уж, здесь нравы заметно пожестче, нежели у Загораева. Настоящий клуб «не для всех». Парнишка из команды Сивого был одет в двухцветную куртку из какого-то химволокна, такая же примерно и у меня была в детстве. Темно-коричневая и кремовая, странноватое сочетание, но тогда она мне казалась красивой. А сейчас вот посмотрел на мальчишку и понял — к стране потихоньку подбирается тлен. Впрочем, как говорится, еще не вечер, а у меня еще не все ленинские планы исполнены!

— Привет, — Сивый пожал мне руку и жестом пригласил в знакомую каморку. Чай уже вскипел, и по обыкновению мрачный Мортэн заботливо разлил коньячного цвета напиток по кружкам.

Я вспомнил, что в небольшом «музее» Сивого за занавеской лежит мой подарок с подслушивающим устройством, и в душе что-то неприятно шевельнулось. Вот вроде бы обсудили мы все с Аглаей, когда она мне приводила аргументы в пользу прослушки… И все равно как-то не по себе. Очень надеюсь, что Сивый, он же в обычной жизни Леонид Набоко, все-таки встанет на прямую дорогу. Надо только помочь ему с настоящим музеем. А уже от него самого будет зависеть выбор.

— Сразу к делу, — обрадовал меня Сивый. — На меня опять вышел Пэл… Ну, помнишь, про которого я говорил?

— Помню, — кивнул я. — Предложил встретить меня в темной подворотне?

— А вот и нет, — усмехнулся лидер «хулиганов». — То ли его хозяин что-то заподозрил, то ли я для него слишком принципиальный оказался… В общем, предложил он мне мелочевку.

— Так…

— Газеты твои на городских стендах аккуратно сорвать, чтобы их не читали.

Я задумался, отхлебнул чаю. Похоже, мои конкуренты и вправду поняли, что погорячились с покушением, и решили действовать проще. Не скажу, что это эффективный ход, но эффектный — точно. Вот только у меня уже есть ответ.

— А возьми и сорви, — улыбнулся я, и Сивый удивленно поднял брови. — Больше того, я тебе еще денег дам, чтобы твои бойцы весь тираж в городе скупили.

— Зачем тебе это? — не понял крепыш, нахмурившись, и на его лице застыл мыслительный процесс.

— Понимаешь… — я заговорщицки понизил голос. — Хочу это себе на пользу пустить. А потому, когда твои орлы будут мою газету со стендов рвать, очень прошу, не трогайте «Молнию».

— Это где про аптечки написано? — понимающе закивал Сивый. — Мы тут с пацанами уже озадачились поисками…

— Даже не думай! — видимо, я сказал это слишком резко, потому что в зале вдруг притих скрип спортснарядов и пыхтение качков. А Мортэн в мгновение ока снова выскочил из-за занавески. Так что я добавил уже спокойно. — Не лезьте на рожон, там нет никакого чудодейственного лекарства. Обычный тетрациклин, который в любом аптечном пункте можно купить. Вот нашу газету, когда будете раскупать, не поленитесь, почитайте. Там все по полочкам разложено.

— Понятно, — медленно кивнул Сивый, и в зале вновь возобновилось пыхтение, а Мортэн скрылся в каморке за занавеской. — Искусственный дефицит создаешь, редактор?

Бугай поиграл мускулами и улыбнулся, а я снова подметил, что он далеко не такой тугодум, каким все время пытается показаться.

— Все правильно понимаешь, товарищ Набоко, — я протянул руку, и Сивый крепко ее пожал.

* * *

Я оказался прав, и уже через полчаса стоял во дворе дома, ожидая свое такси. Петя приехал, как и обещал, довольный и сытый. Даже пирожком меня угостил с капустой. А потом, когда я уже было направился к зданию редакции, махнув рукой отъезжающему такси, к парковке мягко подкатила еще одна «Волга». Серая и смутно знакомая.

— Здравствуйте, товарищ Кашеваров, — Евсей Анварович пребывал в хорошем настроении. — Извините, я не задержу вас надолго. Прокатимся, чтобы внимание не привлекать?

— Понимаю, служба, — улыбнулся я, поудобнее устраиваясь на заднем сиденье рядом с чекистом. — Прокатимся, только потом вы меня, пожалуйста, обратно довезите. А то работа стынет, не привык я так.

— Поехали, — коротко скомандовал Поликарпов водителю, и серая «Волга» тронулась. — Я по-прежнему рад, Евгений Семенович, что у нас в городе такие преданные делу журналисты. Я же правильно понимаю, что вы решили подразнить «Молнию» с «Правдорубом»?

— Вы про скупку тиража и управляемый вандализм? — уточнил я. — Да, решил обратить их оружие против них же самих. Народ ведь у нас не слепой, сразу увидит, что остались одни боевые листки, а официальной газеты в киосках нет.

— Управляемый вандализм, — Поликарпов медленно повторил мои слова, словно распробовал вкусное ресторанное блюдо. — Интересная формулировка. Согласен, ловко вы товарища Набоко используете.

— Я бы так не стал говорить, — я покачал головой. — Он знает, для чего мне это нужно. И вы, Евсей Анварович, тоже в курсе нашего разговора.

Чекист едва слышно хмыкнул себе под нос, понимая, на что я неприкрыто намекаю.

— Как я уже говорил, Набоко не безнадежный парень, — неожиданно сказал Поликарпов. — Можете не волноваться, этот, как вы изволили выразиться, управляемый вандализм станет частью нашей спецоперации. И Леонид со своими парнями — ее участники. Подтягивать за хулиганство милиция их не будет. Я прослежу.

— Спасибо, — кивнул я. — Но чтобы вы понимали, я не потакаю хулиганству и уголовщине. Напротив, терпеть их не могу. Однако ради доброго дела иногда можно и снять белые перчатки.

— Все верно, — улыбнулся Поликарпов, затем полез в карман и достал пачку купюр, стянутых зеленой резинкой. — Возьмите, это на расходы.

— Оставьте, Евсей Анварович, я не продаюсь, — я попытался перевести разговор в шутку, хоть и, возможно, не слишком удачную. — А еще и сам зарабатываю.

— Евгений Семенович, не кокетничайте, — Поликарпов по-прежнему говорил с улыбкой, но в голосе начали проскальзывать знакомые железные нотки. — Это деньги для дела. Нашего с вами общего.

— А есть подвижки? — я не мог не прощупать обстановку.

— Есть, — кивнул Поликарпов. — Через того самого Пэла мы вышли на организатора… Точнее, не совсем — на посредника, просто более высокого уровня. Его пока не задерживаем, ждем, когда он наведет нас на мозговой центр.

— Это вы о покушении? — я внезапно почувствовал сухость во рту, и сглотнул.

— Хочу успокоить вас, Евгений Семенович, — сказал чекист. — Судя по всему, вас действительно хотели просто запугать. Но все равно не теряйте бдительности. И мы, разумеется, тоже продолжим вас охранять.

— От грузовика? — натянуто улыбнулся я.

— Да хоть от катера, — покачал головой Поликарпов. — От чего угодно.

— А «Правдоруб» и «Молния»? — водитель уже развернул серую «Волгу» в сторону редакции, но я не отступал. — Мы же не дети, Евсей Анварович, наверняка вы уже вышли на них…

— Давно, — чекист сегодня оказался неожиданно откровенен. — Но опять же — на рядовых исполнителей. А крупная рыба пока в глубине. Ее мы и ожидаем, затаившись около лунки.

— Понял, — кивнул я. — Значит, игра продолжается.

— Продолжается, — подтвердил Поликарпов.

Глава 6

Первым делом, вернувшись в редакцию, я просмотрел план номера вечерки. И остался доволен! Все-таки Зоя на своем месте. Не жалею ни разу, что продвинул ее кандидатуру. Даже тему болезней умудрилась затронуть по-своему, чтобы не пересекаться с «Андроповскими известиями». Так, если в основной газете у меня должны выйти календарь прививок, история эпидемий в уезде и «объяснялка» про вакцинацию, то из пятничного выпуска вечерки читатели узнают, что такое ОРВИ и чем она отличается от ОРЗ. А еще — простые правила гигиены, помогающие защититься от инфекций.

«Интересно», — улыбнулся я, увидев, что Зоя поставила в план интервью с Варварой Афанасьевной Строговой, подругой и коллегой Аглаи.

А потом я даже одобрительно закивал, обнаружив задание для Сони Кантор — выведать все о скотомогильниках, где покоятся умершие от сибирской язвы животные, и в идеале достать последние результаты проверок образцов, которые, как оказалось, регулярно проводятся союзным минздравом. Тоже хорошая мысль: цифры и факты решают. Еще в качестве идеи на следующий номер я увидел наброски статьи о работе ветеринарных служб. Ее Зоя хотела написать сама. Молодец, правильное решение. Пусть девушка продолжает нарабатывать опыт не только руководить, но и самой готовить отличные материалы. Надо лишь грамотно все это сочетать, чтобы не завалить себя чрезмерной нагрузкой. Но за этим уже я помогу ей проследить.

— Валечка, — я поднял трубку внутреннего телефона. — Пригласите ко мне, пожалуйста, Громыхину, Бульбаша, Бродова и Шабанову. И еще… вызовите Хлыстова. Сбор через час, это с учетом времени на то, чтобы он добрался.

— Поняла, Евгений Семенович.

— Да, и еще, Валечка, — спохватился я. — Богдан Серафимович пусть тоже заходит.

Сегодня среда, день планирования и обсуждения идей. Устроим с коллегами мозговой штурм, а цепкий калининский деятель Хватов получит новую пачку аргументов в пользу телерадиоцентра. Фактически-то у нас только приемная вышка, которая транслирует центральные каналы на телевизоры андроповцев, и пионером в авторских передачах уже скоро станет Калинин. Но я буду еще раньше. Даже знаю, как это сделать.

* * *

— Значит, ты не отступишь, — усмехнулся Богдан Серафимович.

— Конечно же, нет, — я тоже ответил улыбкой. — Как видите, моя идея с вечеркой оказалась работающей. Так и здесь.

— Но ведь в Андроповске только корпункт, Женя, вещать неоткуда и некуда, — Дорофей Псоевич Хлыстов, корреспондент Всесоюзного радио, почесал белоснежно седой затылок. Этим они, кстати, были очень похожи с Хватовым, только радийщик вдобавок щеголял длинными моржовыми усами.

— А если на любительские частоты? — подкинул идею Бульбаш.

— Думаю, Поликарпов с коллегами нам не дадут это сделать, — усмехнулся Хватов. — Это же фактически подпольное вещание. Как «Би-Би-Си» и «Голос Америки».

— «Би-Би-Си», кстати, с сегодняшнего дня прекратили глушить[1], — возразил Дорофей Псоевич. — Теперь их можно послушать.

Я вспомнил, как утром британскую радиостанцию поминал депутат Растоскуев. А я еще удивился. Оказывается, вот оно как — ветер перемен крепчает.

— Знаю, — грустно вздохнул Хватов. — Не нравится мне это все, ох, не нравится…

— Напрасно, Богдан Серафимович, — я покачал головой. — Мы же все время только об этом и говорим. Не глушить надо и не запрещать, а самим делать хорошо и качественно. Да так, чтобы всех за пояс заткнуть. Чтобы людям самим нас хотелось слушать. И читать. Тут мы, к слову, справляемся.

— Кстати, мне знакомый звонил, — вклинился в разговор Бродов. — В киосках ни одного экземпляра не осталось. Все раскупили.

— Прекрасно, — я улыбнулся, понимая, что бойцы Сивого выполнили задание.

— А вот на остановке кто-то стенд с газетой порвал, — добавил Арсений Степанович.

— И не на одной, — добавила Зоя. — Валя мне говорила, что звонили читатели, сообщили, что вечерку сорвали в нескольких местах.

— Поздравляю, товарищи, — я обвел взглядом небольшое собрание, мысленно удивившись оперативности «хулиганов». — Конкуренты нас уже не только не любят, но и боятся. Вы же понимаете, что они тем самым показывают свою слабость?

— А вы считаете, что это они? — Бродов по-прежнему время от времени переходил в разговоре на «вы», особенно когда был со мной в чем-то не согласен.

— А кому это еще нужно? — я ответил вопросом на вопрос. — Были бы это, например, мальчишки-сорванцы, вряд ли бы они провели такую массовую акцию вандализма.

— Вандализм и есть, — нахмурился Хватов. — Правильно говоришь, Женя.

— Добавим новость об этом в следующий номер, — предложил я. — Не будем открыто говорить, что это наши конкуренты. Просто сообщим о факте, а читатели сами разберутся.

— Так надо же им, наоборот, указать! — воскликнул Бродов, нервно теребя свои фирменные подтяжки. — Указать, что мы знаем и осуждаем!

— Арсений Степанович дело говорит, — одобрительно кивнул Хватов. — Нужна реакция.

— Так это и будет реакция, — терпеливо объяснил я. — Проигнорировать сам факт мы не можем, но и вешать ярлыки без доказательств — это не наш метод.

— Тебе видней, — вновь нахмурился Хватов. Было видно, что он со мной не согласен, но доверяет и готов уступить. И это, пожалуй, приятней, чем безоговорочная поддержка.

— Теперь предлагаю вернуться к аудиогазете… — я напомнил о теме планерки.

— Аудиогазете? — я впервые произнес это слово, и собравшиеся моментально переключились.

Сначала я долго думал, чем заменить слово «подкаст», а потом решил: зачем изобретать велосипед? Если в этом времени уже есть радиоспектакли, значит, можно использовать этот термин, просто немного переработать. Аудиогазета, аудиожурнал — окончательный вариант мы еще обсудим. Сейчас важнее сам механизм.

— Идея такая, — начал я, с удовольствием наблюдая искренний интерес в глазах коллег. — Во время заседаний клуба «Вече» — ближайшее, к слову, состоится уже завтра — звучит много чего интересного. Затем это в краткой выжимке выходит в газете, но сама дискуссия теряется.

— Но нам же пишут читатели, — заметила Громыхина, блеснув стеклами очков. — Вот и дискуссия.

— Это не совсем то, Клара Викентьевна, — я покачал головой. — Я говорю о дискуссии во время самого заседания. Вопросы оппонентов, просто людей из зала. Представьте, что это идет в эфире телевещания или в радиопередаче. Зрители или слушатели имеют возможность узнать содержание всего разговора, а не только краткую выжимку в газетной колонке.

— То, что ты мечтаешь о телерадиостудии, все уже поняли, — добродушно усмехнулся Хватов.

— Но пока ее нет, — подхватил я, — мы будем выпускать аудиогазету. Как я это вижу. Мы собираемся, например, здесь, в моем кабинете. Дорофей Псоевич, вы нам поможете организовать запись. Я ведущий, приглашаю спикеров… то есть выступающих экспертов. И мы говорим на заданную тему.

— Например… — улыбнулся Хлыстов.

— Например, о пресловутой холере, — кивнул я. — Я даю короткую вводную, задаю вопросы экспертам — той же Варваре Афанасьевне, инфекционисту. Аглае Тарасовне, Василию Васильевичу… Этот наш разговор по существу мы записываем на магнитную пленку, размножаем. А потом раздаем кассеты в кафе и рестораны города. Посетители сидят, кушают и… слушают.

— Интересная мысль, — довольно усмехнулся Хлыстов. — Как радиоспектакль, только на магнитофоне!

— Именно, — подтвердил я.

— Или грампластинки с записью сказок, — Зоя провела другую параллель. — Это ведь тоже как спектакль, только аудио, и слушают его тоже дома. А можно ведь и не только там.

— Может, и неплохо, — все еще с сомнением протянул Хватов. — А будут ли слушать?

— Почему нет? — возразил я. — Газету же нашу читают… Обе газеты. И за дискуссиями в клубе «Вече» тоже следят. А тут еще и нашему тресту ресторанов и столовых плюс. К ним еще чаще ходить будут, чтобы нас послушать.

— И как ты планируешь это внедрить? — Богдан Серафимович поиграл бровями.

— Очень просто, — я улыбнулся. — Напрямую предложить это товарищу Нигматуллиной, начальнице треста. Если нужно, попросим помощи у Анатолия Петровича.

— А ей-то какой резон? — Бродов тяжело откинулся на спинку стула, и тот предательски под ним скрипнул.

— Так я же и говорю, в ее заведения чаще ходить станут, — терпеливо повторил я. — Тем более что мы в газетах будем анонсы печатать и расписание выхода. Чтобы не как попало, а, к примеру, по пятницам и субботам новые выпуски. Причем можно ведь не только о тех же болячках говорить, — меня понесло, — у нас ведь выходят статьи о театре, о кино и литературе. Почему бы той же Марте Рудольфовне Мирбах не пригласить режиссера Филиппа Владимирского и не обсудить с ним современные тенденции в драматическом искусстве? В итоге у нас могут получиться коллекции аудиогазет под разные типы заведений.

— Эх, жаль, к нам актеры кино не приезжают, — вздохнула Зоя. — Никита бы с ними хорошую аудиостатью подготовил. И не одну.

— Можно же по-другому поступить, — сказал я. — Выходит в нашем кинотеатре новый фильм, и Никита собирает, например, того же Сеславинского, директора районного дома культуры, опять же Владимирского, которые в искусстве разбираются. И вот они могут обсуждать достоинства фильма. С недостатками, к слову, тоже.

— И кому интересно слушать мнение какого-то директора ДК? — возразил Хватов, но было видно, что сама идея ему нравится.

— Тем, кто его знает, во-первых, — ответил я. — Не просто лично, к примеру, на одной лестничной клетке живет. А тем, кому известно, что он человек с хорошим художественным вкусом и соответствующим образованием. А во-вторых, не все, кто смотрит кино, понимают, по каким законам оно работает. Ведь это же интересно, когда объясняются какие-то сюжетные ходы, приемы. Или трюки в остросюжетных фильмах. В конце концов, у нас сейчас много иностранного кино, вот где раздолье для обсуждений!

— А мне нравится! — Дорофей Хлыстов даже ладонью по столу хлопнул, подергав себя перед этим за усы.

— И мне, — одобрительно кивнула Громыхина.

— Тогда действуй, Кашеваров, — неожиданно и Хватова все-таки проняло. — Ты ведь уже наверняка все продумал заранее?

Я только улыбнулся в ответ.

* * *

Готовить первый выпуск «аудиогазеты» решили сегодня же. Хлыстов привез «Электронику-302», массивный, но надежный магнитофон с подключаемым микрофоном и запасом аудиокассет. Я позвонил Аглае, у которой как раз заканчивалась смена, все ей объяснил и предложил приехать в редакцию вместе с подругой.

— Тем более что ты, можно сказать, уже в штате, медкор Ямпольская, — улыбнулся я.

— Медкор? — мелодично рассмеялась Аглая. — Это от слова «мёд»? Намекаешь на то, что я сладкая?

— Не намекаю, а заявляю об этом официально! — подхватил я ее шуточный тон. — Сейчас я пошлю за вами машину…

— Вот этого не надо, — перебила меня Аглая. — Мы с Варей и на автобусе прекрасно доедем.

— Скромность говорит о нас больше, нежели громкие слова, — пафосно изрек я, мы оба засмеялись, и девушка, попрощавшись, положила трубку.

— Акустика здесь, конечно, так себе, — ворчал Хлыстов, размещая и настраивая свою нехитрую по меркам будущего технику. — Но стены толстые, с обшивкой, мебель опять же… Да и дверь мягкая, толстая. Пойдет, в общем!

— Так, а еще нам надо будет сделать несколько фотографий, — я спохватился. — Сам процесс записи. Опубликуем в вечерке анонс с позволения Зои Дмитриевны, а со снимками он еще более эффективным будет…

Шабанова вновь стала пунцовой, как будто бы я ее на свидание пригласил. Скромничает все-таки по-прежнему — приятно девчонке, что я ее разрешения спрашиваю, непривычно ей.

Валечка с Кларой Викентьевной приготовили кофе и расставили на столе чашки, добавив тарелочки с конфетами и печеньем. Я улыбнулся, вспомнив, как наша парторгша поначалу сопротивлялась такой нагрузке. А теперь вот две разновозрастные дамы даже мило беседуют, и я прям вижу, что не натянуто. Неужели я и впрямь настолько изменил климат в редакции?

Вскоре подъехали Аглая с Варварой, я провел для них подробный инструктаж, рассказал о вопросах, которые планирую задавать. По большому-то счету ничего нового не было — та же тема, что и в газете, и на собраниях клуба «Вече». Но здесь, в «советском подкасте», как я называл про себя аудиогазету, все ведь может пойти по-другому — живая беседа же. На это я в основном и делал упор, чтобы девушки, ежели что, не стушевались.

На первую запись у меня были большие планы — ее я буду показывать Краюхину, а еще Алие Нигматуллиной, суровой тетушке из треста столовых и ресторанов. Местной железной леди. И если Анатолий Петрович наверняка примет мою идею на ура, то вот Нигматуллина дама своенравная, может отказать. Так что надо будет не только рассказать ей о выгодах от рекламы, но и заинтересовать ее саму в регулярной «подписке».

Впоследствии, в девяностых, на волне приватизации и нового русского бизнеса Алия Нигматуллина станет уже не директором треста, а его полноправной владелицей. Сам же трест станет фирмой под скромным названием «Алия» и фактически подомнет под себя весь ресторанный бизнес. Борьба с монополиями в отдельно взятом городе — это мне тоже задача на будущее. А пока надо строить горизонтальные связи с местными акулами капитала. Еще одна сила, которая может ощутимо помочь в воплощении моих планов, если поставить ее на свою сторону.

— Ну что, товарищи, начнем? — я с улыбкой обвел взглядом свой кабинет, ставший на некоторое время звукозаписывающей студией. — Рассаживаемся, доктора. Настраивайтесь на позитив, держите себя естественно, расслабленно. Не стесняйтесь, пейте чай, а конфетки приберегите на потом, чтобы дикции не мешали.

Девушки присели на стулья друг напротив друга, я разместился в противоположном от своего начальственного кресла конце стола. Лене Фельдману, конечно, не очень удобно будет снимать, но по-другому вся композиция будет ломаться.

Я мельком взглянул на Аглаю — волнистые локоны спускались к плечам в безупречном белом халате. Волевой носик вздернут, ресницы густые и кажутся бесконечными. Затаив дыхание, аккуратно скользнул взглядом вниз, к изящным длинным ногам в обтягивающих модных сапожках. Еще и замшевых. Это, конечно, нужно уметь так выглядеть снежной зимой… Так, Кашеваров, включай мозг, он тебе понадобится.

— Здравствуйте, товарищи! — бодро начал я, выдержав небольшую паузу после того, как Дорофей Псоевич включил запись. — Мы рады представить вам первый выпуск аудиопередачи «Беседы о важном». Сегодня мы говорим об опасности инфекционных заболеваний, и у микрофона я, ведущий Евгений Кашеваров. Помогать мне будут эксперты-медики — врач-кардиолог Аглая Ямпольская и врач-инфекционист Варвара Строгова. Здравствуйте!

— Добрый день, — улыбнулась Аглая.

А уверенно она держится, это прекрасно!

— Здравствуйте! — звонко сказала Варвара Афанасьевна, от неожиданности прикрыв себе рот ладошкой. — Ой, извините…

— Ничего страшного, — успокоил я Строгову, чтобы не зажалась еще сильней. — Это пробная запись, сейчас пойдет уже основная. Дорофей Псоевич, прошу вас!..

Хлыстов ободряюще улыбнулся Строговой, потом Аглае, деловито отмотал пленку назад и снова включил запись.

А вот теперь поехали!

[1] Глушение британской радиостанции BBC действительно было прекращено 21 января 1987 года.

Глава 7

В моей прошлой жизни запись подкастов была поставлена на поток. Не могу сказать, что передачи, выпускаемые районным порталом, имели бешеную популярность, сравнимую с федеральными проектами, но своя аудитория у них точно была. Счетчики просмотров, а точнее прослушиваний, говорили об этом весьма красноречиво.

Главный секрет, помимо, конечно же, профессионального подхода, заключался в аутентичности материала. Так говорил наш главред Игорь, а на обычном русском это звучало как «свое, родное, местное». Мы записывали подкасты об истории любгородских улиц, обсуждали предвыборные баталии, говорили с психологами и даже пытались играть в строгих кинокритиков. Принималось это все на ура, потому что провинциальная публика — народ благодарный. Был бы контент, а потребитель найдется.

То же самое касалось и видеороликов — основным поставщиком была Тверь с ее РИА, то есть региональным информационным агентством, но потом мы научились делать их сами. Опять же на нашей стороне был прогресс, потому что записывать видео можно было не только на профессиональную камеру, но и на смартфон. Решали темы и качественный монтаж. Угадал с интересами жителей, проявил творческую смекалку — получи просмотры на Ютьюбе и прочих аналоговых площадках вроде отечественного ВК или Дзена.

То ли дело в Советском Союзе восьмидесятых! Фактически мы готовили наш первый подкаст на коленке, потому что из оборудования у нас только громоздкая «Электроника-302» с микрофоном и несколько отнюдь не дешевых аудиокассет. Боже мой, как вспомню все эти заморочки вроде проблем с лентопротяжным механизмом, когда звук замедляется и начинает «тянуть». Или, например, кассету вдруг «зажевало», и хорошо еще, если лента не порвалась. Хотя ведь мы, помню, ее клеили — как говорится, голь на выдумки хитра. А перемотка кассеты карандашом? Если раньше, до моего переноса сюда, это была ностальгия, то теперь самая что ни на есть повседневность. И трек ты нужный не выберешь, приходится перематывать наугад. Впрочем, и тут отдельные виртуозы учились на глаз по толщине намотанной на бобины пленки определять, с какого места заиграет запись.

— Отлично! — с улыбкой подвел я итог, когда мы, наконец, завершили запись. — Дорогие коллеги, всем спасибо! Аглая Тарасовна, Варвара Афанасьевна, вам отдельная благодарность. Можете быть свободны.

— Спасибо, Евгений Семенович, — смущенно и в то же время радостно проговорила Строгова. — Глаш, ты пойдешь?

— Пожалуй, останусь, если товарищи журналисты не против, — улыбнулась Аглая.

— Не против, — кивнул я. — Валечка, организуйте, пожалуйста, Варваре Афанасьевне машину, если водители свободны.

— Что вы, я сама дойду… — смущенно проговорила Строгова. — Тем более что автобусы хорошо ходят.

— Варечка, не спорь с товарищем Кашеваровым, — Аглая прищурилась. — На улице снег и мороз.

Молодая инфекционистка вновь рассыпалась в благодарностях, освободившийся Леня Фельдман галантно проводил ее и помог одеться, а я повернулся к своей невесте.

— А что вдруг поменялось? — я удивленно округлил глаза. — Когда я вас обеих звал на запись, ты отказалась от черной «Волги»!

— Необходимости не было, — пожала плечами Аглая. — Погода еще не испортилась, да и вообще, я-то человек приближенный, получается. Не хочется пользоваться привилегиями. А вот доктора Строгову до дома доставить — это дело правильное. Как специалиста со стороны.

— С вами приятно иметь дело, товарищ Ямпольская, — улыбнулся я.

— Вы уже не раз это говорили, товарищ Кашеваров.

— И вы еще не раз это снова услышите…

Раздалось легкое тактичное покашливание, и я понял, что мы слегка увлеклись. Дорофей Псоевич смотрел на нас, и его моржовые усы даже слегка приподнялись от еле сдерживаемой улыбки.

— Прошу прощения, Евгений Семенович, — сказал он. — Сколько нужно копий записи?

— Давайте для начала десять, — прикинув количество заведений в городе, ответил я. — Потом будем корректировать тираж исходя из спроса. Успеете к завтрашнему утру?

— Спрашиваете! — усмехнулся Хлыстов. — До завтрашнего утра я бы и двадцать сделал. Кассеты только нужны. Сами понимаете…

Он недвусмысленно потер пальцами друг о друга, изображая подсчет купюр, и виновато развел руками.

— Думаю, этот вопрос мы решим, — успокоил я радиокорреспондента. — Столько хватит?

Я достал из кармана и отсчитал несколько купюр из пачки, выданной мне Поликарповым. Он сказал, что это для нашего общего дела, а советский подкаст, на мой взгляд, сюда однозначно подходит. Оружие для разгрома идеологического противника.

— Более чем! — обрадовался Дорофей Псоевич, но потом осекся. — Погодите… Вы же не из своих, надеюсь?

— Это как раз специальный бюджет, — я успокоил радийщика. — Выделено советским государством на наши творческие эксперименты.

— Тогда до завтра, Евгений Семенович, — Хлыстов протянул мне ладонь для рукопожатия. — С утра у вас уже будут копии. Аглая Тарасовна, мое почтение!

Дорофей Псоевич покинул мой кабинет, ставший теперь еще и временной студией звукозаписи, и мы остались с Аглаей вдвоем.

— Домой-то собираешься, трудоголик? — с улыбкой спросила девушка.

— От такой слышу, — подмигнул я. — А что, уже пора? Ох ты, и правда!..

Я посмотрел на часы — рабочий день уже давным-давно закончился, и время близилось к ужину. Четверг ожидался насыщенным, а потому в оставшиеся до ночи часы хотелось по максимуму побыть вдвоем.

* * *

Дорофей Псоевич ожидаемо не подвел, и утром в приемной меня уже ждали десять новеньких подписанных аудиокассет. Сам Хлыстов убежал дальше по своим делам, меня не дождался, но передал через Валечку, что будет на корпункте доступен по телефону. Я кивнул и вошел к себе в кабинет, с благодарностью приняв от секретарши чашечку кофе. До этого я, правда, выпил такую же вместе с Аглаей — спать мы легли очень поздно, не в силах оторваться друг от друга, а потому заряд бодрости быстро иссяк.

Расположившись в кресле и потягивая арабику, я еще раз внимательно осмотрел кассеты. «Аудиопрограмма, выпуск первый. Разговор с медиками». Я улыбнулся, прочитав аккуратную карандашную подпись. В этом весь Дорофей Псоевич — никакого сумбура, только предельная точность.

— Анатолий Петрович, доброе утро! — поприветствовал я Краюхина, когда перманентно ледяная Альбина соединила нас.

— И тебе такого же, Кашеваров! — первый секретарь пребывал в отличном настроении, и это было мне на руку. — Чем решил порадовать? Успешной операцией по созданию искусственного дефицита?

— А она действительно успешна?

— По всему городу ни одного экземпляра, — усмехнулся Краюхин. — В киосках все раскуплено, все стенды в городе — абсолютно все! — качественно ободраны. С самого раннего утра люди в приемную звонят. Не знал бы, что так задумано, сам бы тревогу поднял.

— А вы…

— Знаю, конечно же. В конце концов, я первое лицо в районе или не первое? Поликарпов мне вчера еще рассказал. Но ты ведь, я чувствую, не по этому вопросу звонишь?

— Не по этому, — подтвердил я. — Примете нас с Хватовым и Громыхиной у себя? Расскажем о новом проекте. Просто бомба!

— Ты еще скажи «пушка», — добродушно проворчал Краюхин. — Ладно, приезжайте через час.

— Хорошо, спасибо, Анатолий Петрович! И вот еще, уточнить хотел… У вас ведь магнитофон есть?

— Кашеваров, не перестаешь удивлять… Есть у меня в кабинете магнитофон. А зачем тебе?

— Приеду, узнаете, — заговорщицким тоном ответил я и положил трубку.

Хватов с Громыхиной тоже были настроены по-боевому, хотя моя задумка с «аудиогазетой» была для них пока еще чем-то экзотическим. Но оба уже неоднократно убедились, что мои идеи работают, и просто доверились.

— Я тут звонил кое-кому, — пока мы шли к зданию райкома, Богдан Серафимович тоже решил меня заинтриговать. — Рассказал, что да как тут у нас… Твое пожелание учтут при создании районных телерадиостанций. Только не рассчитывай, Женя, что это будет быстро!

— Самое главное, что будет! — я искренне обрадовался. — А насчет сроков… Готов подождать! Если не пятилетку, конечно же.

— Ну, молодежь, — проворчал Хватов. — Все бы вам поскорей да побольше!..

За разговорами мы миновали вахту, поднялись на лифте на нужный этаж, весело поприветствовали надменную Альбину и зашли в кабинет к Анатолию Петровичу.

— Целая делегация, — он вышел из-за стола, чтобы нас поприветствовать, потом мы расселись. — Вот, Кашеваров, как и обещал. Теперь рассказывай.

Он указал на массивный серебристый магнитофон «Вильма-100-стерео». Я кивнул с уважением — отличный аппарат. Такой же был у родителей моего друга по дому, Лешки Суворова. Производился на Вильнюсском заводе, уже обладал микропроцессором, благодаря которому воспроизведение можно было программировать — вплоть до автопоиска треков. Еще и с пультом дистанционного управления! По сравнению с «Электроникой» просто космос.

— Я не просто расскажу, я и покажу, — улыбнулся я, достал одну из аудиокассет, вставил в кассетоприемник и нажал на кнопку «Пуск». Хлыстов, кстати, молодец, перемотал все пленки на начало. За это ему огромное мысленное спасибо и лучи добра.

Из динамиков полился довольно-таки чистый звук, и Краюхин с любопытством принялся вслушиваться. Прошло минут пять или чуть больше, первый секретарь жестом попросил поставить на паузу.

— Это ты, Женя, все грезишь радиостанцией? — прищурился Анатолий Петрович, и Хватов с Громыхиной добродушно усмехнулись.

— И это тоже, — кивнул я. — Но главное, что я нашел способ, как обойтись без нее.

И я подробно рассказал Краюхину об «аудиогазете», на которую планировал ввести подписку. Расписал аудиторию — посетителей столовых и ресторанов, озвучил темы, экспертов. Первый секретарь выслушал, откинулся в кресле и постучал пальцами по столу.

— Мысль необычная, — произнес он после небольшой паузы. — И я бы даже сказал — интересная. Но будут ли слушать?

— Будут, — уверенно заявил я. — Не все же вербалы…

— Кто-кто? — переспросил Хватов, и я заметил заметное облегчение в глазах Анатолия Петровича.

— Вербалы, — повторил я. — Те, кто лучше воспринимает информацию при помощи чтения. Еще есть визуалы — это у кого лучше с телевизором и кино. А есть аудиалы.

— Видимо, те, кто воспринимает на слух? — догадалась Клара Викентьевна.

— Все правильно, — подтвердил я.

— Придумают же, — усмехнулся Краюхин. — Впрочем, я-то сам, похоже, тоже аудиал. И что, ты собираешься свои «аудиогазеты» в ресторанах крутить?

— Не только, — на этот раз я покачал головой, потому что накануне расширил свою идею. — Есть еще библиотеки, дома культуры… С Сеславинским я точно договорюсь, с остальными, надеюсь, вы мне поможете. Что-то даже можно будет и в школах включать.

Мелькнула мысль об общественном транспорте, чтобы людям было веселее ездить, но там-то одного магнитофона точно не хватит и сначала нужно было подумать над технической частью. В будущем наши синие автобусы[1] с волжским мостом на бортах оснастят мультимедийными экранами, на которых станут не только схемы маршрутов показывать, но и видеоролики о Тверской области. А тут все же время другое, сложнее что-такое исполнить.

— Хочешь, чтобы я тебя Алие Зякировне рекомендовал? — усмехнулся Анатолий Петрович. — Прямо сейчас ей и позвоню, попрошу, чтобы тебя приняла. С остальными-то, честно тебе скажу, проще гораздо будет.

— Еще у меня другая идея, — поблагодарив Краюхина, я решил сразу ковать железо, пока горячо. — Организовать съемку и показы обучающих кинороликов. А лучше видео, это проще…

Тут я, честно говоря, пока плавал, потому что по прошлой жизни об этом знал мало, а жизненный багаж моего реципиента касался в основном просмотра запрещенных в СССР фильмов. Я знал, что формат VHS появился еще в семидесятых, примерно тогда же в страну стали завозить первые видеомагнитофоны. Ну, как завозить… В открытой продаже их, разумеется, не было, а появлялись они благодаря выездным за границу гражданам вроде партийных деятелей и моряков. Иногда иностранное диво привозили советские дальнобойщики из Европы. Но это было редкостью.

Дефицитные «Панасоники» стоили порядка трех тысяч рублей, что вдвое превышало годовую зарплату советского специалиста. «Достать» кассету можно было за две сотни — тоже сумма для большинства неподъемная. Потом стоимость начала снижаться и сегодня должна была составлять примерно четвертной, то есть двадцать пять рублей. Так что «видики» для советских людей сейчас, в восемьдесят седьмом году, пока еще были роскошью. Но еще сложнее дела обстояли с камерами — как раз с тем, что мне нужно для создания роликов.

У меня было два пути: просить у Краюхина киноаппарат или попробовать «пробить» камеру тогдашнего формата Betacam. Снимали они тоже на кассеты, отличавшиеся от «бытового» VHS, но спецов, умеющих перегнать видео, я точно найду. Потому что с киношными камерами — это болото. Сложные, громоздкие, пленка дорогущая, никто мне на нее денег не даст… Еще и работать на них уметь надо, целая профессия есть, и обучиться ей, как в моей прошлой жизни, просто потыкав на экран смартфона, не получится. Вдобавок еще нужны монтажеры, отдельная студия с кучей дополнительной аппаратуры. Короче, целый филиал «Мосфильма».

— Видео? — Хватов услышал лишь часть того, о чем я говорил, и эта ошибка помогла мне направить разговор в правильное русло. — С этим сложней будет, Женя. Верно я говорю, Анатолий Петрович? Если магнитофоны легко поставить в ту же библиотеку, то «видики» слишком дорого.

— В Москве видеосалоны работают[2], — подала голос Клара Викентьевна. — В других городах тоже. Может, и нам подхватить веяние?

А вот сейчас получилось неожиданно! Громыхина сама предложила открыть в Андроповске видеосалон, хотя, конечно же, не ради показа «Эммануэль» или «Рэмбо».

— Вообще, у меня разговор об этом в обкоме был уже, — Краюхин вновь забарабанил пальцами по столу. — Спрос на просмотр кинофильмов растет, а наш кинотеатр «Октябрь» уже не справляется с потоком зрителей. Так что в ближайшее время под эгидой ВЛКСМ сможем запустить видеопоказы. Прокат тоже откроем.

Так… Хотел поговорить о съемке обучающих и социальных короткометражек, а вышел еще на одну интересную идею. Проект прямо-таки для нашего киномана Никиты Добрынина! Раз уж сегодня такой удачный день, может, мне и эту мысль Краюхину озвучить?

— Это очень хорошо, Анатолий Петрович, — улыбнулся я. — Мы ведь можем опять-таки по линии партии или того же комсомола организовать показы редких или просто интересных фильмов с последующими обсуждениями. У меня есть сотрудник, Никита Добрынин, который пишет критические статьи о новых лентах… Так вот он может быть руководителем киноклуба. Больше того, этот клуб можно открыть, например, в районном доме культуры.

— Под свое «Вече» хочешь подтянуть? — усмехнулся Хватов.

— Можно и так, — улыбнулся я. — Будем смотреть документальное кино и дискутировать. Но я на самом деле не только об этом…

Хотелось сказать «не совсем», но я вовремя одумался. Хорошие идеи должны идти не вместо друг друга, а вместе друг с другом. «Вече» отдельно, киноклуб отдельно и, конечно же, показ короткометражек в заведениях города — вовсе третья история.

— А не многовато ли будет? — прищурившись, посмотрел на меня Краюхин. — У тебя и так дискуссионный клуб уже есть. Еще и кино хочешь обсуждать?

— В видеосалон все желающие могут прийти, — возразил я. — И остаться на обсуждение фильма после просмотра — тоже. Никакого дублирования клуба «Вече» я не предлагаю. Считайте, что это своего рода кружок киноманов…

— Кружок киноманов как раз в РДК есть, — подсказала Громыхина. — Там старшеклассники занимаются.

— Погодите-ка, — задумался я. — Они там смотрят кино или его снимают?

— Снимают, — блеснула очками Клара Викентьевна. — Только не кино, а кинохронику. Природу, город, разные мероприятия. У них, кстати, уже хороший архив накопился.

— Клара Викентьевна, я вас обожаю, — расчувствовался я и даже обнял парторгшу.

Та недоверчиво посмотрела на меня, потом все-таки расслабилась и улыбнулась.

— А теперь нам расскажи, — кажется, Анатолий Петрович запутался в моих идеях, которых сегодня и вправду много.

Еще как расскажу! Я ведь сейчас кое-что понял.

[1] Евгений имеет в виду особую раскраску тверских пассажирских автобусов — глубокий синий цвет с белым силуэтом Старого моста через Волгу в Твери.

[2] На момент действия книги это уже легально — повсеместное открытие видеозалов и видеотек (пунктов проката кассет) предписывалось распоряжением Совмина РСФСР от 7 апреля 1986 года. А одним из первых государственных салонов стал московский «Арбат», открытый еще в ноябре 1985-го.

Глава 8

В своей идее о съемках видеороликов я пошел слишком далеко. Betacam, VHS, громоздкая аппаратура и в целом еще совершенно не отработанная технология. Проблема ведь в чем? В больших и несоразмерных, по мнению любого хозяйственника, затратах.

Так, если моя «аудиогазета» технически довольно проста, то видеоконтент с текущими реалиями — штука запредельная. Фактически я сейчас предлагаю Краюхину выделить средства на закупку сложнейшего оборудования, и неизвестно еще, сработает ли стартап, как станут говорить в будущем. Поэтому нужно сделать то же самое, только с меньшим бюджетом. Желательно даже с тем, что уже есть на балансе.

И вот оно — вуаля! Кружок юных кинематографистов в районном доме культуры. Талантливые подростки снимают на простенькие аппараты городские события вроде линеек и последних звонков, работают с пленкой, монтируя хронику. Потом, в двадцать первом веке, когда людей захлестнет краеведческая ностальгия, за этими хрониками начнется охота. Сколько лайков и комментариев, помню, собрал снятый в девяностые на VHS-камеру короткий фильм об улицах Любгорода! Его даже в какое-то тверское сообщество потом забрали, а нам он и вовсе несколько десятков тысяч просмотров на портале принес. А у меня это Эльдорадо есть уже здесь и сейчас!

Пока что талантливые ребята помогут снимать социальные ролики, а потом… Лучших я заберу к себе под крыло — сначала в газету, а там… посмотрим. Не допущу утечки мозгов в столицы — союзную и областную. И не дам одаренным детям пропасть без дела на улице. Что ж, вот и вопрос с видеоконтентом практически решен.

— Смотрите, — я размялся и похрустел костяшками пальцев. — Сейчас в нашем районе идет информационная борьба. «Правдоруб» и «Молния» пытаются воздействовать на умы андроповцев, вбрасывают тревожные темы вроде той же холеры. Мы противостоим им в обеих наших газетах, но эффект станет более мощным, если мы добавим те же аудиопрограммы и обучающие короткометражки. Да, у нас пока нет своего радио и телевидения. Но есть наша звукозаписывающая студия и школьный кинокружок. Представьте, что ребята сняли короткий фильм о работе врачей и прививочных кабинетов. Так мы не просто расскажем нужную информацию, но и покажем.

— Хм-м, — протянул Краюхин. — А показывать где? В видеосалоне?

— Там аппаратура другая, к сожалению, — я покачал головой. — Да и ладно! Кружковцы же на кинопленку снимают, правильно? А в том же «Октябре» как раз нужный проектор стоит. Будем крутить перед началом сеанса. Еще бы, конечно, в сельской местности показать… Анатолий Петрович, у нас кинозал только в райцентре есть?

— Погоди-ка, — у первого секретаря включился режим максимальной работоспособности. — Альбина, соедини меня, будь добра, с Кислицыным. Алло! Вениамин Иванович? Здравствуй, дорогой! Ты мне скажи, в твоем краю необъятном сельские ДК кинозалами обеспечены?

Нам не было слышно председателя райисполкома, но главное, что по лицу Краюхина было понятно: площадками мы действительно обеспечены. А уже моя задача — создать для этих площадок контент.

— В общем, радуйся, Кашеваров, — Краюхин, улыбаясь, положил трубку. — Шестнадцать сельсоветов, из них двенадцать с домами культуры. Все с проекторами. И еще один в совхозе «Красный пахарь». Устроит тебя?

— Более чем, — улыбнулся я. — Итого вместе с «Октябрем» четырнадцать. Ах, да… Позвоните, пожалуйста, Алие Зякировне.

* * *

Какой бы своенравной ни была товарищ Нигматуллина, звонок первого секретаря райкома обязывал ее принять меня и как минимум выслушать. На это я и рассчитывал, когда напомнил Краюхину с ней связаться.

Закинув в редакцию Громыхину с Хватовым, я поехал к владычице морской… то есть к начальнице треста ресторанов и столовых один. Так мне, во-первых, будет проще договориться с ней, не шокируя идейных партийцев, а во-вторых, группа поддержки был бы существенным минусом для моей репутации в глазах нашей местной железной леди.

Учреждение занимало бывший особняк купца Мурзабаева в Татарской слободе. Я улыбнулся, поняв, что благодаря Якименко и нашим беседам в дискуссионном клубе начинаю лучше разбираться в родном городе. Так-то официально это был дом №8 по улице Дружбы Народов. Старый, с классическим мезонином и лепными колоннами, от которых в свое время отбили дореволюционные вензеля с инициалами, заменив их простыми завитушками.

— Здравствуйте, я к Алие Зякировне, — поприветствовал я юное и весьма недовольное создание женского пола, сидящее, как сказали бы в будущем, на ресепшн. — Кашеваров Евгений Семенович, редактор районной газеты. Мне назначено.

То ли мой уверенный тон, то ли должность, а может, и все сразу моментально преобразило девушку. Из скучающей фифы, которую докучливые посетители отвлекают от пролистывания журнала «Крестьянка», она трансформировалась в улыбчивую секретаршу. Даже помогла мне повесить пальто на плечики и нашла отдельное место для шарфа.

— Заходите, Алия Зякировна вас ждет, — сверкая синими тенями и спотыкаясь на высоченных каблуках, секретарша открыла массивную дубовую дверь.

— Евгений Семенович, — суровая начальница встала, с грохотом отодвинув массивное кресло, и чуть ли руки вперед не выставила, приветствуя меня. — Рада вас видеть. Каким ветром? Может быть, чаю? Есть хороший, индийский. Хотя могу предложить и грузинский, если предпочитаете. Конфет? Шоколаду? Да вы присаживайтесь!

Алия Зякировна прямо-таки лучилась радушием. Даже не слушая мои возражения, она махнула рукой и громогласно попросила Наташеньку, как звали секретаршу, организовать угощение гостю. Я, улыбаясь, присел на довольно удобный мягкий стул для посетителей и принялся разглядывать застекленный стенд справа от стола. Всевозможные грамоты, вымпелы, значки и флажки — Нигматуллина, похоже, любила показывать свои награды и достижения.

Вбежала, цокая своими «лодочками», Наташенька в весьма откровенной для этого времени мини-юбке. Или даже скорее в макси-поясе… Поставила на стол поднос с дымящимися ароматными кружками и горкой конфет «Ну-ка, отними!». Популярное советское лакомство с девочкой и собачкой на обертке. Причем, как выяснилось, название у конфеты было еще дореволюционным — бабушка по маминой линии показывала мне свою детскую коллекцию фантиков, и там был старорежимный шоколад «Эйнемъ» с суровым мальчишкой. В одной руке он держал надкусанную сладкую плитку, а в другой — деревянную биту. И надпись, не оставлявшая сомнения в его намерениях: «Ну-ка отними!». Тоже с восклицательным знаком, но почему-то без запятой.

— Евгений Семенович, вы позавтракали? — заботливо уточнила товарищ Нигматуллина. — А то могу предложить вам бутербродик с икрой. Только недавно поставили из Астрахани, скоро в заведениях нашего треста появится. А вы бы сейчас попробовали.

— Спасибо, Алия Зякировна, я только чай, — мужественно отказался я.

Сказать по правде, поесть настоящей советской икры, которую уже скоро нужно будет искать днем с огнем, очень хотелось. Но я дипломатично скромничал, не желая произвести впечатление падкого на еду газетчика. В начале нулевых, помнится, расплодился подвид журналистов «фуршетный». Как правило, это были разленившиеся люди, которые ходили по мероприятиям и ничтоже сумняшеся брались за «джинсу»[1] в благодарность за вкусное угощение. В профессиональном цеху таких не любили, однако репутацию они многим подпортили исключительно своим существованием. У нас ведь люди часто мажут других одним миром, не разбираясь…

— Евгений Семенович, считайте это дегустацией по моей личной просьбе, — нахмурила брови начальница треста. — Наташенька, принеси нам батон и банку икры!

— Исключительно в рабочих целях, — серьезно кивнул я.

Вновь Наташенька забежала цокающим вихрем, покрутилась, источая аромат прибалтийских духов «Дзинтарс», поставила перед нами удивительно быстро нарезанный белый хлеб и открытую жестянку с черными горошинками. Черная… Черт, я ведь эту икру с детства не ел!

— Мажьте, не стесняйтесь, — великодушно позволила Нигматуллина, однако я все равно скромно распределил черные шарики тонким слоем. — Ну, как?

— Восхитительно! — искренне ответил я, откусив немного и почувствовав, как икра в буквальном смысле тает на языке. — Думаю, клиенты будут в таком же восторге, как и я.

— Знали бы вы, Евгений Семенович, каких трудов мне стоило достать настоящего астраханского осетра… — Нигматуллина махнула рукой. — Кушайте, кушайте. Анатолий Петрович сказал, что у вас какое-то важное дело.

— Все так, — подтвердил я. — Вы же слышали о нашем дискуссионном клубе?

— Слышала и даже читала, — Алия Зякировна повторила свой жест. — Лично я считаю, Евгений Семенович, что вы напрасно так с ними… Жестче надо. Свобода тоже, знаете ли, должна контролироваться. А иначе это и не свобода будет, а вседозволенность.

— Именно поэтому, — мягко объяснил я, — в клубе «Вече» есть правила. Кто их не соблюдает, делает хуже себе. А за вышедшие на страницах газетах колонки голосуют читатели.

— Люди не способны нормально выбирать, — Нигматуллина покачала головой. — И не способны нормально доносить свое мнение. Не говоря уже о его защите.

— Вы о чем, простите? — уточнил я.

— Они ждут, пока им все разжуют и заботливо положат в ротик, — поморщилась Алия Зякировна. — Вот взять ту же холеру… Я почетный работник пищевой промышленности, прекрасно знаю, что и как переносится — я обязана это знать, чтобы людей опасности не подвергать. Но когда мне надо, если я чего-то не знаю — я делаю все, чтобы восполнить пробел. У нас что, простите, библиотеки закрыты? Или вход туда строго по пропускам и принадлежности к коммунистической партии?

— Порой у людей не так много времени, чтобы сидеть в библиотеке по каждому поводу, — осторожно заметил я. — Для того и существуем мы, журналисты, чтобы добывать информацию и доносить ее до читателей.

— Вот и я о том, — закивала Нигматуллина. — Вы, журналисты, можете ошибиться. Или, наоборот, чего-то не договорить намеренно. И никому не придет в голову перепроверить ваши слова. Телевидению и газетам верят безоговорочно. Вот напишете вы, что нужно разрушить кладбище… И ведь примут. Главное — объяснить. Привести аргументы.

— Позвольте не согласиться, Алия Зякировна, — я покачал головой. — Мы сейчас активно просвещаем людей, рассказывая об отсутствии опасности, привлекаем лучших врачей. А многие до сих пор не верят.

— Потому что вы даете им несколько версий, — Нигматуллина смотрела на меня чуть свысока, напоминая женскую версию Чингисхана. — Даете им шевелить мозгами, изначальный посыл верен… Но вы пишете об одном, «Правдоруб» о другом… И вот уже у бедняг ломается мозг, они не знают, чему верить, и в итоге выбирают максимально простой.

— Вы думаете, что создателей «Правдоруба» нужно закрыть? — прямо спросил я.

— Именно так я и думаю, — подтвердила Алия Зякировна. — У нас в стране коммунистическая идеология, так зачем давать людям альтернативу? Была бы у нас до сих пор царская власть, другое дело…

— То есть информация, по вашему мнению, должна корректироваться в духе идеологии? — с интересом спросил я. — Но разве это не нарушает принципы свободы слова? Кроме черного и белого есть еще тысячи оттенков серого. Самое ценное — не когда тебе приказали, а когда тебя убедили. И ты искренне заинтересовался.

— Слова, — Нигматуллина рубанула ладонью воздух. — При царе царь хороший и царь всегда прав. При коммунистах генсек хороший и генсек всегда прав. А у вас — и те правы, и эти. Четче надо, а не размазывать. Вы лучше икру размазывайте, а не информацию.

— Вот поэтому и должна быть свобода слова, — вежливо улыбнулся я. — Чтобы у вас было свое мнение, а у меня свое.

— Искренне желаю вам сохранить газету, — рассмеялась Алия Зякировна. — Вольнодумство в России никогда ни к чему хорошему не приводило…

— Будьте уверены, сохраню, — кивнул я. — И раз уж мы заговорили о вольнодумстве… Вы же в курсе, что в Союзе скоро полностью разрешат предпринимательскую деятельность?

— В курсе, — теперь Нигматуллина смотрела на меня с подозрением. — Вы мне тоже сейчас будете говорить о здоровой конкуренции?

— А кто еще говорил? — оживился я.

— Да так, — мне показалось, что начальница треста смутилась. — Один знакомый, у меня много их, особенно в торговле. Но я вам вот что скажу. Представим, что конкуренция начнется в общественном транспорте и ЖКХ. И что будет?

— А что будет?

— А будет то, что все начнут конкурировать, и в итоге пострадает потребитель. В этом автобусе мягкие кресла, а этом — жесткие. Вот тут мусор вывозят каждый день, а там — раз в неделю. Эти дают тепло в октябре, а те — только под Новый год. В итоге анархия.

В словах Нигматуллиной был смысл. В моей прошлой жизни власти пришли к тем же выводам, и произошла так называемая консолидация коммунальных активов. Водоканал, теплосети, пассажироперевозки и прочее вернулось под контроль государства. Но частников все равно допустили на тот же общественный транспорт — только связали жесткими правилами. Вот стоит в тверском государственном автобусе проезд тридцать пять рублей, значит, и в частном он не может быть дороже. И даже расцветка машин должна быть одной и той же. У нас в области фирменный цвет был синим. Вернее, станет с учетом того, что я еще в прошлом…

— Наверно, вы правы, — медленно произнес я. — Только, мне кажется, это работает не везде. Скажем, в теплосети, пожалуй, не стоит допускать никого. А вот в общественное питание — наоборот. Нужно просто выработать единые правила, которым должны следовать все.

— И вы думаете, Евгений Семенович, что в нашем городе нужен еще один трест? — усмехнувшись, спросила Нигматуллина.

— Почему нет? — я пожал плечами. — Вас это будет стимулировать оставаться лучшей организацией, а других — соответствовать вам.

— Считаете, что у нас все плохо? — Алия Зякировна смерила меня изучающим взглядом. — И конкуренция — это лекарство?

— Я считаю, что у вас может быть лучше, — дипломатично ответил я. — Ведь та же конкуренция — это значит, что не только к вам придет другой трест, но и вы сами сможете открыться где угодно. В Калинине, в Москве, да хоть за границей, если процесс пойдет дальше. Разве вам никогда не казалось, что вы способны на большее, чем те рамки, в которых, будем честны, и вы, и я заперты сейчас?

— Вы об этом хотели со мной поговорить? Краюхин вас подослал, чтобы надавить на меня? — Нигматуллина сделала вид, что начала раздражаться, но было видно, что мои слова что-то в ней зацепили.

— Да боже упаси! — я обезоруживающе улыбнулся. — Я вам, наоборот, хочу предложить протестировать кое-что до того, как это станет мейнстримом…

— Чем? — начальница округлила глаза.

— Обыденностью, — поправился я. — Вот мы говорили о разрешении на предпринимательскую деятельность… Я считаю ее благом, вы — злом, и это не имеет значения. А что имеет, так это то, что одни будут готовы к ее введению, а другие нет. И у вас может появиться фора перед конкурентами.

— И какая фора? — недоверчиво спросила Нигматуллина.

— Мое издание сейчас вводит новую практику, — я перешел к делу. — Аудиогазета…

Алия Зякировна поначалу слушала с недоверием, затем все более заинтересованно. Кажется, быть первой — это ее кредо, и добивается она лучшей позиции любой ценой.

— Мне нужно будет платить? — спросила она.

— Вам нет, — я покачал головой. — Именно потому, что мы протестируем технологию в заведениях вашего треста, у вас привилегия поучаствовать в этом бесплатно.

— Ха! — усмехнулась Нигматуллина. — А разве не вы должны мне за это платить? Я ведь предоставлю вам помещения, предоставлю технику…

— Я приглашаю специалистов, трачу свое и их время, — терпеливо, но твердо объяснил я. — Несу финансовую нагрузку в виде закупки кассет и оплаты труда сотрудников. Это работа, и она стоит денег. Но если вы так не считаете… что ж, я дождусь открытия первого частного кафе и подарю подписку его владельцу.

— А если никому это не будет интересно? — Нигматуллина показала зубы.

— Практика показывает, что все проекты «Андроповских известий» пользуются популярностью, — так же улыбнулся я. — Взять хотя бы вечерку или дискуссионный клуб «Вече». Уверяю вас, аудиогазета займет достойное место в этом списке.

— Что ж, — Алия Зякировна сначала нахмурилась, но потом морщины на ее лице разгладились. — Давайте попробуем.

[1] Заказная статья, причем по договоренности между заказчиком и журналистом, минуя руководство издания.

Глава 9

По пути в редакцию я обдумывал наш разговор с Нигматуллиной. Если по прошлой жизни я знал о ней как о жесткой бизнес-леди, подмявшей под себя все общественное питание в Любгороде, то сейчас я воочию убедился в ее тоталитарном настрое. Поначалу-то мне казалось, что она изображает убежденную коммунистку — мол, все должно быть под контролем, слишком уж вы, товарищ редактор, мягко с этими диссидентами… А оно вот как — просто желание быть вершительницей. Если не судеб, то бизнеса.

Кстати, любопытно, кто пытался ее убедить в правильности конкуренции? Почему она вдруг стушевалась, когда я решил это уточнить? Скрывает кого-то нерукопожатного, хочет скрыть? Или мне просто все это показалось? Пожалуй, надо сделать себе мысленную заметку и взять на контроль. Пусть лучше я ошибаюсь, чем пропущу что-то опасное или просто важное.

В редакцию я вернулся уже к обеду, позвал Бульбаша, и мы вместе пошли в столовую. Ее, кстати, хотелось бы сохранить — в моей прошлой жизни она закроется. Но там не было Евгения Кашеварова в его новой ипостаси, так что еще посмотрим.

— Отличная идея, Жень, — улыбнулся Виталий Николаевич, поглощая наваристый украинский борщ со сметаной. — Я, если что, помочь могу — в детстве мне батя показывал, как снимать, у нас даже камера была…

— Что же ты молчал, друг мой дорогой? — воскликнул я. — Аж камень с души свалился, будешь моим заместителем и по видеостудии.

— Я тоже готов помочь, — за наш столик присел Бродов, на подносе у которого помимо основных блюд лежало еще полдесятка пирожков.

— И это хорошо, Арсений Степанович, — искренне ответил я. — Будете помогать мне писать сценарии для роликов. Короткие, яркие, емкие.

— Всегда готов, — улыбнулся толстяк.

— Зоя Дмитриевна, давайте к нам, — я помахал рукой девушке. — Клара Викентьевна, Богдан Серафимович!

Мы с трудом разместились за одним столом, но в пылу рабочего обсуждения даже не замечали этого. Сегодня вечером еще должно состояться заседание клуба, надо бы списки выступающих еще раз просмотреть, но пока есть другая важная тема.

— Нигматуллина согласилась, — сообщил я, и коллеги одобрительно загудели. Зоя даже захлопала.

— И как же вы, Евгений Семенович, стесняюсь спросить, сломали эту железную леди? — сверкнула очками Громыхина.

— Красноречием, Клара Викентьевна, — улыбнулся я. — Исключительно красноречием. Убедил ее, что она встанет у истоков нового формата.

— Значит, с подпиской на аудиогазету все хорошо, — протянул Хватов. — А с короткометражным кино как в итоге решилось?

— Пока ничего нового, Богдан Серафимович, — я покачал головой. — После обеда наберу Константина Филипповича, директора РДК, поговорю с ним о кинокружке. Попрошу, так сказать, аудиенции на сегодня. У нас ведь как раз заседание клуба, если вы помните, вот и можно будет совместить приятное с полезным. Приехать пораньше и все обсудить.

— Евгений Семенович, а может, все-таки и видеосалон можно будет использовать? — Громыхину чем-то привлекало царство магнитной видеопленки и гнусавых переводов. Впрочем, для этого времени в СССР это действительно нечто революционное. А сама Клара Викентьевна дама весьма и весьма увлекающаяся.

— Можно, — кивнул я. — Только у нас пока нет возможности изготавливать кинопродукцию для этих видеосалонов. Другая техника. А переносить с пленки на видеокассеты — я даже не представляю, как это сделать с нашим уровнем оснащения. Нужна хотя бы одна камера в формате Betacam, невероятно сложная и дорогая. А чтобы нам ее получить, мы должны удивить как Анатолия Петровича, так и весь город. Тогда и разговаривать проще будет.

— Москва не сразу строилась, — улыбнулся Арсений Степанович.

— Именно, — я поддержал его мысль. — И у нас все получится постепенно. Начнем, как и планировали, с аудиогазеты и короткометражек от кинокружка.

— В видеосалонах можно ведь документальное кино показывать, — напомнил Бульбаш. — Как раз об истории, о медицине… И коли уж мы обратили на них свое внимание, — он хитро прищурился, глядя одновременно на всех нас, — почему бы не предложить и им подписку на аудиогазету?

— Но как же договоренность с Нигматуллиной? — возразил я. — Я ей обещал, что она будет первой. Без монополии, разумеется, однако у нее фора.

— Ты договорился про заведения общественного питания, — спокойно парировал Виталий Николаевич. — А видеосалоны — это совсем другое. И ты сам сказал, что никакой монополии.

Не знал, что у Бульбаша есть предпринимательская жилка!

— Слушай, а ведь ты прав, — я внимательно посмотрел на своего заместителя. — Только я бы, пожалуй, не стал упирать на юридические казусы… У нас ведь как газета распространяется? Я имею в виду бумажная…

— По подписке, в библиотеках, в киосках «Союзпечати» и на информационных стендах, — напомнила Клара Викентьевна. — Кстати, хулиганов, которые все газеты сорвали, так и не нашли, Евгений Семенович?

— Насколько я знаю, нет, — я покачал головой. — А еще эта ситуация показала нам, что печатным изданиям не хватает каналов распространения.

— Что ты имеешь в виду, Женя? — вскинул брови Хватов.

— А то, что нам надо расширять охват, — ответил я, зачерпывая аппетитный винегрет. — Подписка же, насколько я помню, не только для граждан, но и для предприятий?

— Все верно, — кивнула Клара Викентьевна. — Заводы и учреждения тоже подписаны на «Андроповские известия». С «Вечерним Андроповском» пока только продажа, подписку не успели открыть, решается вопрос с почтой.

— Вот! — я назидательно поднял указательный палец. — Нам нужно, чтобы обе газеты вещали из каждого утюга. Почему мы исключаем качалки? Туда ходит много народу. А еще… У нас ведь в городе есть подпольные видеосалоны?

* * *

Когда я был маленьким, в Андроповске уже вовсю процветал серый видеобизнес. Поначалу это были скромные «квартирники» — когда счастливый обладатель дорогущего магнитофона приглашал знакомых и знакомых знакомых к себе домой. За просмотр бралась определенная такса, вроде бы от рубля до десятки с человека. Откуда я знал об этом — Тайка рассказывала, потому что ходила в один из таких видеосалонов, экономя на мороженом и прочих радостях.

Родители, когда узнали, поначалу ее отругали, потому что слухи ходили разные. Например, что там не только иностранные комедии крутили и фильмы про карате, но и эротику, даже чересчур откровенную порнографию. В итоге с сестры взяли обещание, что кино она смотреть будет, но только исключительно одобренные мамой и папой жанры. Насколько это соглашение соблюдалось, не знаю, но Тайка во всяком случае ни разу не проговорилась.

Параллельно, насколько опять же я помню, развивался столь же «серый» прокат — кассеты, стоившие бешеных денег, давались за пятерку в сутки. Об этом я узнал уже от того самого друга Лешки Суворова, у которого был видеомагнитофон. Он мне и рассказал, что родители берут напрокат фильмы. А некоторые, по его же словам, и вовсе брали сам аппарат за тридцатку на двадцать четыре часа. Удовольствие было не из дешевых, и посмотреть пару-тройку фильмов за выходной стоило в итоге под полтинник. При средней зарплате всего в полторы сотни. Дешевле, конечно же, было сходить в подвальный или квартирный видеосалон.

О существовании одного подобного я точно знал — вот кто бы мог подумать, что на той самой улице, где размещалась качалка Сивого? Адрес мне подтвердил и Бульбаш. Наверняка были и другие, но именно этот пользовался наибольшей популярностью. Туда-то я и решил навести еще один рабочий визит. Наверно, еще год назад не стал бы связываться, но раз уж скоро частные видеосалоны станут легальными, почему бы не договориться заранее.

— Спасибо за компанию, коллеги, — поблагодарил я и понес к мойке поднос с пустой посудой.

Спустя минут десять водитель Сева уже мчал меня на служебной «Волге» к знакомому двору, рядом с которым стоял старый деревянный дом. Вернее, целая вереница таких домов, но мне нужен был конкретный. Попросив Севу остановиться подальше, чтобы не привлекать внимание, я прошелся пешком.

Здание было роскошным, но только раньше. Сейчас же его крылечко покосилось, как и наличники на окошках. Они, к слову, были закрытыми, но оттуда, если прислушаться, доносились звуки работающего телевизора. Взрывы, крики и нудный монотонный голос, озвучивавший сразу всех персонажей. Я улыбнулся. Кажется, все-таки не ошибся адресом.

Набрав в грудь побольше воздуху, я громко постучал по толстому ставню. Никакой реакции — видимо, звук не проходит. Что ж, значит, заявим о себе по классике. Подошел к двери, постучал уже в нее. И вот тогда звук резко прервался. Кто-то затопал, вышел в прохладные сени.

— Кто там? — недоверчиво спросил ломающийся подростковый голос.

— Старшие дома есть? — отозвался я. — Я из общественного контроля, народная дружина…

Едва я успел договорить, внутри завозились, грохнуло, кто-то зашипел от боли, придавленный. Потом дверь отворилась, и на меня воззрилось угрюмое лицо. Угрюмое и знакомое.

— Мортэн, привет, — поздоровался я с помощником Сивого. — А я кино пришел посмотреть.

— Здравствуйте, — наконец, выдавил из себя парень. — А вы с Леонидом договаривались?

— Нет, но не думаю, что он будет против, — я решил не обманывать и сказать как есть. — Он, кстати сам где?

То, что Сивый имеет отношение к подпольному видеосалону, оказалось удачей. Со знакомым, пусть и хулиганом, проще договориться. Тем более что он на крючке у КГБ, а для меня уже выполнил не очень приятное, но весьма нужное поручение.

Поликарпов-то, кстати, мне об этом не сказал. Не счел необходимым? С другой стороны, это информация явно не первостепенная — я спросил, в чем замешан Сивый, и мне ответили, что ничего серьезного. Впрочем… Тут уже сработала память реципиента, и подсознание услужливо вытолкнуло наружу знание о статье 228 советского УК. Первая часть запрещала распространение порнографии, а вторая — тиражирование материалов, прославляющих насилие и жестокость. При необходимости подтянуть под одно и другое можно было почти любой фильм. И крики с выстрелами красноречиво говорили о том, что на сеансе как раз крутят что-то кровавое. Может, КГБ закрывает глаза, потому что сюда может заглядывать специфический контингент? Катраны же милиция и та же контора держали для этих целей — среди картежников было и есть много сильных града сего. С видеосалонами, по идее, могло быть так же.

— Ну… Он скоро подойдет, — наконец-то решился Мортэн. — Проходите. Пять рублей за фильм.

— Конечно, — с готовностью кивнул я, протянув соответствующую купюру, но тут же подумал, что Сивый, конечно, ломит цены.

Помощник лидера «хулиганов», оказавшегося подпольным кинопрокатчиком, впустил меня внутрь, показал ряд вешалок, даже тапочки. Последними я побрезговал, лучше в носках похожу. От грязи, если что, проще их отстирать, чем от концентрированного запаха пота многочисленных ног.

Я открыл следующую дверь, уже в гостиную, и на меня разом воззрились встревоженные лица. Так, понятно, одни мужчины и парни. Девушек нет, значит действительно что-то жестокое. Точно — «Рэмбо. Первая кровь». Фильм по этим временам серьезный и даже безжалостный.

— Зубастый, включай, — буркнул Мортэн худощавому пареньку с заячьей губой, и тот, кивнув, нажал на «Плэй».

Видеоряд на экране советской «Радуги» вновь закрутился, и по тому, что там сложно было разобрать происходящее, стало ясно: кассета перезаписана уже не в первый и даже не в четвертый раз. Переводчик гнусавил, и у меня даже на душе потеплело. Совсем как в детстве, только уже в начале девяностых, когда мы собирались смотреть у Суворова «Полицейскую академию»[1].

Мне заботливо подставили табуретку, я поблагодарил Мортэна кивком головы. А потом просто погрузился в просмотр картины с молодым курчавым Сталлоне. Взрывы, драки, выстрелы — что может быть лучше, чтобы отвлечься? Жаль только, что Сивый действительно уже пришел очень скоро, видимо, Мортэн ему как-то сообщил о моем появлении. Молча поздоровался со мной за руку и жестом предложил выйти с ним. Пришлось одеться, потому что поговорить Сивый захотел на улице.

— Извини, Жека, — просипел он. — Финансы компенсирую. Сам понимаешь, это не особо легально. Вот и не распространяемся. А ты кино посмотреть хотел?

— И да, и нет, — улыбнулся я. — Хочу тебе предложить выгодное сотрудничество.

— Какое? — насторожился Сивый.

— Ничего особенного, — я поспешил его успокоить. — Будем тебе завозить по паре десятков экземпляров газет. Обеих. Ты не против?

— Да мне-то что, — мой собеседник заметно расслабился. — Только это… Сильно не распространяйся.

— Скоро сможешь легализоваться, — я раскрыл свой главный козырь. — Слышал ведь о том, что в Союзе должны разрешить предпринимательскую деятельность?

Сивый кивнул.

— Вот и сможешь открыть свой кооператив. У меня еще просьба.

— Какая?

— Во-первых, газеты береги и давай только чтобы почитать, а не рыбу с семечками заворачивать. А во-вторых… мало ли какие интересные личности к тебе заходят или разговоры любопытные.

— Стучать? — уныло спросил лидер «хулиганов».

— Держать в курсе, — поправил я. — Потому что ситуация в городе нестабильная. Вспомни, мы с тобой говорили об этом. А сделаешь все, как надо, помогу тебе не только музей деревянных поделок открыть, но и официальный видеосалон. Плюс сможем потом договориться о публикациях про киносеансы. Мол, что можно посмотреть именно у вас. С расписанием, ценами и так далее. Согласен?

— А вот тут мне бы посоветоваться, — неожиданно сказал Сивый. — Надо мной кое-кто еще есть.

— Так, может, мне сразу с ним договориться? — уточнил я.

Лидер «хулиганов» смутился. Кто же, интересно, этот таинственный «акционер»?

— Евгений Семенович, какая встреча! — раздался знакомый голос. — А вы здесь какими судьбами? Прогуливаетесь?

— Привет, Стас! — прохрипел Сивый.

— Уважаемый, кажется, вы обознались, — строго посмотрел на него Жеребкин, секретарь Андроповского райкома ВЛКСМ.

[1]«Полицейская академия» (Police Academy) — американская кинокомедия 1984 года, режиссер Хью Уилсон. Франшиза была весьма популярна в СССР и постсоветской России. Разумеется, в нелегальной версии с одноголосым синхронным переводом.

Глава 10

Главный комсомолец района был, как обычно, подтянут и хорошо одет. Светлая офицерская бекеша[1] из натуральной овчины, формовка в тон, до зеркальности начищенные ботинки. На лице — фирменная надменная ухмылочка.

— Извините, — пробормотал Сивый. — Очень на моего приятеля похожи, Стасом зовут.

— Ничего страшного, — обезоруживающе улыбнулся Жеребкин, протягивая мне ладонь для рукопожатия. — Я, кстати, тоже Стас. Станислав. Будем знакомы.

— Леонид, — на автомате представился лидер хулиганов.

Я сделал вид, будто не заметил странности в этом разговоре. Хотя было ясно, как солнечный день на море, что эти двое на самом деле знакомы. Вот только Жеребкин по какой-то причине не желает об этом распространяться. По какой-то? Да нет, все предельно просто — секретарь райкома ВЛКСМ тоже посещает видеосалон Сивого.

— А мы с товарищем Набоко обсуждали музей, — я решил не показывать свою осведомленность. — Думаю, комсомолу это тоже будет интересно.

— Вот как? — искренне удивился Жеребкин. — И что за музей?

— Экспозиция поделок заключенных, — ответил я. — Под эгидой газеты. Знаете ли, целый пласт народной культуры, о котором не принято говорить.

— Интересно, — вскинул брови комсомолец. — Если человек перевоспитался… Почему бы и нет. Отсидел, исправился, вышел на свободу с чистой совестью. И помог ему в этом труд. Что же, это по-комсомольски. Я подумаю, Евгений Семенович.

Мне показалось, что он посмотрел на Сивого с явным интересом. Как будто что-то случайно открыл в человеке, о котором думал, будто все знает.

— Вынужден вас покинуть, товарищи, — сказал я, пожав руку Леониду и вежливо кивнув Жеребкину. — А с вами, Станислав, мы еще увидимся вечером.

— До скорого, Евгений Семенович, — ответил комсомолец, затем повернулся к Сивому. — Рад знакомству.

Жеребкин пошел дальше по улице, словно и вправду оказался тут совершенно случайно, а лидер хулиганов решительно открыл дверь в свой подпольный видеосалон.

— Давай-ка вдоль улицы, — попросил я Севу, когда вернулся в машину.

— Так вы же хотели в районный ДК, — удивился водитель. — Он в другой стороне.

— Через Трудолюбия проедем, — я вспомнил, где можно будет вырулить в нужном направлении.

— Как скажете, — покладисто пожал плечами Сева, и «Волга», зашуршав на снегу, тронулась.

Эх, Жеребкин, Жеребкин! Нетерпеливый ты человек — прошелся бы еще вдоль по улице, подтверждая свою легенду. Но нет, развернулся и потопал обратно к деревянному дома с «видиком». Увидел мою «Волгу», быстро отвернулся в сторону, словно бы не узнав.

— Сева, а ты в видеосалоне был? — я повернулся к водителю. — Не напрягайся, я из чистого любопытства. Не вижу в них ничего плохого.

— Доводилось, — кивнул тот. — Мы как раз мимо одного сейчас проехали.

Сева прекрасно понимал, что именно там я и был, но деликатно ушел от этого. Если нужно, начальство само все расскажет.

— Знаю, — сказал я. — Как раз туда заглянул. Обстановка не особо располагающая.

— Есть и получше, — водитель заметно расслабился. — На Любицкой набережной, например. Но там подороже — десятку берут.

— Ох, ничего себе! — про такие цены я, разумеется, знал, но не думал, что столько возьмут за просмотр в нашем райцентре.

— Зато в нормальной большой комнате, — объяснил Сева, поняв, что со мной можно обсуждать эти темы. — Пускают человек по пять, реже больше, чтобы как раз покомфортнее было… Чаю могут налить. Ну и попасть туда сложнее. Могу посодействовать, если нужно.

— Спасибо, — кивнул я. — Обращусь при случае.

— Но есть еще один вариант, — улыбнулся водитель. — Если с девушкой, например, хотите дома кино посмотреть. Могу с людьми познакомить, у которых «видик» можно напрокат взять.

— Да ну? — вот теперь я удивился искренне. — И такое бывает?

— Как вам сказать, — Сева помялся. — Конечно, бывает. Только не для всех. Но вам дадут, я могу поручиться.

— Интересные у тебя знакомства, — улыбнулся я. — И во сколько мне обойдется такое удовольствие?

— Тридцатник в сутки, — ответил водитель. — И пятерка за кассету. Тоже в сутки. Если много взять, могут скинуть немного.

— Прилично, — я покачал головой. — Если на выходные брать посмотреть, то больше сотни получится.

Вот они, зачатки малого предпринимательства, добавил я уже про себя. Человек приобрел «Панасоник», причем с высокой долей вероятности в комиссионке, потому что новые стоили почти как машина. И продавались разве что в «Березке» за валюту и чеки. Так вот, предприимчивый советский гражданин как-то раздобыл «видик», выложив все свои сбережения, и решил на этом подзаработать. Из таких проворных потом и выросла плеяда советских кооператоров. Точнее, в моем случае только вырастет, причем очень скоро.

— Сева, а новый сколько стоит? — уточнил я. — Тысячи три с половиной, наверное?

— На «Панасоники» даже не смотрите, — водитель тряхнул головой. — Есть наши, советские, они дешевле. Только очередь на несколько лет вперед. А у барыг самое малое за две можно купить. Или даже дороже.

— Погоди, получается, японский «видик» тогда дешевле? — запутался я.

— Формально да, — засмеялся Сева. — Но только если вы в столичной «Березке» закупаетесь. Или вам повезло. У вас ведь своей машины нет, правильно?

— Нет, — подтвердил я. — И не было. Даже у родителей.

Сейчас мне опять помогла память реципиента. В послевоенные годы, на которые пришлось детство Кашеварова, его семья просто не могла себе позволить никакой автомобиль. Да и не стремилась — надо было страну восстанавливать. А вот я, то есть настоящий Кашеваров до моего переноса, довольствовался служебными колесами. Хотя права были, на всякий случай и до лучших времен.

— Так вот, — продолжил тем временем Сева. — На машину ведь тоже очередь. Порой долгая. А хочется побыстрей. Тогда вы через знакомых находите покупателя, договариваетесь, официально оформляете в комиссионке одну сумму, но отдаете в общей сложности совсем другую.

— Понятно, — сообразил я. — Доплата за соответствие ожиданиям и оперативность. Чтобы только «Жигули», только шестая модель и непременно синяя, а не какая попало. И прямо сейчас, немедленно.

— Все верно, Евгений Семенович, — обрадованно подтвердил водитель. — Так же с «видиками». Хотите за тысячу двести, ждите два или три года. Нужно быстрее — три шестьсот, и «Электроника» ваша. Но кассеты все равно придется доставать. У меня друг в Москве живет, там давно уже видеотеки есть государственные. Только ассортимент в них, простите меня, тухлый ужас…

— В смысле вообще ничего нет? — уточнил я.

— Наши фильмы, которые все по пятьдесят раз смотрели, — пояснил Сева. — Иностранного почти ноль.

— У нас, кстати, тоже скоро видеотека появится, — я вспомнил утренний разговор с Краюхиным. — И государственный видеосалон.

— Между нами говоря, Евгений Семенович, эта затея обречена на поражение, — доверительно понизил голос водитель, как будто нас кто-то мог услышать в едущей закрытой машине.

— Почему? — с интересом спросил я.

— Потому что будет то же самое! — теперь уже в полный голос воскликнул Сева. — Как и в Москве, одни и те же кассеты без Джеки Чана и Брусли.

Он именно так и сказал — «Брусли» в одно слово. Я вспомнил свое детство и еле сдержал улыбку: мы тоже называли так легендарного Брюса Ли, не зная точно, как правильно произносить. Оттуда же и «Шварцнегер», и вообще уже непонятное «нидзэ» вместо «ниндзя». И, конечно же, «Звездные воины», в смысле «солдаты», а не «конфликты».

— А на набережной и там, где мы были? — уточнил я. — У них широкий ассортимент?

— Закачаешься, — улыбнулся водитель. — Мы, кстати, приехали, Евгений Семенович.

Они припарковал «Волгу» прямо напротив величественного РДК с белыми колоннами. Но мне еще нужно кое-что выяснить. Крутится в голове одна идейка…

— Пять минут еще есть, — сказал я. — Ты мне скажи, откуда у них все эти фильмы? Официально же в Союз не все поставляют…

— Много есть каналов, — водитель снова понизил голос. — Там целая цепочка… В приграничных районах европейские каналы ловят, и кино прямо с телека записывают. Потом кассеты уже по Союзу развозят.

— Узнай, пожалуйста, — попросил я, — могут ли для меня записать какой-нибудь научно-популярный фильм. О вреде курения, алкоголизме, наркомании и так далее. Записать и привезти, конечно же. Разумеется, я понимаю, что это небесплатно.

Сева с удивлением посмотрел на меня — кажется, он подумал, что я попрошу какую-нибудь «Греческую смоковницу» или очередной шедевр с «Брусли». Но мой вкус оказался слишком уж притязательным.

— Подумаю, что можно сделать, — после пары секунд молчания водитель серьезно кивнул.

— Спасибо, — поблагодарил я и отпустил Севу в редакцию.

Разговор помог мне вспомнить о том, что в восьмидесятые уже были интересные документалки на сложные темы. Например, «Алкоголизм — этаноловая наркомания» восемьдесят первого. Это сняли у нас в СССР. А американцы еще в шестьдесят девятом подготовили фильм «Курение и здоровье», это я от одного нашего врача узнал в будущем, который часто на конференции в Европу и США ездил. Его потом в Тверь переманили, а оттуда уже в столицу. Но не в нем самом дело, а в том, что наверняка такой же научпоп есть на европейском ТВ! И вот пусть мне его запишут.

С одной стороны, отечественные документалки понятней, их не нужно переводить, и их проще достать. С этим, уверен, проблем не будет, и через Краюхина мы сможем собрать свою научно-популярную советскую видеотеку. С другой стороны, на волне перестроечного либерализма скоро могут появиться отрицатели, которым будет казаться, будто государство их обманывает. И вот тут западные документалки сработают как альтернативный источник. Надо будет только с переводом решить, но сначала дождусь информации от Севы.

Кстати, про ассортимент районных видеотек надо будет Краюхину тоже сказать. В моей старой реальности государство проиграло подпольным салонам именно из-за отставания и инертности, из-за нежелания следить за спросом. А я могу это исправить.

* * *

— Евгений Семенович, рад вас видеть! — директор Сеславинский каждый раз реагировал так, будто мы перед этим не пересекались как минимум год.

— Здравствуйте, Константин Филиппович, — я улыбнулся.

— Проходите, пожалуйста, — он проворно двинулся к холлу и указал направо. — Я предупредил Игоря Марковича, дети вас очень ждут.

Услышав последнюю фразу, я почувствовал легкое волнение. Все же не такой у меня большой опыт общения с подрастающим поколением, не знаю, как правильно, как неправильно. А ведь дети хорошо чувствуют фальшь — это с одной стороны сложно, а с другой, так просто. Будь честным, будь собой.

— Добрый день! — Сеславинский провел меня в учебную киностудию, где молодой педагог как раз увлеченно рассказывал о секретах экспозиции.

Я узнал его. Узнал и понял, сколь многое от меня еще скрывается во тьме времен. А я ведь еще подумал, какое знакомое сочетание имени и отчества…

Игорь Маркович Яблоков в моей прошлой жизни был уже пожилым экскурсоводом, а до этого заведовал районным филиалом Госфильмофонда. После распада Союза перестал заниматься кино и больше был известен как создатель авторских туров «Любгород кабацкий», «Любгород киногеничный», «Любгород болящий» и «Любгород бандитский», которые обрели широкую популярность у гостей города. Из-за этого у них были натянутые отношения с краеведом Якименко, который считал, что Игорь Маркович многое присочиняет в угоду иногородней публике. Например, историю с «пупком Любгорода», а в реальности просто торчащим из земли валуном с углублением посередине. При должной фантазии его и вправду можно было принять за пупок, и Яблоков вел к нему экскурсантов, чтобы они его почесали… Разумеется, с целью еще не раз вернуться в гостеприимный город. Но сильнее всего Якименко раздражала тема криминальности Любгорода со всякими Веньками Кошельками и Маруськами Чековыми Книжками.

— Здравствуйте! — Игорь Маркович повернулся в сторону открытой двери. — Евгений Семенович, проходите! Дети, поздоровайтесь!

— Здра-асьте! — протянули кружковцы, с любопытством меня разглядывая.

В основном дети были на вид лет пятнадцати, но встречались и те, кто заметно помладше. Всего их я насчитал ровно десять. Пять девочек и пять мальчиков.

Вдоль стен стояли шкафы с легкими любительскими кинокамерами, мотками пленок, штативами, какими-то коробками, пакетами и металлическими баночками. Свободные места были заняты портретами — Эйзенштейн, Гайдай, неожиданно Альфред Хичкок. А вот авторы первого советского оскароносного фильма «Разгром немецких войск под Москвой», Илья Копалин и Леонид Варламов. В 1943 году их фронтовая документалка получила приз Американской киноакадемии, настолько она потрясла западных зрителей.

— Итак, уважаемые коллеги, — своим обращением я сразу расположил к себе юных кружковцев. — Меня зовут Евгений Семенович, я редактор районной газеты «Андроповские известия». У нас намечается интересный проект, где каждый из вас сможет проявить все свои таланты.

— И что надо делать? — спросила серьезная девочка с двумя длинными тонкими косичками.

— Тася у нас талантливый оператор, — с улыбкой сказал Яблоков. — Всего четырнадцать, а кадр ставит не хуже профессионалов с центрального телевидения.

— Это очень хорошо, — кивнул я. — Рад познакомиться, Тася. Значит, тебе точно понравится мое первое задание. И всем остальным, разумеется. Я просто не так силен в кинематографе и надеюсь, что вы с Игорем Марковичем сами распределите, кто чем будет заниматься. А попрошу я вас вот о чем…

Я сделал небольшую паузу, но ее было достаточно, чтобы юные киноделы напряглись от любопытства и едва не перестали дышать.

— Нам нужен цикл короткометражных фильмов на важные темы, — вновь заговорил я, и дети выдохнули. — Наверняка же вы слышали все эти истории с холерой, чумой и старым заброшенным кладбищем.

— Да! Да! — оживленно загалдели кружковцы.

— Так вот, первый фильм будет как раз об этом, — улыбнулся я. — Задача следующая. Игорь Маркович, позволите?

— Конечно! — с готовностью подтвердил Яблоков.

— Задача следующая, — повторил я. — Составить сценарий, пока только наброски, которые мы потом обсудим и примем окончательный вариант. Справитесь, — я сделал вид, будто сомневаюсь, — за два занятия?

— Зачем так много⁈ — воскликнул пухлый мальчик, прической напомнивший мне английского политика Бориса Джонсона. — Мы и прямо сейчас вам сценарий набросаем!

Я улыбнулся. Как же приятно общаться с теми, кто горит своим делом. Даже если это дети. Или особенно если дети?

[1] Тулуп из натуральной овчины, полушубок.

Глава 11

Дети моментально увлеклись и загалдели, производя столько шума, сколько толпа взрослых в базарный день. К счастью, Яблоков моментально взял ситуацию под контроль.

— Будущие кинематографисты! — голосом он обладал негромким, однако авторитет самой личности педагога, по всей видимости, был настолько непререкаемым, что кружковцы тут же затихли. — Давайте упорядочим нашу работу. Понимаю, что всем хочется поучаствовать, но без четкого алгоритма действий у нас с вами воцарится хаос…

Мальчишки и девчонки жадно ловили каждое слово Яблокова, а я с любопытством наблюдал за происходящим, не вмешиваясь. Когда будет нужно, обязательно подключусь, сейчас же пускай сами. Мне интересно, кто проявит больше активности, кто более внимателен, у кого больше организаторских способностей. Фактически это мой кадровый резерв. А вот Яблокова жаль — талантливый дядька, который уже скоро окажется никому не нужен. Вернее, может оказаться, но я постараюсь этого не допустить. Вон у него как глаза горят, когда он рассказывает что-то детям!

— Итак, для начала определимся с темой, — улыбающийся бородач повернулся ко мне. — Евгений Семенович, у вас есть какие-либо пожелания?

— Есть, — я кивнул. — Основная задача фильма — показать, что никакой холеры в старом захоронении нет. В идеале наглядно, возможно, с использованием реквизита для того, чтобы показать, как процесс идет на клеточном уровне. А еще нужно подчеркнуть, что это не само по себе…

— Это потому что на страже нашего здоровья стоят советские врачи, — закончила мою мысль девочка Тася.

— Именно, — улыбнулся я. — И верить нужно только им, а не любителям слухов.

— Задача ясна? — Яблоков обратился к детям.

— Да! — раздался в ответ дружный хор.

— Тогда Дима у нас отвечает за сценарий, — довольно кивнув, продолжил педагог. — Тася, ты делаешь раскадровку. Наум, Гриша — продумайте звуковой ряд. Все, кого я назвал, соберите команды помощников и приступайте.

Как я понял, Яблоков выделил наиболее активных детей и подтянул либо новеньких, либо тех, кто пока еще себя не проявил до конца. А может, и то, и другое.

Бородач вежливо предложил нам с Сеславинским присесть на протертые стулья, и мы, конечно, не стали скромничать. Яблоков разместился рядом с нами и заговорил вполголоса, но очень проникновенно.

— Евгений Семенович, есть такой момент… Дети очень творческие, увлекающиеся, они не всегда понимают границы.

— Вы о чем, Игорь Маркович? — спросил я.

— Им может прийти в голову отправиться в больницу, например, — Яблоков нервно потеребил сбившийся галстук. — Поймите меня правильно, я только за… У них очень смелые идеи, однако… Сами понимаете, пропуска, разрешения.

— Не вижу препятствий, — я улыбнулся. — И в больницу, и на очистные сооружения вас пропустят. Более того, мы еще выпишем редакционное задание, чтобы все было как у взрослых. Так что вы с вашими ребятами будете не кружком с кинокамерой, а журналистами, готовящими серьезный проект.

— Вот это очень хорошо, — Яблоков наконец-то расслабился.

— Но вы же и так всякие кинохроники делаете, — напомнил я. — И снимаете демонстрации, празднование Нового года. А тут почему вдруг такие опасения?

— Ох, Евгений Семенович, — засмеялся педагог. — Вы бы знали, куда они лезут со своей камерой! Вот Тасю даже взять — девочка же, а удачный кадр пыталась поймать с фонаря. Еле сняли!

— А у вас только одна камера? — удивился я.

— К сожалению, да, — посетовал Яблоков. — Зато хорошая! «Красногорск-3».

Я уважительно закивал. Сам я в подобной технике не был силен, помогла память Кашеварова — мой предшественник сталкивался с этим аппаратом в одной из командировок. Какая-то конференция то ли в Орле, то ли в Туле, и там местная студия вела хронику на красногорскую камеру. Техники как на Центральном телевидении у них не было, а вот любительский аппарат выдавал картинку не сильно хуже. Особенно в умелых руках.

— Если короткометражка получится удачной, уверен, мы сможем решить вопрос и со второй камерой, — пообещал я, и Сеславинский с Яблоковым заметно приободрились.

А потом, я надеюсь, мы максимально оперативно сменим пленочные кинокамеры на более удобные VHS. Но это уже, конечно, ближе к началу девяностых.

— Мы готовы! — тем временем объявил вихрастый Дима.

Яблоков кивнул и указал ему рукой в центр аудитории. Мальчик вышел, держа в руках исписанный лист бумаги. Прокашлялся и начал читать.

— В старые времена люди страдали от многочисленных болезней, — Дима постарался придать своему голосу максимальную серьезность. — Чума, тиф, холера, туберкулез. Но с тех пор медицина шагнула вперед, и лечить их стало проще. А некоторые инфекции и вовсе остались в прошлом. Кто, например, сегодня помнит про тиф?..

Мальчишка читал упоенно, менял интонации, расставлял паузы и, надо сказать, делал это весьма грамотно. Не переигрывал, как это свойственно детям, и не был вместе с тем скучным.

— Вот здесь у нас будет съемка на кладбище… — пояснил Дима. — Мы еще музыку наложим тревожную. А дальше опять текст, — он прочистил горло. — Холера. Опасное заболевание, которое в девятнадцатом веке унесло множество жизней. Распространяясь через зараженную воду…

— А вы молодцы, — жестом попросив мальчика сделать паузу, сказал я. — Откуда это знаете?

— Так из газеты, — улыбнулся Дима, и остальные дети весело рассмеялись. — Вы же это все и писали, Евгений Семенович!

— Приятно, — кивнул я. — Я очень рад, что вы читаете наши статьи. И не просто читаете, но и используете полученные знания в жизни. Извини, Дима, что прервал. Читай, пожалуйста, дальше.

Мальчик продолжил, а я призадумался. То, что дети знакомы со взрослой прессой, абсолютно нормально. Я и сам в юном возрасте читал не только «Пионерскую правду» с «Черным котом». Но почему школьники сразу же все правильно восприняли, а некоторые взрослые продолжают верить сказкам? Вот оно, гибкое и незашоренное детское мышление. Надо это учесть.

Помню, как на одном из тренингов в той самой конторе, где я делал корпоративный журнал, с нами провели показательную игру. Коуч, бойкая девушка из Москвы, предложила нам поехать в путешествие на море, взяв с собой каждому одну вещь. А условие было такое: поехать можно, если ее эта вещь устроит. Сама она выбрала мобильник и потом слушала версии менеджеров, супервайзеров и руководителей групп, отказывая каждому первому. Лекарства, купальники, очки, сумки — все мимо. Потом кто-то уже от отчаяния ляпнул «молоко», и наша гостья взяла счастливчика в это выдуманное путешествие. И так потом было с каждым, кто назвал любое слово на букву «М».

«Обратите внимание, — сказала тогда девушка, имени которой я уже и не помню. — Вы все брали с собой то, что хотели сами, и злились, когда я вам отказывала в поездке. Начинали даже спорить, говорили, что я не права или даже издеваюсь. А между тем, задача решилась легко. Просто вы сами придумали себе ограничения, включив взрослую логику. Дети же догадываются почти моментально, потому что у них еще свободное мышление. Вы думаете, что в поездке нужны лекарства, и вы по взрослой логике правы. Но шагнуть в сторону или хотя бы просто спросить, а какие, вообще, правила у этого задания, вам не дала инертность…»

Инертность мышления. Эту формулировку я запомнил на всю жизнь. Даже в итоге на две! Мы цепляемся за привычное, сопротивляемся новому и часто не желаем посмотреть не только вперед, но и в другие стороны. Например, обернуться. Боимся признать ошибку, спорим до хрипоты, оправдываемся, лишь бы только не пошатнулась наша репутация. Мол, как же так⁈ Мне сорок лет, у меня высшее образование, я не могу ошибаться! Этого не может быть, потому что не может быть никогда! А спросить — гордость не позволяет и страх показаться глупым. Я же все знаю!

И как в прошлой жизни та простая игра многое поменяла во мне, так и сейчас, в этом теле и в этой реальности, я опять получил урок, фактически проиграв детям. Почему проиграв? Да потому что по собственной косности снисходительно ждал от школьников наивной ерунды. А они, оказывается, соображают не хуже взрослых. И кое-где даже лучше.

— И вот здесь нам нужно будет показать, как работают очистные сооружения, — Дима тем временем подошел к очередной точке своего рассказа. — Нас туда пустят?

— Обязательно, — пообещал я. — И туда, и в больницу, и даже в санпропускник. А сейчас покажете мне раскадровку?

— Конечно, — отозвалась талантливый оператор Тася. — У нас уже все по хронометражу расписано. Только мы вам хотим предложить сократить время. Минут десять, как мультик.

— Да, — поддержал девочку Дима. — Лучше сделать многосерийный фильм. В каждом что-то одно. Вот в первом мы придумали, как вы сказали, про холеру, а во втором можно про скотомогильники.

— И про нашу архитектуру, — добавила еще одна девочка, до этого скромно молчавшая. — Дядя Якименко пишет, что нельзя ломать могилы. Я с этим согласна.

— И я тоже, — заговорили другие дети. — И я! И мы! Мы согласны!

Я смотрел на них, сжимая в руках протянутый Тасей листочек с раскадровкой, и в голове билась только одна мысль: почему я не подумал об этом кружке раньше?

* * *

С детьми мы проговорили еще целый час. Немного поправили сценарий, добавили пару фактов, составили список спикеров и построили маршрутный лист съемок. Со своей стороны я обещал все договоренности и еще транспорт — попрошу у Краюхина микроавтобус. И, конечно же, я не выдержал, подсказал детям немного приемов из будущего. Например, поиграть с планами и ракурсами.

В советском кино, разумеется, хватало отличных художественных приемов. И неправы те, кто говорит, что оно проигрывает современному. В техническом исполнении — да, но вот в подаче оно скромнее далеко не всегда. Вот только у нас все-таки документалистика, и здесь пока еще все довольно скованно. Нет широты и смелости эксперимента. Считается же, что раз кино документальное, значит должна быть максимальная точность. Но кто сказал, что немного свежего взгляда этой самой точности помешает? Вот я и предложил детям прием, который использовал еще Джордж Лукас, пока что малоизвестный в СССР западный кинорежиссер. Сам он, кстати, признавался, что черпал вдохновение из фильмов Павла Клушанцева, советского коллеги, но стал в итоге более известным. А предложил я использовать игрушки в качестве спецэффектов — взять солдатиков разного цвета и дать им «роли» вибрионов и лекарств. Это, конечно, не масштабные модели космических кораблей, как у Лукаса, но тоже оригинально. И потом, кстати, можно будет предложить другим кружковцам попробовать себя в качестве декораторов — тех же моделистов, к примеру. Но это чуть позже, когда обкатаем саму идею.

А еще мы с разгона набросали сценарий ролика про архитектуру, и там я уже предложил опробовать юным киношникам жанр докудрамы. И они, надо сказать, активно эту идею восприняли — тут же родилась мысль поставить небольшую сценку из жизни старого города. С костюмами, гримом и всем таким прочим. Здесь ребята было приуныли, потому что понимали: с их средним возрастом получится недостоверная школьная сценка. Но я тут же их обрадовал, сказав, что договорюсь с настоящими актерами, имея в виду студию режиссера Владимирского. Директор ДК меня поддержал и, решив ковать железо, пока оно горячо, даже сбегал за Филиппом Артемовичем.

— О, какие люди! — горячо поприветствовал меня будущий легендарный постановщик. — Евгений Семенович, рассказывайте! Константин Филиппович, интриган эдакий, молчит!..

— Да вот кино снимать будем, — я улыбнулся и показал на затихших ребят. — С юными талантами. Нужны актеры и опытный режиссер в пару молодому коллеге.

— А кто у нас за режиссера? — Владимирский деловито осмотрел аудиторию.

— Я, — вихрастый Дима, похожий на Бориса Джонсона, встал и взволнованно вытер вспотевшие ладошки о брюки.

— Очень приятно, коллега, — если Филипп Артемович и притворялся, то делал это мастерски, и мальчишка тут же ожил, зардевшись от гордости. Надо же, сам Владимирский назвал его коллегой!

— И… — Дима все-таки немного запнулся, но быстро пришел в себя. — Мы можем поговорить с актерами?

— Мы собираемся в восемь вечера, — развел руками Владимирский. — Вряд ли ваши родители согласятся держать вас тут до этого времени.

— Давайте так, — я вмешался. — Филипп Артемович, вы можете попросить актеров специально прийти на занятие кинокружка?

— Конечно, — кивнул режиссер.

— Игорь Маркович, вы тогда пока занимайтесь с ребятами съемками первого фильма, все равно снимать параллельно два не получится. А следующее занятие можно будет совместить с кастингом… с подбором актеров.

— Отлично! — Яблоков широко улыбнулся, сверкая белыми зубами сквозь заросли черной бороды.

— Я тоже согласен, — добавил Владимирский.

— Что ж, — сказал я. — Завтра я позвоню вам, Игорь Маркович, и сообщу, когда, кто и где вас будет ждать со съемками. А сейчас, прошу прощения, вынужден вас покинуть. Скоро начнется собрание клуба «Вече», мне нужно быть там.

Хорошо, что посмотрел на часы. Насыщенный сегодня у меня день! Впрочем, в последнее время по-другому и не бывает.

Глава 12

Выглянув в холл, я с облегчением выдохнул. Разношерстная публика, собравшаяся на очередное заседание, мирно беседовала несмотря на политические разногласия. Бабушка Кандибобер со своей неизменной сумкой что-то увлеченно рассказывала отцу Варсонофию и Зое Шабановой. Якименко и Сало, сосредоточенно кивая, слушали Васю Котикова. Остальные тоже разбились на несовместимые, казалось бы, кучки: Жеребкин и Громыхина — с Котенком и Леутиным, паранормальщики — с директором Сеславинским и Никитой Добрыниным, у которого, кстати, сегодня дебют. Будет рассказывать про кино и заодно объяснит, зачем в доме культуры еще один кинокружок.

— Здравствуйте, Евгений Семенович! — первым меня выцепил взглядом Котенок, которого я не видел уже почти неделю.

Странно — раньше меня не волновали такие вопросы, но после того, как главный городской диссидент стал мне фактически коллегой, мы стали встречаться чаще. А тут он вдруг куда-то запропастился, хотя до этого мы нередко обсуждали с ним опусы наших колумнистов. Видимо, прошлое собрание оставило между нами множество недосказанностей.

— И вам доброго вечера, Алексей, — тем не менее, я дружелюбно протянул ему руку, параллельно здороваясь с остальными. — Помните сегодняшнюю программу?

— Разумеется, — Котенок улыбнулся, блеснув стеклами затемненных очков.

— А где Фаина? — поинтересовался я, заметив, что отсутствие его подруги.

— Она сегодня не смогла подойти, — уклончиво ответил диссидент.

— Что ж, — я пожал плечами. — Жаль, в прошлый раз она нам неплохо помогла. Пройдемте в помещение, не будем заставлять людей ждать.

Кажется, в целом-то атмосфера стала более расслабленной и… дружелюбной, что ли. Если не считать напряженного Котенка, и не скажешь, что тут собрались настолько разные люди. Похоже, участники клуба постепенно становятся ближе. Во всяком случае, на бытовом уровне точно. А что касается идеологии и образа мыслей — тут главное всем понять, что действуем мы в интересах одной страны. Или как минимум одного общего города.

— А вот и вы! — раздался от входа в ДК подозрительно знакомый голос.

— А вот и я, — согласился я, повернувшись и увидев депутата Растоскуева. Надо же, пришел бросить мне вызов, не испугался! — Здравствуйте, Игнатий Захарович.

— И вам доброго вечера, — пробухтел народный избранник, довольно шустро подбежав ко мне. — Куда идти?

— Сюда, — я показал на дверь, куда как раз сейчас заходил Никита Добрынин с внушительным портфелем.

Растоскуев смерил меня изучающим взглядом и тут же проследовал за моим корреспондентом. Я мысленно улыбнулся и подумал, что вечер уже однозначно обещает быть интересным.

— Добрый вечер! — я еще раз всех поприветствовал, теперь уже больше формально, как начало собрания. — Рад сообщить, что у нас все больше людей, желающих вступить в аргументированную дискуссию. Я ведь правильно понял, Игнатий Захарович, что вы пришли к нам не из простого любопытства, а выразить свое мнение?

— Все вы правильно поняли, гражданин Кашеваров, — надменно произнес Растоскуев. — Мне подождать, пока все выступят? Или вы позволите мне сразу рубануть правду-матку?

— Серьезное заявление, — что-то в голосе Котенка меня смутило. — Я бы предложил голосование. Если большинство членов клуба согласится, мы бы уступили товарищу депутату пальму первенства. Как считаете, Евгений Семенович?

— Разумеется, все в рамках правил дискуссионного клуба, — подтвердил я.

— Тогда голосуем, — предложил Алексей. — Кто за то, чтобы дать высказаться Игнатию Захаровичу Растоскуеву? Ах да, простите, важное уточнение: в первую очередь.

— Я лично не хочу, чтобы вперед меня кто-то лез, — возмутилась бабушка Кандибобер. — Пусть ждет, сколько может. А не хочет — дверь вон там.

— Помягче, Аэлита Ивановна, — предложил я. — Значит, вы против. Остальные?

Не знаю, с чем это оказалось связано, но все единогласно отказались пропускать Растоскуева. Похоже, его надменный заход так или иначе задел каждого. И я это одобряю — пусть видит, к чему приводит такой уровень общения.

— Ах вот как! — воскликнул Игнатий Захарович, когда мы с Котенком озвучили ему результаты голосования. Хотя это тоже было больше формальностью, потому что он и сам наблюдал за процессом. — Значит, такая у вас свобода слова? Так вы цените чужое мнение? Да вы просто боитесь!

— Боимся? — уточнил я, сохраняя на лице и в голосе максимальное спокойствие. — И чего же?

— Боитесь правды! — Растоскуев вскочил со своего места. — У вас здесь, гражданин Кашеваров, настоящее сборище антисоветчиков! И вы сейчас всей вашей кодлой пытаетесь меня заткнуть!

— Поаккуратнее в выражениях, Игнатий Захарович, — строго сказал я. — Или покиньте помещение.

— И я уйду! — с достоинством ответил Растоскуев. — Но перед этим!..

— Ах, это я антисоветчик? — неожиданно бабушка Кандибобер вскочила со своего места. — Это я кодла⁈

Я с тоской посмотрел на холодное окно, всего в паре шагов от меня. Вот бы его открыть, впустить свежий уличный воздух да остудить все горячие головы.

— Аэлита Ивановна, успокойтесь! — удивительно, но тем, кто аккуратно попытался усадить ее, бережно обхватив за плечи, стал комсомолец Жеребкин. — А вам, товарищ Растоскуев, должно быть стыдно! Депутат Городского совета трудящихся! Не позорьте свое звание!

— А ты, Стасик, с ними заодно⁈ — зашипел народный избранник, и у меня перед глазами словно бы встала огромная змея. Неужели он такой громкий?

— Пожар! — крикнул вдруг паранормальщик Белобров. — Горим!

Шипение продолжилось, и я понял, что теперь это точно не Растоскуев. Помещение быстро заволакивало дымом, густым и удушливым. Вот уже и выход затянуло. Что происходит? Какого?..

Выругавшись, я рванул к окошку, попытался его распахнуть. Увы — рамы оказались заклеены и не поддавались.

— Товарищи! Без паники, товарищи! — голос директора Сеславинского звучал с надрывом, что сильно разнилось с его словами. — Организованно покидаем помещение!

— Черт подери, кто так окна заклеивает? — крикнул я.

Странный дым уже затянул комнату полностью, силуэты людей и мебели скрылись в его густых, клубах. Раздался грохот, кто-то закричал. По коридору за дверью затопали десятки пар ног, включился звонок, которым обычно возвещали начало представлений. Сейчас он звучал совсем не весело. Тревожно!

— На пол! — крикнул я, чувствуя, что задыхаюсь. — На пол! Дышим через рукава!

— Евгений Семенович, что случилось?

— Я ничего не вижу!

— Что происходит?

— Товарищи, все сюда… Ай! А-а-а!

Бедняга Сеславинский, заблудившись в дыму, врезался в стену. Кажется, он нас точно отсюда не выведет. Зараза, открыл бы кто-то снаружи дверь!

— Надо разбить стекло! — послышался голос Сашки Леутина.

— Не надо! — протянул директор дома культуры. — Пожалуйста, мы только недавно… кха-кха!.. только недавно вставили стекла!

— Плевать на стекла! — я упал на пол, и дышать действительно стало немного полегче. — Надо выбираться отсюда!

Раздался грохот и звон разбитого стекла. Похоже, Леутин все-таки воплотил в жизнь свою идею. С другой стороны, хотя бы частично дым утянет на улицу. Я упрямо полз, пока не уперся в стену, дальше двинулся вдоль… Ну же! Под крики и очередной грохот со звоном я наткнулся руками на дверь, вскочил и распахнул ее.

— Выходите! Скорее выходите!

Звонок продолжал греметь, закладывая уши. Кто-то потащил меня от изрыгающей дым двери, я вырвался, покачал головой.

— Там люди! — крикнул я, указав на клокочущую бездну, и нырнул в дым, предварительно закрыв лицо рукавом.

Глупо. Глупо вот так бросаться без подготовки. Вот только я себе не простил бы, выбравшись и оставив остальных там. Как же отец Варсонофий, как же Аэлита Ивановна? И как директор Сеславинский? Они ведь пожилые люди, сами могут не выбраться.

Меня чуть-чуть закрывает рукав, дышать не так трудно, но по-прежнему ничего не слышно. Зато дым, кажется, рассеивается — Леутин поступил правильно, выбрав столь варварскую, как могло показаться со стороны, тактику. Кто-то в меня врезался, заставив от неожиданности прикусить язык.

— Евгений Семенович?

— Никита, ты?

— Я!

— Давай вытаскивать всех, кого найдем!

— Понял!

И я тут же споткнулся о лежащее тело. Наклонился, рука запуталась в длинных волосах. Мягкая кожа, очки… Зоя или Клара Викентьевна? Да какая разница! Кто бы это ни был, тело невероятно тяжелое. Почему люди без сознания весят как будто бы раза в два больше?

Свет… Проем двери подсвечен и выглядит будто какой-то небесный портал из фантастического фильма. Может, я опять умираю? Так глупо и так обидно. К горлу подкатил спазм, меня замутило — черт, кажется, наглотался дыма.

Я сделал над собой усилие и побежал к выходу из аудитории. У двери кто-то встретил меня — чьи-то руки, лица размыты. Приняли Зою — все-таки Зою! — и что-то сказали. Но я не слушал, опять ныряя в задымленное помещение. Грудь ломило, как будто при пневмонии, кашлем буквально рвало горло. Глаза слезились, и ощущение было такое, словно кто-то упоенно ковырялся в них ножиком.

Потянуло морозным воздухом — в разбитые окна утягивало дым сквозняком. Вот только долго, слишком затянуто долго… Не успеем. Что это за пожар такой? Что горит? И горит ли?

Снова чьи-то руки.

— Кто это? Живой? Жив?

— Живой, — ответил я. — Дверь там.

— Вижу. Помогите… Евгений Семенович?

— Стас?

— Да, это я, Жеребкин.

— Давай помогу.

Вдвоем с секретарем районного ВЛКСМ мы дотащили до двери Растоскуева, оказавшегося еще более тяжелым. Потом вновь побежали в дым… Вернее, это нам так казалось, что побежали. А на самом деле сил не было.

Дымовую завесу взрезал мощный фонарь. Вновь послышался звон и лязг, прерываемые урчанием. Похоже на работающий под натугой двигатель. Точно, это машина. В окно залез человек в необъятном одеянии и с уродливой головой… Нет, это шлем. Пожарный защитный шлем.

— Куда? — невпопад крикнул я.

Или прошептал. Голова была ватной, я попытался смахнуть с нее кошку… Какую кошку, при чем тут кошка? Мерещится уже всякое.

— Евгений Семенович, простите… Все должно было быть не так.

Шепот. Такой отчетливый, но при этом тихий. Кто это?

Я потерял сознание.

* * *

Очнулся на старой пружинной койке. На дворе конец восьмидесятых годов, а койки в больницах словно остались с Великой Отечественной. Но главное, что я жив и, судя по ощущениям, вполне себе цел и здоров. Голова только жутко раскалывается. Наверное, так и должно быть с человеком, который наглотался дыма.

Я вспомнил, что был не один, попытался вскочить с кровати. Неизвестная сила бросила меня обратно, словно котенка. Никакой мистики — голова закружилась, и я просто завалился. Так, стоп. Без глупостей, Женя. Ты в безопасности. И самое главное — цел.

Судя по темноте за окном, сейчас поздняя ночь или раннее утро. Часы на руке, но время в упор не вижу. Снова попробовал встать, на этот раз получилось. В свете Луны блеснули соседние койки — целых шесть штук вместе с моей. И все, кажется, заняты. Интересно, есть тут кто-нибудь еще из моих?

Нащупал ногами шлепанцы — видимо, из больничных запасов. Аккуратно, чтобы не упасть, добрался до двери, вышел из палаты и тут же сощурился от яркого света.

— Вы куда, товарищ? — молоденькая медсестра, рыжая, как огонь, вскочила со стула и подбежала ко мне.

— Пройтись, — улыбнулся я. — Меня зовут Кашеваров… Евгений Семенович.

— Вот что ты будешь с ним делать! — послышался такой родной голос, в котором одновременно слышалось облегчение, страх и что-то похожее на многочасовое напряжение. — Только в себя пришел и уже с медсестрами знакомится!

Рыжая девчонка смущенно хихикнула и вернулась на сестринский пост. А ко мне подошла Аглая, такая родная и теплая. В медицинском белом халате, пропахшем какими-то забытыми с детства лекарствами, которых уже не было в моей прошлой жизни.

— Вот почему, скажи мне, — заговорила Аглая, когда прошла вечность в объятиях, — почему ты всегда влипаешь в какие-то неприятности, стоит мне взять дежурство на «скорой»?

— Это намек на то, что тебе пора заканчивать работать на «скорой», — улыбнулся я. — А то ты со своей диссертацией и так практически не отдыхаешь, еще я тебя на аудиогазету подтянул…

— Позволь мне самой решать, — отрезала девушка, потом осеклась, вспомнив, что мы не дома и не одни, и смягчилась. — Что случилось-то знаешь?

— Война в Крыму, все в дыму, — попытался я пошутить. Как всегда в таких ситуациях, неудачно.

— Эдик, хоть ты с ним поговори, — Аглая отстранилась и повернулась в сторону движущейся по коридору фигуры. Небрежно накинутый на плечи халат напоминал плащ супергероя. — Меня вообще не слушается.

— Распустился, — улыбнулся Апшилава, шагнувший из полумрака. — И не думай, что от меня отвертишься. Я сейчас с Растоскуевым разговаривал и еще с пострадавшими. Думал уже домой ехать, а тут ты. Аглая, я заберу у тебя жениха на время?

— На перевоспитание, — сверкнула глазами девушка. — Забирайте, товарищ следователь. А я пойду в приемную, у меня смена еще не закончилась.

— Потом заходи на огонек, — я подмигнул Аглае, дробно застучавшей каблучками по коридору, и пожал руку Эдику. — Расскажите мне, Эдуард Асланович, что случилось… Если, конечно, милиция уже в курсе.

— Дымовая шашка, — ответил парень, жестом предложив мне сесть на диванчик для посетителей. — Простите, мы вам не помешаем?

Он повернулся к рыженькой медсестре, на всякий случай махнув красной книжечкой, дождался смущенной улыбки и неразборчивого воркования. Потом мы опустились на мягкое дерматиновое сиденье.

— Это такой жуткий эффект от шашки? — удивился я.

— Так в закрытом же помещении, Жень, — пояснил Эдик. — Дым густой, плотный. Движения воздуха нет. В итоге половина в больнице с отравлением продуктами горения.

— Кто? — коротко спросил я.

— Кандибобер, — ответил следователь. — Священник, девушка… Зоя, кажется? Директор дома культуры. Потом Котиков, Якименко. Жеребкин с Леутиным отделались легким испугом. Хотя какой уж легкий… Потом ваша Клара Викентьевна тоже дыма наглоталась. Тот, что из Калинина — Хватов, кажется. Трофим-Душевед, Белобров и Валетов тоже. Растоскуев, потом этот Котенок. Ему хуже всех. Жуть просто. Вот теперь ищем сволочь, которая это сделала. Ты что-нибудь видел?

— Нет, — я покачал головой. — Дым пошел, когда депутат с бабушкой Кандибобер с Растоскуевым повздорили. Кто меня, кстати, вытащил?

— Жеребкин, — улыбнулся Апшилава. — Настоящий комсомолец. Как только не угорел.

— Да на нем пахать надо, — я махнул рукой, потом добавил, увидев недоумение на лице Эдика. — Разумеется, это я в целом. А так спасибо ему скажу, разумеется, при первом же случае.

— То есть у тебя нет никаких мыслей? — Апшилава снова переключился на происшествие.

— Никаких, — я покачал головой. — Все внезапно произошло, закрутилось. Но одно могу точно сказать. Окна были закрыты, их Леутин даже разбил, потому что рамы не отодрать было…

— Переусердствовал кто-то, — понимающе закивал Эдик.

— И еще, — продолжил я, — дверь тоже была закрыта, никто не выходил и не заходил. Понимаешь, что это значит?

Я даже подскочил от неожиданного умозаключения. В момент инцидента мне было не до того, а тут голова постепенно заработала, и вот пошли выводы. Дымовой заряд нам не подбросили снаружи…

— Шашку приволок кто-то из тех, кто был на собрании, — понял следователь.

— Причем этот кто-то даже извинился… — грустно проговорил я.

— Что?

— Я говорю, кто-то даже извинился, но я не видел лица. А говорил он шепотом, по голосу не удалось понять.

Апшилава эмоционально всплеснул руками и еле слышно выругался по-абхазски.

— По отпечаткам искать будете? — уточнил я.

— Придется всех прокатать, — мрачно ответил Эдик. — Может, Котенок?

Я вспомнил, как он смотрел на меня, каким неприязненным было его лицо, когда появился депутат Растоскуев… А вдруг и вправду он? Под грузовики же он кидался, в конце концов.

— Нет, — я все-таки покачал головой. — Незачем ему было себя травить. Ты же сказал, что ему хуже всех. Не похож он на камикадзе.

— А он мог и не ожидать, что такой эффект получится, — возразил следователь. — Решил напугать и не рассчитал…

— Нет, это не он, — я опять покачал головой. — Все-таки «Вече» — это его билет в нормальную жизнь, понимаешь? Котенок, можно сказать, со дна выбрался, рукопожатным вновь стал. Сопредседатель дискуссионного клуба. Не знаю, это как тебя до майора резко повысить, а ты с горя уволишься.

— Аргумент кривоватый, но понятный, — улыбнулся Эдик. — И убедительный.

— Я думаю, он и вправду сам не рад, что так получилось, — из головы у меня так не шел тот извиняющийся, полный раскаяния шепот. — Поликарпов хоть выдохнет, а то наверняка уже подумал, что на меня новое покушение организовали.

— Молчи, — нахмурился Эдик. — В КГБ сейчас, наверное, по потолку бегают. Это же настоящая диверсия!

— Теракт, — подтвердил я. — На всю страну прославимся…

— Такую славу, — покачал головой следователь, — за шиворот и в канаву. Ладно, Жень, пойду я. Тоже не железный, спать хочется. И тебе советую. А как что вспомнишь еще, звони мне.

Курчавый следователь ушел, на прощание опять вогнав в краску рыженькую медсестру, а я остался наедине с собственными тревожными мыслями.

Во-первых, кто? А во-вторых… Зачем⁈

Глава 13

Наутро выяснилось, что я очень легко отделался. Надышался, конечно же, но не смертельно. А вот Котенок, оказывается, лежит в реанимации. Остальным тоже непросто, однако терпимо.

И ведь что самое неприятное — мы с Зоей выпали из обоймы, и бремя подготовки обеих газет легло на Бульбаша с Бродовым. А вернее, зная Арсения Степановича, на одного только Виталия Николаевича. Он, конечно же, выдюжит, но напряжение будет адское. А еще аудиогазета, познавательные короткометражки! Столько всего может накрыться медным тазом из-за вчерашней диверсии!

— Завтрак! Завтрак! — в коридоре раздался зычный голос санитарки.

Моими соседями по палате оказались Растоскуев, Валетов, Сеславинский, Варсонофий и Вася Котиков. И если комсомолец с директором ДК были мне приятны, а священника я терпел, то депутат с городским чудиком явно попьют из меня обедненной на кислород кровушки.

— Дернула меня нелегкая пойти на это ваше собрание, — в очередной раз проворчал депутат Растоскуев. — Лежал бы сейчас дома, а не с вами в одной палате…

— А вы чем недовольны, товарищ? — спросил его Котиков. — Мы тут, вообще-то, все пострадали. А некоторые в реанимацию попали…

— Котенок — это вы? — прищурился Растоскуев. — Ах да, простите, вы Котиков. Развели тут, понимаешь.

Мы с Васей переглянулись, Сеславинский тяжело вздохнул, Варсонофий принялся молиться, а Валетов, как выяснилось, умудрился где-то достать свои проволочки. И теперь под грозным взглядом санитарки внушительных габаритов, разливавшей из половника жидкую манку, проверял палату на наличие геопатогенных разломов.

— Электрон Сергеевич, — я обратился к Валетову, приняв от санитарки тарелку с кашей и благодарно кивнув. — Сядьте и поешьте спокойно.

— Нормально, — «контактер» выдохнул, убрал проволочки и только тогда посмотрел на меня. — Фон ровный, опасности нет.

— Вот и отлично, — улыбнулся я, пристраиваясь на краю койки.

Есть было жутко неудобно, потому что не было столика — вместо него приходилось использовать прикроватную тумбочку. Вообще-то, конечно, в отделении столовая есть, но нас пока держат на строгом режиме. Надеюсь, что это ненадолго.

За завтраком все молчали. То ли не хотели провоцировать Растоскуева, то ли просто пребывали в задумчивости. А потом стало не до разговоров — начался обход, и наша палата как раз была первой на очереди. Осматривал доктор Полуян, улыбчивый армянин, который сыпал остротами, пытаясь разрядить обстановку в нашем временном пристанище. Иногда получалось смешно, иногда не очень, вот только обход в итоге пролетел быстро. Как и весь оставшийся день, занятый обследованиями и процедурами.

А еще выяснилось, что надышаться дымом — это не простуду словить. Это я поначалу бодрился, потому что не сталкивался никогда. На самом же деле все перерывы между нехитрыми больничными делами я в основном валялся на койке, ощущая себя грузчиком после тройной смены. Видимо, организм получил какой-то толчок на нервах, из-за чего я и прыгал как козел, после чего силы окончательно покинули мое тело. И вот тут мне стало немного страшно.

Еще вчера я был здоровым сорокалетним мужиком, тренированным и активным. Ходил в качалку, бегал по несколько километров, примеривался к лыжам. И вот вдруг одно внеплановое происшествие, которое откинуло меня даже не к прежнему обрюзгшему Кашеварову… Нет, я словно бы постарел лет на тридцать! Какое же это отвратительное ощущение, когда ты заправляешь постель, потея и шумно дыша. В висках ломит, в глазах режет, растрескавшиеся губы слипаются. И сердце колотится так, будто в желудке плещется литр крепкого вьетнамского кофе, а ты крутишь «солнышко» на турнике.

— Это нормально, Евгений Семенович, — успокаивал меня Полуян. — Сегодня чувствуете, что вам семьдесят, а после выписки снова забегаете, как задорный вьюноша! В больнице, знаете ли, и стены помогают!

Потом доктор узнал, что моя невеста — Аглая Ямпольская, и тут же заверил, что «такая женщина одним своим существованием за неделю на ноги поставит». А то и дней за пять. Оказалось, что они с Полуяном вместе учились в калининском меде, чему я на самом деле не удивился, зная о тесности врачебного сообщества. И по теплой грустинке в глазах Гагика Саркисовича понял, что он в молодости испытывал к Аглае недюжинную симпатию.

Сама она ко мне забежала после рабочей смены, вызывав в нашей мужской палате долгожданное оживление — от ворчания Растоскуева уже впору вешаться было, но тут и его проняло. Прилизал редкие волосы, поправил больничную пижаму и сделал вид, будто читает газету. И только Вася Котиков молча лежал на боку, лишь изредка реагируя на какие-то наши реплики. Я его понимал — Зоя тоже пострадала и лежала в женской палате, увидеться они не могли, потому что его девушка еще больше нуждалась в покое. От этого поэт-комсомолец грустил.

Откровенно говоря, ко всем нам никого не пускали, это Аглая лишь ненадолго воспользовалась своим белым халатом. И быстро ушла из соображений деликатности, хотя за ее напускной строгостью было видно, что она не против остаться подольше. Но мы оба с ней понимали, что так было бы неправильно.

* * *

— Я вот все думаю, кто же это сделал? — Котиков в очередной раз задал вопрос, который волновал всех.

— Известно кто, — фыркнул Растоскуев. — Тот, кто присутствовал на этом вашем собрании. Окна были закрыты, дверь тоже. Не из воздуха же эта дымовая шашка образовалась.

— Милиция придерживается той же версии, — кивнул я. — Только легче от этого не становится.

Наступила суббота, сумбур первого больничного дня остался позади, и мы могли спокойно предаться разговорам. А еще — чтению свежего выпуска вечерки, который нам принесли перед завтраком. Молодец Виталий Николаевич, сразу понял, что мне даже в больничной палате важно следить за процессом, и прислал несколько экземпляров с водителем.

А еще он правильно сделал, что дал новость об атаке на дискуссионный клуб. Хоть это и было не в формате вечерки, но оказалось уместно. Во-первых, объясняло сумбур в полосах, подготовленных в жуткой спешке, а во-вторых, еще сильнее привлекало внимание к нашей деятельности. Возможно, для кого-то не из профессии это звучит цинично, но журналисты способны любую ситуацию обернуть себе на пользу. Да, что-то человеческое уходит порой на второй план, и вперед вырывается сухой расчет. Подобный подход нас роднит с врачами, которые также отставляют в сторону сантименты, когда нужно решить задачу.

— Зато, я смотрю, в газете вы не чураетесь громких обвинений! — возмущенно воскликнул депутат, который, по всей видимости, как раз тоже читал заметку об инциденте.

— Вы о чем? — я спокойно повернулся к нему.

— Ну, вот же! — не унимался Растоскуев. — Я зачитаю. «Несмотря на провокации тех, кому явно стоит поперек горла наш клуб…» Вы слышите? Так, дальше. «Мы решительно осуждаем любые противоправные действия, особенно когда они несут угрозу жизни и здоровью людей. Более того, если их причина — нежелание слышать правду».

— И что? — я действительно не понимал, какую крамолу нашел в этих словах Игнатий Захарович.

— Где тут обвинения? — поддержал меня Вася Котиков. — И в адрес кого?

— Ну, как же! — депутат кипятился так громко, что к нам даже заглянула медсестра, сделала замечание. — Кому же, интересно, поперек горла ваш клуб? Сразу понятно! Прогрессивной общественности!

— Что вы несете? — вдруг усмехнулся Варсонофий. — В огороде лебеда, а в Киеве дядька!..

— При чем тут Киев? — Растоскуев скривил губы. — Это вы непонятно о чем болтаете. А я говорю, что здесь грязный неприкрытый намек на городских патриотов, на тех, кому чужды все эти ваши диссидентствующие посиделки! Я еще удивлен, что вы прямо не назвали комитет государственной безопасности!

— Игнатий Захарович, может, медсестру вызвать? — неожиданно обратился к нему обычно тихий Сеславинский. — Даст вам пустырника или валерьянки…

— Вы на что намекаете? — грозно засверкал очами депутат. — Я абсолютно спокоен! Просто я возмущен!

— Мы все возмущены, товарищ Растоскуев, — в горячке спора мы даже не заметили, как открылась дверь, и в палату вошел Краюхин. — Не помешаю?

Гонора у депутата сразу же поубавилось, и он резко сменил тон.

— Что вы, Анатолий Петрович!..

— А я не у вас спрашиваю, — отрезал первый секретарь. — Евгений Семенович, позволите пригласить вас прогуляться по коридору?

Слабость жуткая, но просто так Анатолий Петрович меня бы с больничной койки не поднял. Значит, действительно что-то срочное. А еще такое, чего, по всей видимости, не нужно знать остальным. Даже Васе Котикову, преданному комсомольцу. У меня тревожно заныло в груди.

— Конечно, — кивнул я. — Если вас не смущает мой непрезентабельный вид…

Я ловко, как мне показалось, соскочил на пол, приземлившись ногами точно в шлепанцы. И тут же почувствовал, что даже подобная ерунда для меня сродни акробатическим трюкам. Краюхин вышел, я проследовал за ним, спиной чувствуя любопытные взгляды.

— Ты извини, Женя, я с пустыми руками, — начал было извиняться первый секретарь, но я его прервал.

— Пустяки, Анатолий Петрович. Я и без мандаринов поправлюсь, мне важнее внимание… Вот только я же правильно думаю, что вы не с хорошими новостями?

Мы дошли до пустой столовой, где можно было спокойно сесть и поговорить. В рекреации с телевизором постоянно ошивались скучающие пациенты, и подслушать разговор первого лица района с редактором газеты кто-то мог даже случайно. Да и специально тоже: интересно ведь, людей тут можно понять. Одно дело телевизор и совсем другое — живые партийные бонзы…

А здесь до обеда еще далеко и поэтому пусто: пациентов нет, никого из работников тоже. Это же только раздача, готовят в другом месте, сюда же только приносят аккурат ко времени приема пищи. Так что мы с Краюхиным присели за столик поближе к окну, я бросил быстрый взгляд на стену со стендами о вреде курения с алкоголизмом и больничным меню.

— Новость и впрямь так себе, — спустя паузу проговорил Анатолий Петрович. — Звонили из области. Я сначала тебя не хотел расстраивать, пока ты в больнице… Но потом решил, что все равно узнаешь, натура у тебя такая — настоящий газетчик.

— Говорите уже, пожалуйста, — упавшим голосом попросил я.

— Дискуссионный клуб закрывается, — мрачно ответил Краюхин. — В Калинине сочли дальнейшее развитие эксперимента опасным…

— Но ведь… — я попытался было возразить.

— Молчи! — громким шепотом оборвал меня первый секретарь. — Знаешь, как я тебя выгораживал перед областью? Ты хоть можешь себе представить, что там сейчас творится⁈ Да я еле отговорил там всех тебя на ковер лично вызвать! Скажи спасибо, что оказался среди пострадавших, а то бы точно выдернули!

— Ну, спасибо, — мрачно усмехнулся я.

— Думаешь, мне самому это нравится? — Краюхин понял, что погорячился. — Пятнадцать человек попали в больницу! Пятнадцать, Женя! И один, как ты знаешь, в тяжелом состоянии! В реанимации! И чего ты хотел?

— Я хотел продолжить, — упрямо возразил я.

— Что продолжить, Женя? — со вздохом проговорил первый секретарь. — Окна в ДК били — это ладно, мелкое хулиганство… Потом массовая драка, раз. Покушение на редактора районной газеты, два. И, наконец, диверсия с пострадавшими, три. Еще хорошо, если Котенок этот вытянет, не отдаст богу душу, как попы говорят. А что дальше, Женя? Бомбу заложат? Варенье из зараженных яблок тебе подсунут? В Чернобыле-то, говорят, урожай в прошлом году знатный был!..

— Анатолий Петрович, нельзя это прекращать, — я помотал головой, все еще не веря. — Гласность же… Даже «Би-Би-Си» больше не глушат. Мы не глушим! А нам самим, получается, какая-то контра может рот затыкать?

— На следующей неделе в Москве состоится Пленум ЦК, — Краюхин проигнорировал мой выпад. — Что будет в стране после этого, пока можно только предположить. Ты же понимаешь, что там не нужны никакие подобные инциденты?

Я помнил о предстоящем Пленуме. По прошлой, разумеется, жизни. Как его обсуждали родители и дедушки с бабушками. Как называли его «судьбоносным» и «январской весной», превознося до небес. Именно он стал поворотным моментом в жизни Компартии и всей огромной страны. Ведь и слово «перестройка» появится именно в январе 87-го, на том самом Пленуме, а сейчас пока только «ускорение». В школе и потом в универе нам рассказывали, что СССР начал свой настоящий путь к демократии как раз в тот момент. Правда, пришло все в итоге к развалу Союза и потом к лихим девяностым, но может ведь стать по-другому…

— Анатолий Петрович, пусть я и рядовой член партии, — начал я, догадавшись, на что намекает Краюхин. — Однако мне с трудом верится, что на Пленуме все отменят, что повернут назад… Не верю, что отменят гласность.

— Ты понимаешь, что у Горбачева много противников? — Краюхин серьезно посмотрел на меня. — Признаюсь тебе честно, я сам не испытываю к Михаилу Сергеевичу особенно теплых чувств… Но он молодой, он способен расшевелить всех этих стариков. Все же всё понимают, Женя, что в конце восьмидесятых уже нельзя жить, как при Брежневе. Надо идти вперед. Только постепенно, Женя, постепенно. Разумно. Взвешивая ходы.

— Вы думаете, что из-за происшествия в маленьком Андроповске во всей стране закрутят гайки? — прямо спросил я, хотя подспудно понимал, что Анатолий Петрович прав.

— Ты ведь знаешь, что с недавнего времени наш Андроповск уже не такой маленький и никому не известный, — Краюхин посмотрел на меня как-то по-отечески тепло, но в то же время твердо. — Твой эксперимент… наш эксперимент одобрили в области, но они не могли этого сделать без согласования с Москвой. За нами все это время пристально наблюдали. Видели наши успехи… а вот тут, кстати, даже больше твои. Это фактически была модель всего Союза в масштабах нашего городка. А тут вдруг такое сопротивление — это можно вывернуть так, что народ не готов к гласности, понимаешь?

Народ, не враги… Одно слово, но за ним стоит вполне четкая трактовка инцидента. После этого и недавние слова Растоскуева уже не выглядят полной глупостью. Выходит, он с самого начала понимал ситуацию лучше всех нас.

— Я все понимаю, — просто ответил я. — И предлагаю следующее. До того, как пройдет Пленум, мы останавливаем деятельность клуба «Вече». Исключим саму возможность новых провокаций. А потом…

— А потом посмотрим, — подхватил Краюхин. — Если на Пленуме решат продолжить курс, я обещаю вновь поднять вопрос о возобновлении эксперимента. Несмотря на давление неустановленных лиц. Ты это хотел сказать?

И опять одно слово определяет смысл. Лица — это не народ. А установить их для того же Поликарпова, уверен, после такого не составит труда. Если раньше он сдерживался, то теперь, когда столько пострадавших, капканы захлопнутся.

— Именно, — улыбнулся я. Впервые за всю беседу. — Анатолий Петрович, можно тогда пару уточнений?

— Конечно.

— Если в области против нашего клуба, как тогда Бульбашу разрешили выпустить номер?

— Так там ничего крамольного, — пожал плечами Краюхин. — Отработка панических настроений из-за слухов об эпидемии. А то, что твой зам фактически обвинил в диверсии противников клуба, нам даже на руку — сейчас «Правдоруб» с «Молнией» скорее тоже затихнут. Им лишние проблемы точно ни к чему. Будут выжидать.

— А может, наоборот, — я покачал головой. — Столько людей выведено из строя… Я бы на их месте воспользовался ситуацией. Ответить-то фактически некому, все по больничным палатам распределены.

— Логично ты вроде бы рассуждаешь, — Краюхин откинулся на спинку стула. — Передам твои соображения Поликарпову.

— А сам он ко мне не желает зайти? — усмехнулся я.

— Ты же понимаешь, ему лишний раз не нужно светиться, — объяснил первый секретарь. — Поговорите после того, как ты выйдешь. Он и так, я тебе по секрету скажу, расстроен, что не доглядел. Конторские же тебя охраняли, а видишь как — человека с дымовой шашкой пропустили.

— Потому что это был совершенно неожиданный человек, — задумчиво сказал я. — Тот, на кого даже подумать не могли…

— Кого-то подозреваешь?

— Пока нет. Если честно, противно и думать на эту тему…

— Понимаю тебя, — кивнул Краюхин. — Но придется подумать. Потому что это уже не шутки. Мало того, что люди пострадали, так еще и твоя идея под угрозой. Так что думай, Женя, вспоминай, анализируй…

— Хорошо, спасибо, Анатолий Петрович. Вы правы, тут не до эмоций.

— Ладно, пойду я, — принялся собираться первый секретарь. — Или ты еще что-то вроде хотел спросить?

— Хотел, — подтвердил я. — А чья идея была клуб закрыть?

— Распоряжение первого секретаря обкома, — ответил Краюхин. — А предложил Грачев. Лев Исакович.

Тот самый функционер из Калинина, вспомнил я, который одобрил идею вечерки. Интересно, он тут каким боком?

Глава 14

Все оставшееся время на выходных я провел в тягостных раздумьях, перемежаемых неспешными больничными разговорами и приемами пищи. Такие дни в стационаре наиболее тяжелы морально — никакой движухи, лишь унылая повседневность. Чего-то новенького стоит ждать только в понедельник, когда начнется рабочая неделя, и дежурный персонал сменится основным. Тогда и процедуры новые назначат, и обследования, да и к выписке, может, дело пойдет.

А пока слова первого секретаря не выходили у меня из головы. Разумеется, я и сам понимал, что замешан кто-то из своих. Просто гнал от себя эту мысль, не хотел верить, не хотел понимать, кто и, самое главное, почему решил меня так подставить. И не просто подставить, а чуть ли не убить, возможно, даже не подозревая об этом. Потому что или я мало что понимаю в дымовых шашках, или слишком уж дым оказался едким. Понятно, что много тут сыграло замкнутое помещение, да и общая паника усилила эффект. И все-таки…

Как приговаривал в свое время наш генеральный директор Рокотов, амперсанд с ней, с этой шашкой. Кто же все-таки из присутствовавших на злополучном собрании совершил диверсию? Котенок, мой сопредседатель? С одной стороны, он однозначно идейный оппозиционер. А с другой… В клубе он на первых ролях, наравне со мной. Зачем ему уничтожать собственное достижение? Еще и с риском для собственной жизни. Кто-то может сказать, что он под грузовики бросался, но это была показуха, а никак не желание себе навредить.

Дальше. Кто-то из паранормальщиков? Да это даже звучит глупо — безобидные люди, которым, наоборот, за счастье мой клуб и участие в нем. Варсонофий и бабушка Кандибобер тоже вне подозрений. Зачем им это? Как и Сашке Леутину, которого подозревал депутат Растоскуев. Мол, он же рокер, отщепенец и все такое. Западный низкопоклонник, стиляга и наверняка фарцовщик. Такими эпитетами наградил парня скандальный народный избранник. Вот только Сашка, на мой взгляд, точно не при делах. Что ему можно предъявить? Участие в рок-группе? И что? Он сейчас городская звезда, и это моя заслуга, парень сам постоянно об этом напоминает и при случае благодарит. Так что вне подозрений.

Кто еще? Стас Жеребкин — тот меня спас, и не только меня. Устроить такое, чтобы показать себя героем? Нет, я первого комсомольца района, конечно же, недолюбливаю, но сам по себе он неплох. Пусть даже прикрывает подпольный видеосалон Сивого, в чем, впрочем, нет ничего удивительного. В последние годы СССР активисты ВЛКСМ быстро стали предприимчивыми дельцами. Не все, но многие. Кто-то их за это ругал потом, кто-то поддерживал — мол, человеку с головой на плечах комфортно в любом времени и при любой власти. И многие, кто при Союзе был на первых ролях в партии, после развала возглавили фирмы и корпорации. Холодные, расчетливые карьеристы…

Вот только не все ведь такие! Я не помню по своей прошлой жизни Жеребкина, но тот же Краюхин нигде не светился кроме общественной работы. Даже получил незадолго до смерти от ковида в двадцатом звание почетного жителя нашего города. И называл его принципиально Андроповском, хотя он к тому моменту был Любгородом почти тридцать лет как… Или взять того же Воронина-старшего, директора завода кожзамов — человека удар хватил из-за того, что сын развалил предприятие. Нет, мне хочется верить, что большинство советских людей были именно такими. И Жеребкин в том числе.

Впрочем, я не об этом. Жеребкин не мог все это устроить — у него не было уверенности, что сам не свалится, надышавшись дымом. С другой стороны, может, он так создавал себе алиби? Опасный способ. Нет, не похоже это на нашего главного комсомольца. Но кто тогда? Кто это сделал, а потом каялся передо мной в дыму, когда я терял сознание?

«Евгений Семенович, простите… Все должно было быть не так».

Антон Сало? Карельский активист-краевед оказался непредсказуемым. И раз он решил рискнуть, задвинув националистические идеи, мог тогда и шашку рвануть? Как-никак, у нас с ним тоже не все ровно после того случая. Я ведь его еще и публично выпорол… Фигурально выражаясь, конечно же. Пожалуй, добавлю его первым в список подозреваемых. А второй кто? Никита Добрынин?

Хороший парень, но правда важнее. Отбросим эмоции — я сейчас просто его выгораживаю из-за личной симпатии и его трудовых успехов. А между тем, на собрании он был первый раз. Да, этого недостаточно. Что еще? Большой рюкзак, в котором он теоретически мог пронести шашку. А мотив? Тут два варианта, пусть и противоречивых. Первый: хотел травануть не меня, а дядю. И второй: возможно, с тем же Варсонофием он на самом деле нормально общается. И они оба, к примеру, точат зуб на советскую власть — за репрессированного родственника. Как бы я ни гнал эту мысль, она не перестает быть важной. Потяну, пожалуй, за эту ниточку. А там видно будет.

Решено. Даже легче на душе стало. Теперь можно и в палатных разговорах принять участие. Или просто послушать — слышу, опять тут дискуссия разгорается.

— Правильно, что вас закрыли, — по десятому кругу заводил свою шарманку депутат Растоскуев. — Мало того, что выступает черт знает кто, так еще и людей травят.

— А кто травит-то, уважаемый сударь? — вопрошал директор ДК Сеславинский. — Вас по-прежнему не смущает, что пострадали именно те, кто был на собрании?

— Да что с ним говорить! — возмущенно размахивал руками Вася Котиков. — Давайте ему бойкот устроим!.. Надоел!

Мысль была детской, но мы все восприняли ее с энтузиазмом. И это подействовало! Лишившись внимания, Растоскуев всего за оставшиеся полдня воскресенья стал почти шелковым. Не лебезил, конечно же, не стал нашим общим другом, но хамить перестал. Вот только разговаривать с ним все равно никто из нас не начал. Так наступил понедельник.

* * *

Город бурлил. Об этом нам рассказывали врачи и медсестры, а еще пациенты соседних палат, которые могли выходить и перекидываться парой слов с посещающими их родственниками. Происшествие в доме культуры выбило людей из привычной колеи — фактически история города открылась на новой, доселе невиданной страницы. Полтора десятка пострадавших для тихого советского Андроповска стали точкой, разделившей жизнь на до и после. Да, раньше была Великая Отечественная, а до этого революция и гражданская, но все это было «когда-то». А тут — «сейчас», которое для большинства пусть и не было светлым будущим, но казалось таким стабильным.

На улицах появились усиленные милицейские патрули. О тревожных дежурствах на «скорой» рассказала Аглая, заглянувшая ко мне вечером — посещения для нашей палаты разрешили официально. Для нее и других врачей это вылилось в самые настоящие переработки. Больше дежурств, чтобы город в случае чего был готов к любым неожиданностям. Больше экипажей. И больше сотрудников.

— В очередях уже какой день обсуждают, — говорила она, когда мы расположились на уютном диванчике в коридоре. — Я прием веду, а из-за двери долетает… Агенты влияния, бандиты, шпионы Рейгана. Какой только чуши нет!

— И что, прям-таки все ерунду городят? — уточнил я, приобняв Аглаю за талию.

— Нет, конечно, — она покачала головой, при этом мягко, но решительно убрав мою руку. Красавица-доктор не очень любила публичные проявления чувств. А мне как раз захотелось тепла.

— Что еще говорят? — невозмутимо спросил я, с улыбкой кивнув проходящей мимо Кларе Викентьевне.

Наша парторгша осунулась и словно бы постарела, и было видно, что ее это гнетет. Хотя я всегда думал о ней как о железной даме, которая замужем за профессией. Но нет — пламенная коммунистка Громыхина тоже умела чувствовать и расстраиваться. А еще больничный бюллетень был для нее, да как и для всех нас, чем-то вроде каторги. Мы привыкли работать, привыкли заниматься делом, а не отлеживать бока, и происшествие в доме культуры серьезно нас подкосило. Как физически, так и морально.

— Я понимаю, что ты хочешь услышать, — Аглая повернулась ко мне и улыбнулась. Тепло, по-домашнему. Вот этого она не стеснялась. — Есть те, кто переживает за дискуссионный клуб. И таких много. Хотя слухи ходят, что его то ли закрыли, то ли вот-вот закроют.

Поначалу у меня, что называется, от души отлегло. Но последние слова напомнили о действительно неприятном.

— Интересно, откуда ветер дует, — я все-таки тоже смог улыбнуться. — Мне об этом Краюхин сказал, информация-то рабочая… Как говорится, ДСП — для служебного пользования.

— Не слышала о такой расшифровке, — удивилась Аглая. — Впрочем, если ты на меня намекаешь, то я никому не рассказывала.

— Даже не думал, — я покачал головой и все-таки притянул ее к себе, и теперь девушка не сопротивлялась. — Это и Жеребкин мог быть, и вообще кто угодно…

— И что теперь? — спросила она.

Какой простой обыкновенный вопрос, но сколько в нем одновременно любопытства, отчаяния и надежды.

— Завтра и послезавтра — Пленум ЦК, — сказал я. — Он будет сложным, а назовут его потом историческим.

— Хочешь сказать, что там будет решаться судьба твоего клуба? — Аглая недоверчиво прищурилась.

— И это тоже, — кивком подтвердил я. — Многое изменится. И уже на этой неделе.

Только бы история повернула туда, куда надо — добавил я уже про себя. А не в тупик, который внезапно возник на дороге.

* * *

Аглая в тот день оказалась первым, но не единственным посетителем. Людей словно бы прорвало, и медсестры в какой-то момент начали недовольно ворчать. Но открыто высказывать свое недовольство все-таки не осмеливались — хотелось бы верить, что не из-за моего райкомовского статуса, а исключительно благодаря уважению.

Соня Кантор, фотограф Лёня, Марта Рудольфовна Мирбах, секретарша Валечка. Рвались и другие сотрудники, но коллегиально все же пришли к единому мнению, что не стоит испытывать судьбу в виде больничного режима. Та же Мирбах, к слову, формально пришла не ко мне, а к Кларе Викентьевне, а Соня — к Зое. И вообще, наши коллеги, друзья и знакомые удивительным образом скооперировались, распределив посещения и передачи. Так в гостях у палат, занятых пострадавшими от инцидента в ДК, побывали афганец Густов и летчик Сагайдачный, комсомолец Жеребкин, карельский активист-краевед Сало, музыкант Сашка Леутин со своей девушкой Ритой Волошиной, которая была по совместительству вокалисткой. Потом подтянулись лидеры качалок — Вовка Загораев, Рокки и Монгол. А еще… «Хулиган» Сивый, чем весьма удивил всех. И, разумеется, родственники и друзья моих «сопалатников» тоже воспользовались падением «великой больничной стены».

— Мы с пацанами сделаем все возможное, — заверили меня по очереди все качки. — Узнаем, кто это был, из-под земли его выковыряем.

Тумбочки наши были переполнены компотами, фруктами, соками, кефиром и прочей снедью. Причем я, к слову, не уверен, что все относилось к категории разрешенного к передаче. Но медики, по всей видимости, просто потерялись от такой численности группы поддержки. А может, просто закрыли глаза.

Заходил и Эдик — и как друг, и как милицейский следователь. Но был и еще один посетитель, вернее посетительница. Уже под вечер.

— Евгений Семенович, к вам девушка, — в палату заглянула все та же рыженькая медсестра. — Я ее попросила подождать в коридоре.

— Девушка? — удивился я. — Спасибо, сейчас выйду.

Аглая, что ли, так быстро соскучилась? Или, быть может, какая-то информация появилась, и мой любимый доктор спешит со мной поделиться? Но меня ждал сюрприз.

— Добрый вечер, Евгений Семенович, — от стены, словно тень, отделилась Фаина.

Девушка Алексея Котенка, диссидента и моего сопредседателя. Советская хиппи, «ребенок цветов» и идейная противница любой власти — хоть советской, хоть демократической, хоть даже царской. Но что ей от меня нужно?

— Здравствуйте, Фаина.

— Удивлены? — она усмехнулась, и это смотрелось жутко из-за огромных темных кругов под глазами.

Девушка либо не спала несколько ночей, либо плакала, а то и все вместе. Лицо ее было бледным, кожа натянулась на скулах, глаза потухли.

— Признаться, да, — сказал я. — Но все же я понимаю, что вы не ко мне.

— Меня к нему не пускают, — голос Фаины дрогнул. — Говорят, я никто. Не жена, не сестра. Не пускают и не говорят ничего. Это значит, что он при смерти? Вы что-то знаете?

Увы, мне не было известно ничего про Котенка. Специально мне не докладывали, а на мои вопросы что медсестры, что доктор Полуян отвечали уклончиво. Состояние, мол, у пациента тяжелое, в палате интенсивной терапии он проведет еще какое-то время. Так что мне нечем было порадовать Фаину. Но и расстроить вроде бы тоже.

— Это все вы, — она неожиданно стиснула зубы. — Вы и ваш чертов клуб! Это вас!.. Вас хотели убить, а пострадал он!

— Потише, пожалуйста… — я успокаивающе выставил вперед руки.

— Не затыкайте мне рот! — зарычала Фаина, ее бледное лицо перекосилось. — Вы подставили его! Из-за вас! Все из-за вас! Убийцы! Сатрапы!

С каждым сказанным словом она повышала голос и под конец закричала. На шум прибежала рыженькая медсестра, строго потребовала успокоиться. Фаина огрызнулась, причем с матерком, чем повергла девушку в белом халате в ступор. Рыженькая открывала и закрывала рот, будто рыба, руки беспомощно вскидывались и бессильно падали. Видимо, молоденькую медсестру давно так не обкладывали малым боцманским загибом. Или даже вообще никогда в жизни.

— Фаина, успокойтесь! — я добавил в голос железа, но тон не повышал. — Поверьте, я тоже беспокоюсь об Алексее.

— Беспокоится он! — оскалилась девушка, и в глазах ее в этот момент будто бы плясали безумные огоньки. — Ты вон здоровый, а он уже несколько дней в реанимации!

Она оглушительно рявкнула и сама даже пошатнулась от затраченной на эту вспышку энергии. Рыженькая медсестра, пришедшая было в себя, снова впала в прострацию, пролепетав что-то вроде «покиньте отделение». В коридоре начали собираться больные. И из нашей палаты, и из соседних. Вася Котиков и еще какой-то вихрастый парень попытались было приблизиться к Фаине, чтобы… Не знаю, чего они хотели, но сделали хуже.

Девушка прижалась к стене, будто загнанный в ловушку зверь. Лицо по-прежнему перекошено, светлые волосы слиплись на лбу от пота, им же пропиталась и повязка с орнаментом. Руки Фаины тряслись.

— Не подходите ко мне… — хрипела она. — Не подходите!

В следующую секунду она бросилась на меня с кулаками, кто-то испуганно вскрикнул, зато я сохранил самообладание. Не знаю как, но я поймал Фаину в объятья и стиснул ее, не обращая внимание на вопли и попытки вырваться. Побившись в моих руках, будто попавшая в силки птица, она обмякла, разрыдалась и прижалась ко мне — уже как испуганный ребенок.

Реальность в этот момент как будто сломалась. А еще я окончательно укрепился в уверенности, что нужно найти виновных. Даже если это будут приятные мне люди.

Слишком уж далеко все зашло.

Глава 15

Доктор Полуян не хотел меня отпускать с больничного до конца недели, но я его упросил под свою ответственность. Даже сам предложил написать бумагу, что не имею никаких претензий и последствия осознаю. Не знаю, принято ли так в СССР на самом деле, но Гагика Саркисовича это успокоило. Однако он все равно взял с меня клятвенное обещание, что я при первых же подозрениях на ухудшение самочувствия прибегу лично к нему. У Зои с Кларой Викентьевной, которые тоже рвались на амбразуры, уже так не прокатило — Полуян был тверд и непоколебим. Пришлось пообещать им поработать за всех. При условии, если они будут за меня отдыхать.

В общем, в среду с утра я уже бодренько ехал на работу прямо из больницы. Разумеется, перед этим приведя себя в относительный порядок — побрившись, благо Аглая еще в первый вечер принесла мне джентльменский набор, и почистив зубы. Подвела только одежда, хранившаяся на больничном складе и оттого слежавшаяся, да вдобавок еще обретшая легкий нафталиновый аромат. Ну да это не самое страшное.

Бульбаша, который по телефону бодрился, но все равно не сумел скрыть усталость, я заранее предупредил, что планирую до конца недели вернуться. А при успешном раскладе даже раньше. С планеркой решили так: если я успеваю к среде, значит, провожу ее в обычном рабочем порядке, а если нет — Виталий Николаевич ждет четверга и уже действует сам. Тем более что дежурные темы мы с ним заранее обговорили, и журналистам точно было чем заняться после выхода номера от двадцать восьмого января, сданного накануне.

Знать бы заранее, какой сюрприз меня ожидает… Для начала моему возвращению, конечно, обрадовались. Первым меня увидел Арсений Степанович Бродов, отважно курящий на крыльце без пальто. Еще и рукава рубашки оставил закатанными. Заметил, подслеповато прищурился, узнал и принялся трясти мою ладонь.

— Евгений Семенович, как же я рад… — говорил он. — Точнее, как мы все рады! Хорошо, что планерку не стали проводить, а тут и вы. Кстати, что Зоя и Клара Викентьевна? С ними все в порядке? Их тоже выписали?

— Стоп-стоп-стоп, Степаныч! — остановил я толстяка, заподозрив неладное. — Во-первых, товарищи Шабанова и Громыхина выполняют приказ руководства в моем лице и поправляют здоровье. А во-вторых… Какая планерка? Мы же с Бульбашом все обсудили, я думал, он тебя в известность поставил.

Мой второй зам помрачнел, и я уже практически стал уверен, что случилась беда.

— Бульбаша со вчерашнего дня на работе нет, — помедлив, сообщил Бродов. — Ты не представляешь, Женя, каких трудов вчера было газету сдать… Я ведь уже не тот…

— Еще какой торт! — неожиданно зло сказал я, потом быстро пришел в себя. Степаныч же точно не виноват, зря я на нем сорвался. — Ты молодец, ни капли в тебе не сомневался. Представляю, как тебе нелегко пришлось. А что с Виталием Николаевичем? Болеет?

— Ага, — невесело усмехнулся Бродов. — Острым этаноловым отравлением.

Я от души выругался, Арсений Степанович даже не дрогнул. Лишь задумчиво выпустил сизую струю дыма. Я молча попросил у него сигарету, он удивленно протянул дымящийся окурок. Схватив его пальцами, я затянулся, как будто в последний раз перед казнью, подавился, закашлялся. Грудь заломило, из глаз брызнули слезы, голова затрещала как от удара доской.

И что я делаю? Зря, очень зря сорвался. Несколько месяцев не курил, а тут, видимо, все разом навалилось. Что, впрочем, меня ничуть не оправдывает. Тем более что я вчера еще был пациентом больницы, к тому же надышавшимся дыма. Естественно, тут же усугубил свое состояние этим поступком. Однако меня волновало другое… Виталий Николаевич, вот как же так? Ты же тоже, как я с никотином, держался, не пил! Даже по праздникам завязал! Спортом, в конце концов, занялся! И надо так взять и все обнулить!..

Сам я, конечно, тоже хорош с этой чертовой сигаретой. Еще и Бульбаша осуждаю — вот ведь злая ирония. И все-таки я, в отличие от него, из рабочего процесса не выпал! Я здесь, я готов действовать и принимать любые удары.

— Пойдем, — прокашлявшись, я кивнул Бродову, и мы молча на пару отправились к лифту.

Ехали также в тишине, которая словно бы сгустилась. Меня мысленно трясло — от ситуации с дискуссионным клубом и от катастрофы в газете. Мало того, что обещанного Краюхиным пополнения все так и не было, и вечерку по-прежнему делал усеченный состав. Так еще и Бульбаш, сволочь такая, бросил редакцию на произвол судьбы! И ведь не пришел ко мне в понедельник проведать, сослался на огромную занятость, когда я ему позвонил с сестринского поста на рабочий номер. Видимо, стыдно стало передо мной, уже в тот момент Бульбаш понял, что не сможет посмотреть мне в глаза. Заранее осознавал неотвратимость ухода в штопор. А я-то принял его опьянение за усталость… Наивный.

— Звонил ему? — я первым нарушил молчание.

Бродов печально качнул подбородком.

— Звонил, — подтвердил второй зам. — Вчера несколько раз и сегодня уже с утра… Он просто никакой. Даже не двух слов, а двух звуков связать не может.

— Лить, скорее всего, еще в выходные начал, — створки лифта раскрылись, мы вышли на четвертом этаже.

— Я бы сказал, в пятницу, едва с работы ушел, — огорошил меня Арсений Степанович.

Все звенья цепочки сложились, и я быстро восстановил ход событий. В четверг произошел теракт, теперь буду смело его так называть. В пятницу Виталий Николаевич спешно сдал вечерку, причем шел процесс, как любой форс-мажор, непросто. Осознав серьезность ситуации, когда сразу два редактора выбывают из игры, Бульбаш действительно сорвался уже вечером пятницы. Решил расслабиться, разгрузить голову. А в итоге его затянуло…

Я живо представил, как мой основной зам пил, проснувшись в субботу — сначала опохмелился, потому что перебрал накануне, а организм уже настроился на здоровую волну. Потом добавил, возможно, проспался днем. И вечером продолжил. Продолжил и на следующий день, в воскресенье. Уверен, что после обеда Бульбаш принялся тормозить, понимая, что ему предстоит сдавать обе газеты, и нужно быть в строю. Возможно, не выдержал, хлебнул с утра в понедельник для храбрости. А потом мой звонок, и вот уже Виталий Николаевич лишился сдерживающего фактора. До среды точно можно расслабиться, и если что — даже до четверга. Кашеваров же обещал вернуться, так чего рассусоливать?

Подумав так, я резко себя оборвал. Виталий Николаевич меня разозлил, но это не повод склонять его на все лады. Мы же взрослые люди, в конце концов, он вновь допустил ошибку, вот только опять же это не сделало его автоматически плохим человеком. Не перечеркнуло разом все его прошлые достижения, не перечеркнуло дружбу.

— Евгений Семенович, все хорошо?

Очнувшись, я понял, что какое-то время разговаривал мысленно сам с собой уже на автомате, потеряв связь с реальностью. Мы с Бродовым уже успели дойти до приемной, где я встал, игнорируя обрадованную моим приходом секретаршу, и просто тупо смотрел в стену.

— Простите меня, Валечка, — виновато улыбнулся я. — Не очень хорошо себя чувствую после больницы и тут еще…

— Виталий Николаевич, — понимающе закивала девушка. — Может, вам сделать чаю или лучше кофе? вы присядьте пока в кабинете, я принесу.

— Спасибо, будьте любезны, — рассеянно поблагодарил я ее, а потом повернулся к Бродову. — Арсений Степанович, зайди тоже ко мне.

Толстяк сочувственно кивнул, довольно проворно для своей комплекции подскочил к двери, открыл ее, пропуская меня вперед. Я добрался до кресла, в изнеможении упал на него и бессильно откинулся назад. Да уж… Аглая была права, когда отчитала меня за досрочный выход с больничного. Точнее даже за саму идею, и это она еще не знает, что я уже закрыл бюллетень и приперся в редакцию. Дома меня явно ждет дыба, хоть в кабинете ночевать оставайся. Не из-за того, что я боюсь свою невесту, а из-за того, что не хочу ее расстраивать. Потому что она врач и не любит, когда люди так беспечно относятся к своему здоровью. Особенно близкие.

— Итак, что мы имеем? — тем не менее, надо собраться с силами и приступить к выполнению своих непосредственных обязанностей, раз уж назвался груздем. — Бульбаш в запое, Шабанова и Громыхина в больнице. Не так уж страшно на первый взгляд, если бы не несколько «но»…

— Сразу две газеты, — подхватил Бродов.

— А потому острая нехватка сотрудников, — кивнул я. — Далее, сегодня продолжается Пленум ЦК в Москве, после которого все изменится.

— Что изменится? — Арсений Степанович вытаращил на меня глаза. У него же нет послезнания будущего, как у меня.

— Жизнь в стране, — просто ответил я. — Только пока сложно сказать, как именно. И насколько это будет катастрофично. Или же, напротив, можно будет выдохнуть.

— Ты что-то знаешь? — с надеждой посмотрел на меня второй зам.

— Думал, что знаю, — я покачал головой, — но на самом деле… Сам сейчас сижу, будто на иголках.

В этот момент зашла Валечка, внесла поднос с кофе. Его обычно приятный запах на сей раз меня почему-то не радовал. Опасный признак…

— Ладно, не будем сидеть и вздыхать, — я решительно хлопнул ладонью по столу. — Обязательные партийные полосы заполним по итогам Пленума. Завтра уже что-то станет известно, даже сегодня. Просто надо будет подумать, как это можно подать. А пока проведем планерку, исходя из наших обычных задач.

Главное, чтобы они потом не изменились, добавил я уже про себя. В этот момент я как никогда раньше чувствовал себя, будто на гребне волны — когда успех и трагическое падение соседствуют друг с другом, и ты до самого последнего момента не уверен в результате.

А тут на этой самой волне судьба огромной страны.

* * *

Сразу поговорить о делах не вышло. Сотрудники наперебой поздравляли меня с выздоровлением, выражали сочувствие и находили ободряющие слова, понимая, что два печатных издания готовить придется всем, причем на износ. И это они еще не знают главную новость.

— Итак, дорогие коллеги, — когда все расселись и притихли, я начал. — С большим сожалением вынужден вам сообщить, что проект дискуссионного клуба «Вече» приостановлен.

— То есть как это приостановлен?

— А что случилось?

— Надолго?

По кабинету пронесся взволнованный ропот. Наверняка до сотрудников дошли слухи, но никто до конца им не верил. Думали, что очередная провокация, тем более что ни «Правдоруб», ни «Молния» и вправду не вышли за то время, пока я был в больнице. И вот эту грустную новость о закрытии принес я, так что теперь уже точно.

— Пока неизвестно, — я ответил сразу на последний вопрос. — Может, надолго, а может, уже скоро мы снова начнем собирать полосы мнений. Думаю, вы сами прекрасно понимаете, что происшествие в ДК… поставило под большие сомнения целесообразность собраний городских диссидентов. А то ведь как это выглядит со стороны — раньше они сидели мирно, а тут, стоило собраться, и это стало катализатором беспорядков. Впрочем, не будем лезть в политику, для нас сейчас главное, что освобождаются полосы в обоих изданиях, с которыми нужно что-то делать.

Раздался тяжелый вздох. Нет, мои журналисты любят работать, я это знаю. Тем более сейчас, когда я открыл сильные стороны даже моих недавних противников вроде Метелиной и Гориной. Но одно дело готовить материалы взвешенно и с запасом по времени и совсем другое, когда ты засиживаешься до вечера каждый день на протяжении целой недели. А то еще и выходные могут пропасть, если не успеем набрать номер «Андроповских известий». Ведь мы точно не успеем, потому что сначала вечерка, по которой Бульбаш оставил в свой черный понедельник минимум наработок.

— Не будем терять времени, — решительно сказал я. — Мобилизуем все силы. Вы все знаете, что сегодня второй день Пленума ЦК КПСС. По его итогам, даю вам гарантию, будем писать много и долго. Так что партийные полосы у нас в этом номере ожидаются громкие. И я бы даже оставил в резерве одну, а лучше две полосы — для авторской аналитики.

«Если в ЦК не свернут гласность, а ускорение не перейдет вместо перестройки в замедление», — добавил я уже про себя.

Тут ведь самая настоящая развилка — либо все идет так, как в моей прошлой жизни, но у нас уже подготовлена почва, либо все, напротив, сворачивается, и бал правят противники либерального курса. В этом случае твердая рука Сталина может показаться мягкой кошачьей лапой… Ведь не просто же так в телепрограмме «Время» почти ничего конкретного не говорят — мол, Пленум идет, дискуссии оживленные. Но о чем они? Тишина. А вечером будет взрыв.

— Так, дальше, — продолжил я, отгоняя мрачные мысли. — Что у нас с главной городской темой? Арсений Степанович?

— Я, — отозвался Бродов. — Вы же о кладбище?

— И о нем, и о мнимой эпидемии, — подтвердил я.

— В целом, — Арсений Степанович заметно волновался, отвык от ответственных ролей, — если судить по письмам читателей, общественность против сноса кладбища. А со слухами, на мой взгляд, нужно работать дальше.

— Отлично, — я поблагодарил толстяка. — Тогда после завершения планерки дойдите до отдела писем, подготовьте отчет и предоставьте его мне. Беру на себя комментарии властей города, а также развитие темы с болезнями. Заодно, коллеги, поделюсь хорошей новостью. Да-да, и такие у меня тоже есть.

И я рассказал о своем разговоре с детьми в кружке Яблокова. Лица моих журналистов посветлели — им явно пришлась по душе идея с собственной студией. Пусть пока хотя бы такой. А когда я дошел до того, что кинокружок будет ставить историческую докудраму с участием актеров из труппы Владимирского, редакция в полном составе зааплодировала. Я улыбнулся в ответ, окидывая взглядом коллег, задержался на Никите. Тот сидел мрачный и задумчивый. Может, я не просто так его подозреваю?

— Никита, мы с тобой так и не обсудили клуб любителей кино, — сказал я, и парень встрепенулся.

— Евгений Семенович, простите меня… — пробормотал он, и в память болезненно врезались похожие слова неизвестного диверсанта. — Я ничего не сделал.

— Нет-нет, — я поспешил успокоить нашего кинообозревателя. — Ты не виноват, это то происшествие спутало нам все планы…

«И запой Бульбаша, который должен был контролировать и это», — снова добавил я про себя.

— Так что для тебя персональное задание такое, — продолжил я уже вслух. — Свяжись с Игорем Марковичем Яблоковым, уточни, как дела идут. Скоро ли будут готовы короткометражки, нет ли каких сложностей и не нужна ли помощь. И вообще, возьми это на себя.

— С удовольствием, — лицо парня тронула искренняя, как мне показалось, улыбка. — А что брать по тексту?

— О, это самое интересное, — я тоже улыбнулся. — Позавчера, в понедельник, в Москве началась неделя грузинского кино… И там впервые состоялся открытый показ фильма Тенгиза Абуладзе «Покаяние». Скоро он дойдет и до всех остальных кинотеатров, в том числе до нашего городского, и я рекомендую, Никита, обратить на него твое пристальное внимание. Лента однозначно не проходная, ее будут обсуждать долго. Кто-то станет ругать, другие хвалить, а третьи попросту не поймут сразу. В общем, весьма противоречивый фильм.

— А вы когда успели его посмотреть? — вытаращил глаза парень, а остальные тоже стали удивленно переговариваться.

— А я не успел, — засмеялся я. — Мне рассказывали знакомые, которым довелось его еще на закрытых показах увидеть. Судя по их отзывам и плюс по моему собственному мнению… Это, говоря откровенно, совершенно новое советское кино. Очень смелый сюжет и необычная подача. Как раз, Никита, для твоего аналитического ума. А пока наш андроповский кинозал в ожидании, вот тебе другое задание — как раз на пятницу, для вечерки. Обзор зарубежных фильмов, которые идут в городских видеосалонах. Контакты я тебе дам, подойди ко мне после планерки.

— Я понял, Евгений Семенович, спасибо, — просиял Никита. И… как будто бы расслабился. Может, мне все-таки кажется, и я сейчас необъективен?

— Идем дальше, — продолжил я. — Что у нас по ресторанной критике? О «Рыбе» читал, неплохо. Именно такую подачу я и ждал. Теперь вопрос, Анфиса, к тебе. И опять же к тебе, Никита. Готовы ли вы сходить в следующий ресторан?

— Вам понравилось, правда? — наша спортивная обозревательница раскраснелась почти как Зоя.

— Немножко зажато, — все-таки я добавил щепотку соли. — Пишите смелее, не надо жалеть. Не ругайте прямо, но и не замазывайте. Есть за что хвалить — хвалите. Есть за что поругать — поругайте. В качестве следующего объекта внимания предлагаю кафе «Сказка». Сходите туда, поешьте мороженого. Кстати, в заведениях нашего районного треста должны были поставить первый выпуск аудиогазеты. Кто-нибудь это проконтролировал?

Черт, вот все полетело кувырком из-за этой диверсии. А точнее, из-за обеих — я сейчас говорю как о дымной атаке на клуб, так и о запое Бульбаша. Понятно, что на него много чего свалилось, но как мой полноценный зам он как раз и должен был проконтролировать старт, связаться с Алией Нигматуллиной. И в этом номере по-хорошему должна была быть реакция… Но Виталий Николаевич даже бюллетени не вставил — я специально проверил сегодняшний номер в первую очередь. Были у меня и другие вопросы к макету, однако я пожалел Бродова. Когда Бульбаш запил и пропал, ему одному пришлось вариться в этом соку, он просто не мог всего предусмотреть. Да, он тоже мой зам, но тут все вообще наперекосяк пошло, хорошо еще в принципе номер выпустили…

— Евгений Семенович, простите, — Арсений Степанович все же принял удар на себя.

— Не вините себя, — я покачал головой. — Моя недоработка здесь тоже есть. Много чего забрал себе и не подумал наперед. В итоге сам выпал из рабочего процесса, и старт нового формата фактически я завалил…

— Позвольте заняться? — решительно попросил Бродов, чем несказанно меня порадовал.

— Весьма обяжете, Арсений Степанович, — я благодарно посмотрел на толстяка. — И Дорофея Псоевича в напарники возьмите, он же у нас запись курирует. Свяжитесь с ним через Валечку. А мы пока идем дальше. Что у нас по выставке Тюлькина?

— Большое количество писем, — подала голос Марта Рудольфовна Мирбах. — Из-за скандала с кладбищем мы все как-то упустили из виду эту тему…

— Согласен с вами, — я улыбнулся. — Но нет худа без добра. Подготовьте, пожалуйста, полосу интересных историй от наших читателей.

— Сделаю, — глаза Мирбах загорелись.

— И еще… — я нашел взглядом Соню Кантор. — Давно у нас не было журналистских расследований. Свяжитесь со следователем Апшилавой, он ведет дело о диверсии в ДК. Подготовьте материал, София Адамовна, как вы умеете. А параллельно, — я хитро прищурился, — на всякий, как говорится, пожарный случай продолжите тему иностранцев в Андроповске.

— Принято, Евгений Семенович, — ответила Соня, делая пометки в блокноте. — Сельский физрук-кубинец у нас уже был, предлагаю Франсиса Робертовича, чернокожего педиатра.

— Действуйте! — сказал я.

Когда мы раскидали все оставшиеся материалы, журналисты заметно повеселели. Вечерку забили полностью, закрыли и основную газету, оставив место лишь для партийных материалов. С ними я разберусь уже завтра, когда будет понимание, как прошел Пленум.

А сейчас, пока вся редакция отправилась выполнять задания, мне нужно кое-куда съездить. Проведать одного нехорошего человека.

Глава 16

Пока я ехал к своему первому заместителю, настроение гуляло, как рыбацкая шхуна во время шторма. Во мне боролись одновременно злость и сочувствие по отношению к человеку, который меня не раз выручал, поддерживал все мои начинания, порой даже не требуя объяснений, но который снова меня подвел. На сей раз катастрофически.

— Сева, что там с записью передач? — спросил я у водителя, чтобы хоть немного отвлечься. Проблемы проблемами, а работать надо.

— Задачка, Евгений Семенович, та еще, — засмеялся он. — Скажу честно, ребята удивились… Но готовы попробовать. Вот только…

— Да говори уже, — поморщился я, понимая, почему мнется Сева. — Сколько?

— Кассету запишут рублей за тридцать, — ответил водитель. — Сама коробочка уже входит в эту сумму. Причем они нормальные используют, немецкие BASF. Качество отменное.

— Не так уж и дорого, — я покачал головой. — С чего вдруг такая щедрость?

Я представил, что неизвестный мне парень, а может и девушка, из приграничного района СССР будет днями или даже неделями сидеть у телевизора, готовясь записать нужную мне передачу. И это правда так дешево?

— Это без перевода и озвучки, — развеял мои сомнения Сева. — Там уже надо будет договариваться отдельно. Сами понимаете, финский язык — не самый распространенный. А уж норвежский тем более.

— О как, — только и смог выдать я.

Действительно, я ведь не до конца продумал этот момент. СССР сейчас граничит в основном с союзниками по Варшавскому договору, если говорить о Европе. А из «тлетворного Запада» и впрямь только Финляндия и Норвегия. Да уж, действительно, не слишком популярные направления для переводов. Может, все-таки поискать у союзников? Польша и Чехословакия — вполне себе продвинутые страны соцлагеря. А с другой стороны, языки тоже не самые распространенные.

— Так что, отменять? — в голосе водителя проскользнула едва заметная грусть. И неудивительно, у него ведь наверняка своя доля есть в этом всем.

— Не надо, — я решительно покачал головой. — Пусть ищут. И узнай насчет перевода с озвучкой.

— Еще аванс нужен, — словно бы оправдываясь, добавил Сева.

— Сколько?

— Четвертак.

— Неплохо, — я усмехнулся, — с учетом кассеты за тридцать.

— Такие правила, Евгений Семенович, — водитель виновато пожал плечами. — Всякое ведь бывает. Мне как объяснили — если бы вот кино с Ван Даммом, то без проблем. Даже если заказчик откажется, они всегда кассету загнать смогут. А то, что вы просите… Это же штучный продукт, им гарантии нужны.

— Справедливо, — теперь я, пожалуй, согласен. Не хочется представлять себя на месте подпольных видеомейкеров или не знаю, как там они называются в Союзе, но понять их можно. — Деньги через тебя можно передать?

Дождавшись подтверждающего кивка, я достал из конторских денег, выданных мне Поликарповым, фиолетовую купюру с Лениным и протянул Севе. Водитель схватил ее не глядя и ловко засунул в карман, не отвлекаясь от управления «Волгой». В этот момент мы как раз подъехали по нужному адресу.

Блочная девятиэтажная «брежневка», в просторном дворе всего три машины — ярко-красный «Запорожец», синий «Москвич-2140» и белая «шестерка». В моей прошлой жизни их было бы раз в десять больше, причем не только вдоль дороги, но и у подъездов, и на площадке… Сейчас и личных автомобилей меньше, и жители гораздо порядочнее. Хотя тоже контингент всякий бывает, но того, кто плюет на соседей, быстро ставят на место. Причем без рукоприкладства. Общественного порицания и визита участкового пока что боятся. И конфликты рассасываются сами собой.

Открыл скрипнувшую подъездную дверь, зашел в светлый подъезд. Лифты тоже еще не загажены, но кнопки пластмассовые — это плохо. Их уже начали жечь, а на железные поменяют еще не скоро. Помню, в соседних домах, когда я еще учился в школе, жженые слипшиеся кнопки были в порядке вещей даже в девяностых. Настоящий бич переходного времени…

В гостях у Виталия Николаевича я еще не был, как-то не довелось. Даже когда он в прошлый раз запил, я отчитывал его по телефону, а потом он уже поджидал нас возле подъезда. Но сегодня его ждет сюрприз.

Шестой этаж. Освещение в коридоре дышало на ладан — одна из длинных ртутных ламп дневного света медленно умирала, мерцая и щелкая, звуком напоминая капающую воду. На двери нужной мне квартиры застарелый дерматин, высохший и потрескавшийся. Саморезы из ромбовидной номерной таблички вылезли и готовились вывалиться. Круглая ручка захватана сальными пальцами. Звонок низкий, хриплый, тревожный.

— Кто там? — спросил пожилой женский голос.

Точно, Бульбаш ведь живет с матерью. Переехал обратно после развода — жена не выдержала его пьянок. С сыном он видится редко, возможно, поэтому старается не говорить о нем. Все это мне подкинула местная память. Надо же… Раньше такая информация, видимо, казалась лишней, и я знал только о наших рабочих отношениях. Теперь вот о личной жизни своего зама я тоже в курсе.

— Это Кашеваров, — ответил я. — Евгений Семенович, коллега Виталия Николаевича.

Намеренно не стал говорить, что я на самом деле начальник, а он подчиненный. Не стоит пожилой женщине нервничать, а то она и так уже начала накручивать себя, рисуя в голове последствия подобной встречи.

— Он болеет, — в голосе старенькой матери слышалась горечь и вместе с ней страх, а еще желание выгородить Бульбаша.

— Я знаю, — терпеливо и мягко ответил я. — У меня иммунитет, не тревожьтесь.

За дверью помедлили. Меня явно не хотели пускать, тут подал голос сам бедокур. Слышно его было еле-еле, разобрать и вовсе не получалось. Зато после этого застучал механизм замка, и в следующую секунду дверь отворилась. В нос шибануло мощным перегаром и одновременно потянуло морозным воздухом — Бульбаш запоздало открыл форточку, чтобы проветрить. А на меня смотрела очень пожилая женщина, уже старушка, которая опиралась на палочку. На плечах пуховый платок, на ногах резиновые галоши. Глаза тусклые и почти безжизненные.

— Здравствуйте, — я улыбнулся, хотя картина была тяжелая.

— Здравствуйте, — эхом ответила женщина.

Из комнаты выглянул осунувшийся небритый Бульбаш с огромными набрякшими мешками под глазами. Пьяным он при этом не выглядел, но руки у него тряслись, ноги заметно подгибались, а по красноте глаз он мог соперничать со светофором. Жесточайшее похмелье, с которым Виталий Николаевич, судя по всему, борется уже без алкоголя.

— Женя… — Бульбаш попытался улыбнуться. — Может, чаю?

— Тебе бы не помешало, — кивнул я, и старушка, стуча палочкой, бросилась на кухню. — Постойте…

Память вновь подсказала: Клавдия Никифоровна.

— Постойте, Клавдия Никифоровна, мы сами справимся. Я помогу, не беспокойтесь.

— Так как же?.. — бессильно спросила она. — Я же быстренько вам вскипячу, заварю… Варенья наложу.

— Позвольте мне поухаживать за другом, — я мягко, но настойчиво приобнял старушку за плечи и развернул ее в сторону от кухни.

Потом спохватился, принялся раздеваться. Полы были грязными, но я посчитал верхом неуважения пройти в ботинках. Мама Бульбаша, смирившись, что на кухню ее не пустят, торопливо поставила передо мной тапочки. Я поблагодарил и шагнул в крохотную — метров пять, кажется? — клетушку, большую часть которой занимал накрытый клеенкой стол. Газовая плита, видно, что периодически ее чистят, но жир уже чуть ли не впитался в белую эмаль. На одной из конфорок закопченный железный чайник со свистком. Кривой излив в раковине, давно требующий замены.

Я принялся хозяйничать на чужой кухне. Налил воды, чиркнул спичкой, зажигая синее пламя. Поставил на огонь чайник, достал чашки, еще раз хорошенько помыл их. Заглянул в обклеенный той же клеенкой, что и на столе, шкафчик, достал маленький заварочник с металлическим ситечком. Тоже промыл его, сыпанул «Грузинского». Зеленая бумажная упаковка, надорванная сверху. Второй сорт — оказывается, и такой был, а я не помню. Зато помню поговорку, что это не брак. Или это про третий?

— Рассказывай, — я повернулся к Бульбашу, который бессильно присел на четырехногую табуретку.

Чайник приятно зашумел, в кухню прошел старый кот «лесного» окраса, сел, посмотрел на меня, облизнувшись.

— Я испугался, Жень, — тихо сказал мой зам, все-таки найдя в себе силы честно признаться, а не оправдываться. — Как сдал в пятницу вечерку, перенервничал, так и понял: боюсь. Боюсь, что не справлюсь. Трус я, Жень. И всегда им был. Уволь меня.

Выдав это сумбурное самобичевание, он оперся локтями о стол и уронил голову на ладони.

— Не надо со мной носиться, — глухо продолжил он. — Ты на меня надеялся, а я тебя предал. Не оправдал. Уволь.

— Все сказал? — ледяным тоном спросил я. — А теперь меня послушай. То, что ты не выполнил обещание, сорвался и подвел меня в трудный момент — это ужасный поступок. Отвратительный. Но в то же самое время ты долго держался. Потому что я в тебя верил. И другие верили. Знаешь, как Сонька за тебя заступалась? А когда ты спортом занялся… Слушай, я тогда понял, что у тебя все будет отлично. Жаль, что ты сорвался. Жаль, что чуть не загубил газету. Но даже не смей думать, будто твое нытье что-нибудь тебе даст. Тебе не удастся перевести на меня ответственность. Я не буду тебя увольнять, и тебе придется собрать себя в кучу. И пойти работать! Впахивать, как краб на галерах!

От волнения я даже оговорился, ненароком повторив известный мем из прошлой жизни. Но главное, что эффект был достигнут.

— И ты будешь впахивать, — я продолжал. — Ты возьмешь себя в руки, пока окончательно не оскотинился, и исправишь все то, что натворил. С сыном давно виделся?

От неожиданности Бульбаш даже вылез из своего «домика» и в изумлении уставился на меня.

— С сыном?.. — Виталий Николаевич подумал, видимо, что ослышался. — Он меня знать не хочет.

— И его можно понять, — безжалостно сказал я. — Что ты сделал для того, чтобы он поменял свое мнение? Или, может, опять испугался?

В этот момент засвистел чайник, я повернулся, отключил газ. Плеснул крутого кипятку в заварочник, накрыл крышкой.

— Ты с сахаром пьешь? — обратился я к Бульбашу, и в сердце неприятно кольнуло.

Виталий Николаевич сидел с каменным лицом, а по щекам его текли слезы. Я подумал, что слишком переборщил, но мой зам вдруг перевел взгляд на меня.

— Ты прав, Женя, — с трудом разлепив губы, сказал он. — Я и в тот раз испугался. И в этот. Я всех подвел, всех предал.

— Знаешь, — в этот момент я почувствовал, что именно сейчас нужно расставлять точки над ё. — Знаешь, а хорошо, что ты наконец-то задумался. Я очень надеюсь, что искренне. И самое главное — что ты сделаешь правильные выводы и начнешь действовать. Перестанешь жалеть себя и окончательно бросишь пить. Помиришься с сыном. Прекратишь мучить мать. Тебе не стыдно, что пожилой человек тебя выгораживает? Не противно от себя самого?

— Противно, — хрипло ответил Бульбаш.

— Я надеюсь, она для тебя за бутылкой не ходит? — уточнил я.

— Нет, — Виталий Николаевич помотал головой. — До этого я, к счастью, не дошел. Это же мама…

— Вот и веди себя с ней, как сын, — твердо сказал я. — Не заставляй ее волноваться и бегать вокруг тебя, словно ты школьник. Дай ей покой. Это не она должна подрываться твоим гостям чай заваривать, а ты сам. И за ней еще ухаживать. Начни сегодня, Виталий Николаевич. Дай сам себе шанс и воспользуйся им. Завтра жду тебя на работе. Поможешь разгребать.

— Спасибо, Жень, — тихо сказал Бульбаш. — Но если уж и начинать жизнь с чистого листа, то по полной.

— О чем это ты? — меня охватило смутное подозрение.

— Я не смогу больше работать с тобой. Совесть замучает…

Вот ведь заладил! Я понимаю, конечно, стыдно ему. Но ведь ей-богу — не бесконечными реверансами и самоедством нужно заниматься! Хочешь что-то доказать — действуй!

— Еще раз, — терпеливо сказал я. — Мы забываем все, что было раньше, и ты выходишь на работу как Виталий Бульбаш в лучшем своем проявлении. Профессионал, честный и талантливый. Надежный и умеющий поддержать. Который живот готов положить на благо родной газеты. Душа коллектива.

— Не смогу, — упрямо покачал головой Бульбаш. — Я замарал себя навсегда. После «Правдоруба».

Мне как будто бы дали доской по уху, и в то же время… Я почему-то ни капли не удивился.

Глава 17

— После «Правдоруба»? — медленно проговорил я, все еще не веря. — Ты пишешь туда статьи?

— Да, — на Бульбаша было страшно смотреть, настолько он сгорбился и почернел. — А еще я мог запороть газету… Должен был.

— Кому должен был? — я присел на вторую табуретку, стоявшую у окна.

— Тому, кто меня взял в оборот, — грустно усмехнулся Бульбаш. — У них там какие-то игры наверху… Ничего не понятно, все запутанно. Сплошные комбинации, многоходовки…

— Стоп! — я понял, что разговор идет куда-то не туда. — Где наверху? О чем ты?

— На меня вышли из комитета, — неожиданно выдал Виталий Николаевич. — Позвонили, сказали, что проходит спецоперация по обезвреживанию опасного антисоветского подполья. «Правдоруб» финансируется из-за рубежа… А так как я оказался в нем замазан, и сидеть мне вместе с остальными, кто его делает.

У меня голова пошла кругом от этих откровений. Бульбаш вывалил на меня просто несусветную дичь, и пока я, честно говоря, мало что понимал. Хотя в то же время в мыслях мелькнуло что-то знакомое… Но для окончательных выводов надо было выслушать его полностью.

— Так, — я обозначил свой интерес.

— Тот комитетчик, который со мной общался, сказал, что все зашло слишком далеко, — продолжил Виталий Николаевич. — Это не просто антисоветская деятельность, а еще и работа на иностранную разведку. А я не хочу садиться, Жень… Ты видел мать, ей жить осталось два понедельника.

— И что ты сделал? — мои подозрения усилились, но нужно было окончательно убедиться.

— Я принял предложение, — сама ситуация, по всей видимости, заставила Бульбаша одолеть похмелье, и теперь он выглядел немного получше. И фразы формулировал тоже более складно. — Мне недвусмысленно намекнули, что можно сотрудничать со следствием. И тогда срок будет меньше, еще и условный. Меня оправдают.

Есть! Паззл сложился, и теперь я окончательно был уверен, что Виталий Николаевич попал в ловушку. Память из прошлой жизни подкинула многочисленные истории с телефонными мошенниками, которые заставляли доверчивых пенсионеров поджигать военкоматы якобы по заданию ФСБ и еще выманивали из них последние деньги. Но ведь в СССР подобного не было! Или я просто не знаю об этом? Зато мне теперь понятно, как действовать дальше.

— Что они просили взамен? — уточнил я у совсем уже поникшего Бульбаша.

— Запороть газету, — напомнил мой заместитель. — Нашу газету, «Андроповские известия». Как раз пока тебя нет…

Если до этого у меня еще были сомнения, то теперь я окончательно убедился в правильности возникшей ассоциации. Бульбаша обработали точно так же, как это будут делать потом, много десятилетий спустя, уже в двадцать первом веке. Кто-то, кому было известно об участии моего зама в подпольной редакции, позвонил и обвел его вокруг пальца. Определителей номеров ведь нет, а невидимый собеседник по телефону может представиться кем угодно. Особенно если имеет представление о психологии и действовать предпочитает уверенно. Сейчас, в советские времена, это работает — люди слишком доверчивы. А тут еще и надавить есть на что…

— А ты не подумал, зачем КГБ портить районку? — я попытался заставить Виталия Николаевича мыслить логически.

— Многоходовка, — уверенно пояснил тот. — Я срываю сдачу номера, он не выходит. Потом пишу признание, что меня специально заставили так сделать. Угрожали. И редакцию «Правдоруба» тут же арестовывают. Тот комитетчик сказал мне, что весь состав, а не только я, уже известен. Но так как наверху договоренность, что их… то есть нас не трогают, пока мы играем по правилам, значит, нужно было спровоцировать на нарушение.

— Бред, — я покачал головой. — Ты понимаешь, Виталий Николаевич, что ты мог просто это признание написать и указать, что тебя пытались заставить? И что для этого не нужно на самом деле портить выход газеты?

— В том-то и дело, что понимаю, — вдруг ответил Бульбаш. — Поэтому просто не вышел из запоя… Специально жрал, чтобы ответственность с себя снять. А они мне потом опять названивали, угрожали…

— Кто?

— Комитет! — мой заместитель так ничего и не понял. — Угрожали, что «Правдоруба» закроют и меня вместе с остальными… Мать перепугали. Я запутался, Жень. Просто запутался, кто за кого и кто против кого.

— Разберемся, — ответил я. — И в обиду тебя не дадим. Приходи завтра на работу, а тех, кто наврал тебе, будто из КГБ, и все остальное оставь мне.

В голове у меня царил невообразимый сумбур, и я поспешил покинуть квартиру Бульбаша. Лучше успокоюсь для начала, а потом буду думать, как быть дальше. Но одно точно: мне нужно поговорить с Поликарповым. И чем скорее, тем лучше.

— Виталий Николаевич, от тебя можно позвонить?

* * *

Чекист не просто согласился на встречу, он еще и приехал довольно оперативно. Когда я вышел из подъезда Бульбаша, напротив моей служебной черной «Волги» уже парковалась такая же, только серая. Действительно, районное управление располагалось всего через пару улиц.

— Отпустите водителя, Евгений Семенович, — Поликарпов выглядывал из приоткрытого окошечка. — Мы вас потом довезем до редакции. Или куда скажете.

Успокоив занервничавшего Севу, я отправил его восвояси, как и предложил комитетчик. А сам сел в серую «Волгу», которая тут же тронулась.

— И снова здравствуйте, Евсей Анварович, — сказал я, откинувшись на мягком сиденье. — Быстро вы. Неужели так сразу горазды ответить на мои вопросы?

— Не вижу препятствий, — ответил Поликарпов. — Тем более что развязка близится… Итак, о чем вы хотели поговорить?

— Все о том же, — я пожал плечами. — Развязка, значит, скоро… Я так понимаю, что в деле подпольных журналистов открылись новые обстоятельства?

— От вас ничего не скроешь, — улыбнулся чекист. — Бульбаш рассказал?

Слишком уж он осведомлен, мелькнуло у меня в голове. Понятно, что это особенности профессии, но… Наверное, мне просто не хотелось, чтобы мой зам пострадал. Тем более из-за собственной глупости. Вот и надеялся, что вдруг пронесет. А еще я вдруг понял, что Поликарпов и сам хотел со мной встретиться. Просто я его опередил.

— Смотря о чем, — уклончиво ответил я, не желая выкладывать сразу все, что знаю. — Может, для начала вы сами раскроете карты?

— Без проблем, — все с той же легкостью согласился Евсей Анварович. — Начну издалека. Как вы наверняка догадались, наши идеологические противники перешли грань, когда устроили диверсию в доме культуры.

— Согласен, — подтвердил я. — Дайте угадаю. Вы уже нашли того, кто это сделал?

— Конкретного исполнителя пока нет, — чекист вздохнул. — Но организатор нам известен. Так получилось, что через Белоголовцева, который небезызвестный вам Пэл, мы вышли на Глеба Синягина. Знакомая фамилия?

В памяти что-то шевельнулось, потом пришло резкое осознание. Человек, который организовал банду лже-милиционеров и ушел от правосудия, когда мы нашли удерживаемых им детей. Тех самых пропавших школьников, которых искали всем городом. Получается, он не просто скрылся, но еще и продолжил заниматься темными делишками? Потрясающая наглость. И огромный жирный минус нашей милиции.

— Рецидивист, — кивнул я, ответив на вопрос Поликарпова. — И какое он имеет отношение к «Правдорубу»? Явно же не редактор.

— Не редактор, — покачал головой Евсей Анварович. — Он организатор всех происшествий, начиная с массовых драк и заканчивая подстроенной автоаварией с вашим участием. И, наконец, недавним инцидентом в ДК, когда вы и еще полтора десятка человек надышались дымом. Теперь он сядет, Евгений Семенович. И надолго, поверьте мне. Вот только я перед этим хочу выяснить, кто же выше него. Он не простой исполнитель, но и не лидер. Синягин, скажем так, что-то вроде силового блока…

— А редколлегия? — обреченно спросил я, понимая, что названные фамилии мне не понравятся.

— Никита Добрынин, — Поликарпов меня не разочаровал. — Виталий Бульбаш. Антон Сало.

— Черт, — выругался я. — Все-таки и этот активист-краевед оказался замешан…

— И его же они не пожалели, — добавил чекист. — Использовали втемную, когда устраивали диверсию. Так что наш основной противник весьма беспринципный.

— Бульбашу кто-то звонил с угрозами, — теперь и я рассказал, что мне стало известно. — А перед этим от имени КГБ заставил запороть номер моей газеты. Я же правильно понимаю, что ваши люди такой ерундой не страдали?

— А это опять Синягин, — пояснил Евсей Анварович, который предсказуемо оказался в курсе и этого происшествия. — Как раньше он притворялся милиционером, так сейчас играл роль сотрудника комитета. Даже поддельное удостоверение у него изъяли. Выясняем теперь, откуда он его взял.

— А Бульбаш поверил, — с горечью сказал я.

— Синягин неплохо разбирается в людях, — покачал головой Поликарпов. — У этого негодяя большой опыт. Да вам это и так известно, не правда ли? Вы же помогли милиции разоблачить его банду…

Я коротко кивнул, все еще держа в голове, как мы искали пропавших детей и как я вспомнил детали происшествия из прошлой жизни. Да, я сыграл не последнюю роль в ликвидации банды, но еще, получается, что из-за моего вмешательства сбежавший Синягин переключился на другой вид деятельности. Тоже противоречащий уголовному кодексу.

— В общем, так как он состоял в подпольной организации, то знал и всех, кто писал статьи, — продолжил чекист. — А еще знал слабые места каждого, поэтому понимал, на кого можно надавить и как. Виталий Николаевич оказался наиболее подходящей кандидатурой. Он у вас человек доверчивый, вдобавок с кучей проблем. Неудачный брак, пьянство, граничащее с алкоголизмом, еще вот участие в запрещенном самиздате… Кстати, заодно мы накрыли не только редакцию, но и целую подпольную типографию. Сенсация на весь Союз будет, когда мы дело до конца доведем.

— Вы уж доведите, — я отрешенно смотрел вперед, особо даже не разбирая, где мы едем. — А еще-то кто? Не эти же трое всем занимались?

— Не только они, — подтвердил Евсей Анварович. — Всего замешаны девять человек, и это я имею в виду исполнителей. К верхушке мы пока только подбираемся…

— Иностранная разведка? — усмехнулся я, вспомнив слова Бульбаша.

— Нет, конечно, — Поликарпов даже посмотрел на меня, будто на школьника, сморозившего глупость у доски. — Наши люди, причем с высокой долей вероятности из Калинина. Или со связями там.

— Понятно, — я повел плечами. — А другие шестеро — это кто?

— Их фамилии вам ни о чем не скажут, — чекист вяло махнул рукой. — Обычные люди, только со вторым дном: с утра они нормальные советские граждане, а вечером и ночами — подпольные газетчики.

— Как они взаимодействовали? — мне действительно было это интересно. Это в будущем появится возможность работать удаленно, строча антигосударственные статьи откуда-нибудь из Риги. Или все же в России, только при помощи VPN и анонимных телеграм-каналов. Но здесь, в СССР… Как они передавали друг другу материалы? Как получали задания?

— Сеть тайников по городу, — ответил Поликарпов. — Складывали туда готовые материалы, потом забирали гонорар. В лучших шпионских традициях, о которых нам хорошо известно. А вербовали их, скорее всего, анонимками.

Слушать все это было неприятно с учетом того, что попались люди, которые мне нравились. Но уж как есть. Ничем законным тут и не пахнет, поэтому не стоит кривиться… Разве что от самого себя, проглядевшего сразу двух сотрудников, писавших «налево».

— Бросали в почтовые ящики письма с угрозами, — продолжал чекист. — Мол, мы все знаем о твоих прегрешениях. Будешь делать то, что прикажем, никто не узнает. Но есть и другой способ. Наоборот, зацепить человека за нераскрытый талант. Указать ему, что его не ценят. И предложить проявить себя. А кому-то, простите, тупо достаточно денег предложить. Думаю, наши подпольщики искали свой подход к каждому.

— То есть конкретно вы пока ничего не знаете? — уточнил я.

— Конкретика появится, как только мы задержим и допросим главных действующих лиц. Устроителей всего этого.

Логично, конечно же. Подспудно я это понимал, просто искал зацепки. Не хотел верить, что того же Никиту подкупили. Вернее, он сам купился на обещания… А еще мне в голову пришла мысль, что это будет громкое дело и громкий же материал. Вот о чем я только думаю? Неужели профессиональный цинизм никуда не делся? Мои коллеги, среди которых и друг, казались замешаны в преступном заговоре, а мне уже грезится статья и большие тиражи. Нет, Кашеваров, надо бы тебе поостыть.

— Значит, вы их арестуете? Никиту, Бульбаша и карельского активиста?

— Разумеется, — пожал плечами чекист. — Если, конечно, завтра все не поменяется… А точнее, сегодня. Слышали, что Горбачев объявил перестройку?

— Еще нет.

— Значит, увидите вечером в программе «Время».

Я отрешенно смотрел в окно, смотря на заснеженный город. Неужели и вправду все так резко закончилось? И что? Не буду врать сам себе — судьба Сало меня не очень волнует, зато Бульбаш с Никитой, пусть они и плюнули оба мне в душу, заслуживают второго шанса.

— Евсей Анварович, — я решил, что спросить нужно, а там будь что будет. — Вы ведь не просто так еще их не задержали?

— Вы проницательны, Евгений Семенович, — улыбнулся чекист. — Арестованы все, кроме Сало, Бульбаша и Добрынина. С первым это дело времени… На него у нас еще кое-что есть, не буду пока особо распространяться.

Он замолчал, многозначительно глядя на меня.

— Позвольте, я понаблюдаю за ними, — предложил я. — Под мою же ответственность. Оба — и Бульбаш, и Добрынин– отличные работники. Не хотелось бы их терять. Тем более что… Они ведь не сами печатали «Правдоруба», они писали о том, что их действительно волновало. Им просто хотелось дискуссии. А даже в тех расширенных рамках, что существуют пока в нашей газете, тому же Никите наверняка было тесно.

— Репрессированный предок, — кивнул Поликарпов. — Обида на советскую власть, желание высказаться… Понимаю, о чем вы говорите, Евгений Семенович. Но не боитесь ли вы, что эти двое снова вас подведут?

— А это уже будет от меня зависеть, — твердо сказал я. — Если я откажусь от них просто потому, что они оступились… Тогда грош цена мне как редактору. Я должен дать им хотя бы шанс. А советская власть не должна потерять талантливых журналистов. Они же как дети… Смелые, пытающиеся разобраться во всем, не желающие быть в рамках.

Я вспомнил в этот момент воспитанников Яблокова. Какой пример они получат, если моих журналистов арестуют за альтернативное мнение? Такой, что нельзя идти поперек общепринятых норм? Что нельзя сомневаться, и за это могут наказать? Пусть лучше они увидят разницу между тем самым сомнением и настоящим нарушением закона…

— Евсей Анварович, — продолжил я, решив пойти ва-банк. — Я, конечно, пока не знаю, что решили на Пленуме. Но у меня есть предчувствие, что нам разрешили делать чуть больше не просто так. Вы же помните, мы обсуждали, что андроповский опыт могут начать использовать и в Москве. Так, может, и вправду завтра многое станет дозволено? Не просто же так уже который год говорится про гласность… И мы доказали, что это работает. Что люди не глупые, они способны разобраться, кто прав, а кто нет. Но при этом у них должен быть выбор.

Поликарпов не перебивал меня, он просто смотрел и слушал. И я понял, что шанс действительно есть.

— Вспомните наши опросные бюллетени в газетах. Горожане читали статьи в «Правдорубе» и в наших изданиях, сравнивали подачу. Обсуждали позиции наших обозревателей… Вы же изучали результаты? Видели цифры?

— Конечно, видел, — чекист кивнул. — И понимаю, Евгений Семенович, что вы оказались правы. Давайте так. Я даю Добрынину и Бульбашу испытательный срок. Все равно сейчас некоторое время будет твориться неразбериха после этого Пленума…

— Сколько у нас времени? — я намеренно подчеркнул, что «у нас», а не «у них».

— Две недели, — не думая, ответил Поликарпов. — Полагаю, этого будет достаточно.

— Спасибо, Евсей Анварович, — выдохнул я. — И еще…

— Я вас слушаю.

— Вспомните еще кое-что, о чем мы говорили. Кто-то, кого вы пока не нашли, запустил «Правдоруба» не для борьбы с советской властью. Или не только для этого… Этот человек или эти люди, в общем, они понимают, что рано или поздно гласность станет общегосударственной политикой. Плюс индивидуальная трудовая деятельность, которую должны разрешить. Они хотят на этом зарабатывать.

Поликарпов пристально смотрел на меня, явно что-то обдумывая. А потом все же ответил.

— Удивительный вы человек, Евгений Семенович, — медленно протянул он. — Вы либо чувствуете, что именно должно произойти, либо… знаете.

— Ни то, ни другое, — я покачал головой, понимая, что сейчас буквально прошел по грани. — Я просто умею анализировать. И прогнозировать, исходя из того, что известно.

— Жаль, — почему-то ответил чекист. — Было бы здорово, приди вы к нам из будущего…

Я моментально похолодел.

— Увы, это слишком фантастический сценарий, — закончил Поликарпов. — Куда вас теперь? В редакцию или домой?

— Домой рано, — ответил я, облегченно выдохнув про себя. — Отвезите меня на работу.

Глава 18

В редакции от меня было мало толку. За неполный день произошло столько событий, нелепых и трагических одновременно, что я пребывал в прострации. Для начала я не мог спокойно смотреть на Никиту Добрынина и тем более говорить с ним. Он, по всей видимости, что-то почувствовал и старался меня избегать. Но подойти и спросить прямо — точно не выход. Слушай, Никита, а не ты ли случайно пустил дым в помещении, чтобы я чуть не задохнулся? А то мне тут знакомый чекист рассказал о твоих делах в подпольном журнале… Нет, так делать нельзя, разумеется. Нужно тоньше. А как — из-за сумбура в голове придумать не получалось. Пока.

Вместо этого я все думал и никак не мог понять: чего ему не хватало? Почему он вдруг решил заниматься теневой журналистикой? Талантливый парень, перед которым маячило большое будущее и которому я в числе прочих благоволил, ступил на темную дорожку. Что его привлекло в «Правдорубе»? Ему ведь интересно кино, он пишет потрясающие обзоры. О таком трудно помыслить в районной газете образца конца восьмидесятых. Однако я дал ему эту возможность. Да, его дед по линии матери был репрессирован. И я ведь это учитывал, когда размышлял о его отношениях с отцом Варсонофием, родным дядей, и когда подозревал в применении дымовой шашки. Видимо, что-то я не учел… А еще я, кстати, так и не спросил у Поликарпова, кто же совершил диверсию. Может, он еще и не знает, а может… Это все-таки Никита, и я просто не хотел получить официальное подтверждение?

Теперь Сало и Бульбаш. Тут все на первый взгляд проще. У карельского активиста свои счеты с советской властью, да и со мной, как оказалось, тоже. А Виталий Николаевич — просто несчастный человек, чьи слабости использовал циничный рецидивист Синягин. Вроде бы все стыкуется, но я еще с прошлой жизни не доверяю слишком простым выводам. У бабушки Кандибобер тоже имеются претензии к КПСС и советской стране в целом, однако она никого не травит. Не подбрасывает дымовые шашки в замкнутое помещение. Удивительно, но экоактивистка не побежала в «Правдоруб» или «Молнию»… Кстати, о последней чекист умолчал. Не нашли? Или это все же одна редакция? В будущем некоторые коллеги так делали — одна газета официальная, а вторая «серая», специально под выборы, например. Но здесь этого пока не знают, надо бы еще раз потом поговорить с Поликарповым. Однако вернусь к нашим баранам… То есть проштрафившимся коллегам.

Антон Янович, если судить по моей прошлой жизни, должен был стать ярым националистом и почти экстремистом уже после развала Союза. В поздние девяностые и даже двухтысячные. А тут, получается, мой дискуссионный клуб подтолкнул его к действию? Разбудил спящего? Не хотелось бы этого признавать, но, кажется, так и есть. Его первое выступление в клубе было звоночком, вот только я решил дать Сало шанс. Должен был это сделать. Но я ошибся. Антон Янович бросился в объятия самиздата, едва поняв, что со мной он каши не сварит. И вот опять эта дурацкая аналогия с моей нынешней фамилией…

И, наконец, Бульбаш. Действительно ли он просто несчастный дядька с развалившимся браком и алкогольной зависимостью? Может ли он быть таким же идейным, как тот же Сало? Или, учитывая открывшиеся обстоятельства, внук репрессированного священника Никита? Представим, что может. Но какая у него цель? Если у Сало и Добрынина есть свои скелеты в шкафу, то Бульбаш весь на виду. Уже близок к пенсии, живет с престарелой и уже весьма небодрой матерью, развелся с женой и не общается с сыном. Тут все-таки логичнее версия Поликарпова — надавили на больное. Или же… Я снова вспомнил прошлую жизнь. Знавал я коллег, которые в стремлении закрыть кредиты или просто заработать на более обеспеченную жизнь брались за подработки, которых потом стеснялись. Например, те же предвыборные агитки. Или издания-однодневки, созданные исключительно для черного пиара. Деньги за все подобное платили хорошие, и журналисты хватались за эту соломинку. Я их не осуждал, хотя тот же Игорь, наш главред, да и Рокотов, генеральный директор холдинга, ставили на таких крест.

Тогда что? Бульбаш зарабатывал деньги? Хотел обеспечить пожилую маму, выбраться из ямы, которую сам себе вырыл и помириться с сыном? А вот это возможно. Он же бросил пить и держался до недавнего срыва. Начал ходить в качалку, тренировался. Вступил в народную дружину и на дежурства рвался вне очереди. Казалось бы, вот он рецепт возвращения к нормальной жизни. Увы, даже в СССР квартирный вопрос портил не только москвичей. Или…

Я вспомнил, что Виталий Николаевич стал резко сдавать, и его материалы становились все хуже. По крайней мере, если верить не только моим предпочтениям и профессиональным навыкам, но и читательскому рейтингу. Бульбаш терял былую славу, время от времени поднимаясь на интересных ему самому темах. Выходит, что в «Правдоруб» моего заместителя переманили не столько деньгами, сколько признанием таланта? Бинго! Во всяком случае это похоже на правду. Что ж, кажется, я понял мотивы всей троицы. Теперь бы еще так же легко оценить их возможности…

Увы, тут уже с ходу ничего не скажешь, да и на самом деле был другой вопрос, который волновал меня больше всего. Кто стоит за всем этим на вершине преступной пирамиды? Точно не бандит Синягин, который умело притворяется работником органов. Он хорош в своем сомнительном деле, но он не политик и не журналист. Нет, я полностью согласен с Евсеем Анваровичем, всем этим заправляет кто-то расчетливый, умный и осведомленный. Тот, кто сидит достаточно высоко. У кого есть деньги и влияние — простой человек не позволит разбить две машины просто для устрашения конкурента. Да даже просто не будет устраивать целый сериал с подставными драками, авариями и диверсиями. Поликарпов сказал, что это кто-то в Калинине. Или местный со связями. Лично я думаю, что и то, и другое. Здесь только руки, умелые и не очень. А голова в Калинине, откуда все хорошо видно.

Разумеется, КГБ это рано или поздно выяснит. Найдет мерзавца. И случится это так же буднично, как это произошло с редакцией «Правдоруба». Забавно — мне даже немножко обидно, что все провернули без моего участия. Что не я вывел на чистую воду Никиту и не вынудил Бульбаша признаться. Что не нашел Синягина, используя дедуктивный метод Шерлока Холмса. А между тем, именно так и бывает в жизни. Это в книгах главный герой опережает полицию, сам ловит преступников и раскрывает заговоры. Реальность слишком цинично проста.

Перед уходом с работы я все же столкнулся в коридоре с Никитой Добрыниным. Он вздрогнул и хотел было идти дальше, заискивающе улыбнувшись, но я его остановил. Парень вытянулся, расправил плечи, подбородок больше не упирался в грудь, как у горбуна.

— Евгений Семенович, — начал он неожиданно твердым голосом. — Мы же были с вами вместе тогда, в районном доме культуры. Я помню, что вы помогали спасать других, и вам досталось чуть ли не больше всех, если не считать Алексея… Я имею в виду Котенка.

Забавно, я ведь остановил его, желая поговорить, но не задал ни одного вопроса. Никита сам, такое ощущение, что-то хотел мне сказать, просто не мог набраться смелости. А теперь вот нашел силы и слова.

— А я, Никита, сам не считаю, что мне досталось больше всех, — я покачал головой. — А спасать других… Мне приятно, что ты это отмечаешь, правда. Но ты советский парень, Никита. Ты должен понимать, что это нормальная реакция любого гражданина — спасти. Защитить. Помочь. И проявить сочувствие ко всем, кто пострадал. Даже к депутату Растоскуеву, который и в больничной палате обзывал нас всех контрой и обвинял в происшествии.

— Но он ведь не прав, — улыбнулся Никита. — Вы боретесь за советское общество, за советский образ жизни, просто хотите, чтобы там было место всем…

— Всем, кто желает добра стране и живущим в ней людям, — закончил я за него. — Я уже как-то говорил об этом, но в коммунизме есть многое от христианства, ты не находишь?

Никита вздрогнул.

— Не старозаветное око за око, зуб за зуб, — я продолжил, — а христианское непротивление злу. Нагорная проповедь, Евангелие от Матфея. «А я говорю вам: не противься злому[1]».

Глаза парня увеличились, он словно бы не хотел моргать, и я заметил причину. В уголках век Никиты росли предательские капельки. Молодой журналист боролся с подступающими эмоциями.

— Это вовсе не значит, что нужно терпеть все обиды и лишения, — говорил я, делая вид, будто ничего не замечаю. — Надо быть выше своих обидчиков. И прощать, если ты понимаешь, что делают они зло по чужому наущению. Только у христиан это дьявол, а у нас, коммунистов, это враги человечества и прогрессивного строя. Чувствуешь сходство?

— Чувствую, — хрипло сказал Никита.

Парень наверняка удивился, что я цитирую Библию — как же, редактор газеты, член райкома, коммунист и безбожник. А я помнил еще наш университетский спор на философии, когда мы разбирали эту концепцию. Всю пару тогда горячо обсуждали, что правильно и почему. А хитрый Борис Львович смотрел, прищурившись, и улыбался, потому что семинар прошел как надо — с разными точками зрения, аргументированными с использованием разных источников.

— Кто-то просил у меня прощения там, в задымленном ДК, — я пристально посмотрел на Никиту. — Я верю, что тот человек сделал это по наущению. И я простил его. Потому что огонь погашают не огнем, а водою, как говорил Иоанн Златоуст.

— Простите, мне надо идти, меня ждут, — облизнув пересохшие губы, сказал мой журналист. — Простите… За все простите!

Он быстро прошел по коридору, и вскоре я слышал топот его ног по лестнице. Никита не стал дожидаться лифта.

* * *

Никита фактически признался. Я бы в этом уверен. А еще он не стал делать мне замечания, почему это, мол, мы говорим на религиозные темы в стенах советской редакции. Просто Никита как раз-таки пытался совместить свое членство в ВЛКСМ и работу в газете с верой дяди и деда. Не знаю, как у них все-таки с Варсонофием, но старый Кирилл Голянтов для парня был не просто родственником, но еще и родственником, пострадавшим за убеждения. А это ценно для людей, уверенных в своих взглядах. Как там говорится? Я не согласен с вашим мнением, но готов грызть глотки, чтобы вы имели право его высказывать? Не помню точно, но смысл именно такой. Вот только что теперь делать с сознавшимся парнем? Как с ним работать? Еще одна задача, опыта для решения которой у меня пока просто нет.

С этими невеселыми мыслями я приехал домой, где меня ждала Аглая. Только я ее не узнал. Она не встретила меня улыбкой и страстным поцелуем — ее лицо было каменным и выражало самое страшное. Разочарование.

— Почему ты сбежал из больницы? — спросила она.

— Я не мог больше там находиться, — честно ответил я. — Мне нужно действовать. Нужно работать.

— А жить тебе не нужно? — девушка склонила голову набок. — Тебе мало того, что ты чуть не погиб в аварии?

— Его схватили, — я попытался повернуть все в позитив, но Аглая лишь покачала головой.

— Я рада, что люди в погонах выполнили свою работу. А ты, видимо, это не ценишь, раз после тяжелого отравления дымом заболтал Полуяна и сбежал в редакцию. Получается, что тебе наплевать на тех, кто о тебе заботится. На тех, кто хочет тебе добра. Чтобы ты жил, черт бы тебя побрал!

Девушка не выдержала и впервые повысила голос, который под конец даже дрогнул. Я шагнул навстречу Аглае, мягко обнял ее. Она подалась было, но потом отстранилась. Ее прекрасное лицо было бледным, она осунулась, словно не спала несколько суток.

— Женя, — твердо сказала она. — Я тоже люблю свою работу. Но, например, неделю назад, когда на шоссе столкнулись машины, я не бросилась своими руками разгибать железо и доставать зажатых людей, рискуя получить ожоги от вспыхнувшего бензина. Это сделали пожарные в защитных костюмах. А уже потом я занялась спасенными пострадавшими.

— У нас с тобой такие профессии, которые подразумевают риск… — я попытался объяснить, что творится внутри меня.

— Риск не должен быть безрассудным, — она покачала головой. — Ты мог умереть уже дважды. Ради чего?

— Ради свободы слова. Ради будущего страны.

— А ради меня? Ты сам мне рассказывал про Фаину, которая устроила истерику в отделении. Заметь, Леша Котенок при этом жив, хоть и весьма плох. Но я хорошо понимаю эту девушку. Потому что сама хочу строить жизнь с человеком, который не лезет под пули и гусеницы танков.

— А если по-другому порой никак? — я почувствовал, что говорю не то, что она хочет сейчас услышать. Весь ее вид сейчас буквально кричал о том, что мне нужно признать ошибку. Мол, я дурак, я напрасно рисковал своей жизнью. И особенно после того, как уже умер однажды… Впрочем, об этом Аглае не стоит знать.

Увы, мои слова оказались неправильными в этот момент и для этого человека. Любимого и дорогого мне человека, который желал мне добра. Но все же я не мог просто жить, зная, что способен многое изменить. Вот только как это объяснить моей девушке? Как совместить заботу о близком и дело всей жизни?

— Я понимаю, что для тебя важна моя безопасность, — попробовал я. — Понимаю, что тебе хочется стабильности. И мне тоже все это важно, поверь. Вот только кто все это построит, если не мы? Да, я совершил много ошибок. И продолжаю их совершать, но…

— С таким отношением тебе больше бы подошла Зоя, — неожиданно припечатала Аглая. — Недаром она так смотрела на тебя. И ей нужен не Вася Котиков, а такой, как ты. Фанатик, способный променять человека на рабочий адреналин.

Вот еще новости! Слова Аглаи больно ранили в душу. Наверняка это эмоции, жесткая попытка до меня достучаться, как это нередко делают женщины. Но как же это… выбивает из-под ног почву.

— Мне не нужна Зоя, мне нужна ты, — просто сказал я.

— Прости, я сегодня переночую у себя дома, — Аглая тряхнула тяжелыми каштановыми локонами. — Завтра снова дежурство на «скорой», нужно выспаться и не нервничать. Как ты сказал, дело жизни? Не стоит нашей ссоре на него влиять.

Она принялась одеваться, застегивать сапоги, затягивать пояс на пальто. Потом поцеловала меня в щеку и вышла прочь. А я остался стоять, будто каменный истукан, не в силах переварить новый удар судьбы.

Конфликт с Аглаей оказался последней каплей, переполнившей чашу моей моральной выносливости. И я понял, что все это время жил на пределе.

[1] Новый завет, Евангелие от Матфея. Мф. 5:39

Глава 19

Нет, я не бросился в алкогольный омут, как Виталий Бульбаш. Хотя желание было. Еще и армянский коньяк, оставшийся после какого-то веселого вечера, призывно блестел в холодильнике. Хотелось плеснуть, не глядя, в граненый стакан, выпить залпом и не закусывая… Потом еще и еще.

Вот только я знал, что это тупик. Алкоголь поможет отключиться на время, давая возможность забыться неверным сном. Просто не будет сил нервничать и переживать. Зато потом, утром, будет еще хуже. Об этом мне говорил мой приятель-доктор из прошлой жизни, об этом же говорила Аглая. Нервная система угнетается алкоголем, и горестное похмелье может порой привести к трагедии. Или минимум к необдуманным поступкам.

К счастью, есть и другое средство от стресса. Работа. Когда ты во что-то погружен, когда ты занят, твой мозг в действии, тебе просто некогда думать о чем-то другом. В прошлой жизни я с головой погрузился в работу, когда умер папа. Тогда я словно бы что-то почувствовал и зашел к нему в комнату, где он лежал уже несколько недель практически безвылазно. Попрощался и уехал в командировку. А потом позвонила мама… Отец умирал долго и мучительно, а меня в тот день, видимо, уберегла судьба или еще что-то надчеловеческое. Меня настолько подкосила новость о его смерти, что я бы просто не выдержал, увидев ее собственными глазами. И вот тогда меня спасла работа.

Я брал дежурства на выходные и праздники, писал больше статей, чем требовалось. Даже рассылал рукописи в федеральные издания, и некоторые даже публиковались, а на мою карту капали гонорары. Но не в них, разумеется, было дело. Мой мозг выдержал психологическую атаку, я пережил смерть отца и еще понял одну важную вещь. Невозможно изменить только уход человека из жизни. А все остальное — лишь дело времени.

Можно упасть на дно и вновь покорить вершину. Натворить черт знает что и исправить это. Совершить глупость и сделать выводы. И, конечно же, удержать пошатнувшиеся отношения. Особенно если они тебе дороги. И если ты искренне веришь, что конкретный человек — это твоя судьба. Поэтому сейчас, в своей новой жизни, я не отчаивался. Я твердо знал, что Аглая не ушла навсегда. Все можно решить. Для этого ей нужно дать то, чего она хочет и чего ей не хватает. Уверенности и спокойствия. Показать, что это возможно и при моей нынешней занятости. Объяснить еще раз то, чем я занят и почему это для меня так важно. Возможно, действительно пересмотреть какие-то свои поступки. Скорректировать тактику и стратегию. Не для того, чтобы прогнуться или обмануть, нет. А чтобы между двумя дорогими друг другу людьми осталось еще меньше недопонимания. Прояснить острые моменты, договориться. Но только не сразу. Не прямо сейчас.

Аглая врач, однако в первую очередь она женщина. И сейчас она на эмоциях, с которыми не способен справиться мужчина. Если сейчас ей что-то рассказывать, пытаться мириться и разбивать, каясь, лоб о каменный пол — будет только хуже. Ей нужно успокоиться и тоже все обдумать. Должно пройти время, когда погаснет пожар. А потом уже можно вступать в переговоры. Главное, не передержать и не упустить нужный момент. Но тут я верил в себя и, конечно же, верил в Аглаю.

А потому я включил программу «Время», приготовил карандаш с блокнотом и принялся делать пометки. Ночь впереди долгая.

* * *

Я плохо помнил легендарный Пленум, потому что был в то время ребенком. Но кое-что я, конечно же, знал еще с университетских аудиторий — ведь именно конец января восемьдесят седьмого стал переломным моментом в жизни огромной страны. В том числе и касательно работы средств массовой информации. А потому я сразу заметил одну, но при этом весьма важную нестыковку: основные идеи Михаил Горбачев озвучил еще вчера, во вторник 27-го. Все громкие баталии случились еще накануне. И «перестройка» вместо «ускорения» тоже впервые должна была прозвучать вчера. Однако только сегодня в итоговой программе «Время» обо всем рассказали народу.

Видимо, это и есть расхождение истории — той, что творилась сейчас, и той, что была в моей прошлой жизни. Я ведь не просто так опасался, что перемены будут другими. Казалось бы, что такого в происшествии, случившемся в маленьком райцентре Калининской области? Если отбросить эмоции и говорить только по существу, это не масштабный теракт с огромным числом жертв. Зато это важное происшествие в идеологическом смысле. Противники преодоления инерции и гласности могли попытаться использовать его в качестве аргумента против. И, судя по всему, использовали.

— Вы сами знаете, что произошло в Андроповске! — говорил какой-то незнакомый обкомовский секретарь, которому дали слово. — Разве это не доказательство того, что народ не готов к таким изменениям?

Нас все-таки заметили. Увы, повод был так себе, зато именно наш небольшой городок стал камнем преткновения на огромном всесоюзном Пленуме, куда съехались видные партийцы из самых разных уголков пока еще единой страны. Удивительно только, как Горбачева убедили подождать и не выводить в эфир центрального телевидения все эти дискуссии сразу. Может, сильно оказалось противостоящее ему лобби, а может, он сам решил проявить осторожность. Как бы то ни было, проходил Пленум так же, как и в моей истории — выступающие говорили без подготовки, чего раньше попросту невозможно было представить.

— Чем зачитывается сегодня молодежь, — горячо выступал еще один видный партиец[1], — от каких произведений в восторге обыватель? «Пожар», «Плаха», «Печальный детектив» и тому подобное, то же самое в театрах. Здесь, как и в периодической печати, остро и правдиво вскрываются наши болячки. Как бы душу при этом не опустошить… Метод отрицания в отражении действительности стал почти чуть ли не единственным, а надо же утверждать идеалы. Не пора ли нам в этом деле основательно подразобраться?

Я тут же вспомнил те произведения, о которых говорил выступающий. Книги Распутина, Айтматова и Астафьева. В годы перестройки они вызвали настоящее волнение в обществе, а я изучал их в школе и потом уже более глубоко на филфаке. Но дело-то было не только в книжках… Партиец, к которому обращались Иван Кузьмич, как раз говорил о том, за что боролся я сам, чего пытался достичь. Не одного лишь отрицания, как это было в моей прошлой жизни, а вдумчивой критики, направленной на созидание. Может, мы с этим партийцем и понимали идеалы по-разному, но он, пытаясь приструнить мою профессию, на самом деле работал на меня и мою идею.

И, вообще, на тему гласности и свободы слова на Пленуме разгорелась самая настоящая пламенная дискуссия. Помню, в моей реальности было так же, но с одной важной поправкой — не было тогда меня и дискуссионного клуба как реального прототипа возможных изменений.

— Вон, в Андропове… — еще один из делегатов упомянул нашу малую родину, ошибся в названии, но его тут же поправили. — Да-да, точно, в Андроповске[2]. Это же Калининская область? Ага… Вот там очень хорошо прошел эксперимент по внедрению гласности. Местная коммунистическая ячейка создала клуб, в котором допускались альтернативные точки зрения.

— Уже говорили тут про Андроповск! — перебил его кто-то. — Вспоминали же недавно. И к чему это все привело?

Выступления партийцев показывали обрывочно, коротко, но мысли их доносились четко. Более того, легендарный ведущий Игорь Кириллов, который еще объявлял советским гражданам о запуске первого искусственного спутника,[3] так же точно и лаконично озвучивал общие тезисы. И упомянул, что впервые за многие десятилетия на подобном мероприятии разгорелись столь же ожесточенные дебаты. Мне было приятно, что любимый диктор всех советских людей даже упомянул мой родной город. А потом включили генерального секретаря.

— Я считаю, что опыт журналистов и руководящих лиц города Андроповска можно назвать отличным примером того, как гласность заставляет преодолевать застойные процессы и ускорять развитие советского общества, — говорил Михаил Сергеевич. — Инциденты, связанные с работой дискуссионного клуба, лишь подчеркивают необходимость дальнейшего следования тем же курсом. Курсом расширенной гласности, смелой критики слабых мест и, разумеется, пересмотра роли журналистики в СССР — от госпропаганды к свободной прессе мирового уровня.

Мой победный вопль заглушил аплодисменты в телевизоре и вызвал недовольное постукивание по батарее — соседи не оценили проявление моей радости. Ну и ладно. У меня тезисов столько, что можно готовить не только план завтрашней планерки, но и один из материалов.

* * *

Планерку в газете пришлось перенести — с утра меня, Зою и Клару Викентьевну, которых, к моему удивлению, как раз сегодня выписали из больницы, вызвал Краюхин, и день начался в райкоме. Фактически в бетонной многоэтажке проходила наша местная версия вчерашнего Пленума. И не в кабинете первого секретаря, а в зале собраний, который я знал только по памяти реципиента. Что ж, вот еще одна деталь моей новой жизни.

— Честно, признайтесь, сами ушли? — я решил все-таки не оставлять без внимания чересчур оперативное появление своих коллег.

— Что вы, Евгений Семенович, — Громыхина невозмутимо блеснула стеклами очков, а Зоя просто молча налилась краской. — У нас обеих улучшение, и доктор Полуян согласился, что нет смысла занимать койки.

Я покачал головой, но спорить не стал. В конце концов, именно за это я ценю людей. За то, что они работают, а не просто числятся в штатном расписании. И я, честно говоря, был искренне рад обеим. Хотя бы здесь, на партсобрании, меня поддержат, а потом и в редакции легче будет.

Народу в зале было много, и это неудивительно. Если раньше мы собирались городской командой, то сегодня участвовал весь Андроповский район. Местные партийцы всех мастей, председатели колхозов и совхозов, руководители предприятий. Я сел рядом с полковником Смолиным и военкомом Морозовым, которого я не видел еще с того памятного дня, когда на нас напал бешеный волк. Вот, кстати, полная невезуха у нас с этой охотой — постоянно что-то мешает собраться. Краюхин же меня опять приглашал, но вот опять не получилось.

Дамы сели от меня по правую руку, Зоя взволнованно оглядывалась — для нее подобные собрания пока были в диковинку. В сердце неприятно кольнуло, когда я вспомнил, как Аглая «сосватала» мне Шабанову вместо себя. Ну вот как у женщин все это получается? Вроде бы понимаешь, что ерунда, эмоции, но все равно обидно.

— Как здоровье, Фрол Валентинович? — я участливо поинтересовался у военкома Морозова.

— Ох, не спрашивайте, Евгений Семенович, — тяжко вздохнул тот. — В этом году на покой, дослуживаю. И вот оно, видите как, перед пенсией-то получается…

— Вы о перестройке? — уточнил я.

— О ней самой, — закивал военком. — Ничего не понятно, что теперь будет… Краюхин вон нервный с самого утра.

— Доброе утро, дорогие товарищи! — Анатолий Петрович как раз вышел к трибуне с закрепленными на ней тремя маленькими микрофончиками.

Лысина первого секретаря блестела от пота, он действительно волновался. За столом, разместившимся рядом на сцене, сидели второй секретарь Козлов, председатель исполкома Кислицын и еще несколько бонз из райкома, которых я знал поскольку-постольку. У всех были каменные лица.

— Вчера мы с товарищами, — Краюхин указал рукой на президиум, — ездили в областной центр на внеочередное заседание обкома. Сами понимаете, на какую тему…

— Перестройка! Гласность! — раздались тут и там возгласы.

— Именно, — подтвердил Краюхин. — Как вы знаете, генеральный секретарь нашей партии Михаил Сергеевич Горбачев объявил новую государственную идеологию. Это действительно перестройка, — тут Анатолий Петрович замешкался, придвинул к себе бумажку с написанным текстом. — Перестройка — решительное преодоление застойных процессов, слом механизма торможения, создание надежного и эффективного механизма ускорения социально-экономического развития советского общества[4]. Кхм-кхм… Конечная цель перестройки — обновление всех сторон жизни страны, придание социализму самых современных форм общественной организации, раскрытие творческого потенциала социалистического строя.

— Так что же это получается? — спросил с места один из колхозных председателей. — Все, за что мы боролись, насмарку?

Его коллеги тут же подняли шум. Не люблю кликушество, но здесь я людей способен понять. Горбачев, а за ним и Краюхин говорили на бюрократическом языке. С народом же нужно проще: землю — крестьянам, фабрики — рабочим. Потому-то большевики и победили в гражданской войне, потому что говорили с людьми на одном языке и предлагали понятные вещи. Точно не «придание строю современной формы общественной организации».

— Ну, почему же насмарку, товарищ Кравченко? — отозвался тем временем Анатолий Петрович. — Генсек говорил про обновление. Так сказать, про социализм с человеческим лицом…

— А у нас оно что, звериное? — председатель Кравченко на этот раз вскочил со своего места.

— Товарищи, тихо! — в голосе Краюхина послышались знакомые жесткие нотки, мгновенно превращавшие его из редковолосого увальня в строгого лидера.

Возмущенно роптавшие председатели колхозов и им сочувствующие моментально замолкли, едва услышав не предвещающий ничего хорошего тон первого секретаря.

— За десятилетия в нашей стране накопились ошибки и противоречия, — продолжил Краюхин, дождавшись тишины. — Очень многое, к сожалению, делалось формально, при этом критика не позволялась. Или же позволялась, но в строго ограниченных рамках. Наш товарищ редактор районной газеты не даст соврать.

Десятки лиц тут же воззрились на меня, как будто бы впервые увидели. Впрочем, для многих присутствующих так и было, и если бы не Анатолий Петрович, не узнали бы.

— В начале века партия была локомотивом политического и общественного прогресса, — вновь заговорил Краюхин. — Но сейчас уже конец восьмидесятых, подходит к завершению двадцатое столетие. И партия, а вслед за ней страна должна идти в ногу со временем. В том числе немного ослабить вожжи. После вчерашнего Пленума нам предстоит проделать огромную массу работы. Изменения коснутся всего — политики, экономики, социума и даже духовной жизни. А мы с вами должны быть готовы.

— Не обо всем гражданам нужно знать, — осторожно заметил Кислицын. — Иначе есть риск впасть в безумное отрицание всего, что было раньше…

Председатель райисполкома даже не предполагал, насколько пророческими окажутся его слова. Безумное отрицание прошлого… Да, так будет, если история пойдет прежними рельсами. Вот только я здесь не просто так. И не для развлечения я готовил газету к этому времени.

— Анатолий Петрович, позвольте? — я встал и поднял руку. — Хотелось бы в двух словах описать то, чем может помочь пресса.

— Прошу вас, Евгений Семенович, — кивнул Краюхин, и я принялся пробираться к сцене.

Красная ковровая дорожка, красный транспарант «Планы партии — планы народа», красная обивка уже тронутых тленом кресел. Еще немного, и все это станет синонимом разрухи, «совком», как уже сейчас презрительно называют страну диссиденты и просто кухонные критики. Вот только не учитывать их — как потом оказалось в моей истории, глупо и недальновидно.

— Добрый день, дорогие товарищи, — поприветствовал я собравшихся, когда встал за трибуной.

[1] Имеется в виду Иван Кузьмич Полозков, секретарь краснодарского крайкома КПСС, впоследствии лидер КП РСФСР. Текст цитируется по статье «Январская весна» в «Известиях», 29 января 2007 года (автор Эдуард Глезин).

[2] С 1984 по 1989 годы Андроповым назывался Рыбинск (Ярославская область).

[3] Игорь Леонидович Кириллов (1932–2021 гг.) — один из самых популярных телевизионных дикторов в СССР. Именно он еще в 1957-м сообщил советским гражданам о запуске первого искусственного спутника Земли.

[4] Определение перестройки согласно докладу генсека КПСС М. С. Горбачева на январском Пленуме.

Глава 20

Оглядел зал. Десятки глаз — недоверчивых, откровенно злых, тлеющих искорками надежды. Лед тронулся, привычная стабильность пришла в движение, и людям страшно. Вот о чем я должен помнить, не записывая никого во враги.

— Сразу напомню, если вдруг кто не знает или забыл, — я продолжил. — Меня зовут Евгений Семенович Кашеваров, я редактор районной газеты «Андроповские известия». А потому я буду говорить о перестройке с точки зрения прессы.

— Наговорил уже, — послышалось откуда-то из средних рядов. — Полтора десятка человек под капельницами…

— К порядку, товарищи! — зычно одернул неизвестного Краюхин, но я жестом попросил его постоять в стороне.

— Хочу напомнить, — спокойно заметил я, — что в больнице под капельницей оказался и я сам. Вот только выписался и сразу приступил к своей работе в непростой для страны час. Да, нововведения пугают. И да, существует риск удариться в крайности. Но для чего тогда нужны мы с вами? Коммунисты, комсомольцы, главы месткомов, профсоюзные лидеры? Для чего нужны мы, журналисты? Как раз для того, чтобы грамотно вести страну и людей к светлому будущему…

— В светлое будущее уже никто не верит! — усмехнулся директор молокозавода, сидящий во втором ряду.

Жалко, хороший дядька, крепкий хозяйственник, а туда же. Едва запахло переменами, сразу в кусты, где разбит лагерь тех, у кого всегда «все пропало».

— А напрасно, — я улыбнулся в ответ. — Будущее создает не правительство, не партия… А люди. Мы с вами все и каждый в отдельности. Чиновники руководят, милиционеры ловят преступников, врачи лечат, учителя учат. А журналисты — рассказывают и объясняют все простым языком. Вовремя реагируют на любую угрозу. Мы говорим про гласность… Вы боитесь, что люди бросятся очернять действительность? Так я вам отвечу, что народ только рад читать правду. Объективную правду — не когда есть лишь черное с белым, а когда пытаются разобраться. Показать все точки зрения. И не боятся признаться в ошибках. Например, Чернобыль. Трагедия? Да! Неприятно об этом говорить? Тоже да! Но разве заметание трагедии под коврик в коридоре помогло победить радиацию? Разве цензура вылечила ликвидаторов?

Зал зашумел. Я сейчас говорил на больную тему, потому что у многих были знакомые или даже родственники тех, кто участвовал в противоаварийных работах. Но это сработало — они слышали то, о чем знали сами, просто боялись признаться.

— И что теперь? — спросил Кравченко, первый нарушивший молчание после моих слов. — Официально давать слово тем упырям, которых вы пригрели в редакции?

— Выбирайте, пожалуйста, выражения, товарищ, — улыбка мгновенно слетела с моего лица. — Те, кого вы называете упырями, быть может, гораздо более искренны, чем некоторые из здесь присутствующих.

Зал зашумел. Кто-то возмущался, кто-то неуверенно захлопал.

— Люди, которые искренне желают стране процветания, могут не быть атеистами, — я продолжил, и шум с гамом постепенно затихли. — Они могут не быть коммунистами и комсомольцами. Более того, они могут верить в летающие тарелочки и геопатогенные зоны. Но при этом они могут быть гораздо большими коммунистами, нежели те, кто завел партбилет ради карьеры или потому что так надо было.

— Да это же враг! — заорал все тот же Кравченко. — У него попы в газете печатаются! Сколько тебе заплатили, иуда⁈ Куда тебя пригласили? В Вашингтон? В Лондон?

— Очень жаль, — медленно и негромко начал я, и пышущий гневом председатель колхоза неожиданно замолчал. — Очень жаль, что для вас быть врагом — это желать счастья своей стране.

— Правильно! — со своего места, опять меня удивив, вскочил директор молокозавода. — Заткнись, Кравченко! Мы еще ни в чем особо не разобрались, а уже критикуем! Давайте, в конце концов, разберемся, что нам дает эта перестройка? Что делать-то теперь надо?

— Евгений Семенович?

Признаться, я думал, сейчас начнется бедлам, особенно после выкриков Кравченко с дядькой-молочником. Вот только, похоже, моя фраза о врагах и родине всех отрезвила. Хотя я, если честно, специально ничего такого не задумывал. Не люблю просто таких, как этот Кравченко. В прошлой жизни услышал хорошую фразу: пакетное мышление. Не помню, кто первый так сказал, да и не столь важно. О чем речь — есть люди, которые не способны воспринимать реальность во всей ее полноте и противоречивости. И таких можно встретить в любой компании, в любом политическом лагере или общественном движении. Для них тот же СССР — это сплошной ГУЛАГ и кровавый Сталин, а великие стройки и освоение космоса — это, мол, так, случайность и вопреки тирании. Или, наоборот, дореволюционная Россия — это рай на земле, где беспрестанно хрустят французской булкой. И случайность — это уже крепостное право, Кровавое воскресенье и русско-японская война.

Вот и скандальный председатель колхоза — яркий представитель этой когорты. Священник печатается? Предатель! Старину любишь? Ретроград! Про Чернобыль пишешь? Паникер!

— Евгений Семенович, не молчите!..

Краюхин уже второй раз обратился ко мне, а я задумался и ушел в себя. Надо возвращаться. Первый секретарь предоставил мне право выступить, я начал, но споткнулся о волнении аудитории. И сейчас мне нужно просто вернуться к основной теме. Как раз-таки ответить на такой простой, но важный вопрос директора молокозавода. А точнее, всего нашего маленького пленума — просто дядька в валенках и резиновых калошах выразил мнение большинства.

Что делать…

— Что делать? — эхом повторил я. — Снова напомню простой рецепт. Работать. Каждый на своем месте. Я не могу и не буду учить вас, вы свое дело знаете лучше всякого. Могу говорить только за себя, с чего, собственно, я и начал. Сейчас, когда мы все обсудим и разойдемся, я поеду в редакцию и буду планировать сразу две газеты. Основную, «Андроповские известия», и вечернюю. Вторая выйдет уже послезавтра, а это значит, что мы с Зоей Дмитриевной Шабановой поменяем всю структуру номера, чтобы рассказать людям о перестройке. Нормальным живым человеческим языком. Что можно делать, как и когда. Что поменялось и чем это хорошо. Или же, наоборот, плохо. Скрывать и замыливать не будем. Зато будем благодарны вам — всем и каждому! — за ваше активное участие. Если каждый не просто будет выполнять свою работу, но и рассказывать нам, журналистам, о новом опыте. Что получается, где вам ставят препоны, в чем вы, может, сами запутались. Гласность — это ведь не только головная боль, но и наше новое общее оружие, чтобы сделать жизнь лучше.

Снова молчание. Если прислушаться, можно уловить звук вращающихся в мозгах шестеренок — вспомнилась старая шутка.

— И что, прям писать будете? — недоверчиво уточнил скандалист Кравченко. — О нас, о моем, например, колхозе?

— А почему нет? — удивился я. — Мы же все-таки районное печатное издание, как раз и рассказываем читателям обо всем, что происходит на территории. И раньше писали, и теперь будем. Только уже с позиции перестройки. Можем даже отслеживать, как у вас идет переход на новые рельсы… Как многосерийный репортаж. А скоро у нас еще аудиогазета запустится, более того, киностудия снимает обучающие короткометражки. Инструментов много! Главное, не бояться и не стесняться ими пользоваться. И вот вам пример…

Я поискал в зале глазами главу районного треста ресторанов и столовых. Властную и влиятельную даму.

— Алия Зякировна, — я обратился к ней, и весь зал, снова как будто школьники собрались, посмотрел на нее. — Помните, мы обсуждали с вами аудиогазету?

— Помню, Евгений Семенович, — отозвалась Нигматуллина. — Все, что мы тогда обсуждали, в силе. Если вы об этом.

— Не только, — подхватил я. — Смотрите, товарищи. Очень скоро в ресторанах, кафе и столовых нашего города будут звучать аудиозаписи популярных статей. Интервью, репортажи и острые дискуссии на разные темы.

Присутствующие оживились и принялись что-то обсуждать вполголоса. Кто-то из соседей Нигматуллиной даже стал, по-видимому, уточнять детали, но Железная Леди Андроповска отмахнулась, глядя сейчас только на меня.

— Представьте себе, — я продолжил. — Мы берем какой-то постулат перестройки… Ту же гласность, к примеру. И выпускаем не только традиционную газету, но и аудио. С привлечением экспертов, возможно, делаем это не сразу, а по следам публикации. Как вы наверняка знаете, в наших изданиях существует практика обратной связи. Это не только обычные письма, к которым все привыкли, но и читательское голосование. Оно хорошо показало себя, так что и этот инструмент, я уверен, поможет нам всем. Читатели будут сообщать, чего им не хватило, что осталось непонятным… А мы все эти вопросы соберем и ответим.– Прямо как Всесоюзное радио! — догадался мужчина в круглых очках и с вытянутым лицом. Кажется, это заведующий орготделом райкома. Не помню фамилию, да и неважно это сейчас.

— Именно! — подтвердил я. — У нас обязательно появится собственная радиостанция и даже свое телевидение, — на этих моих словах Краюхин одобрительно усмехнулся. — Но это дело небыстрое, а пока мы создали аналог.

— Хороший аналог, мне нравится, — одобрил загорелый мужик с пышной курчавой шевелюрой и модными в это время усами щеточкой. — А это только в Андроповске планируется? Дело в том, что нас в поселке Лесозаготовителей тоже столовая есть, и она к тресту относится…

— Алия Зякировна, товарищ правильный вопрос поднял, согласны? — я тут же переадресовал предложение Нигматуллиной и, дождавшись ее утвердительного кивка, продолжил. — Нет, мы не будем ограничиваться Андроповском. Во всех сельсоветах, где есть организации треста, я предлагаю оформить подписку на аудиогазету. С нашей стороны — тиражирование необходимого количества кассет…

— Думаю, мы сможем выделить необходимые средства, — я посмотрел на Краюхина, и тот сразу понял, на что я неприкрыто намекаю. — Кроме того, часть финансов редакция сможет получать в виде оплаты подписки.

— Отлично, спасибо, Анатолий Петрович, — поблагодарил я. — Еще мы готовы распространить аудиогазету на все предприятия, сельские клубы и библиотеки. Чем шире охват, тем лучше…

— Это что, мы платить еще за это должны будем? — вновь возмутился Кравченко, видимо, только сейчас осознав, о чем говорил первый секретарь.

— Разумеется, — спокойно ответил я. — Вы же платите за подписку на обычную бумажную газету. И на ряд областных и всесоюзных изданий. Подготовка аудиогазеты не менее, а то и гораздо более сложна. Нужно время, технические носители и, разумеется, расширение штата сотрудников.

Первый секретарь вновь усмехнулся, поняв, что я снова напомнил о пополнении редакции новыми журналистами.

— И вот еще, — я оглядел зал, с удовольствием отметив горящие от любопытства глаза. — Городской кружок юных кинематографистов совместно с театральной студией РДК готовит обучающие ролики… Короткометражки. Сейчас мы их протестируем в андроповских залах, но потом сможем развозить копии по сельсоветам. Главное, чтобы техническая возможность крутить их была…

— У нас кинопроектор в колхозе есть! — выкрикнул кто-то, его поддержали.

— Машину выделим!

— Мы тоже хотим!

— Да я хоть сам в Андроповск за пленкой буду ездить!

— Кино в нашей деревне любят!..

— Спасибо, товарищи! — я искренне поблагодарил собравшихся. — И вот еще… Анатолий Петрович, — я вновь обратился к первому секретарю. — Я думаю, нужно подготовить сеть информационных пунктов. Что-то вроде бюро консультаций.

— На тему перестройки? — тут же догадался Краюхин.

— Именно, — кивнул я. — Создать телефонный центр с выделенными линиями, чтобы туда мог позвонить любой и проконсультироваться. Если вопрос сложный, то уже личный прием специалиста.

Эта идея давно зрела в моей голове на основе сети МФЦ в моей прошлой жизни. Помню, как радовались бабушки, когда появилась возможность прийти и решить все проблемы в одном месте, а не бегать по куче инстанций, выслушивая надменные речи потерявших связь с реальностью чиновников. Не все там, конечно же, было идеально, однако сама идея, на мой взгляд, была классной. Примерно такое же я хотел создать и в советском Андроповске.

— Обсудим, — Краюхин что-то отметил в блокноте, остальные партийцы, сидящие в президиуме, сделали то же самое. Значит, идея и их зацепила.

— У меня пока все, — улыбнулся я. — Возможно, у кого-то появились вопросы?

Тут же вскинулись руки нетерпеливых чиновников и председателей колхозов, и мне пришлось еще минут двадцать разжевывать все то же, что я уже сказал. Однако я не отказывался, понимая, что людям все еще непонятно, они действительно пребывают в растерянности. А после моего выступления у всех появилась хоть какая-то ясность. Но самое главное — большинство почувствовало перспективы.

— Спасибо, Евгений Семенович, — Краюхин перехватил у меня инициативу, когда поток вопросов наконец-то иссяк. — Надеюсь, каждый из вас примет участие в освещении хода перестройки в нашем районе… А теперь давайте подробно поговорим обо всех ожидающих нас нововведениях.

* * *

После того, как общее собрание закончилось, и делегаты ручейками потекли кто в райкомовскую столовую, кто уже и на выход, мы вновь разместились в кабинете Краюхина малым составом. Я, Клара Викентьевна, Зоя, сам Анатолий Петрович, второй секретарь Козлов, председатель райисполкома Кислицын и еще несколько партийцев рангом поменьше. А еще я позвал Алию Нигматуллину и Жеребкина, которого, как и обещал, лично поблагодарил за помощь во время диверсии. Парень отмахнулся, но я заметил по его легкой улыбке и вскинувшейся голове, что моей признательностью первый комсомолец района оказался доволен.

— Что ж, Евгений Семенович, — Краюхин привычно взял на себя роль модератора нашей очередной дискуссии. — Сразу тебе скажу, что идея с аудиогазетой мне нравится. И сетью консультационных бюро мы тоже займемся… С тебя — варианты того, в каком это будет виде. По поводу пополнения, — он рассмеялся, — всю плешь мне проел. Планируй на следующий месяц. Тут в паре районок пертурбации, люди имеются, переведем к тебе.

— Только предварительно мне бы хотелось ознакомиться с их работой, — отметил я.

Нужно сразу обсудить такие моменты. Не знаю, о каких пертурбациях говорил первый секретарь, это может быть что угодно. Вплоть до уволенных за какие-то прегрешения сотрудников или неопытных новичков, которые не прижились. Нет, разумеется, я не хочу отказываться от людей не глядя. Слишком это расточительно для руководителя. Но и брать к себе всех подряд я не хочу тоже. Почитаю статьи, пообщаюсь — можно по телефону, кстати. В общем, займусь рекрутингом. Или эйч-аром, как это станут называть в будущем.

— Планка у тебя высокая, знаю, — улыбнулся Краюхин, снова поняв, о чем я. — Так что говорю честно — люди там разные… С кем-то, возможно, повозиться придется.

— Если народ перспективный, то с удовольствием, — кивнул я.

— Позвольте, Евгений Семенович, при всем уважении… — заговорил тот самый заведующий орготделом в круглых очках, который провел аналогию между моей аудиогазетой и Всесоюзным радио. — А не слишком ли вы много берете на себя? Анатолий Петрович предлагает вам новых сотрудников задолго до выпуска молодых специалистов и их распределения, а вы… Вы нос воротить, извините меня, удумали?

— Ни разу, — я покачал головой. — Просто мне не нужны, в частности, люди, которые просиживают штаны в ожидании очередной получки. И пишут как попало. Неужели вы, — память Кашеварова все-таки подсказала, как зовут моего оппонента, — Аверкий Аристархович, не понимаете важность того, что нам предстоит сделать?

— Я… — заведующий даже с мысли сбился.

— Я не хочу, чтобы мне завалили информационную кампанию, — твердо заявил я. — Потому-то я и хочу проверить людей, которых мне предлагают.

— Аверкий тоже дело говорит, — вмешался Краюхин. — Нельзя людьми разбрасываться… Но ты прав, Семеныч, некоторые молодые там борзые для районок. А старичкам некоторым теплое место нужно перед пенсией.

— А почему им там не сидится? — неожиданно подала голос Зоя Шабанова. — Если дело только в том, чтобы досидеть до почетной отставки… Что мешает это сделать по нынешнему месту работы? Разве наша редакция не достойна лучших?

Клара Викентьевна отчаянно пыталась остановить девушку, но та от нее лишь отмахнулась, игнорируя горячечный шепот, выпученные глаза и нервные одергивания за рукава блузки.

В кабинете, казалось, начала собираться гроза.

Глава 21

А кусаться начала Зойка! Уже ведет себя как уверенный руководитель. Понимающий, что современное СМИ — это не богадельня. К сожалению, Советский Союз в этом плане был слишком гуманным. Тех же пьяниц и халтурщиков сколько пытались перевоспитывать… Или просто лодырей, которые на работе числились, но фактически ею не занимались. А потом, когда грянули девяностые, таких в большинстве своем выбросили на мороз. И люди не сумели приспособиться к новой реальности. Кто-то спился, другие влачили жалкое существование на низкоквалифицированных должностях, третьи вовсе кончали с собой… Я все это знал и, разумеется, не мог допустить. Потому-то и не хотел пригревать у себя тех, кто просто будет ходить за получкой и трудиться на отвали. Есть другой способ.

— Есть другой способ, — повторил я уже вслух, заметив, что у Аверкия Аристарховича налились кровью глаза, да и Козлов, второй секретарь, бросил в сторону Зои тяжелый взгляд. — Проблемных людей можно определить на рутинные технические задачи. Кассеты перезаписывать, в отдел писем их отправить, в общем, туда, где мы сможем легко проверить и посчитать результат. А оттуда, наоборот, пару-тройку человек к другой специальности приставить. Такой, где уже можно будет проявлять себя, но где придется стараться и выкладываться.

— Разумно, — подумав и покрутив карандаш в руках, согласно кивнул Краюхин. — Советский подход.

Я поначалу не понял, а потом догадался. Вернее, вспомнил — что-то опять из прошлой жизни, что-то всплыло из памяти реципиента. Одной из особенностей застойного периода в СССР стало формирование постоянных элит. Если ты, скажем, директор завода, то при переводе на другое предприятие ты тоже станешь руководителем. И неважно, что профиль уже другой, ты ведь начальник… И так почти везде. А поначалу ведь люди не считали зазорным с позиции руководителя перейти на низовую должность и доказать свою нужность на новом месте с нуля. Вот это имел в виду Краюхин, когда сказал о «советском подходе». Жизнь не спрашивает, что ты учил, она спрашивает, что ты знаешь… Так, кажется? Помню, Борис Львович нам говорил, что именно «золотые парашюты» для бездарей с регалиями и погубили в итоге Советский Союз. Такое мнение тоже вполне справедливо, как думал сейчас уже я.

— Ты только сильно не увлекайся, Евгений Семенович, — пробасил Козлов и как-то невпопад добавил. — Дай людям проявить себя…

— Да Евгений Семенович только этим и занимается! — вспыхнула Зоя, но я успокоил ее, мягко прикоснувшись к ладони. Девушка вздрогнула.

— Разумеется, — кивнул я, показывая, что согласен с обоими секретарями. — Если у нас по этим вопросам все, я бы хотел напомнить еще кое о чем…

— О чем же? — спросил Краюхин, и в голосе его я уловил небольшое напряжение.

— Евгений Семенович, может, в следующий раз? — осторожно добавил Козлов.

— Настаиваю, что сейчас, — я покачал головой. — Уже ускорились, пора перестраиваться…

По кабинету пронесся неуверенный смех.

— Помните, Анатолий Петрович, я говорил о туристическом коде города и о туристическом меню? — я заметил, что Краюхин расслабленно выдохнул. Не знаю, какого подвоха он от меня ожидал, видать, я и вправду порой слишком энергичен для этой поры.

— Конечно, — подтвердил первый секретарь. — Про смотровые площадки, стереоскопы, карты для гостей города. Нужен проект. Сделаешь к следующей неделе?

Слишком много я на себя навалил. Мелькнула мысль и тут же пропала. Во-первых, дел хоть и много, однако они все важные. А во-вторых, у меня есть люди, которым я могу это поручить. Краевед Якименко, который пока еще в больнице, и художник Ваня, бывший муж Аглаи… Аглая!

При мысли о девушке по телу прошла неприятная горячая волна. Наши противоречия еще не решены, а потому я сейчас реагирую на все, что с ней связано, особенно остро. Вот только расклеиваться я не собираюсь! Сегодня же дам Ване задание разработать дизайн табличек и указателей, а заодно, кстати, спрошу у него насчет знакомых художников. А то не вечно же он единственным дизайнером у меня будет!

— Сделаю, — уверенно ответил я первому секретарю. — И еще один вопрос. На этот раз последний…

На лицах Краюхина и Козлова отобразилась тревога, Жеребкин хмыкнул, а председатель райисполкома Кислицын тихо вздохнул, обреченно при этом посмотрев на часы. Кажется, рано они расслабились и сами это поняли.

— Если теперь в Советском Союзе перестройка — это новая государственная идеология, я так понимаю, что мой дискуссионный клуб снова действует?

Кажется, Анатолий Петрович ждал этого вопроса. И, наверное, даже удивился, почему я не задал его раньше.

— После того, как на него сослался сам Горбачев, — усмехнулся Краюхин, — вряд ли тебе кто-то будет вставлять палки в колеса. Тем более что «Любгородский правдоруб» ликвидирован.

Первый секретарь настолько выразительно посмотрел на меня, что я понял: он знает абсолютно все детали операции КГБ. В том числе, я уверен, знает о Никите и Бульбаше. И не говорит об этом, явно желая со мной обсудить это наедине. Максимум с Козловым.

— Я ведь не просто так спрашиваю, — продолжил я. — Так как у нас перестройка, дискуссионный клуб — это отличная площадка для того, чтобы вести дебаты в том числе и на эту тему.

— Евгений Семенович, помилуйте! — не выдержал Козлов. — Аудиогазета, кино, бюро консультаций… Еще и итоги Пленума на бумаге. Вы когда всем этим планируете заниматься? Какой там дискуссионный клуб!

Действительно, если подумать, дел невпроворот. Вот только я же не зря все эти месяцы развивал редакцию — и не только как организацию, но и как коллектив. Пусть и не без заблудших овец…

— А я же не один буду все это делать, — я улыбнулся, глядя на Козлова, и потом перевел взгляд на Зою и Клару Викентьевну.

Молодая журналистка, она же моя коллега-редактор, как всегда, покраснела. Но сейчас меня это почему-то немного смутило.

* * *

Зою с Громыхиной я отправил в редакцию на машине, а сам остался. Краюхин действительно хотел поговорить со мной и Козловым. Как я и предполагал.

— Ты ведь понимаешь, Женя, на какую тему мы будем говорить? — с ходу начал первый секретарь, едва мы остались втроем, а цоканье каблуков секретарши Альбины и мерный перестук крышки пустого кофейника стихли за толстой массивной дверью, обитой кожей.

— О судьбе «Правдоруба», я полагаю? — уточнил я, задержав на языке приятную кислинку. То, что я люблю.

— Разумеется, Поликарпов тебя уже ввел в курс дела, в этом я даже не сомневался, — рассмеялся Краюхин и тут же опять стал серьезным. — Один из твоего клуба… Сало, кажется? Точно, он. И двое, Женя, из редакции районной газеты. Осознаешь, к чему я клоню?

— Пока не очень, — честно признался я, хотя, конечно, не ждал, что меня осыплют цветами и комплиментами.

— Да это же скандал, Кашеваров! — Анатолий Петрович понизил голос и яростно зашептал. — Как из ситуации выходить будем?

— Я лично займусь ими, — мой голос был тверд. — Тем более что после Пленума, как мы все понимаем, разверзнутся хляби небесные… Я имею в виду свободную прессу, только уже официальную. Закон о печати у нас ведь готовится, но гласность на газеты и телевидение уже распространяется? Извините, я по программе «Время» подробности знаю, а там не обо всем вчера говорили.

Краюхин побагровел, но быстро взял себя в руки. Крепкий мужик, понимает, что я здесь не пальцы гну, а хочу решить ситуацию, в которой мы все оказались.

— Свободная пресса, говоришь… — Анатолий Петрович вытер платком резко вспотевшую лысину.

Я помнил, что закон, о котором я сейчас говорил, выйдет только через три года — в июне 1990-го. Он назывался «Законом о печати и других средствах массовой информации», а первые его строки гласили, что СМИ «свободны». Цензура же отменяется. Это де-юре, де-факто же пресса стала свободной раньше. Естественно, журналисты осторожничали, но все равно поднимали острые темы. В том числе и репрессии, как недавно еще предлагал Бродов.

— Есть важные пожелания от генерального секретаря, — звякнув чашечкой о блюдце, заговорил второй секретарь Козлов. — Нам говорили вчера в обкоме. Печать должна поддерживать гласность, но делать это ответственно. Не сбиваться на сенсации и на поиски жареных фактов[1].

А вот это я, кстати, тоже помню. Горбачев говорил о том, что пресса должна быть активной участницей перестройки и информировать народ. И ведь вроде бы все должно было пойти так, как задумывалось. Но что же изменилось? Где это упущенное мною звено?

— Моя редакция как раз этим и занимается уже много месяцев, — резюмировал я вслух, чтобы напомнить обоим партийцам. — Ответственно поддерживает гласность. А теперь, прежде чем мы продолжим говорить о судьбе «Правдоруба» и моих провинившихся журналистов, позвольте, я попробую спрогнозировать, что будет дальше.

Здесь для меня не было никакой сложности. Я все это уже видел в своей прошлой жизни, изучал в университете и потом наблюдал обратный процесс. Не знаю, что теперь происходит со СМИ в 2024-м, откуда я «прилетел», но надеюсь, что заложенный мной в этом времени фундамент изменит и будущее.

— Закон о печати подготовят самое быстрое в этом году, — я решил не озвучивать реальные сроки. — Но отдельные редакции поднимут гласность на знамена уже в ближайшее время. Особенно после нашего примера. Кому-то хватит чувства меры, и он не скатится в бесконечное очернение прошлого и настоящего. Но будут и те, кто займется исключительно критикой. Фактически нас ждет побоище… Фигурально выражаясь, конечно же. А еще…

Я многозначительно посмотрел сперва на Краюхина, потом на Козлова, подбирая формулировки, позволяющие преподнести фактическое предсказание как рассчитанную модель развития СМИ.

— «Правдоруб» низложен, — продолжил я. — Но он не единственный в нашей стране. Самиздат, товарищи, у нас еще с шестидесятых в ходу. А вскоре он постепенно начнет перерождаться в независимую от государства прессу. При этом официально, без всяких подпольных типографий. И развиваться этот пока еще самиздат будет вопреки легальным газетам. То есть от противного. В «Андроповских известиях» пишут о героических ликвидаторах, при этом не скрывая ошибки и масштабы трагедии, а в условной «Болтушке», наоборот, будут напирать на страдания, смерти и горе. И недоработки, которые действительно есть, возведут в абсолют, чтобы казалось, будто советская власть — это конвейер по уничтожению людей.

— И что делать? — побарабанил по столу пальцами Краюхин. — Снова вводить цензуру? Так это противоречит новой государственной идеологии…

— Помните, что я говорил, когда мы обсуждали создание дискуссионного клуба? — подсказал я партийцам, которые смотрели на меня со смесью непонимания и надежды. — Я говорил, что мы создаем площадку, на которой будет возможность высказаться всем, но в рамках правил. Потом разные мнения уходят на страницы газеты, и читатели уже делают выбор.

— Ну-ну, — нетерпеливо сказал Краюхин.

— Вот я и подумал, — надеюсь, мне удастся их сейчас убедить, — что если мнения разные, то и источники информации в идеале должны быть разные.

— Это как? — второй секретарь, тем не менее, заинтересовался.

— И «Андроповские известия», и «Вечерний Андроповск», — продолжил я, — это фактически одна редакция. Нам нужна вторая, полностью независимая от моей. Иначе, как бы сильно мы ни выросли, это будет словно гигант на одной ноге.– И что ты предлагаешь? — Краюхин опять принялся барабанить пальцами по столу. — Открыть третью газету, только уже в другом здании?

— Почти, — улыбнулся я. — Только не открыть новую, а ввести в правовое поле уже существующую.

Ага, глаза у них загорелись. Теперь вишенка.

— Я предлагаю не закрывать «Правдоруб», а сформировать для него новую редакцию. Тех журналистов, кто захочет уйти туда, я не стану держать. Того же Бульбаша и Никиту Добрынина. Да, я потеряю талантливых сотрудников, но нужно уметь отпускать… Я справлюсь.

— Евгений Семеныч, да что ты за чушь тут городишь? — рявкнул вдруг Анатолий Петрович и грохнул кулаком по столу.

— Хочешь всю работу коту под хвост? — вторил ему Козлов. — Нашу работу, госбезопасности, да твою собственную, наконец?

— «Любгородский правдоруб» продолжает работу, но уже в правовом поле, — спокойно продолжил я. — Мои газеты районные, а эту сделаем… городскую. Или нет, еще лучше — общественную! Издание при дискуссионном клубе.

Жаль, что пока закон об индивидуальной трудовой деятельности не вступил в действие, отметил я про себя. Так можно было бы частное издание сделать, кооперативное. Этим я тоже обязательно займусь, но потом.

А вообще, это не совсем моя идея — забрать себе чужой бренд и продолжить его развивать. С одной стороны, это как трофей на войне. А с другой… В будущем так нередко станут делать — покупать издания с историей и перепрофилировать их. Еще в моей прошлой жизни был такой эпизод: у одного очень известного в Твери издания закончилась лицензия, выходить оно перестало, а название никто не оформил. Один предприимчивый бизнесмен в итоге взял и зарегистрировал его на себя, потом стал выпускать новую газету под старым брендом. И читатели потянулись!

— Редактором предлагаю сделать Котенка, когда он поправится, — партийцы вскипели было, но быстро остыли. — Это человек с определенной репутацией среди диссидентов, а еще он работал в нашей сфере и знает, что к чему. Пусть выпускает «Правдоруб» официально.

— А финансирование? — задал Краюхин, как ему показалось, неудобный вопрос.

— Членские взносы, — ответил я. — Те, кто в клубе, пусть и сдают в общую кассу. Еще можно запустить систему донатов…

— Какую систему? — переспросил Козлов.

— Что-то вроде пожертвований, — пояснил я. — Создадим специальный счет в сберкассе, и читатели смогут переводить свои деньги, если сочтут нужным.

— Поставим «Правдоруба» на хозрасчет, — усмехнулся Козлов.

— Именно, — кивнул я. — Вот и вторая нога нашего информационного колосса. Власть и гражданское общество. А кто не захочет играть по правилам — тогда, как с тем же клубом, добро пожаловать в маргиналы, которых никто не воспринимает всерьез. Кроме таких же маргиналов.

— Кажется, я начинаю понимать, что ты задумал, — медленно кивнул второй секретарь Козлов. — Марионеточную редакцию? Мол, де-юре она независимая, но де-факто — контролируется партией. В итоге это как будто бы оппозиция, а на самом деле…

«Карманная оппозиция», — мелькнуло у меня в голове.

— Никакого фарса, — твердо сказал я. — Просто играющая по правилам и договороспособная оппозиция. Вы еще поймете, какая это приятная редкость. И, как в клубе мы с Котенком имеем паритет, так и в редакциях. Каждый хозяин только в своей вотчине. И не лезет в чужой монастырь с собственным уставом.

— А если мы не дадим добро? — второй секретарь полностью взял на себя инициативу, пока Краюхин впервые на моей памяти пребывал в замешательстве.

И снова началось в колхозе утро… Объявили в стране гласность и перестройку, но мышление еще не приспособилось. Ничего, я умею убеждать.

— Как главные лица района — можете, — я пожал плечами. — Но не удивляйтесь потом, что независимые газеты полезут как грибы после дождичка, когда их легализуют, и справиться с этой ордой уже будет гораздо сложнее. А я предлагаю прямо сейчас закрепить правила игры, созданные еще под дискуссионный клуб.

— Кашеваров опять дело говорит, — признал Краюхин, обращаясь ко второму секретарю. — Если «Правдоруб» возник, значит, был на него запрос в обществе. И Женя со своими ребятами успешно отражал атаки. Судя по опросным листам, им это удается. Я бы попробовал…

— А не будет ли это так, словно мы дали слабину? — Козлов попытался возразить. — Признали подпольную прессу имеющей право на существование? Может, наоборот, показательно закрутить и продолжить развивать «Андроповские известия» с вечеркой?

— Это как гидра, — я покачал головой. — Отрубишь одну голову, вырастут две. Лучше пусть будет эта же голова, но на виду. И потом — у «Правдоруба» уже сформировалась собственная аудитория, он узнаваем.

— А если Котенок сорвется с цепи? — не унимался Козлов.

— Значит, пойдет под суд согласно советскому законодательству, — серьезно ответил я.

В кабинете повисло молчание.

[1] Козлов ссылается на действительные слова М. С. Горбачева.

Глава 22

Мое пребывание в райкоме продлилось до самого обеда, так что планерка в редакции сильно сдвинулась. Народ уже начал было паниковать, потому что никто ничего не понимал относительно перестройки, и тут я снова оказался обязан Бродову — толстяк-заместитель всех успокоил и дал указание продолжать спокойно работать по намеченным накануне темам.

Вообще, Арсений Степанович меня в последнее время радовал. Человека словно подменили, а я ведь еще недавно скорее бы приписал к «Правдорубу» его, но не Бульбаша. Особенно учитывая настойчивое желание Бродова поднять тему репрессий… Теперь, кстати, это даже актуально будет. Но не стану пока забегать вперед.

Я слушал спокойный обстоятельный доклад зама об обстановке в редакции, делая для себя пометки в блокноте, а в голове тем временем носился разрушительный вихрь. Почему так бывает? Как вышло, что человек, который пытался вставлять мне палки в колеса, в итоге пришел на помощь, а тот, кого я считал другом, подвел? Только сейчас, усевшись в свое привычное кресло, откинувшись на спинку и сделав медленный расслабленный глоток цветочного чая, я осознал, что мне заново придется выстраивать отношения с Никитой и Бульбашом. И если первый — молодой парнишка, с которым мы просто вместе работали, то второго я искренне считал своим другом. Считал? Или считаю по-прежнему? А инцидент с «Правдорубом» — это просто недоразумение, которое мы решим? Не знаю.

Кстати, о «Правдорубе». Краюхин с Козловым все-таки согласились с моими доводами, и вопрос со «второй ногой» был решен. С одним лишь серьезным условием: главная роль все равно остается за властью, а диссиденты подыгрывают. Как помощники, скажем так, эксперты со стороны или оппоненты на защите научной работы. Это полностью укладывалось в мою концепцию, так что я согласился. Еще бы по-хорошему третью силу добавить, но это пока слишком сложно… Для начала надо первую укрепить, чтобы не было как в моем будущем.

Осталось только дождаться Котенка из больницы и получить его согласие возглавить независимую редакцию. В желании диссидента порулить собственной командой у меня не было сомнений, а вот в его же здоровье… Когда я покинул больницу, Котенок еще лежал в интенсивной терапии в стабильно-тяжелом состоянии. Вряд ли что-то изменилось всего через день, однако надежду всегда казнят в последнюю очередь, как шутил Рокотов. Надо бы позвонить после планерки, узнать, как там мой сопредседатель.

А еще пора обозначиться перед Аглаей. Вчера мы расстались, мягко говоря, в состоянии душевного раздрая, обещав друг другу подумать. Долго это делать нельзя, есть риск передержать. А терять девушку мне не хотелось. Оказывается, вот сейчас, когда наши отношения попали в череду испытаний, я всерьез осознал, насколько мне ее не хватает. Удивительное дело, работа и впрямь помогла мне отвлечься. Но жить одной лишь профессией — нет, я не готов. И малейшая пауза в делах моментально мне об этом напоминала.

— Так что, Женя? — Бродов вздохнул, когда подробно обрисовал мне обстановку в редакции. — В итоге все, о чем мы вчера говорили, придется задвинуть?

— Не все, — я покачал головой. — Половину точно, а остальное уже в следующие номера. Вечерку сдавать весело будем… Но что поделать. Хорошо еще, что Зоя с Кларой Викентьевной тоже вышли. У меня прям камень с души свалился.

— И у меня, — усмехнулся Арсений Степанович.

— Чует мое сердце, что они поторопились, — я покачал головой, делясь с заместителем своими подозрениями. — Но не признаются, говорят, что выписались по показаниям здоровья… Ладно, Степаныч. Пора нам коллектив озадачивать. А то время утекает. Валечка, объявляйте планерку через пятнадцать минут!

* * *

Собрание я в итоге провел общее. Все-таки перестройка касается всех и каждого, поэтому быстро обозначу основные моменты, а потом отпущу всех, кроме журналистов. Попросил Валечку направить сотрудников в ленинскую комнату, чтобы поместились, и встал, не теряя времени, за трибуну. Причем прошмыгнул поскорее, чтобы не пересечься с Никитой и Бульбашом раньше времени. Потом с ними поговорю, отдельно.

Коллеги, увидев меня, улыбались — видимо, понимали, что сейчас я отвечу на все вопросы. А они есть, это заметно по растерянным лицам. Все, от водителей, поваров и бухгалтеров до верстальщиков и журналистов, сегодня проснулись в другой стране. И это им еще не известно, что будет дальше… Или не будет.

— Здравствуйте, товарищи! — я жизнерадостно поприветствовал собравшихся. — Рад видеть всех и каждого. Рассаживайтесь, у нас важный разговор.

Сгорбленными тенями мелькнули фигуры Никиты и Бульбаша. Оба диссидента в рядах журналистов-районщиков прятали взгляд…

— Евгений Семенович, что происходит? — не выдержала Марта Мирбах. — Как дальше жить будем? Но, главное, как работать?

Я мысленно улыбнулся. Обычно скромная театралка первой решила озвучить общее беспокойство. А что особенно показательно, сделала акцент именно на профессии, на политике нашей редакции. Мол, с жизнью и сами, скорее всего, разберемся, вы нам лучше скажите, что теперь делать.

— Помолчи, Рудольфовна! — неожиданно попытался ее урезонить Шикин. — Ты ведь журналист, дай высказаться, а потом задавай вопросы.

— Сейчас обо всем поговорим, — я обвел взглядом зал.

Вновь передо мной лица. Очень разные, но при этом одинаково встревоженные. Даже Клара Викентьевна и Зоя Шабанова, которые были со мной на партийном собрании, жадно ловят мой взгляд и ждут, когда я все разложу по полочкам. Непередаваемое ощущение. Заставляющее сердце взволнованно биться — и от чувства гордости за себя, и от осознания ответственности за всех этих людей. Тех, кто доверился мне.

Соня Кантор, хрупкая молодая девчонка, не побоявшаяся бросить вызов зарождающейся советской мафии. Фотографы, Андрей и Леня, совершенно разные, но сейчас с одинаковым нервным мандражом беспрестанно поправляющие кофры с аппаратурой. Анфиса Николаева, крупная волевая девушка, думавшая, будто способна писать лишь про спорт, а в итоге раскрывшаяся в других жанрах. Старички Шикин, Горина и Метелина, поначалу не принявшие мои нововведения, но сейчас глядящие на меня уже как на авторитетного руководителя. Люда и Катя, заметно повзрослевшие и посерьезневшие подружки. Сосредоточенный Аркадий Былинкин. Внезапно осунувшаяся добрячка Мирбах, мрачный Арсений Степанович Бродов. Наивная Юлька Бессонова, которую я, хочется надеяться, действительно сбил со страшного пути Феи-Морфеи. Внештатник Трунов и колоритный усач Хлыстов, мой главный радийщик. И, разумеется, Никита с Виталием Николаевичем. Все мои журналисты.

А еще метранпаж Правдин, верстальщики, отдел писем, машинистки-корректорши, водители Сева с Олегом, секретарша Валечка, завгар Доброгубов, завхоз Гулин, бухгалтерия, отдел кадров. Мне хотелось посмотреть в глаза каждому, чтобы заразить своей уверенностью, энтузиазмом и отсутствием страха перед будущим. Столько людей, и все они ждут от меня откровения. Откровения ли? Скорее спокойствия.

— Советская власть меняется, — начал я. — Партия сделала выводы и планирует перестроиться. Исправить ошибки, оставив все лучшее и заменив то, что себя не оправдало. Для нас с вами, коллеги, ничего нового. Мы по-прежнему работаем в соответствии со своими задачами. Доносить людям информацию, учить их думать и принимать самостоятельные решения.

— А откуда нам брать-то ее, эту информацию? — вновь подал голос Шикин.

— Напрямую из райкома, — ответил я. — Думаете, у меня есть все готовые ответы? Отнюдь. Я буду разбираться вместе с вами. Разбираться, докапываться до мелочей, чтобы у читателей не оставалось вопросов. Для этого нам дают больше свободы действий. Перед нами открылось окно возможностей, и теперь главное — правильно этим воспользоваться.

И я рассказал им обо всем, что мы обсуждали сначала на партсобрании, а затем и в узкой компании райкомовских секретарей. Об аудиогазете, о киностудии, о сети консультационных бюро. О расширении штата и… О том, что в скором времени у наших изданий появится конкурент.

— Что? — первой отреагировала старушка Метелина. — Евгений Семенович, вы серьезно?

— Не шутите? — подхватила ее подружка-коллега Евлампия Горина.

— Как же так, товарищ Кашеваров? — недоумевал Шикин, который был сегодня в ударе. — Получается, все наши старания — петуху под хвост?

Коллектив в ленинской комнате взволнованно зашумел, я поднял руку, чтобы собравшиеся успокоились.

— Я понимаю, что новость довольно неожиданная, — когда страсти поулеглись, я принялся гасить негатив. — Вам кажется, будто мы сдались, я правильно понимаю, Пантелеймон Ермолаевич? Оставили поле битвы, где до этого одержали победу?

— Все верно! — гневно сверкнула глазами Метелина. Даже со стула вскочила. — Для чего тогда был этот фарс с опровержениями?

Вот так. Грустно, а я ведь думал, что Людмила Григорьевна, выйдя за свои прежние рамки, легче воспримет обновление. Я ошибся. Инерция мышления никуда не делась. Метелиной было комфортно в привычном мире, она готова была меняться, пока стабильно все остальное. Но перемены ее пугали. Ей просто страшно. И непонятно, почему враг, с которым боролись, вдруг стал частью привычной картины мира. Что «Любгородский правдоруб» теперь не подпольный журнальчик, а городская общественная газета. Официально, конечно, пока еще нет, мы ведь только сегодня обсудили концепцию, а редактор еще в больнице… Но все-таки.

— Это не было фарсом, Людмила Григорьевна, — я покачал головой. — Это все было нужно. И нужно по-прежнему. Просто раньше у нас была полемика с неизвестными, а теперь… Теперь мы будем вести пламенные дискуссии с коллегами. Возможно, это будет кто-то из здесь присутствующих. Те, кто захочет… преподносить информацию несколько по-иному.

— Это как же? — пожилой ветеран Шикин раскраснелся и тоже вскочил. Его губы тряслись. — Как по-иному? По-белогвардейски?

«Мой дед из Оренбурга, он многое рассказывал, — тут же всплыло в моей памяти. — Живьем закопали красноармейцев…»

— Дискуссионный клуб, — спокойно сказал я, одновременно стараясь обуздать бурю в душе. — Мы уже несколько недель публикуем в обеих газетах противоположные мнения по самым животрепещущим поводам. И всех устраивал такой порядок. У нас при этом, хочу напомнить, официальная газета района. Рупор КПСС. И вечерка — приложение к этому рупору. А гласность предполагает альтернативный источник.

— А чем это отличается от полос дискуссионного клуба? — подняла руку Катя Голушко. — Разве этого недостаточно? Зачем еще отдельная газета?

— Да неужели вы не понимаете? — не выдержала Соня Кантор. — Публикации в «Андроповских известиях» были пробным шаром! Это эксперимент!

— А он сработал? — осторожно уточнила Марта Мирбах.

— Я думаю, да, — и вновь меня удивила Зоя. Второй раз за сегодня. — Вы позволите, Евгений Семенович?

Девушка встала и решительно направилась в мою сторону. Все в той же строгой одежде, делающей ее похожей на школьную учительницу или библиотекаршу — белой блузке с черным галстуком-петличкой и черной же узкой юбке. Хотя нет, кое-что все-таки изменилось. Каблуки стали чуть повыше, походка уверенней, а волосы, судя по всему, уже некоторое время не накручиваются на бигуди. Может, это из-за больницы? Она же только сегодня оттуда выписалась. Нет, это уже совсем не та Зоя, что когда-то взволнованно склонилась надо мной, пока я валялся, откинув копыта… По телу словно ток пробежал, и это я сейчас о своем теле, если что.

Зоя встала рядом, расправила плечи, едва задев меня рукавом-фонариком.

— Эксперимент сработал, — сказала она, отвечая на вопрос притихшей Марты Мирбах. — Это отлично видно по статистике наших бюллетеней. Читатели спорят друг с другом, с авторами публикаций, и динамика мнений меняется. Алевтина Викторовна, мне потребуется ваша помощь.

— Да, Зоя Дмитриевна? — со своего места поднялась тетушка, считавшаяся за главную в отделе писем.

— Помните, мы говорили с вами о распределении предпочтений?

Я слушал этот диалог, и мои глаза лезли на лоб. К счастью, фигурально выражаясь. Оказывается, Зоя самостоятельно озадачила отдел писем выборкой по собственному усмотрению. И нет, я не считаю это проступком. Скорее здоровой инициативой.

— Да, конечно, — ответила, между тем, Алевтина Викторовна. — К сожалению, я не захватила бумаги… Но и так хорошо помню, что процент читателей, поддерживающих авторов колонок, растет. Цифры стабильны в отношении Якименко и слегка гуляют в отношении Челубеевой… Однако материалы Сеславинского и Голянтова все популярнее. Евгений Семенович, это предварительные данные, Зоя Дмитриевна просила подготовить подробный отчет…

— Спасибо, — уверенно прервала ее Зоя, порозовев. — А теперь, коллеги, давайте подумаем, о чем нам говорит такая статистика? Пусть даже предварительная!

— О том, что нужно открывать еще одну газету? — Метелина, оказывается, так и стояла, скрестив руки на груди.

— Не открывать, — подчеркнул я. — Газета уже существует. Просто теперь в правовом поле советского государства. И по той самой очевидной причине, которую ярко демонстрирует нам статистика, представленная Зоей Дмитриевной… — я посмотрел на Зою, в глазах которой пылали странные искорки. — Статистика говорит нам, что в обществе оформился спрос не только на альтернативное мнение, но и на альтернативные же источники информации.

— Но это же раскол! — воскликнула Катя Голушко. — Получается, мы делим читателей?

— Нет, — я покачал головой. — Мы делим мнения. И подачу. Аудитория вокруг этого формируется самостоятельно. Более того, может плавно перетекать от одного источника к другому.

— Как говно в проруби! — неожиданно выругался Шикин. — А как же единая линия?

— Единая линия, — ответил я, решив проигнорировать грубость, — это информационная безопасность нашей страны. И это наша с вами работа. Я уже говорил в райкоме и повторю здесь. Если не давать альтернативу, она возникнет сама собой. Только вот ее качество оставит желать лучшего… Это будет тот же самый «Правдоруб», только неподконтрольный и опять полузапретный. А нет, как вы знаете, ничего более желанного, чем запретное. Лучше склочная собака на привязи, знаете ли, чем свободный волк, от которого не знаешь, чего ожидать.

Собравшиеся загомонили. Кажется, мне удалось донести основную мысль. Не уступать сопернику, а позволить ему просто быть. Но заставить играть по тем же правилам, что и мы сами. Все, как и раньше. Все, как и в колонках от дискуссионного клуба.

— Что ж, — Пантелеймон Ермолаевич немного поумерил пыл. — Если товарищи в райкоме согласны завести ручную щуку, чтобы карась не дремал, пускай. Вы, Евгений Семенович, меня извините, я не настолько силен в западной журналистике, как вы… Но я сомневаюсь, что редактору нового «Правдоруба» удастся найти пишущих, кто согласится работать в открытую.

Я хотел было ответить на выпад с «западной журналистикой», вот только меня неожиданно опередили.

— И напрасно, — раздался негромкий, но уверенный голос. — Если Евгений Семенович разрешит мне, я бы официально ушел в «Правдоруб».

Сказать, что я удивился, поняв, кто это говорит, было равносильно молчанию.

Глава 23

Удивился, надо отметить, не только я, но и вся редакция. Даже Бульбаш и Добрынин, отсиживавшиеся в задних рядах, привстали с полными изумления лицами. Хотя я-то, честно говоря, скорее подумал бы на кого-то из них.

— Неожиданно, Арсений Степанович, — я внимательно посмотрел на своего зама, который еще не более получаса назад сидел у меня в кабинете и сетовал на перестройку, всколыхнувшую рабочий процесс.

По ленинской комнате побежал шепоток, но я заметил, что обсуждали решение Бродова больше не журналисты, а сотрудники других отделов. И почему-то, кстати, все это время молчала Клара Викентьевна.

— Зато честно, — улыбнулся Бродов, и мне показалось, будто с его лица сошло привычное мрачное напряжение. — Где мне еще писать о репрессиях, как не в диссидентской газете?

А вот теперь заволновались и журналисты. Мне не было слышно, что они обсуждают, да это и неважно. Я понял, что упустил толстяка Бродова еще тогда… Не дал проработать важную для него тему, обещал вернуться к ней, но потом все закрутилось. Да уж, не просто так я сегодня уже думал об этом.

— Если ваше желание, Арсений Степанович, продиктовано исключительно этим, то все впереди, — я не уговаривал Бродова, просто давал возможность еще раз обдумать, взвесить все за и против.

— Я понимаю, — толстяк заерзал на стуле, но не от волнения. Просто усаживался поудобнее. — Нет, мне действительно интересно работать с вами… Не только с вами, Евгений Семенович, но и со всеми вами, коллеги. — Он постарался охватить взглядом как можно больше народу, но комплекция не позволяла. — Дело в том, что я по-новому посмотрел на нашу работу. И вот тут я на все сто благодарен именно вам, товарищ редактор.

Бродов смотрел на меня и улыбался. Не заискивающе и, наоборот, не высокомерно. Просто по-доброму и как-то… Словно повзрослевший ученик на учителя, которого раньше не слушал, и понял, что ошибался.

— Я рад, Арсений Степанович, — кивнул я в ответ. — Рад, что помог вам в этом. Поделитесь, как вы теперь смотрите на журналистику?

— Охотно, — с готовностью ответил мой пока еще зам. — Раньше я думал, что правда только одна. Та, которую мы транслируем. А все остальное — ересь. Вражеские голоса. Хотя мне говорили, что может быть по-другому… Впрочем, не это важно, а кое-что другое. Появился «Правдоруб», рассказывающий о другой стороне медали. Но мы не бросились его затыкать, мы вступили в дискуссию. И если где-то были не правы или же нам не хватало аргументов, мы их не выдумывали. И не замалчивали. А еще этот ваш клуб… Я ведь думал, что вы занимаетесь ерундой.

— Я и сейчас так думаю, — негромко, но все-таки чтобы было слышно, прокомментировал Шикин.

— Потом в какой-то момент я решил, что вы чуть ли не вражеский лазутчик, — невозмутимо продолжил Бродов и вдруг рассмеялся. — Ссылаетесь на западную журналистику, даете выступить диссидентам, еще и печатную площадь им выделяете. Иными словами, газету разваливаете. А оказалось, что вы редакции и всему городу больше пользы приносите, чем я со своим заскорузлым мышлением.

— Эх, Сеня, Сеня!.. — Метелина посмотрела на него с таким осуждением, что могла бы растопить, как жара Деда Мороза.

— Да, — улыбнувшись, Бродов посмотрел на старушку. — Да, заскорузлым. Я-то как думал? Если ты советскую власть критикуешь, значит ты против нее. А оказывается, что ты больший враг, когда закрываешь глаза на огрехи. И нет только черного или только белого. Я это хорошо понял, когда колонки читал. Якименко, бабушка Кандибобер, батюшка Варсонофий…

— Так что все-таки мешает работать здесь же? — я внимательно посмотрел на Арсения Степановича, понимая, что он уже принял решение. Просто я ждал, что он поставит точку. — Мы ведь продолжим делать все то же. Даже лучше и больше.

— Хочу попробовать по-другому, — честно сказал Бродов. — Хочу сам вступать в полемику. Критиковать, но не огульно, а аргументированно. Тому, как ты, Женя, нас научил.

Напоследок мой зам перешел на менее официальный тон и теперь молча улыбался, глядя словно бы в пустоту.

— А я не хочу так работать, — снова вскочил Шикин. — Ни в «Правдорубе», ни здесь.

— И я! — поднялась Метелина.

За ней, чуть помедлив, встала Евлампия Горина, эхом повторив за подругой. Ну вот, на манеже те же.

— Что ж, — я кивнул. — Тогда мне просто для понимания. Арсений Степанович сделал свой выбор и объяснил его. А что повлияло на вас троих? Вы не хотите оставаться в «Андроповских известиях», но и в «Правдоруб» не желаете? Как так? И чего тогда вы хотите?

Аудитория притихла.

— Я не хочу так работать, потому что не вижу смысла, — первым ответил Пантелеймон Ермолаевич. — Горбачев обрушил наши идеалы, а вы, товарищ редактор, с радостью подхватили перестроечное знамя. Мне мерзко даже думать, что придется писать о подвигах белогвардейцев или предателях Великой Отечественной.

— А почему вы считаете, что вам придется это делать? — я склонил голову набок.

Странное ощущение. Флажки, вымпелы, грамоты, бюст Ильича — вся эта атрибутика, характерная для советских учреждений, словно бы подернулась тленом, потеряла былой лоск и краску. Разумеется, все было новым, в редакции тщательно следили за ленинской комнатой. Тлен был в словах Шикина, умного человека, хорошего экономиста и героя войны. Он думал, что я собираюсь разрушить страну и перелопатить историю. Но я-то этого не хотел.

Вспомнилась бабушкина квартира в будущем. Когда она опустела, родители не стали делать безумный ремонт, рьяно выбрасывая все, что осталось от ушедшего человека. Просто отмыли, очистили, заменили совсем уже разваливающуюся мебель. И квартира сохранилась почти в том же самом виде, что и при жизни бабушки. Хранила ее тепло и в то же время не пахла тленом. В ней осталось все лучшее, но все то, что делало жилище склепом, было решительно убрано. Вот так, бабушкиной квартирой, я и представлял порой всю страну. Оставить то, что отжито, и взять то, что доказало свою эффективность.

Научные достижения, система детского отдыха, бесплатные кружки и занятия спортом, социальная медицина. Чем были плохи пионеры, когда потом все равно было создано «Движение первых»? Почему отменили игру «Зарница», вернув потом начальную военную подготовку и патриотические кружки? Для чего закрывали детские лагеря и оптимизировали сельские школы, ДК и библиотеки? Чтобы потом строить то же самое на том же месте? Да, мне есть что ответить Шикину и остальным.

— Почему я так считаю? — Пантелеймон Ермолаевич, судя по всему, оказался не готов к моему вопросу. — Ну… Вы же говорите о том, что «Любгородский правдоруб» теперь станет официальной газетой. И там будет разрешено говорить обо всем.

— И что? — невозмутимо уточнил я. — Это же другое издание, другая редакция! Вы лишь на этом основании решили, что в «Андроповских известиях» и вечерке тоже будут печатать, к примеру, про генерала Власова? Вполне возможно, что будут. Но только не оправдывать его, а просто показывать всю подноготную. И сравнивать с генерал-лейтенантом Карбышевым, которого пытали в концлагере и в конце концов заморозили насмерть, но который не предал Родину! Представьте, как ярко будет смотреться измена того же Власова, если показать сразу обе эти стороны! Не просто залепить ярлыком, а показать предателя на фоне героя — как другой человек в гораздо худших условиях не прогнулся, а остался верен своей стране!

— Вы и вправду хотите поставить рядом эти фамилии? — побелел Шикин. — Героя и подонка?

— Да! — рявкнул я, и все моментально притихли. — Да, черт побери! Сколько бы вы, Пантелеймон Ермолаевич, ни называли Власова подонком, это не ответ на вопросы тех, кто хочет знать больше! В чем его предательство, как оно происходило! И как поступали другие советские офицеры в похожих ситуациях! Вот, что нужно советским гражданам! Не выхолощенная версия под диктовку с трескучими лозунгами, которые никто не читает! Нет, им нужна настоящая правда, порой страшная и грязная! И тем ценнее будет то, что мы хотим привить людям! Любовь к своей стране! Искренняя, укрепленная знанием!

— Теперь поговорим о дряни!.. — процитировала Маяковского Марта Мирбах.

— Именно, — успокоившись, подтвердил я. — О дряни тоже надо говорить. Чтобы звезды героев горели еще ярче. У вас все, Пантелеймон Ермолаевич? — Шикин покачал головой. — Людмила Григорьевна? Евлампия Тимофеевна? Может, добавите?

Обе старушки молчали. Похоже, они не ожидали от меня такой откровенности. Что ж, она еще не закончилась. Я хотел сделать местному обществу прививку, подготовить их к новым вызовам? Кажется, вот настоящий момент истины.

— Вы не хотите работать, — резюмировал я. — Что ж, это весьма удобная позиция. А еще это позиция меньшевиков. Тех, кто способен работать лишь в тепличных условиях. Есть политика партии, привычные лозунги, дежурные темы. Но время идет вперед, дорогие товарищи. На дворе 1987-й! Не хрущевская оттепель и не брежневская эпоха! Нельзя в конце века писать так, как писали после войны и тем более сразу после революции! Советские люди изменились, стали умнее и требовательнее. Их не убедить лозунгами, мы с вами прекрасно в этом убедились благодаря бюллетеням в газетах. И не только Варсонофий с бабушкой Кандибобер хотят выступить, но еще их — представьте себе! — хотят выслушать! И вам придется, если вы считаете себя журналистами, работать в любых условиях! Впахивать, чтобы быть лучшими! И «Правдоруб» со своей иной позицией будет для вас постоянным раздражителем! Чтобы не расслаблялись, не халтурили!

— А если мы не справимся? — впервые за долгое время подала голос Люда, Катина подружка-хохотушка. — Вдруг получится так, что «Правдоруб» станут читать больше, чем нас?

— А в этом и смысл, — я показал ей большой палец. — Вы должны этого бояться. Это называется конкуренция. Почему наша страна стала первой в космосе? Потому что нам наступали на пятки американцы! Это было соревнование сильных! Битва гигантов! И мы в этой битве победили с большим отрывом. А представьте, если бы было иначе! Никто бы не занимался космосом, кроме нас. Да я уверен, что мы бы до сих пор дальше искусственного спутника не дошли! Зачем? Ведь можно работать потихонечку, не напрягаясь!.. А там, глядишь, и к двадцать первому веку космонавта запустим…

По рядам пробежался легкий смешок.

— Я бы дополнила, — я настолько увлекся, что забыл о стоящей рядом Зое Шабановой. — «Правдоруб» далеко не единственный конкурент. Вот уже несколько дней в нашей стране можно свободно послушать радиостанцию «Би-Би-Си».

— Все так, — подтвердил со своего места радийщик Хлыстов.

— И вы знаете, это весьма захватывающе! — девушка, благодарно кивнув Дорофею Псоевичу, продолжила, а я с еще большим интересом посмотрел на нее. — Да, захватывающе! Слушать тамошних дикторов — русских людей, между прочим! — это как встать на свежем морском ветру! Они говорят свободно, и пусть их позиция нам, журналистам СССР, чужда, но то, как они ее преподносят, поверьте, достойно внимания и уважения.

— Есть обычай на Руси, — усмехнулся Бродов, — ночью слушать «Би-Би-Си».

— И ты туда же, девочка? — Шикин в отличие от стушевавшихся пожилых журналисток не сдавался, и одним этим вызывал восхищение.

— Куда же? — дерзко переспросила Зоя, и я мягко, но настойчиво дернул ее за рукав блузки.

— Позвольте, я объясню, — я примирительно выставил вперед раскрытые ладони. — Если я правильно понимаю Зою Дмитриевну, то речь о том, что вражеские голоса звучат привлекательно. Они дают то, чего не хватает нашим гражданам и что попытался дать «Правдоруб». Тот самый альтернативный взгляд. Мы с вами понимаем, что их передачи весьма сомнительны, это фактически вражеская пропаганда. Но сделана-то она при этом неплохо! Чем-то же она привлекает, цепляет! А секрет прост. Журналисты британской «Би-Би-Си» и «Голоса Америки» делают свое дело, понимая, чего им нужно добиться. Чтобы их слушали и чтобы им — самое главное! — верили. И для этого они постоянно учатся, совершенствуются, становятся лучше и лучше. Они как минимум гибче нас. Вражеские голоса не боятся нового, не стесняются экспериментов. А мы, когда топчемся на месте, цепляясь за привычное, катастрофически отстаем от них. И в итоге, если ничего не изменить, наступит момент, когда им будут верить, а нам — нет. Вы хотите, Пантелеймон Ермолаевич, чтобы новости гражданам СССР сообщали британцы с американцами? Пусть даже они говорят на великом могучем!

— Нет, — выдавил Шикин.

— А так будет, если вы и подобные вам профессионалы с советской стороны будете вести себя, будто упрямые ослы! — грубо, но по-другому уже никак. — Пока вы, товарищи, спорите со мной и тормозите развитие советской журналистики, «Би-Би-Си» и «Голос Америки» станут настоящими рупорами перестройки. Но говорить они будут так, как нужно Лондону и Вашингтону! А я хочу, чтобы наши люди читали и слушали нас! Если не нравится Кашеваров со своими «Андроповскими известиями», пусть тогда это будет Котенок с «Любгородским правдорубом». Вот только оба мы с ним — свои, советские! Чувствуете разницу?

Шикин все еще стоял, стиснув зубы. Несколько раз сжал и разжал кулаки. А потом выдохнул.

— Чувствую. Я все понял, Евгений Семенович. Простите меня.

— Ура! — завопил Леня Фельдман. — Зададим жару капиталистам!

Аудитория окончательно повеселела, даже сам воздух словно бы стал гораздо легче. Раздался гул — люди оживленно обсуждали происходящее. А я сделал несколько шагов вперед и протянул Шикину раскрытую ладонь. Он ответил на мой жест, крепко пожал мне руку, заодно пристально посмотрел в глаза и кивнул.

— Евгений Семенович, — не успел я вернуться к трибуне, ко мне подошли обе старушки. — Евгений Семенович, и нас вы простите, пожалуйста.

Говорила Метелина, а Горина ей поддакивала. И, кажется, на лицах одной и второй я видел искреннее смущение.

— Я думала, вы… перестроились, — выдохнула Людмила Григорьевна. — В плохом смысле. Мне еще отчего обидно было… Вы так хорошо на меня повлияли, помогли найти собственный стиль, раскрыться…

— Ни слова больше, — я покачал головой. — Я рад, что вы высказались, и между нами больше не осталось недоразумений. Ведь так?

— Никаких! — на сей раз меня заверила Горина.

— А теперь, товарищи, приступим к планированию номеров, — едва все заново расселись, я вернул планерку в рабочее русло. — Все, кроме журналистов, свободны. Если будут вопросы, товарищи, обращайтесь. Но после собрания.

Разумеется, пришлось подождать еще минут пять, пока все разойдутся. И только когда в ленинской комнате остались одни пишущие, я перешел к делу. Зоя так и стояла рядом, и я почему-то стал испытывать странное неудобство. Как будто нас связывает что-то кроме работы…

— Итак, у нас масса тем, которые связаны непосредственно с перестройкой, — продолжил я. — И вместе с тем остаются незакрытые кейсы… То есть вопросы. Напоминаю о старом кладбище и строительстве нового микрорайона. Готовим выборку по обратной связи от наших читателей, делаем общий вывод и ждем решения райкома на этот счет. То же самое делаем и с мнимыми угрозами заражения. У нас готовится короткометражка от детского киноклуба, это вопрос времени. И уже есть записи аудиогазеты, договоренность с трестом ресторанов и столовых достигнута. Дорофей Псоевич, займитесь, пожалуйста.

Хлыстов кивнул, а я перешел к основной теме.

— Готовим итоги январского Пленума на человеческом языке, — я позволил себе легкую улыбку. — Уже завтра сдаем вечерку, поэтому все — абсолютно все, и я в том числе! — занимаемся исключительно подготовкой ближайшего выпуска. Потом переходим к «Андроповским известиям». Себе я беру аналитический разворот, Зоя Дмитриевна, с вами мы после планерки обсудим колонку редактора. Вам нужно будет обязательно дать свой авторский взгляд.

Зоя тряхнула головой, почти как Аглая… Так, Женя, переключайся.

— Никита, с тебя перспективы культуры, тезисы я тебе надиктую, — Добрынин, услышав свое имя, неловко улыбнулся. — Анфиса — спорт, поднимите проблематику в ракурсе перестройки. Пантелеймон Ермолаевич, без вашего экономического таланта не обойтись. Пройдитесь по слабым точкам городской промышленности.

— Евгений Семенович, получается, мы будем писать о том, что должно перестроиться? — догадалась Катя Голушко и захлопала ресницами, довольная, что попала в точку.

— Именно, — улыбнулся я. — Главное, не забываем, что мы советская официальная газета, а потому не критикуем огульно, как заметил Арсений Степанович, вместо этого делаем акцент на возможностях. Продумайте перспективы, которые дает перестройка отраслям народного хозяйства.

— Женя, а меня ты еще не списал со счетов? — глаза Бродова хитро прищурились.

— Нет, конечно, — я посмотрел на зама. — Вот вам и тема. Перестройка и проблема репрессий. Справитесь?

Арсений Степанович, довольно усмехнувшись, кивнул. А я, повернувшись к Зое, чтобы передать ей бразды правления, словно бы налетел на стену.

Стену восхищенно-преданных глаз.

Глава 24

Несмотря на конфликт, случившийся на планерке, в целом я остался доволен. Острые углы сглажены, бунтовщики-старички успокоились, и весь коллектив дружно отправился готовить материалы. Уже завтра максимум к обеду все должно быть готово, иначе мы просто сорвем выход вечерки. А сдавать исключительную развлекалочку, отложив серьезные вещи на следующую неделю, было бы моим профессиональным фиаско.

Неловкость с Зоей поначалу не давала мне покоя, но потом я погрузился в рабочие моменты, и все вернулось на круги своя. Добрынина с Бульбашом я попросил посидеть в приемной и дождаться вызова, а сам принялся крутить телефонный диск. И в первую очередь я набрал номер Аглаи. Домашний, потому что время уже было вечернее, смена в поликлинике закончилась, а на «скорой» у нее сегодня не должно быть дежурств.

— Привет, — тихо сказал я, когда на другом конце провода сняли трубку.

— Здравствуйте, — слегка удивленно ответил незнакомый женский голос.

— Простите, я, наверное, ошибся номером, — оторопев, отреагировал я.

Положил трубку, вспомнил заветные цифры. Записал на бумажку, перечитал несколько раз, убедился, что все правильно. Набрал снова… и опять услышал все тот же голос.

— Добрый день, извините, что побеспокоил, — я решил выяснить, кто же гостит у Аглаи и отвечает по ее телефону. — Пригласите, будьте любезны, Аглаю Тарасовну.

— О, это все-таки вы, — судя по изменившимся интонациям, незнакомая женщина улыбнулась. — Журналиста сразу можно узнать по хорошей речи. Евгений Семенович, полагаю?

— Он самый, — ответил я, все еще недоумевая. — Кашеваров.

— Очень приятно, — сказала моя собеседница. — А меня зовут Инна Альбертовна. Я мама Аглаи.

Вот те на! Девушка не говорила, что в гости приедет моя потенциальная теща! Тем более что буквально еще день назад мы жили с Аглаей под одной крышей в моей квартире. Интересно, а ее папа Тарас тоже прибыл в наш славный Андроповск?

— Мне очень жаль, Евгений Семенович, но у Аглаи сегодня внеплановое дежурство, — ответила Инна Альбертовна. — Я почему-то думала, что вы в курсе… Но дочь говорила, что у вас напряженные дни на работе. Это же из-за перестройки, я правильно понимаю?

— Да, все верно, — подтвердил я. — Уже завтра сдаем вечернюю газету, а план номера подготовили только сегодня. Не хватает людей, к сожалению. Но мы справимся, у меня отличный коллектив.

— Дочь рассказывала, — складывалось ощущение, что мама Аглаи давно ни с кем не общалась. — Говорила, что вы очень любите свою работу. С нетерпением хочу с вами познакомиться. Аглая ведь и вышла сегодня на смену, потому что поменялась с коллегой. А завтра вечером мы хотели пройтись по городу. Может, и вы с нами? Понимаю, что у вас сейчас просто завал…

— Я тоже с большой радостью познакомлюсь с вами поближе, — я старательно улыбнулся в трубку. — Вот только, боюсь, завтра мы будем сдаваться долго. Если вас не смущают поздние прогулки…

— Не смущают, — ответила Инна Альбертовна. — Напротив, я люблю вечерние города. А в вашем Андроповске я была всего пару раз. Ну, вы понимаете…

На свадьбе Аглаи и Вани Бужа, догадался я. Но вслух просто расплывчато промычал.

— В общем, Евгений Семенович, я буду вас ждать завтра вечером, — резюмировала наш разговор женщина. — И очень надеюсь, что ваша работа отпустит вас.

Что-то в ее интонациях мне на этот раз не понравилось, словно она продолжила тот наш спор. Не исключено, конечно, что я просто преувеличиваю. А может, Аглая рассказала родителям, что я трудоголик? Еще и такой, что упрямо лезет под пули и гусеницы танков… Вообще, странная ситуация, если честно. Аглая меняется сменой на «скорой», к ней неожиданно приезжают родители. Или только мама, тут я пока не знаю. И мама весьма жаждет знакомства со мной.

Я усмехнулся странным — по меркам меня старого — мыслям и вновь начал крутить телефонный диск.

— Добрый вечер, — поприветствовал я дежурную медсестру. — Меня зовут Евгений Семенович Кашеваров, я редактор районной газеты. Скажите, пожалуйста, каково состояние пациента Котенка Алексея… Анатольевича?

Непривычно говорить о главном городском диссиденте, называя его по имени-отчеству. Медсестра чем-то пошуршала в трубку, затихла, и я уже было подумал, что вот-вот услышу страшное. Но девушка вернулась и, убедившись, алекнув, что я никуда не делся, сказала:

— Пациент Котенок пришел в себя, ему значительно лучше, — затем резко затараторила. — Но посещения пока что запрещены! Попробуйте в понедельник.

— Спасибо, — я облегченно выдохнул. — В понедельник так в понедельник. До свидания.

Потом я набрал по очереди Вовку Загораева и Сивого, о котором за всеми этими перипетиями попросту забыл. А ведь я не просто договорился с ним, чтобы газеты в видеосалон завозить, но и чтобы он мне сообщал обо всем интересном и странном.

Ничего нового он мне не рассказал, а по поводу газет подтвердил — да, мол, все в силе. Я уже хотел было положить трубку, но задержался.

— Леонид, — я обратился к Сивому по обычному имени. — Помнишь, мы говорили с тобой о музее? Сейчас утрясется буря с перестройкой, и можем подготовить статью. Так сказать, информационную поддержку дадим. И для начала устроим выставку. Объединим твои поделки с фотографиями Тюлькина. Ты, кстати, я знаю, так ни разу и не пришел, а вдруг, между прочим, на одном из кадров кто-то из твоих предков будет…

— Приду… — судя по короткому звуку, лидер «хулиганов» поначалу хотел назвать меня Жекой. — Приду, Евгений Семенович.

— Только не завтра, — предупредил я. — Не смогу тебе времени уделить достаточно. Сложную газету будем сдавать.

— Ага, — сказал Сивый. — Это… Евгений Семенович, я слышал, что фальшивогазетчиков повязали?

Я даже не понял сначала, о чем он, а потом даже рассмеялся. Леонид совместил газетчиков и фальшивомонетчиков, имея в виду «Любгородский правдоруб».

— Повязали, Леонид, повязали, — подтвердил я. — Только не всех. Так что…

— Я помню, — неожиданно посерьезнел мой собеседник и, не попрощавшись, повесил трубку.

Еще где-то минуту я недоуменно смотрел в дырочки динамика и слушал короткие гудки. Похоже, Сивый все-таки не очень хорошо воспринял свою роль информатора. Для него это, как он сам говорил, «стукачество». Вот сколько из-за таких «понятий» потом будет совершаться преступлений! Обычные граждане, ни разу в тюрьме не сидевшие, будут искренне думать, что сообщать в полицию о готовящемся преступлении или просто о чем-то подозрительном — это «не по понятиям». Не «по-человечески» или не «по-пацански». Эх, ладно…

— Валечка, можно приглашать.

Это я о Бульбаше с Добрыниным, которые все это время смиренно сидели в приемной. Как только секретарша сообщила им, что я освободился, как дверь приоткрылась, и в образовавшуюся щель заглянул длинный любопытный нос зама.

— Давайте уже, не тяните! — прикрикнул я, и журналисты мгновенно материализовались у стола. — Садитесь, коллеги.

Никита заметно потемнел, словно страдал тяжелым недугом, но смотрел открыто. А вот Виталий Николаевич понуро пялился на собственные колени.

— Буду с вами предельно откровенен, — твердо сказал я. — То, что вы оба совершили, выходит за рамки советского законодательства, и мне стоило больших трудов выбить вам шанс искупить вину. Под мою строгую ответственность. Но дело не только в том, что вы пошли по скользкой дорожке…

Никита болезненно встрепенулся.

— Евгений Семенович!.. — попытался он оправдаться.

— Лучше помолчи, Никита, — я покачал головой. — По существу. Мне нравится, как вы оба работаете. И мне бы не хотелось терять талантливых журналистов лишь потому, что вы попробовали свои силы на стороне. Вы слышали, о чем я говорил сегодня на планерке. Я готов отпустить вас, но готов и оставить. И только вам самим решать, как поступать: побежать за мороком мечты или продолжить тяжело работать!

— Евгений Семенович, мне по-прежнему очень стыдно… — Никита все-таки смог извиниться.

— Я уже сказал, что мне нужны не слова, а поступки. Но если ты хочешь поговорить… — я прикрыл глаза. — Просто скажи: зачем? Чего ты пытался добиться?

Бульбаш недоуменно переводил взгляд с меня на него и обратно. Похоже, что он-то и не в курсе. Но и ладно. И тут Виталий Николаевич меня удивил.

— Никит, если уж мы оба с тобой тут сидим… — он заговорил поначалу неуверенно, но потом голос моего зама стал тверже. — Я хотел заработать денег. Подвел Женю… Евгения Семеновича. Просто не о том думал тогда. Ты же знаешь, что мои статьи людям нравятся все меньше и меньше. А я не хотел в это верить. Отказывался признавать.

— Почему ко мне не пришел, не поговорил? — мягко спросил я.

Похоже, Бульбаш думает, что Никита всего лишь тоже, как он, подрабатывал на стороне, и пытается ему помочь. Рассказывает о своем опыте, подталкивает того к откровенности. И это правильно, потому что вместе им будет проще. Дело-то ведь не только в самом факте сотрудничества с «Правдорубом», оба они еще и по диверсии совершили. Бульбаш своим пьянством чуть не запорол выход газеты, а Никита перед этим редакцию обескровил и людей перепугал. Его-то проступок, конечно, серьезней… Однако мы здесь не мериться собрались.

— Почему не пришел? — печально улыбнулся Бульбаш, реагируя на мой вопрос. — Потому что стыдно, Жень, было. Именно с тобой было стыдно поговорить. Вот я и пошел к Сеньке… Ну, к Арсению Степановичу. Ему все рассказал, душу наизнанку вывернул. Вроде даже полегче стало.

— А он что? — нахмурился я.

К Бродову, несмотря на сложность его характера, я относился тепло. Но вот советчик из него, как мне кажется, был хреновый. Так и есть — последующие слова Бульбаша это подтвердили.

— А он сказал, что мне нужно просто попробовать писать по-другому. Мол, мне просто тесно в существующих рамках, и ты, Жень, этого не понимаешь.

— Так и сказал? — удивился я.

— Ага, — Бульбаш улыбнулся. — Он же меня поддержать хотел, вернуть уверенность в себе. Говорил, что ты просто привык к моим текстам, никаких мне заданий новых не даешь… И что мне нужно быть более инициативным. А я… я это по-другому понял.

— Ты имеешь в виду статьи в «Правдорубе»? — подсказал я. — Помню, мы говорили с тобой об этом. А как ты на них вышел, кстати?

— Это не я на них, а они на меня, — вздохнул Виталий Николаевич. — В почтовый ящик кинули записку. Мол, читали ваши статьи, хорошо пишете, но незаслуженно обделены читательским вниманием. Не хотите попробовать свои силы в свободной журналистике? Если да, то сложите записку вдоль и оставьте почтовый ящик открытым…

И тут Бульбаша прорвало. Он признался во всем еще у себя в квартире, когда я пришел его навестить. Вот только меня в тот момент тоже накрыло эмоциями, и я не стал у него узнавать подробности. С другой стороны, я ведь не следователь… Мог, конечно, как журналист поинтересоваться, но не до того было. Потом Поликарпов мне кое-что рассказал. А Виталий Николаевич сейчас подтвердил.

— Я написал-то сначала, чтобы в себя поверить! — Бульбаш выразительно стукнул себя кулаком в грудь. — Отнес рукопись в условленное место, а там… Там деньги лежали. Четвертной.

— Вот видите, Виталий Николаевич, — с улыбкой повернулся к нему Никита. — Мне поначалу червонец давали… Пока не…

Он замолчал, но я решил на него не давить. Если раскаялся искренне, то скоро и остальное расскажет.

— Ага, как знали, на что давить, — вздохнул мой зам и поджал губы. — Я и не выдержал. Стал дальше писать. Что потом — ты знаешь. Диверсия в ДК, ты в больнице… А мне дали задание запороть номер. Так что, Никит, зря ты стесняешься. Тебе-то нечего стыдиться — молодой, талантливый. Хотелось большего.

— Я и сделал больше, — голос парня чуть дрогнул. — Виталий Николаевич, вы просто не знаете, но это я пронес в клуб дымовую шашку. Из-за меня пострадал Евгений Семенович и все остальные.

Бульбаш повернулся к Никите и неожиданно приобнял его за плечо, встряхнул.

— Это ужасно, — проговорил он. — Вот только и я не ангел. У меня права нет тебя осуждать… Объясни только… Тебя ведь заставили?

Мой зам сейчас высказал очевидную вещь, до которой я сам, к своему стыду, не задумался. Я почему-то решил, что Никита, как внук репрессированного священника и племянник батюшки-диссидента, вдруг решил показать советской власти кузькину мать. Правда, под удар попал и его дядя, и другие инакомыслящие, тут была самая большая нестыковка. Может, вот и ответ?

— Никита, — я пристально посмотрел на него. — Сейчас момент истины. Расскажи, как все было. Чья была идея? И почему ты согласился?

— Я должен был напугать, — глухо ответил Никита.

А потом вскинул на меня взгляд, полный боли, и принялся рассказывать. Он говорил и говорил, и у меня складывалось впечатление, что он действительно облегчает душу. Правда, чем более уверенно звучал голос парня, тем сильнее темнело его лицо.

Они держали связь через записки в тайниках. Как было и в случае Бульбаша, а еще — как мне рассказывал Поликарпов. Но сейчас мне казалось важнее то, что об этом говорит сам Никита. И он говорил… Там же, в одном из тайников, где оставляли записки с заданиями и деньги, была спрятана и пресловутая дымовая шашка. Перед этим Никите предложили сорвать заседание клуба «Вече». Давили на репрессированного предка — все это было на бумажках, однако столь складно, как будто прям под него писали. Неизвестный знал все слабые места парня, а потом…

— Почему ты сразу об этом не сказал? — чувствуя, как внутри закипает злоба, спросил я.

— Кому? — пожал плечами Никита. — Вам? Я не мог… Статьи в «Правдорубе» — это одно, это моя внутренняя убежденность. Но мне бы смелости не хватило признаться вам. После всего того, что вы дали мне в газете. А потом еще этот киноклуб…

— В милицию? — я говорил рвано, потому что боялся выплеснуть эмоции не на того.

— Во-первых, я и сам замарался… — голос Никиты стал хриплым. — А во-вторых, после той аварии с вашим участием я не был уверен, что эти люди просто пугают. Что они не пойдут до конца. Я же не мог допустить, чтобы они что-то сделали с ней…

С ней — это с Анфисой. Ублюдки, по-другому их назвать не могу, пригрозили Добрынину сотворить что-то ужасное с его девушкой. Видимо, поначалу Никита и вправду отказывался, как и говорил, и тогда неизвестные взяли его на крючок.

Но какой он все-таки наивный! Принес бы в милицию эти чертовы записки, слил бы систему тайников — нет. Испугался за Анфису, не за себя. И в итоге вот что получилось. Зато в то же время перед парнем замаячил свет — я не знаток уголовного кодекса РСФСР, но преступление, совершенное под угрозой физической расправы, пусть и не с ним самим, в корне меняет дело.

Нет, этот чертов Синягин ответит теперь по всей строгости! Уж я прослежу за этим. Даром, что ли, нас, журналистов называют четвертой властью? А еще перед законом ответит тот, кто все это организовал и кто прикрывает. Человек со связями в Калинине, сказал Поликарпов. Кто-то, уверенный в своей безнаказанности и неприкосновенности. Вот только мы, мать вашу, еще в СССР, а не в России девяностых!

— Когда КГБ выйдет на след всех, кто причастен к этому, — проговорил я вслух, еле сдерживаясь, — мы добьемся того, чтобы имена этих тварей узнали не только в городе. Вся страна будет следить за громким процессом, а мы с вами откроем новую страницу в судебной журналистике Советского Союза!

Наверное, я был очень страшен в этот момент. Настолько, что Бульбаш и Никита непроизвольно отодвинулись подальше, сверля меня перепуганными взглядами. Перепуганными и в то же время наполненными надеждой.

— Вы готовы раскрыться не только передо мной? — немного успокоившись, спросил я обоих.

Глава 25

Мой вопрос оказался настолько неожиданным, что журналисты просто молча воззрились на меня. Первым опомнился Виталий Николаевич.

— Раскрыться? — переспросил он. — Ты о чем говоришь, Женя?

— Помните, я говорил о том, что вам дали шанс? — я внимательно посмотрел на обоих и дождался подтверждающих кивков. — То, что происходит сейчас, беспрецедентно для нашей страны… Да, самиздат появился еще лет двадцать назад, но все это время существовал вне правового поля. А скоро, как мы говорили на планерке, произойдет именно легализация «Правдоруба». И многих других газет, которые появляются или вот-вот появятся в СССР. Можно будет писать по-другому, по-новому. Но в рамках закона. Журналисты не должны работать из-под палки или под угрозой жизни родных людей. С этим мы будем беспощадно бороться. А потому от вас потребуются все ваши старания, чтобы помочь следствию.

По мере того, как я говорил, на лицах Виталия Николаевича и Никиты мелькнуло понимание и… как мне показалось, облегчение.

— Я готов, — первым снова ответил Бульбаш. — Что нужно? Написать покаянное письмо? Рассказать, что я был неправ, что совершил преступление и стал предателем?

— Ну, ну, не гони так, Виталий Николаевич! — я даже руками замахал, словно отгоняя наваждение. — Ты что удумал? Что за самобичевание? Как тебе такое в голову могло прийти?

— Но как же… — смутился мой зам. — Ты же сам сказал — раскрыться…

Вот все же не докрутил я. И как минимум Бульбаш понял меня неправильно. Включил логику «врага народа» и решил публично покаяться. Наверное, где-то такое бы и сработало. Но я знал, что так не работает. Ведь в моей прошлой жизни были извинения на камеру, посты раскаяния в соцсетях… Разумеется, журналисты и блогеры, публично признавшиеся в ошибках, заслуживали уважения. Вот только в реальности было по-разному. Я лично знал коллег, которые извинялись после беседы с влиятельными людьми. Да что там говорить — я и сам по работе сталкивался с так называемым «запретом на негатив», когда СМИ приплачивали за молчание. Противно, но такова правда жизни. Однако хуже того, когда журналист пишет или не пишет то, как на самом деле думает, из-за угроз физической расправы. И если кто-то думает, что подобное было лишь в девяностых, он ошибается…

— История нашего противостояния с «Правдорубом» прославится на весь Союз, — я принялся объяснять. — Всплывут многочисленные детали. И ваши прегрешения тоже. А потому вы обязаны найти в себе смелость открыто говорить об этом, когда придется. Рассказать, что совершили ошибку, рассказали, как до этого дошли — чтобы другие не попались в ту же ловушку. Криминал пытается выбраться из угла, в который его забила милиция. И то, что случилось с вами, может уже скоро коснуться многих.

— Мы не должны этого допустить, — Никита сжал кулаки, да так, что костяшки побелели.

— Именно, — кивнул я. — Мы должны показать всем, что соглашаться на требования преступников — это признавать их силу. И даже того хуже. Их правоту. Да, журналист обязан держать себя в рамках. Но в рамках закона, а не бандитской прихоти. Так вот, Никита и Виталий Николаевич, вы готовы заявить об этом своим примером? Готовы рассказать о своем печальном опыте и поделиться им уже завтра?

— Готов хоть сейчас, — улыбнулся мой зам. — Это же такой, мать его, репортаж!.. Рубрика «Испытано на себе», а статья будет называться «Как я работал в самиздате»!

Журналистика — это удел психов. Так говорила мне в свое время одна из знакомых девушек, с которой у меня не заладилось. А потом это же, только уже в позитивном ключе, говорил Рокотов. Тот самый, с кем меня свела судьба еще и в этой новой жизни. Маленький мальчик, который в будущем станет директором холдинга. Моим конкурентом, неожиданно понял я и усмехнулся.

Да, мы в какой-то мере все психи. Готовы в новогоднюю ночь мчаться в соседний город, где произошло загадочное преступление или крупная катастрофа. Лезем под пули в горячих точках. Рискуем жизнями, чтобы добыть ценные кадры или непередаваемые ощущения, которыми готовы поделиться в статьях. Безумцы, умеющие из всего сделать инфоповод.

— Сделаем, Виталий Николаевич, — я поднял руку с растопыренной пятерней, и Бульбаш с готовностью хлопнул по ней своей ладонью с оттяжечкой.

— А я, получается, напишу материал о том, как стал террористом, — попытался натянуто пошутить Никита.

Слишком, пожалуй, весело. Я внимательно посмотрел на парня. Похоже, он просто напуган и не понимает, как правильно реагировать, мечется. Помогу ему.

— Не гони лошадей, Никита, — я покачал головой. — В твоем случае уже так не получится. Это же не игра, не шутка, а попытка загладить вину и помочь другим. Так что нужен другой формат. Ты не террорист, ты — жертва шантажа. Жертва, которая испугалась, повелась на уловки преступников и… в итоге чуть не наломала дров.

Я довольно мягко напомнил о том, что Никита отправил в больницу полтора десятка человек. Парень понял это и помрачнел. Еще сильнее, чем раньше.

— С ним все в порядке? — вдруг тихо проговорил Никита. — С тем высоким в очках, Котенком?

Волнуется. А я окончательно убедился, что мой журналист — просто хулиган поневоле, который еще способен вернуться к нормальной жизни. И хорошо, что я заранее выяснил, как дела у моего сопредседателя. Словно чувствовал, что пригодится здесь и сейчас.

— Пока не очень, — ответил я. — Ему стало лучше, я как раз недавно звонил в больницу, перед нашей беседой, но сам факт, что он неделю на койке под капельницей… Такое себе.

Я понимал, как трудно сейчас Никите. Но скрывать правду в такие моменты — лишь делать хуже. Во-первых, парень все равно узнает, как все обстоит в реальности. А во-вторых, ложь, даже во спасение, может легко привести к потере доверия. Да, Никита сделал ужасную вещь. Но он раскаялся, хочет все исправить и рассчитывает на мою поддержку.

— Значит, я должен понести наказание, — Никита поднял взгляд. — Да, меня заставили. Угрожали. Но я ведь и вправду мог пойти в милицию, защитить Анфису… А я струсил. Решил, что всего-то подниму панику, сорву заседание вашего клуба, и от меня отстанут. Вот только в итоге я ведь людей чуть не погубил. Так что я все же пойду в милицию.

— Ты и себя чуть не погубил, — тихо добавил я. — Ты, конечно, молодец, что все признаешь и даже ответить хочешь по закону. Вот только будет ли от этого лучше Котенку? Или твоему дяде? А тебе самому? Нет, я не предлагаю тебе уйти от ответственности.

— А разве нет? — выдохнул Никита.

— Нет, — я покачал головой. — Я предлагаю воспользоваться шансом. Ты не уходишь от наказания, ты исправляешься. И исправляешь то, что наворотил. Помогаешь поймать оставшихся на свободе преступников, вдруг возомнивших себя вершителями судеб. Делишься с коллегами и читателями пережитым, помогаешь убить подобное отношение к людям в зародыше. Чтобы каждый, кто лишь подумывает о том, чтобы заставить кого-то действовать под угрозой, знал: этого не будет. Да ты еще лекции читать будешь о противодействии журналистов мафиозным структурам!

— Скажешь тоже, Семеныч, — вдруг фыркнул Бульбаш. — Это вон в Италии мафия, я в «Спруте» видел. А у нас так, бандиты.

— Я бы не стал их недооценивать, — я покачал головой. — Бояться и раскланиваться не нужно, вот только и не видеть угрозы тоже наивно. Впрочем, мы не об этом… Не делай резких движений, Никита. И все будет хорошо.

— Я бы очень хотел все исправить, Евгений Семенович, — парень вроде бы начал успокаиваться. — Вот только не думаю, будто того, что вы предлагаете, будет достаточно…

— Мне нужно кое-кому позвонить, — сказал я, и Никита кивнул.

* * *

— Мы с вами стали часто встречаться, Евгений Семенович, не находите? — приветливо улыбнулся Евсей Анварович.

Серая «Волга» рассекала улицы зимнего города, и народу было заметно больше, нежели обычно. Хотя сегодня четверг, да и холодно для прогулок. Неужели перестройка выгнала всех из теплых квартир? Да ну, полная ерунда.

— Не могу сказать, что каждое рандеву у нас с вами приятное, но тут не к вам претензия, а к происходящему, — витиевато ответил я Поликарпову.

— Вы мне тоже глубоко симпатичны как человек, — рассмеялся чекист. — А вы что, лыжами не интересуетесь?

Я отвернулся от окошка и в недоумении уставился на него.

— Сегодня закончился Кубок СССР по лыжным гонкам, — пояснил Поликарпов, увидев мою растерянность. — В грузинском Бакуриани. И у нас есть золото. Антонина Ордина взяла первое место в эстафете 3×5 километров. Она же наша, калининская. Вот горожане и вышли на улицы. Пусть маленький, но праздник. А то перестройка — кхм-кхм — мягко говоря, всех сбила с толку, а лыжи они и в Грузии лыжи.

Точно — Евсей Анварович говорил, а я вспомнил. Наш регион считался одним из довольно сильных в спорте. Теннисистка Клишина, лыжницы-сестры Непряевы, хоккеист Ковальчук, велогонщик Капитонов, тяжелоатлет Богдановский, конькобежец Михайлов[1]… Эти люди и многие другие, прославили Калининскую и затем Тверскую область на весь мир. Среди них были и две Антонины — Середина, чемпионка по гребле, и Ордина, та самая лыжница, о которой говорил Поликарпов. Я не помнил Кубок СССР января 87-го, но зато хорошо знал о том, что произойдет очень скоро. В феврале этого же года, меньше чем через две недели, в западногерманском Оберстдорфе состоится чемпионат мира. И там Антонина Ордина победит в составе эстафетной четверки сборной СССР. Еще через год, в 1988-м, она станет чемпионкой СССР. А после развала Союза спортсменка будет выступать уже за другую страну, за Швецию…

— Вспомнил, — я улыбнулся. — А скоро в Западной Германии соревнования, она ведь, кажется, в сборную СССР попала…

— Вы хорошо осведомлены, Евгений Семенович, — удивился Поликарпов. — Правильно о вас слухи гуляют, что вы на самом деле наш законспирированный агент, — на этих словах он расслабился и засмеялся.

— Да? — оживился я. — А кто так говорит?

— Разные люди, — уклончиво ответил Евсей Анварович. — Так что вы хотели сказать?

— Я все о «Правдорубе». Скажите, Синягин признался в том, что угрожал моему журналисту?

— Вы о Добрынине? Да, мы об этом знаем. Именно поэтому у вашего Никиты есть шанс очень легко отделаться. Поговорите с ним.

— Уже, Евсей Анварович, — я медленно закивал. — Парень рвется в милицию — писать чистосердечное. Но я предложил ему и Бульбашу заодно искупить свою вину перед обществом, действуя в рамках профессии.

— Вот как? — мне удалось заинтриговать чекиста. — Не терпится услышать подробности…

Я рассказал Поликарпову о своем разговоре с журналистами, только без лишних эмоций и сентиментальности. Просто объяснил, что Никита с Виталием Николаевичем будут не только сотрудничать со следствием, но и широко освещать процесс. Чтобы исключить подобные прецеденты в будущем. Так сказать, прививка от шантажа. И начнут уже прямо сегодня, чтобы завтрашний номер вечерки взорвал тихий провинциальный Андроповск.

— Вы все-таки удивительный человек, Евгений Семенович, — Евсей Анварович усмехнулся, но как-то по-доброму. — Иногда деловой и расчетливый, а порой наивный, будто большой ребенок. Как будто не от мира сего… Или не из нашего времени.

Услышав это, я похолодел.

— Когда-нибудь человечество избавится от всех своих слабостей, — продолжил чекист, — и не будет знать горя. В это хотелось бы верить, но знаете… Не при нашей жизни. Может, лет через сто. И вот порой мне кажется, что вы родились не в ту эпоху. Образно выражаясь, как вы понимаете.

Я выдохнул.

— Не беспокойтесь о журналистах, Евгений Семенович, — Поликарпов убрал из голоса мечтательные интонации. — Когда мы поймаем верхушку… а мы обязательно их всех поймаем! Так вот все старания ваших сотрудников будут учтены. Особенно эти… спецматериалы, о которых вы мне рассказали.

— Спасибо, Евсей Анварович. И вот еще…

— Да?

— Вы знаете, я понимаю, конечно же, специфику вашей работы… Но можно как-то держать меня в курсе относительно моих же людей? А то очень сложно чувствовать себя отстающим.

— Понимаю, Евгений Семенович, — терпеливо кивнул Поликарпов. — Но… вы же ненастоящий агент, мы не все можем вам рассказывать. Во всяком случае сразу. Однако кое-чем интересным в качестве извинений могу поделиться. Благодаря вашему знакомому Сивому мы вышли еще на нескольких любопытных персонажей. К нему приходили тренироваться русские националисты, предлагали объединиться для освободительной борьбы, но он их послал… Грубо и непечатно.

— А их вы взяли в разработку, — понимающе кивнул я.

А молодец Сивый, отметил я уже про себя. Неважно, кто пытается разыгрывать национальную карту в СССР — карелы, как Сало, русские или, скажем, татары. Работают все эти люди точно не на благо страны, а на тех, кто понимает древний принцип «разделяй и властвуй». В такие моменты начинаешь относиться с пониманием к агентурной работе госбезопасности… Так, стоп!

— Евсей Анварович, — я вежливо прервал Поликарпова, который рассказывал о внедрившихся сотрудниках. — А ведь мы с вами кое-что упустили.

Нет, не знаток я шпионских игр. Но одно точно — если ты за кем-то следишь, всегда есть вероятность ответных действий.

Кто-то же сообщал Синягину о слабостях моих сотрудников!

* * *

И вот опять я занимаюсь не своим делом. Вместо того, чтобы спокойно работать над выпуском номера, катаюсь с чекистом и пытаюсь вычислить в своем стаде паршивую овцу.

— Мы работаем в этом направлении, — ответил мне Поликарпов, когда я поделился своими подозрениями. — Вот только Синягин оказался крепким орешком, и выбить из него показания пока что не получается. Но мы этого добьемся, можете не сомневаться.

— Скажите, а в моей редакции ваш агент имеется? — неожиданно мне пришла в голову новая мысль.

— Ну что вы, Евгений Семенович, — Евсей Анварович покачал головой. — Слухи о том, что половина населения СССР служит в комитете госбезопасности, сильно преувеличены…

— Понятно, всего лишь четверть, — я решил оставить эту тему, потому что чекист все равно ничего не скажет.

— Мы наблюдаем за редакцией, — все же чекист слегка приоткрыл завесу тайны. — Сами понимаете, это вопрос политической стабильности. А что касается конкретной ситуации… У нас пока нет подозреваемых. По большому счету, о пьянстве Бульбаша знают многие, это не секрет. Так что Синягин мог сам выйти на него…

— Вы думаете, что Виталий Николаевич рассказал ему о Никите? — перебил я Евсея Анваровича. — Я бы поспорил. Бульбаш не подлец. Он слабый человек, он ведомый — это да. Но не подлый. Он и жрать начал, как не в себя, когда понял, что меня предал. Нет, это кто-то другой.

— Вот и попробуйте это выяснить, Евгений Семенович, — предложил Поликарпов. — И себе поможете, и нам заодно. А с Никитой и Бульбашом я с вашего позволения еще раз побеседую. Вы уж предупредите обоих. И успокойте, конечно же.

* * *

Своих проштрафившихся сотрудников я отправил на встречу с Поликарповым, как мы и договорились. Попросил обоих быть откровенным и никого не выгораживать. А потом натянуто пошутил, что статьи они мне должны будут сдать даже из милицейского «обезьянника». Бульбаш сразу расхохотался, Никита же подобрался сначала, а потом, улыбнувшись, неожиданно обнял меня, еще раз пробормотав просьбу о прощении.

А я сел думать. Пока все мои журналисты дружно остались работать над статьями, я смотрел на заправленный в пишущую машинку листок бумаги. Статья не выходила. Проклятый «крот» не шел из моей головы, и я понял, что не смогу сделать ничего, пока не выйду на след.

Кто мог сливать врагу информацию о слабостях журналистов? Кто знал не только о зависимости Бульбаша от алкоголя, но и о родственных связях Никиты с Вадимом Голянтовым, его родным дядей и сыном репрессированного священника Кирилла Голянтова?

Кто угодно. Поначалу Никита не афишировал родство с Варсонофием. Но когда мы с директором ДК Сеславинским обнаружили архив фотографа Тюлькина, а потом я принес фотографии на планерку, Никита узнал своего деда… И это слышал не только я. Кто-то, кого я пока не вычислил, получил еще один козырь в свою колоду. А потом — когда не сработали родственные связи, подонки надавили на чувства Никиты к Анфисе. О своей нежной дружбе ребята тоже старались не распространяться, но в редакции это трудно скрыть — все и всё на виду.

Подозревать можно сейчас кого угодно, но… Почему-то мне хочется проверить сейчас именно одного человека. Глупость, конечно, что одна гниль притягивает другую. Возможно, мне просто не хочется верить, что в редакции в принципе не осталось чистых людей.

Однако я должен довести дело до конца, раз уж взялся за оздоровление коллектива.

[1] Это все реальные спортсмены.

Глава 26

Арсений Степанович Бродов. Чем больше я думал, тем сильнее убеждался в том, что именно он причастен к самой дурной части этой истории. И навели меня на такую мысль слова Бульбаша, когда он рассказывал, что пошел искать поддержки не у меня, а как раз у второго зама.

Ведь что сделал Бродов? С одной стороны, действительно попытался успокоить коллегу. А с другой, просто увел его в сторону от проблемы. Не предложил честно пересмотреть свой подход к работе, а вместо этого, наоборот, укрепил его в собственных заблуждениях. Не ты, мол, Виталий Николаевич, исписался, это Кашеваров тебя не раскрыл. Не дал подходящего задания, чтобы вырвать тебя из рамок. Вот обиженный Бульбаш и бросился в объятия «Правдоруба», когда Синягин надавил на больное.

Это могло быть досадным совпадением, но я вспомнил, как однажды Арсений Степанович подговорил старика Шикина, и они вдвоем пытались мне помешать подготовить номер. Вышло наивно, но показательно — это сейчас Пантелеймон Ермолаевич был готов спорить со мной до хрипоты, когда привык ко мне новому. А тогда он еще опасался прежнего Кашеварова, который мог и прикрикнуть, брызжа слюной. Но при этом Шикин всегда был идейным коммунистом, ветераном войны, который болезненно реагирует на то, что считает бесчестным. В тот раз это были мои инновации, боязнь которых использовал Бродов. А потом… Тот же Арсений Степанович споил бедолагу Бульбаша, чтобы вывести его из игры и подставить тем самым меня.

И вдруг снова Бульбаш, его слабость к пьянке, но самое главное — обида и чувство, будто его не ценят. А дружище Бродов тут как тут. Успокаивает, подтверждает, что Виталий Николаевич несправедливо задвинут молодыми и более дерзкими коллегами. После чего тот моментально оказывается в капкане «решалы» Синягина. Совпадение? Не думаю, как говорил один журналист из будущего.

Я решительно поднялся, вышел из кабинета и направился в один из соседних, где трудились Бульбаш, Зоя и Бродов. Кстати, пора уже девчонку переселять в отдельное помещение. Но это чуть позже, когда придет обещанное Краюхиным пополнение, и коллектив увеличится. Вот тогда мы засядем с завхозом Гулиным и распланируем новую рассадку. У меня ведь потом еще практиканты появятся, тоже надо придумать, куда их деть… Все потом!

— Арсений Степаныч, пойдем покурим, — предложил я с порога, и на меня уставились две пары удивленных глаз. Две, потому что Бульбаш сейчас в компании с Никитой беседовал с Поликарповым, рассказывая упущенные ими ранее подробности.

Мелькнула мысль, что я сейчас совершаю ошибку и ни за что ни про что взъелся на невиновного человека. Вот только факты, как известно, самая упрямая в мире вещь. Времени только мало, так что просто придется идти ва-банк. Брать нахрапом.

— Пойдем, — неуверенно ответил Бродов. — Я тут как раз уже думал перерыв сделать… А что случилось?

— Да ничего не случилось, — я обезоруживающе улыбнулся. — По статье пару тезисов можем обсудить, чтобы коллегам не мешать.

— Евгений Семенович, вы же бросили? — все-таки попыталась вмешаться Зоя.

— Ох, бросишь тут с вами, — я нахмурил брови в притворной строгости. — Да и кофе уже не лезет, а отравиться чем-то надо…

— Но, может, все-таки не стоит? — девушка искренне пыталась понять мою мотивацию и встревоженно захлопала ресницами.

— Ну, может, и не стоит, — я сделал вид, что засомневался. — Наверное, просто так с тобой, Арсений Степанович, постою. Работайте, Зоя Дмитриевна, работайте. Простите, что отвлек вас своими метаниями.

Толстяк тем временем залез в шкаф, достал оттуда необъятное пальто, закутался в него, напялил на голову пышную меховую шапку, мгновенно став похожим на полярника. Движения у него при этом были суетливые, он явно что-то заподозрил. Но думает, наверное, что дело в чем-то другом.

На лифте мы съехали молча, вышли в темный дворик за зданием редакции, где пару дней назад, оказывается, установили железный ларек для пункта народной дружины. Он пока пустовал, освещаемый потускневшим фонарем, и смотрелся как чуждый элемент среди устоявшегося порядка.

— Будешь все-таки? — Бродов протянул раскрытую пачку «Родопи», но я отказался.

— Так постою.

Арсений Степанович прикурил, нервным движением погасив одну спичку и достав следующую. Получилось у него только с третьей.

— Мне все известно, — нанес я удар. — Он тебя выдал. Все рассказал.

— Как? — от неожиданности Бродов выронил изо рта сигарету.

— Вот так, — я развел руками, испытывая в душе разочарование. До последнего ведь надеялся, что ошибаюсь, что такого не может быть. — Ему ведь сидеть теперь лет пятнадцать как минимум. Вот и сдает всех, чтобы максимально скостить срок.

— Погоди, Жень, а о чем ты? — Арсений Степанович опомнился и теперь пытался сделать хорошую мину при плохой игре.

— Я о том, что ты Никите угрожал, — я пошел ва-банк. — Что его девушку изуродуют, если он не бросит дымовую шашку…

— Нет! — Бродов сорвался на писк и закашлялся. — Я только рассказал, сам ничего не делал!

Капкан захлопнулся. А внутри у меня будто нагадили.

* * *

Мы сидели в моем кабинете. Я, мрачный как туча. И обильно потеющий Бродов, скукожившийся и мечтающий провалиться сквозь пол. Ведь так все хорошо начиналось… Помог мне, поддержал, получил заслуженное направление в будущую свободную редакцию. А теперь все пошло под откос.

— Кому рассказал? — я, наконец, прекратил пытку молчанием.

— Женя, прошу, не губи, — голос толстяка дрогнул. — Я не думал, что все настолько зайдет… Он ведь молодой, глупый, из-за него меня за расклейкой поймали.

— Так, стоп! — я даже головой потряс и помассировал виски. — Кого поймали? За какой расклейкой?

Вся стройная картина, выстроенная у меня в голове, рассыпалась как карточный домик.

— Сын мой, Васька, — руки Арсения Степановича затряслись. — Дурачок, по моим стопам решил пойти. Только с системой бороться, а не прислуживаться, как он говорил. Ничего ты, мол, папа, не понимаешь, и весь ваш совок скоро сгинет… Он же в Калинине у меня учился, а там людей с разными взглядами, сам понимаешь. В Москву нацелился, да не взяли. А с тобой, говорит, не хочу работать. Еще, мол, в Москву попробуюсь.

— И… что? — я все еще не понимал, хотя понемногу паззл вновь начал складываться.

Я вспомнил, как на прошедшей планерке мой зам вдруг сослался на кого-то, кто говорил, что «может быть по-другому». Получается, это его сын? Инакомыслящий в семье журналиста районки?

— Он создал эту «Молнию», — продолжал причитать Бродов. — Практиковался. Мы сначала с ним разругались вдрызг. А тут ведь совпало, что «Правдоруб» появился, и он загорелся. Вот, говорит, папа, нормальные люди газету делают для таких же нормальных. Рвался, чтобы его туда взяли…

— А ты? — я пристально посмотрел на него.

— Уберечь его хотел, дурака, — толстяк отвернулся. — Листок-то его я клеил… С утра пораньше, чтобы никто не видел.

— Поэтому он так неожиданно появлялся, — понимающе кивнул я. — И кто же тебя поймал за расклейкой?

Бродов замолчал. Было видно, что он боролся с собой. А потом, спустя томительные минуты, выдавил.

— Хватов. Богдан Серафимович.

Вот я и узнал следующее имя. Наверно, случайно… С другой стороны, тот же Хватов взял Бродова, поставив на ту же слабость. И сегодня я фактически прошел по его следам.

— Рассказывай дальше, — я вытащил из пальцев Бродова сигарету, которую он не выпускал еще со двора, и бросил в урну.

* * *

Все оказалось настолько просто, насколько ужасно. Хватов и Бродов были давно знакомы — Богдан Серафимович же возглавлял «Андроповские известия» и воспользовался старыми знакомыми, чтобы собрать информацию на новых сотрудников… Стоп! Я неожиданно осознал, что сам Хватов сейчас тоже в больнице. И непонятно, это Синягин случайно дал так невовремя задание Никите или старик решил уловить момент, чтобы состряпать стопроцентное алиби?

— Он меня убеждал, что надо потерпеть, — рассказывал Арсений Степанович. — Что скоро многое станет можно… Но до этого Васька может запросто получить уголовку. А если мы поможем, то он и сына отмажет, и меня не забудет.

— А подождать чего? — глухо спросил я.

— Твоих предсказаний, — усмехнулся Бродов. — Точнее момента, когда они сбудутся. Ты ведь про гласность всегда говорил, еще в Калинин ездил, чтобы Зойку продвинуть и новую газету открыть.

— И дальше?

— Богдан говорил, что ты очень умный парень. Что правильно рассчитал будущее информационного поля в стране. Когда газеты станут свободными, а потом еще перейдут полностью на хозрасчет… Очередной НЭП. И на газетах можно будет зарабатывать. Пока еще нет, но…

Арсений Степанович заговорил сбивчиво, но я прекрасно его понимал. Бизнес существовал в стране и до этого, только был нелегальным. Чтобы взять под контроль нетрудовые доходы, Верховный Совет в прошлом ноябре принял закон «Об индивидуальной трудовой деятельности». Об этом я как раз и рассказывал Вовке Загораеву, обещав ему, что скоро можно будет легализоваться. Потом напомнил еще раз, уже при его коллегах — Рокки и Монголе. То же самое говорил и Сивому недавно. В силу этот закон вступит 1 мая этого года, 87-го. Правда, поначалу предпринимательством можно будет заниматься в свободное от основной работы время, а к труду привлекать только родственников. Но первый камешек уже понесет за собой лавину — всего через год, уже в мае 88-го, государство позволит вновь, как во времена НЭПа, создавать частные предприятия. Кооперативы и их «экономическая состязательность» с традиционным сектором будут признаны движущей силой развития. А деятельностью станет можно заниматься любой, главное, чтобы она не противоречила законам СССР и союзных республик.

Хватов, будучи хитрым приспособленцем, правильно почуял ветер перемен и подкрепил свою уверенность моими словами. Тем более что я настолько резво принялся строить новые СМИ, что не поверить в это было бы попросту глупо. А если в этой реальности нужные законы появятся раньше, чем в моей прошлой, то и зарабатывать на газетах станет гораздо проще и быстрее. Хватов, конечно же, об этом не знал, но он наблюдал за мной, за моими идеями, в том числе аудиогазетой. И мотал на ус. А еще учел опять же мои слова о том, что лучше сразу застолбить за собой поляну. Вот и решил так сделать, пригласив Бродова в будущую редакцию. Его самого и непутевого Ваську.

А еще у меня сложился в голове очередной паззл. К моменту, когда я работал журналистом в лице Женьки Кротова, Бродов-старший уже умер. А Василий Бродов был редактором столичного немного желтушного сайта, рассказывавшего о «неожиданных» и «скрытых» страницах истории. Я не придал этому значения, хотя ресурс этот почитывал. И мне в голову тогда не могло прийти, что человек по фамилии Бродов появится в моей новой жизни…

Но это все будет потом, уже после распада Союза. Или, если перестройка пройдет как задумано, то просто позже. Когда та самая «информационная поляна» очистится. А Хватов тогда, выходит, решил зачистить ее от меня? Получается, он и есть тот самый влиятельный человек из Калинина, способный заказать убийство конкурента? Или есть кто-то еще, повыше, чем он?

— Что теперь со мной будет, Жень? — от раздумий меня отвлек Бродов. — И что будет с Васькой?

Хороший вопрос. Что теперь в принципе будет со всеми нами⁈ И тут меня неожиданно взяла злость. Не на Бродова, нет, хотя и он был в значительно степени виновен в происходящем. Весь этот цирк устроил человек, который всего пару месяцев назад отстранял меня от редакторской должности за недостаточную лояльность советской власти. Насколько же лицемерным он был!

Вот кто на самом деле убил страну, неожиданно понял я. Идейные коммунисты в моей прошлой жизни любили винить Горбачева. Мол, продался Западу, даже анекдоты на эту тему ходили. Афган, Чернобыль, надрыв в гонке вооружений — все это было ничто по сравнению с гнусью, которой занимались такие вот Хватовы на ключевых постах.

Когда стране требовалось обновление, они затыкали всем рты. Скрывали от людей правду, не слушали тревожных предупреждений, потому что это мешало спокойно делать карьеру. Зато потом, когда СССР, превратившийся в живой труп, покатился под откос, эти люди переобулись в воздухе и цинично принялись снимать сливки с эпохи перемен. Кто-то приватизировал народную собственность, другие сменили партийную вывеску, а третьи и вовсе, хапнув напоследок, сбежали на Запад, который еще вчера публично осыпали проклятьями.

Да, на моей малой родине был Краюхин, был Козлов и другие партийцы, которые искренне верили в то, что делали. Те, кто работал. Кто осторожничал не из опасений за свою шкуру, а чтобы не навредить стране. Жаль, что их, судя по всему, не хватило в критические моменты. А с такими, как Хватов, и врагов не надо. Без ЦРУ Союз развалили, из-за собственной жадности. Перспективу он в моих словах углядел, надо же… А чтобы я не мешал, чуть на тот свет меня не отправил. Еще и улыбался в лицо, на собрания мои ходил. Больно. Как будто толкнули и плюнули вслед. Но я сильный. И я не терплю подлость по отношению к себе, а также к тому, что люблю и чем дорожу.

— Садись и пиши, — ответил я Бродову, который, судя по всему, опять удумал загреметь на больничную койку.

— Что писать? — с готовностью уточнил тот.

— Эссе для колонки мнений в вечерку, — я так увлекся, что сломал в руках карандаш. — Тема: «Как я дошел до жизни такой». И подпись: Арсений Бродов, корреспондент газеты «Андроповские известия».

Тяжкий вздох толстяка слышали, наверное, на всех этажах.

* * *

Хватова задержали в больничном коридоре, когда он, ни о чем не подозревая, расхаживал в халате и тапочках, пытаясь охмурить медсестер белозубой улыбкой и гэдээровскими шоколадками. Долго не верил, что за ним пришли по-настоящему, пытался отшучиваться, а затем угрожать. Об этом мне рассказал Поликарпов по телефону — от встречи я отказался, сославшись на авральную сдачу газеты.

Готовили мы ее действительно в мыле. Все-таки нелегкая это работа — за сутки наполнить вечерку добротными материалами. Хорошо, что подавляющее большинство моих журналистов были честными и порядочными людьми, искренне любящими свою работу. С одним из таких, вернее с одной, я сидел сейчас в своем кабинете, корпя над макетом номера.

— Евгений Семенович, — Зоя пригладила волосы и покраснела. Впрочем, как обычно. — Что будем делать с колонкой мнений? Из-за того происшествия ведь у нас больше не было новых текстов… Целых две полосы свободны, а уже три часа дня. Что делать?

Глаза девушки от волнения расширились до диаметра медных пятаков. Это делало ее трогательной и очень милой. Я даже улыбнулся мысленно. Совсем юная, славная, но… Нет, Аглая ошиблась — Зоя мне не подходит. Она талантливая журналистка, преданная идеям коллега и даже вполне себе друг. Но не спутница жизни, не женщина, с которой хочется просыпаться.

— Мы успеем, — расслабленно улыбнулся я и положил перед Зоей листы с текстами Бульбаша и Никиты Добрынина.

— «Покаяние», — прочитала девушка заголовок статьи парня. — Это тот фильм, который Никита должен был посмотреть? Но этого мало, всего примерно полполосы…

— Не торопись, Зоя, — я неожиданно сам для себя перешел на «ты», и девушка встрепенулась. Ничего, это тоже пройдет. — Прочитай повнимательнее.

Зоя поправила очки, нахмурила брови и принялась водить глазами по строчкам. С каждой секундой ресницы ее порхали со все возрастающей скоростью, в итоге она не выдержала, отложила листок в сторону и уставилась на меня.

— Евгений Семенович, это шутка такая? Я не понимаю…

— Нет, Зоя, не шутка, — я с улыбкой покачал головой. — Это бомба. Ты дочитай, а потом посмотри, какой великолепный репортаж написал Виталий Николаевич. Четко на полосу.

Девушка жадно заглотила остаток Никитиного «Покаяния», потом взволнованно похлопала взмокшими ладошками по столу, нашла текст Бульбаша. В этот момент в дверь постучали.

— Заходи, Арсений Степаныч! — громко сказал я.

Толстяк по обыкновению протиснулся в узкую щель, словно ему это доставляло непонятное удовольствие. Он осунулся, выглядел как после бессонной недели, но в глазах блестела надежда.

— Принес? — улыбнулся я.

Бродов молча кивнул и протянул смятый листок. Я принял его, развернул, зацепился глазами за заголовок.

— Можешь, Арсений Степанович, — я одобрительно закивал, и Зоя, подогреваемая любопытством, отвлеклась от репортажа Бульбаша на очередной сенсационный опус. — Вот как раз и оставшиеся полполосы.

Зоя ахнула, прочитав аккуратную строчку вверху.

«Свой среди чужих, чужой среди своих: как я предал товарищей»

Глава 27

Формально этот номер вечерки готовила Зоя, все же она редактор. Однако предстоящий триумф я искренне считал своим. А в том, что газета действительно получится бомбой, я не сомневался. Настоящим открывающим аккордом разгоняющейся перестройки.

Бродов не подкачал и действительно написал проникновенную исповедь. Не стал вилять и юлить, перекладывать вину на других. Просто взял и открыто заявил, что поступил как подонок. Добавил, что никакие обстоятельства его не оправдывают. И поставил красивую точку, сказав, что смиренно ждет решения коллектива и, конечно, читателей.

Да, мы опять использовали бюллетени, как в случае с колонками диссидентов. Все трое — Никита, Бульбаш и Бродов согласились подвергнуться товарищескому суду, в составе которого фактически был весь наш район. Но пока что об этом знал очень узкий круг. Помимо самих «подсудимых» только мы с Зоей. Я даже корректорам не доверился, вычитывал сам. Впрочем, был еще один человек в редакции, с которым я поделился.

— Это будет взрыв, — Клара Викентьевна отложила листы и смотрела теперь на меня поверх очков.

— И не простой, а ядерный, — подхватил я. — С последующим землетрясением.

— Не боитесь?

За последние месяцы мы с Громыхиной прошли путь от незадачливых любовников (спасибо моему предшественнику!) до с трудом терпящих друг друга коллег и, наконец, искренних соратников. Быть может, даже друзей.

Уже привычные кружки с масляно-черным кофе, гэдээровские печеньки «руссишброт» в виде буковок. Глобус на столе, ломящиеся от книг полки, кубки, дипломы, грамоты. И доверительная атмосфера.

— Нет, Клара Викентьевна, не боюсь, — я улыбнулся. — Говорить правду легко и приятно. Мои парни это понимают. И готовы ко всему.

— Даже если читатели их осудят?

— Читатели в любом случае их осудят. Но я верю в наших людей. Главный преступник здесь — Хватов. Предатель советских идей, вынудивший других действовать в своих интересах.

— Арест партийного деятеля такого масштаба… — Громыхина покачала головой. — Для нашего города это беспрецедентно, а Хватов еще и в Калинине на высоком посту. Это даже не областной, это республиканский скандал. Нет, всесоюзный!

Клара Викентьевна так переволновалась, что чуть не разлила свой кофе, всплеснув руками.

— Вот-вот, — опять улыбнулся я. — Важная партийная шишка, а занимался такими подлостями. И занимался бы дальше, если бы его не вычислили. А Бродов, Бульбаш и Добрынин не просто сознались, но и сделали это публично. Покаялись перед людьми.

— Признайтесь, это же вы сделали, — хмыкнула парторгша.

— Я дал им возможность сделать правильный выбор, — я пожал плечами. — И они этим воспользовались.

— Знаете что, Евгений Семенович?.. — Громыхина взяла красную ручку, решительно придвинула к себе листы с материалами троицы. — Скоро это станет не нужно, да и сейчас, по большому счету, вы уже можете со мной не считаться. Но для меня это важно, для вас, надеюсь, тоже… Хоть как-то.

И она твердо вывела под каждой статьей слово «принято» и свою подпись.

— Для меня это тоже важно, Клара Викентьевна, — я посмотрел ей в глаза. — Спасибо. Рад, что вы со мной. И с редакцией.

— Мы еще повоюем, — попыталась отшутиться Громыхина. — Ну, что? Отдаете в печать? Правдин в обморок упадет…

— Он-то? — я махнул рукой. — Вы плохо его знаете. Железный мужик.

— Напечатают быстро, — немного невпопад сказала Клара Викентьевна. — Будете ждать первой реакции?

— Наверное, нет, — я поставил опустевшую чашку на стол. — За вечерку у нас ответственна Зоя Дмитриевна, вот она пускай и снимает сливки. А у меня есть и другие дела.

— Тогда удачи вам в них, Евгений Семенович.

* * *

Последняя январская пятница. В понедельник уже наступит февраль. Вот только изменится не только месяц, но и жизнь огромной страны. Поворотный момент наступил, перестройка взяла разгон, и теперь ее уже не остановить. Правда, сейчас мне нравится, как она идет. Не слом привычных идеалов с выбиванием почвы из-под ног, как это было в моей истории. Нет, это действительно обновление и работа над ошибками. Уж я-то за этим прослежу хотя бы в масштабах родного города.

Я шел пешком привычным маршрутом. Мимо проносились переполненные автобусы, одиночные грузовики и редкие легковушки. Рядом взревел мощный двигатель, и я обернулся, готовясь отскочить в сторону. Но это оказалась всего лишь учебная машина, и я облегченно выдохнул. Грузовик ЗиЛ-130 с зеленой кабиной, знаком «У» на двери и высокой рамной конструкцией между кабиной и кузовом — на случай, если произойдет ДТП с переворачиванием. Тогда ученик и инструктор будут в большей безопасности, рама не даст кабине смяться.

Я улыбнулся, вспомнив старую байку, будто бы подъезды в СССР красили в белый и синий, потому что эмали таких цветов было много из-за производства автомобилей. На самом деле это вообще никак не связано, а небесно-голубой «цвет оттепели» был характерен именно для сто тридцатых. Отец мне рассказывал, что после войны это был первый чисто гражданский грузовик, а до этого все советские «работяги» окрашивались в хаки. Потом это превратили в мнимое доказательство, что в Союзе будто бы настолько плохо дела обстояли с краской. И якобы абсолютно все грузовики носили такую расцветку. Полная ерунда! «Газики» были еще и бежевыми, а КамАзы — оранжевыми или красными, даже коралловыми. И те же сто тридцатые ЗиЛы выкрашивали в зеленый с белой решеткой радиатора. Вот как раз проезжающий мимо меня учебный грузовик из этой же серии. А еще он с прицепом — вот почему ученик, вцепившийся в руль вихрастый парень, так нервничает.

Вот и знакомый дом, обычная советская пятиэтажка. Со двора доносятся хлесткие ритмичные хлопки. Все понятно — кто-то чистит ковер, развесив его на специальной перекладине и с оттяжкой нанося удары пластиковой выбивалкой. Впрочем, могла быть и железная. Я тут же вспомнил, как родители отправляли нас с Тайкой во двор с зеленым «паласом» из большой комнаты. Он и сам был огромный, но тонкий, из какого-то искусственного материала, а потому легкий. Я представлял, будто бы это было травяное поле, и с удовольствием на нем играл. А иногда мы ходили всей семьей на берег Любицы, потому что жили недалеко от нашей речушки. Рядом с диким пляжем и гребной базой склон был укреплен бетонными плитами — ходили слухи, что там планировали перекинуть еще один мост. Не знаю, как обстояли дела в реальности, но уклон плит был настолько удобным, что на них мы раскатывали ковры и поливали их водой из ведра. В речку стекала накопленная за месяцы грязь, которую не брал даже наш пылесос «Тайфун», и потом нужно было дождаться, когда ковры высохнут. Мы ведь тогда даже не задумывались, что загрязняем Любицу. И так делали жители всех окрестных домов в Забережье. Вот ведь человечище, этот Якименко, подумал я. Только сейчас, в новой жизни в прошлом я точно знал, как исторически именовался квартал, где я вырос…

— Скажи мне, как ты эту тушу одна из квартиры вынесла и еще на перекладину умудрилась закинуть? — я искренне удивился, увидев, что это Аглая столь яростно молотила по ковру.

— Привет, — улыбнулась она, а потом запоздало нахмурила брови. — Что поделать, приходится. Папа не приехал, а тебя тоже не дождешься. Да и вообще, в СССР слуг нет, все сами.

— А я вот как знал, что тебе помощь нужна, — я мягко перехватил у девушки выбивалку и от души отхлестал ковер, представляя, что это Синягин, Хватов и все остальные, кто портил мирную жизнь своим существованием.

Пылища поднялась такая, что я сам закашлялся и зажмурил глаза, а Аглая благоразумно отошла в сторону. Хорошо хоть свой спортивный костюм надела и какую-то старую куртку, а не вышла при всем параде. Она может. Зато волосы из-под шапки выбиваются так, будто она только что вышла из парикмахерской. Или?..

— Красивая прическа, — я попытался улыбнуться, хотя по щекам текли слезы, вызванные пылью. — А вот одежда, пожалуй, подобрана слишком смело. Или ты планируешь показать Инне Альбертовне старые кварталы нашего города?

— А ты откуда знаешь?.. — начала было Аглая, но потом весело рассмеялась. — Понятно. Это мама тебе рассказала, когда и куда мы пойдем?

— А ты намеревалась от меня это скрыть? — я иронично поднял бровь, но проклятая пыль опять все испортила, и пришлось заморгать.

Теперь мы уже оба рассмеялись, и как-то сразу стало понятно, что напряжение между нами ослабевает. Не знаю, конечно, что чувствовала Аглая, но почему-то я был уверен — примерно так же.

— Ты знаешь, — когда мы успокоились, я наконец-то решился сказать, перед этим промыв глаза талым снегом. — Столько всего случилось за эти дни… Но у меня все равно было время подумать.

Девушка внимательно смотрела на меня, чуть прищурившись.

— Так вот, — я продолжил. — Сейчас кто-то из типографских наклеивает на стенд сегодняшний выпуск вечерки. Вокруг собираются люди, читают… У них глаза лезут на лоб, они не верят, читают заново, переспрашивают друг у друга, спорят. Это лучший номер и самый жесткий, какой мы только выпускали.

— Не сомневаюсь, — Аглая улыбнулась едва заметно, лишь уголками губ. — Догадываюсь, что о перестройке. Или о победе лыжницы Ординой?

«И ты знаешь!» — с удивлением подумал я. Но вслух сказал другое.

— О перестройке, — я кивнул. — И еще кое-что интересное напечатали. Такое, что весь январский Пленум на задний план отодвинуло. Но главное даже не это…

— А что? — в голосе девушки звучали одновременно тревога и надежда.

— Главное, что я сейчас не у дома номер шесть по улице Профсоюзов, — я набрал в грудь побольше воздуха. — Я понял, что в жизни есть не только работа. Что можно многое поручить другим, не браться за все самому, не пытаться охватить бесконечность и всюду успеть.

— Я тоже кое-что поняла, — наконец, Аглая улыбнулась в полную силу. — Дело не в том, что лезешь в самое пекло, не жалея себя и наплевав на волнующихся за тебя людей… Мы все не идеальны. Мы сотканы из противоречий. Главное — это понимать свою несовершенность, принимать ее и идти дальше. Пытаться найти гармонию. Я не хочу, чтобы ты отказывался от своей работы. Ты просто не сможешь быть просто кабинетным начальником. И ведь что самое смешное… — она приблизилась ко мне, продолжая смотреть в глаза. — Я бы никогда и не смогла полюбить такого. Человека в футляре. Поэтому я просто хочу, чтобы ты был осторожен и рисковал только тогда, когда это действительно необходимо. Когда по-другому никак.

— А знаешь… — я обнял ее за плечи и притянул к себе, мы прижались друг к другу лбами. — Все эти риски, все эти замечательные истории не имеют смысла, когда нет того, кому можно обо всем этом рассказать.

Момент был просто восхитительно идеальный. Пока в него не вмешалась непобедимая сила.

— Стоят тут, жмутся! Постыдились бы перед окнами! — в нашу сторону потрясала клюкой бабулька, закутанная с головы до ног.

— Это баба Шура, — Аглая с сожалением отстранилась. — Ее из деревни перевезли, тяжело старушке. Далеко не уходит, потому что дорогу назад не найдет, такое было уже. Вот и гуляет вокруг дома часами.

— Не будем смущать бабу Шуру, — улыбнулся я. — Тем более что я с работы, не ел ничего с обеда.

Я решительно стянул побитый ковер с перекладины, Аглая помогла мне скрутить его и закинуть на плечо. Потом я протянул девушке свободную руку, она вложила свою ладонь в мою, и мы двинулись к такому знакомому и родному подъезду.

* * *

Краевед Якименко шел по заснеженной улице. Кто-то однажды пошутил, что он знает в Андроповске каждый двор, и ему понравилось. Якименко любил этот город и его уходящую в небытие историю воспринимал как личную трагедию. До тех самых пор, пока Леша Котенок не позвал его в дискуссионный клуб. Якименко не относил себя к диссидентам, хотя большинство его знакомых придерживались иной точки зрения. Кто-то даже называл ретроградом, потому что он защищал старину. И тут оказалось, что есть люди во власти, кто его понимает.

Формально Евгений Кашеваров не был городским управленцем. Только членом райкома — по той простой причине, что возглавлял официальную газету, и по-другому было никак. Но он был человеком власти, ее рупором и проводником. И потому Якименко не сразу поверил, что клуб «Вече» — это не провокация КГБ. Просто ему нечего было бояться. Кто такой краевед? Безобидный любитель старины, копающийся в архивах в свободное от работы музейным смотрителем время. Вот он и пошел туда из чистого любопытства. А оказалось, что Кашеваров — человек прогрессивный, мыслящий широко и при этом ценящий прошлое. Он дал Якименко высказаться перед аудиторией, затем еще и печатную площадь дал. И искренне, как считал краевед, пытался заставить слышать друг друга людей разных взглядов. Даже когда вскрылось то, что собрания прослушивал комитет, Якименко не обозлился на Кашеварова. Понял, что это не инициатива редактора. Просто поверил в порядочность этого человека.

Это же надо! Поднять врачей, первых лиц района, целую толпу самых разных людей, чтобы помочь ему защитить старое кладбище, когда сам он, Якименко, уже отчаялся и мысленно простился с еще одним погибающим клочком старины. И настолько он насолил кому-то, этот Кашеваров, своими взглядами, что его чуть не отправили на тот свет. Его и еще полтора десятка человек.

Сегодня Якименко выписали из больницы, как и всех остальных, кроме Леши Котенка. Но и того уже перевели в обычную палату из реанимации.

— Смотрел телевизор? — спросил его Якименко, когда врач разрешил заглянуть к приятелю на пару минут.

— Когда? — усмехнулся Котенок. — Хотя я понимаю, к чему ты клонишь… Перестройка?

Якименко кивнул.

— Ты сам-то веришь, что они перестроятся? — Лешка еще не мог долго говорить, он начал задыхаться и прилег на ворсистое зеленое одеяло.

— Там наш город упоминали, — сказал краевед. — И ваш с Кашеваровым клуб. Наш клуб.

— Наивный ты, Сашка, — Котенок в изнеможении прикрыл глаза, но нашел силы улыбнуться. — Кашеваров неплохой мужик, но он все равно с властью.

— И что? — искренне удивился Якименко. — Если он с властью, но при этом порядочный и делает правильные вещи, разве это плохо? Почему у тебя всегда только черное или белое? Все, что от КПСС — автоматом плохо! И наоборот! Но ведь это же не так! Посмотри — Антон был с нами, а в итоге… Ты слышал, что он сотрудничал с «Правдорубом»?

Котенок ничего не ответил. То ли уже не мог говорить от усталости, то ли ему уже просто нечем было возразить в ответ. Якименко извинился перед приятелем, пожелал ему скорейшего выздоровления и заторопился на выход. Как раз уже в тот момент в палату заглянула недовольная медсестра. Краевед улыбнулся ей и поспешил прочь.

А сейчас он шел на улицу Профсоюзов. Бывшую Ямскую, машинально поправил он мысленно сам себя. Шел к редакции Кашеварова, потому что знал — сегодня должна выйти вечерняя газета, которую тут же разместят на стенде. Можно было и в киоске купить, и Якименко не было жалко денег. Просто хотелось посмотреть на реакцию непременно собравшихся читателей. Послушать, поспорить, получить удовольствие. А там и сам Евгений Семенович наверняка будет — он же не мог пропустить выход вечерней газеты. Хотя там формально командует девушка Васи Котикова… как ее там? Точно, Зоя — она ведь тоже выступала в дискуссионном клубе. И тоже попала в больницу вместе со своим парнем, а еще вместе с остальными.

Шум он услышал еще в начале длинной улицы, где всего полтора десятка лет назад снесли несколько деревянных кварталов и даже три старинных каменных купеческих дома. Бывшая уютная Ямская стала ущельем, ветреным и промозглым в любую погоду. Ни одного исторического здания не осталось. Так, что там такое? Почему так громко? Сколько же там народу?

Через несколько минут Якименко вышел на небольшую площадь перед редакцией и обомлел. Людей было так много, что сравнить можно было разве только с первомайской демонстрацией. Или с крестным ходом, как было в старину. Найдется ли Кашеваров в такой толпе?

— Подать его сюда! — вдруг закричал кто-то, и толпа взволнованно загудела.

Якименко замедлил шаг.

Глава 28

Инна Альбертовна оказалась бойкой пожилой женщиной и, надо сказать, довольно приятной. Когда мы с Аглаей зашли в квартиру, балансируя с тяжелым ковром, видно было, что радость на ее лице искренняя. А потом был совместный ужин с селедкой под шубой, оливье и вареной картошкой.

Признаться, я думал, что мама Аглаи начнет нас учить уму-разуму, но оказался несправедлив к калининскому кардиологу. Выяснилось, что у моей девушки в семье сплошные врачи — кардиолог на невропатологе и урологом погоняет. А мы как-то все это время семейных дел почти не касались. Даже странно. Сначала я заподозрил неладное, но потом понял: из-за Вани Бужа была некоторая неловкость, Аглае не хотелось грузить меня семейным бэкграундом, а у меня самого… Родители Кашеварова умерли, а про своих маму и папу из прошлой жизни я по понятным причинам не мог рассказывать.

К счастью, разговаривали мы в основном о работе, моей и Аглаи, о жизни в городе и, разумеется, о громких новостях. А точней, об одной.

— Евгений Семенович, вот вы, как человек знающий, что думаете о новом курсе Михаила Сергеевича? — аккуратно спросила Инна Альбертовна.

— Я думаю, что этим нужно было озадачиться еще раньше, — честно ответил я, вспоминая, что в реальности какие-то подвижки были еще при Андропове. — Вспомните первые десятилетия советской власти. Развитие шло семимильными шагами. Да, не всегда удачное, с перегибами. Общество порой не поспевало за государством. А потом они поменялись местами.

— Что вы имеете в виду? — Инна Альбертовна заинтересованно поправила очки.

— Время, — ответил я. — Люди стали другими, у них появилось больше запросов. Накапливались противоречия, недопонимания. Их бы вовремя разрешать, но у нас чаще делали вид, что все под контролем. И ладно бы только в этом проблема, вы вспомните, о чем пишут газеты, каким языком… Формализм и лозунги. А читателям нужен живой язык.

— Но вы ведь тоже работаете в газете? — осторожно заметила мама Аглаи.

— Верно, — я не стал отрицать очевидное. — А потому хорошо знаю, о чем говорю. Знаю и стараюсь это дело изменить. Сам ведь тоже далеко не святой. Однако вовремя это понял.

— И чего же вы пытаетесь добиться? — Инне Альбертовне определенно нравилась беседа. Как я это понял? По неожиданно расслабившейся Аглае, которая до этого сидела как на иголках.

— Чтобы журналисты рассказывали, а не выдавали наборы дежурных фраз. Чтобы анализировали и давали возможность людям самим делать выводы. Чтобы, в конце концов, газеты использовались по прямому назначению, а не для семечек или рыбы.

— Считаете, еще не поздно? — а вот этот вопрос прозвучал неожиданно.

Аглая перевела взгляд со своей мамы на меня и явно ждала какого-то невероятно умного ответа. А я вот, честно, такого не знаю. Поэтому просто сказал что думаю.

— Мне кажется, если уверен, то надо просто делать. Не думать, получится или нет. А стараться, чтобы получилось. Всеми силами приближать нужный результат. И рефлексировать только потом, когда все получится.

— А если все-таки не получится? — уточнила Инна Альбертовна.

— Тогда сделать выводы и попытаться вновь, — улыбнувшись, ответил я.

— Хорошая позиция, Евгений Семенович, — пожилая женщина улыбнулась, однако мне показалось, что ее взгляд затуманился. Как будто она вспоминала о чем-то. — Делать выводы и пытаться вновь. И так до тех пор, пока не достигнешь результата. Однако вы еще довольно молодой человек… Простите, если обидела, но это факт. Вы стремитесь к лучшему будущему, продвигаете правильные идеи, вот только при этом забываете о реальности. Выводы, Евгений Семенович, иногда следует сделать заранее.

И она тепло посмотрела на меня, почему-то покачав головой. Аглая, бросив на мать быстрый взгляд, почему-то помрачнела. Кажется, в прошлом Инны Альбертовны было что-то печальное.

— Ты говорил, что сегодняшний выпуск должен стать настоящей бомбой, — вместо нее заговорила Аглая. — Там что-то такое, по сравнению с чем даже перестройка блекнет…

— Признание тех, кто отправил меня и еще полтора десятка человек на больничную койку, — ответил я, одновременно анализируя слова Инны Альбертовны. — Признание и запрос на прощение. Это если коротко. Чтобы общество вынесло свой вердикт.

— А готово ли общество? — спросила мама Аглаи.

— О чем и речь, — сказал я. — Все, что я сейчас делаю, нужно было начать раньше. Намного раньше. И все равно — пока что еще не поздно. Так зачем же тянуть?

— Скажу вам как врач, — Инна Альбертовна покачала головой. — У нас есть шутливая поговорка, что ОРЗ — это еще и «очень резко завязал». Когда человек рвет с какой-то привычкой или вдруг с неожиданным усердием начинает худеть, он может сделать хуже. Организм начинает отчаянно сопротивляться… Хотя это ему на пользу! Понимаете, о чем я?

Я понял. И чуть не треснул себя по лбу, еле удержался. Желая подготовить читателей к информационной волне, я действительно начал это делать заранее. Как сам любил сравнивать — назначил обществу курс прививок. А тут взял и вкатил разом тройную дозу!

— Спасибо, Инна Альбертовна, — выводы сделаны, теперь нужно поспешить в редакцию, пока моих «исповедников» не линчевали.

В этот момент по улице промчалась милицейская машина с включенной сиреной.

* * *

Якименко поспешил к людям. Происходило что-то непонятное, даже пугающее, но краевед понял, что не может оставаться в стороне. Кем он будет, если развернется и побежит прочь? Кашеваров бы точно этого не одобрил. И Котенок Лешка тоже. Такие разные, казалось бы, люди. И так чем-то похожие своей принципиальностью.

— Что происходит? — он подошел к рваному краю толпы и обратился к какой-то женщине в высокой меховой шапке.

— Ой, да тут полный кошмар! — его собеседница повернулась и оказалась вполне юной и миловидной девушкой с огромными ресницами. — Вечерку вывесили, а там тако-ое!

Не в силах подобрать слов из-за захлестывающих эмоций, она даже замахала руками в слишком тонких для такого мороза перчатках.

— В редакции банду антисоветчиков накрыли, — с видом осведомленного человека сообщила полная женщина в дорогом югославском пальто. — Бульбаш там всем верховодил, задание от ЦРУ получил развалить газету. Кого-то из молодых заставили взорвать здание райкома, но он отказался, а Бродов пошел в милицию, не в силах больше в этом участвовать.

У Якименко глаза полезли на лоб от услышанного. Бульбаш — агент американской разведки? Кто-то из журналистов готовил теракт? Что за глупости⁈

— Вы ерунду-то не говорите, гражданочка! — поморщился мужчина лет пятидесяти, который сначала не обращал внимание на беседу, но тут же повернулся, едва прозвучали слова об антисоветчиках. — Бродов не ходил в милицию, он покаялся на страницах газеты. И Бульбаш с Добрыниным тоже. Вы хотя бы молчите, если не знаете, за умную сойдете!..

— Хам! — возмутилась толстушка. — А еще очки одел!

— Надел, — поправил ее мужчина, потом хотел еще что-то сказать, но махнул рукой и отвернулся.

Якименко понял, что здесь он ничего толком не узнает, и принялся, аккуратно работая локтями, пробираться вперед. К стенду. Народ не сопротивлялся, лишь иногда его просили быть осторожнее, кто-то сделал замечание, что «вообще-то все тут стоят», но Александр Глебович упрямо двигался к цели.

В какой-то момент он увидел на крыльце редакционного здания пожилого мужчину во флотском бушлате, тот что-то пытался объяснить толпе. Рядом стоял еще один, помоложе, с восточной внешностью. На рукаве его куртки ярко выделялась красная повязка с надписью «Дружинник». А позади взволнованно топтались трое парней в таких же повязках.

— Дайте нам его сюда! — послышался тот же голос, что привлек внимание Якименко еще вначале.

— Товарищи, никакого самосуда! — заявил дружинник с восточной внешностью. — Все под контролем редакции и органов правопорядка!

— И правда, Борисыч, куда ты лезешь? — громко спросил еще кто-то из толпы, кого Якименко не видел. — Вечно ты людей баламутишь!

— Товарищи, внимание! — новый голос, усиленный мегафоном, резанул уши. — Просьба сохранять спокойствие и разойтись!

Вечерний сумрак осветило синим мерцанием милицейской мигалки. Краевед обернулся — к площади подъехали сразу две патрульные машины. А за ними еще одна. Нет, тоже две. Три! Черная представительская «Волга», потом такая же, только неприметно серая, и такси с шашечками.

* * *

В голове лихорадочно проносились мысли. Семья, работа… Та цена, которую мы каждый раз платим, делая тот или иной выбор. Хотелось верить, что сегодня моя цена за возвращение домой окажется не слишком высокой.

— Надо вызвать такси! — Аглая бросилась одеваться.

— Отличная идея, — я кивнул. — Только дай-ка я сам…

Телефон в прихожей на угловой полочке. Я крутанул диск, набирая нужный номер. Дождался ответа.

— Девушка, здравствуйте! Меня зовут Евгений Семенович Кашеваров. Петр Смирнов на линии? Передайте ему, чтобы мчал на Морозова, 9. Срочно!

Диспетчер попробовала было возразить, но я заверил ее, что это вопрос жизни и смерти, а еще что я все оплачу. И тут девушка меня удивила.

— Это же для газеты? — спросила она, вспомнив мою фамилию. — Кашеваров? Редактор?

— Да!

— Я передам Пете, он будет у вас.

Поблагодарив неизвестную девчонку-диспетчера, я положил трубку. Повернулся к Аглае и Инне Альбертовне. Моя девушка уже была одета — мы семья, мы решаем все проблемы вместе… А маму оставим дома, незачем рисковать пожилому человеку.

Вскоре мы сайгаками сбежали по лестнице вниз. Нет, это я сайгак, а Аглая — антилопа. Или грациозная лань. Я усмехнулся странным в такой ситуации мыслям и в следующую секунду уже открывал дверцу желтой хромированной «Волги».

— Петя, привет!

— Здравствуйте, Евгений Семенович! — обрадовался будущий милиционер. Потом повернулся к Аглае и поздоровался с ней.

— Давай, родной, мчи! Профсоюзов, дом 6. Редакция.

— Что-то серьезное? — водитель плавно тронул машину и буквально через секунду разогнал ее так, что меня ощутимо вдавило в кресло.

— Надеюсь, что нет, — я покачал головой. — Но всякое может случиться. Лучше быть там.

— Ясно, — Петр догадался, что для расспросов не время, и сосредоточился на дороге.

Уже через пару минут мы были недалеко от редакции. Перед нами припарковалась черная райкомовская «Волга», затем серая комитетская. Рядом уже стояли два милицейских «лунохода», Петя ловко приткнулся между ними.

— Много народу, — таксист цыкнул зубом. — Евгений Семенович, помощь нужна?

— Нужна, — ответил я. — Береги Аглаю. А ты жди меня здесь!

К счастью, здесь моя девушка уже не рвалась в бой. Понимала, что быть поблизости уже достаточно, а подвергать себя опасности и мешать мне точно не стоит.

— Кашеваров! — вместо приветствия лязгнул Краюхин, выбравшийся из черной «Волги». — Ты что вытворяешь, мать твою за ногу?

— И вам здравствуйте, Анатолий Петрович! — я поприветствовал первого секретаря подчеркнуто вежливо.

— Потом расшаркиваться будем! — первый секретарь по-прежнему был в гневе. — Ты почему допустил этот разворот в печать? У тебя там твоя Шабанова из комсомола вылететь хочет? Ты за своими бабами вообще перестал следить?

— Полегче, Анатолий Петрович, — я едва сдержал возмущение. — Это явно сейчас было лишним.

На нас начали оглядываться люди из толпы. Одновременно с опаской и с любопытством. По рядам побежал шепоток.

— Ты прав, — нехотя буркнул первый секретарь. — Здесь я погорячился. И все же! Какого художника, Женя? Почему не согласовал?

— Шабанова — тоже редактор, она действует исходя из редакционной политики «Вечернего Андроповска», — спокойно объяснил я. — Но разворот с материалами Бульбаша, Бродова и Добрынина запланировал и одобрил я. Перестройка, Анатолий Петрович, гласность. Забыли?

— Устроили тут, понимаешь!.. — обычно спокойный и рассудительный первый секретарь от ярости не мог подобрать слов, но говорил уже тише. — Звоню Громыхиной, а она, понимаешь, тоже свою визу поставила! Вы там берега у себя в редакции не попутали?

— Анатолий Петрович, — по-прежнему спокойно, но твердо сказал я. — Мы с вами все это уже обсуждали. Колонки мнений в обеих газетах являются одобренным и согласованным экспериментом. Пленум ЦК состоялся, подпольную редакцию «Правдоруба» задержали вместе с калининским куратором. И теперь мы сами решаем, что мы печатаем.

— Законодательно это еще не оформлено! — рявкнул Краюхин, а потом добавил уже совсем другим тоном. — Ладно, с твоими шараханьями мы потом разберемся. Что делать будем? Людей я бы не хотел разгонять…

Он еще больше понизил голос. К нам подошел второй секретарь Козлов, затем чекист Поликарпов. Люди в толпе заметно напряглись, но даже не думали расходиться.

— И не надо, — я покачал головой. — Только хуже сделаем.

— У вас есть план, Евгений Семенович? — прищурился Поликарпов. — Смотрите, сейчас еще можно обойтись малой кровью. Потом вся милиция города уже будет бессильна…

— Обойдемся совсем без крови, — решительно заявил я. — Иначе все потеряем, чего добились… Дайте мне немного времени.

— Десять минут, Евгений Семенович, — сказал Поликарпов. — Потом будем действовать по обстоятельствам.

Я не верил, что партийцы и КГБ пойдут на крайние меры. Еще не пришло время «космонавтов» с пластиковыми щитами, хотя резиновые дубинки у милиционеров уже имелись. Но как же не хочется, чтобы всех, кто пришел к редакции, разгоняли вот так вот жестко! Нет, ни в коем случае этого нельзя допустить.

— Вместе пойдем, — заявил Краюхин, Козлов молча кивнул. — Будем тебя поддерживать.

На крыльце здания стоял вахтер Михалыч, рядом беседовал с каким-то нервным мужиком Сергей Саныч Доброгубов. Безмолвными тенями поблизости расположились Аркадий Былинкин и оба молодых фотографа — Леня и Андрей. От сердца немного отлегло. Молодцы парни, вовремя отреагировали. И вроде народ спокойный, если брать в целом. Вот только это обманчиво, когда речь идет о толпе.

— Граждане, расступитесь! — проревел в мегафон милицейский старшина, завидев меня и обоих райкомовских секретарей, шагнувших в сторону здания.

Мы двинулись по мгновенно образовавшемуся людскому коридору. Горожане о чем-то неслышно переговаривались, кто-то улыбался, ко мне попытались протянуть руки для приветствия. Некоторым я ответил, других пришлось пропустить, ограничившись вежливыми кивками.

— Привет, Саныч, — я улыбнулся Доброгубову, поздоровался с вахтером и парнями-журналистами.

— Здравствуйте, Евгений Семенович! — неизвестный мужик, вежливо и немного с опаской кивнув партийцам, протянул мне свою ладонь. Крепкий, низкорослый, с густыми ржаными усами щеткой. — Меня зовут Валерий Васильевич Тяпин. Я делегат инициативной группы…

«А вот и те самые ростки гражданского общества», — мелькнуло в моей голове.

— Мы требуем! — Тяпин повысил голос.

— Василич, смелей давай! — нетерпеливо крикнул кто-то из толпы. — Не тяни кота за резину!..

— Так вот мы требуем! — делегат сбился, но тут же вернул себе прежнюю деловитость. — Выдать нам Бродова Арсения Степановича для разъяснительной беседы и товарищеского суда! Ввиду возмутительности его поступка…

— Извините, Валерий Васильевич, я вас прерву, — передние ряды мгновенно затихли. — На каком основании вы требуете выдать вам моего сотрудника, да еще в такой форме?

— Я же вам объяснил! — Тяпин начал раздражаться, а его приятель из толпы засвистел. — Он совершил проступок, предал коллектив и интересы страны! Мы хотим, чтобы он ответил!

Несколько человек в передних рядах загудели. Их моментально одернули несколько крепких парней с пролетарскими лицами и такими же рабочими кулаками. Возмущенные быстро притихли, Тяпин же, потеряв поддержку, опять сбился.

— А вы кем, позвольте, себя возомнили, товарищ? — Краюхин, внимательно слушавший нашу короткую беседу, тут же вмешался. — На что, как вы думаете, у нас милиция? А партийные органы?

— Давайте, товарищи, поступим проще, — я понял, что разобраться здесь могу только я, и обвел взглядом толпу. — Кто хочет судить Арсения Степановича?

Нет, пока это еще отдельные люди, но уже скоро… За частью могут последовать остальные.

— Все!.. Все-е! — глотки надрывали не больше десяти человек.

— Он же предатель! — набравшись храбрости, заявил Тяпин.

На площади повисла тишина. Не меньше пары сотен человек, заполонивших все пространство перед зданием, терпеливо молчали. Ждали, что я отвечу.

— На страницах «Вечернего Андроповска», — начал я, — напечатаны бюллетени. Те, кто действительно читал, наверняка обратили на них внимание. И каждый, у кого есть экземпляр вечерки — обратите внимание, каждый, а не только одна инициативная группа! — может оставить свое мнение о покаявшихся журналистах. А может просто ограничиться коротким ответом: простить — да или нет. Это и будет ваш читательский суд.

— А если «да» будет больше? — спросил приятель Тяпина из толпы.

— Так тут все просто, — я улыбнулся. — Это в любом случае будет решение жителей нашего города. Настоящее решение, а сейчас… Извините, Валерий Васильевич, ничего личного. Ни Бродова, ни кого бы то ни было еще я вам не выдам.

Раздались возмущенные голоса сторонников Тяпина, однако их быстро заглушили остальные.

— Разрешите мне! — вдруг закричал кто-то, едва пробиваясь через гомон сотен людей.

Я поискал глазами и наткнулся на довольно улыбающегося Якименко. Он замахал мне рукой, я помахал в ответ. Краевед принялся пробираться сквозь толпу, милиционеры помогли ему, и вскоре Якименко оказался на крыльце рядом с нами.

— Рад, что вас выписали, Александр Глебович, — улыбнувшись, я крепко пожал ему руку.

— Спасибо, Евгений Семенович! — краевед развернулся к людям. — Я вот что хотел сказать… О произошедшем я узнал буквально только что, когда прочитал все три статьи. И могу сказать…

— А ты кто такой? — вдруг перебил его приятель Тяпина. — Может, я тоже хочу высказаться!

— Когда будет время и место, — заметил я, жестом попросив остановиться крепкого милиционера, решительно двинувшегося в сторону бузотера. — И когда будет что сказать по существу.

— Нет, а я-то что? — пожал плечами оказавшийся еще не старым мужичок в прохладной для текущей погоды беретке. — Ему ведь тоже тогда по существу надо!..

— Я пострадал от действий Никиты Добрынина, — заявил краевед. — Меня только сегодня выписали из больницы, где я провалялся после той дымовой атаки в ДК… А значит, как я думаю, у меня есть право судить или простить всех этих оступившихся людей.

Приятель Тяпина в беретке стыдливо умолк. А Якименко, осмелев, продолжил.

— Я мог бы сказать: «Судите Добрынина». И Бродова тоже. И Бульбаша. Но что это даст? Люди не побоялись признаться в своих прегрешениях не только милиции, но и нам, обществу. У нас ведь социализм? И идем мы, кажется, к торжеству коммунизма? Так вот я хочу напомнить вам, что первое понятие образовано от греческого слова socialis, то есть «общественный». А у второго латинское происхождение, и означает оно то же самое.

— Вообще, в современном виде слово «коммунизм» было взято из французского языка, — вмешался Козлов. — Но смысл и вправду такой.

— Спасибо, — Якименко кивнул, не глядя на второго секретаря. — Так вот именно нам, обществу, предстоит оценить поступки этих людей. Оценить и принять решение: что перевесит — вина или желание ее искупить?

— А как же советский суд? — ехидно спросил еще кто-то из свиты Тяпина. — Самый гуманный суд в мире!

— Мои сотрудники готовы ответить и на скамье подсудимых, — вмешался я. — И при необходимости они понесут наказание. Но именно от решения вас, читателей, будет зависеть судьба каждого из этих людей.

Ехидный пристыженно замолчал.

— Думаете, они боятся сесть? — спросил я. — Или, быть может, вы опасаетесь, что я за них заступлюсь, уберегу от тюрьмы? Нет, — я покачал головой. — Ни то, ни другое. Однако, поверьте: даже отсидеть срок легче, когда есть прощение. А от ухода от наказания нет никакой радости, если осталось осуждение общества.

Толпа загомонила, звук голосов напоминал гул самолетов на аэродроме. Потом кто-то выкрикнул:

— Ура Кашеварову!

Собравшиеся ответили громогласным эхом, до сих пор стоящий рядом с нами Тяпин от испуга присел. Потом заулыбался, вскинул правую руку со сжатым кулаком и тоже принялся скандировать.

— Ну что, Евгений Семенович? — тихо спросил меня Анатолий Петрович. — Разгребемся?

— А куда денемся? — я лишь улыбнулся в ответ.

Ничего еще не закончилось. Все только начиналось.

Эпилог

Андроповск (бывший Любгород), июнь 1987 года

Я сидел в кабинете, чуть развернув кресло к окну, и смотрел на ослепительно синее небо. Шелестела листва, скрипели угнездившиеся на пристройке чайки. На столе — макет будущего номера. Все как обычно. Только снимки теперь подбирать легко благодаря собранному фотобанку.

— Евгений Семенович, к вам Игорь Маркович Яблоков, — сообщила секретарша.

— Пусть зайдет, Валечка.

Тут же открылась дверь, и в кабинет прошел улыбающийся бородач-киношник. Я встал, чтобы его поприветствовать, мы пожали друг другу руки.

— Ну, рассказывайте, — я откинулся в кресле. — Чем порадуете на этот раз?

— Я вот подумал, — Яблоков хитро прищурился. — Раз уж мы стали так популярны, почему бы не провести собственный кинофестиваль под эгидой «Андроповских известий»?

— Так-так, — я придвинулся поближе и сложил руки домиком на столе.

— Смотрите, — оживился Игорь Маркович. — На базе нашего РДК мы проводим фестиваль любительских детских короткометражек, и к нам едут юные кинематографисты со всего Советского Союза. Учредим премию, отберем лучших…

— И кому-то даже предложим потом работу, — пошутил я, но руководитель кружка и по совместительству подшефной киностудии оживился.

— И это тоже! — обрадовался он. — Начнем привлекать кадры со всей страны! У нас будет кузница талантов!

— У нас и так уже кузница талантов, Игорь Маркович, — напомнил я. — А в целом мне нравится. Продумайте концепцию, план, распишите все. Потом обсудим бюджет и понесем проект Анатолию Петровичу на утверждение.

— Тогда я пойду? — Яблоков буквально изнывал от нетерпения скорей приступить к делу, едва получив мое согласие.

— Действуйте, Игорь Маркович! — я подбодрил его.

Как чувствовал, что Яблокову просто необходим толчок, и он горы свернет. Мало того, что он по-прежнему вел кружок и руководил созданной мной студией, этот энергичный человек по моему заданию подготовил вожатых для пионерлагерей. И теперь старшие ребята, выпускники его кружка, занимались с детьми в «Юности Пролетарки», «Романтике», «Кожевнике» и прочих «Ленинских путях».

Эх, каким же спокойным днем раньше была среда! Я улыбнулся, позволив себе слегка поностальгировать. Основная газета сдавалась накануне, а новый номер мы планировали с утра. Потом все расходились по кабинетам и «по полям», и я мог немного выдохнуть. Но за те три с небольшим месяца, что минули после январского Пленума, слишком уж многое изменилось.

Для начала мы тогда получили беспрецедентное количество бюллетеней, где читатели высказали свое отношение к исповеди журналистов. Всю троицу — Бульбаша, Бродова и Добрынина — простили с огромным отрывом. Никите это, правда, не помогло уйти от наказания, но срок ему в отличие от экстремиста Сало дали условный, а не реальный. Он остался в газете и всеми силами старался покончить с ошибками прошлого. Как и Бульбаш, по-прежнему остающийся моим заместителем. А вот Бродов все же ушел в новый «Правдоруб», который теперь возглавлял Алексей Котенок.

Информационное поле благодаря конкуренции быстро вскипело. И пусть вторая редакция или «альтернативная районка», как мы ее порой называли, все-таки была легальной и достаточно подконтрольной, баталии разгорались нешуточные. Мы полемизировали друг с другом на страницах газет, проводили независимые расследования и давали высказаться на печатной трибуне самым разным и противоречивым спикерам. Удивительно, но огромную роль в этом сыграла Клара Викентьевна — партийный организатор и в недавнем прошлом наш штатный цензор. Она настолько прониклась идеями редакционной политики, что искала не только экспертов по разным вопросам, но и формировала списки ЛОМов, курировала дискуссионный клуб, а еще проявила качества, которые потом будут цениться в сфере эйч-ар. Фактически Громыхина становилась профессиональным хэдхантером, то есть человеком, который ищет и порой даже переманивает ключевых сотрудников. С ней я был уверен в том, что легко наберу персонал для радиостанции, телестудии и даже глянцевого журнала, проект которого я готовил на следующий год.

Идей вообще было громадье, и я периодически замирал перед мысленной пропастью. Общественные объединения чернобыльцев и афганцев, стартовавший проект туристического кода Андроповска и тематических меню в местных ресторанах, агротуризм в колхозах… Все это, я надеюсь, поможет нам удержать на плаву район, когда наступят сложные времена. А они ведь уже приближаются. Меньше чем через четыре года стартует Павловская реформа, когда выпустят новые деньги и будет проводиться обмен. В моей прошлой жизни о ней уже мало кто помнил, все в основном говорили о той, что произошла уже в независимой России — в девяносто третьем году. А потом будет еще одна — уже в конце века. Я не мог остановить развитие экономики, но зато способен был подготовить людей к валу афер. Для этого я запустил в «Андроповских известиях» рубрику финансовой грамотности, которую вел Шикин.

А ведь впереди у нашей страны еще одно испытание масштаба Чернобыля — катастрофическое землетрясение в Спитаке. В моей истории Союз к этому моменту уже катился по наклонной, но большая беда всех объединила, возможно, в последний раз. Спасатели ехали со всей страны, вот только мало кто оказался по-настоящему готов к такой катастрофе. Я не был специалистом в этой области, и весь мой опыт сводился к предсмертному репортажу о поисках мальчика на берегах Любицы. Однако я много читал о Спитакском землетрясении, в том числе тонкую, но полную горькой правды книгу «Армения: записки спасателя»[1]. И я не просто так лоббировал поисковый отряд, который эффективно показал себя во время инцидента с похищенными Синягиным школьниками. Краюхин, Козлов, Кислицын и другие партийцы меня поддержали, и в Андроповске официально открылся добровольческий клуб спасателей. А курировали его, в том числе помогали экипировкой и обучением, начальник милиции Смолин и главный пожарный Кручин. Не остались в стороне и врачи, проводящие по моей просьбе регулярные курсы оказания первой помощи. И еще… Я был уверен в людях, которые возглавили поисковый отряд — моем соседе-афганце Петьке Густове и чернобыльце Павле Садыкове.

К счастью, пока все спокойно, зато мощным валом по стране идет перестройка, и уже через пару недель все оценили мое нововведение с консультационным бюро. Звонки шли таким потоком, что пришлось в срочном порядке открывать филиалы и набирать сотрудников, так что я всерьез стал подумывать о создании первого советского колл-центра. Благо подобный опыт у меня тоже был в прошлой жизни.

Вот только в сутках по-прежнему только двадцать четыре часа, а у меня только одно тело, и раздваиваться я не могу. Слишком много всего — и это я еще не говорю о расширении штата! Журналистов мне прислали целую дюжину, и, казалось бы, можно плясать от радости. Вот только их нужно было адаптировать к новым реалиям, научить работать по правилам нашей редакции. Хорошо, что здесь мне помогали опытные сотрудники — Марта Мирбах, Соня Кантор, старушки Горина и Метелина, да и фотографы не отставали.

— Я слушаю, Сергей Саныч! — еще один звонок по внутренней связи.

— Женя, мне отдел подписки всю печень проел! — с ходу начал жаловаться завгар. — Говорят, им не хватает машин, чтобы развозить аудиогазеты по сельсоветам. И еще этот Яблоков со своими выездными видеосалонами!.. Женя, нам бы что-то с этим сделать уже!

— Поговорю с Краюхиным, — успокоил я Доброгубова. — Попрошу пополнить гараж.

У Сергея Саныча теперь работы тоже невпроворот. Отдел аудио во главе с Дорофеем Хлыстовым едва успевал записывать подкасты и тиражировать кассеты, а развозили их потом наши водители. Причем одну машину действительно выделили Яблокову, с которым мы придумали тот самый «выездной видеосалон». Звучало громко, а выглядело до неприличия просто: один из сотрудников редакции — как правило, это был или сам Яблоков, или Никита Добрынин — ездил с водителем Севой по отдаленным деревням с видеомагнитофоном и кинопроектором, а также с видеокассетами и кинопленками. Тут все было в зависимости от оснащения местных площадок. И возили мы так обучающие фильмы, снятые под эгидой редакции, а еще переведенные и озвученные зарубежные передачи. Да, знакомые Севы нашли для меня несколько выпусков финских и норвежских телестудий, перевели их, и теперь они были частью нашей видеотеки.

— Евгений Семенович! — следующей на очереди была Нигматуллина. — Мои ребятки жалуются, что вы маловато выпусков делаете.

— Как так, Алия Зякировна? — удивился я. — Раз в неделю новая передача! Помилуйте!

— Так мало же! — торжествующе надавила начальница треста столовых. — Народ требует хлеба… — тут она запнулась. — И аудиогазет!

— Пусть пишут письма, — отрезал я. — В печатных изданиях по-прежнему есть бюллетени, мы все обрабатываем, учитываем мнения… И вы пишите!

И минуты не прошло.

— Евгений Семенович, вы помните, что завтра открытие музея? — на этот раз позвонил Сивый. Вернее, теперь так его уже никто не называл.

— Конечно, помню, Леня! — ответил я. — Придем, отснимем и отпишем!

— Нет, вы сами приходите! — подчеркнул Набоко.

Мы наконец-то организовали музей деревянных поделок, а с помещением помог Анатолий Петрович. Не без участия Якименко нашли старое здание, поставили его на баланс редакции и перевели туда дискуссионный клуб «Вече». Заодно организовали там же и экспозицию Сивого.

Нет, сегодня определенно все как будто с цепи сорвались! У Загораева городские соревнования, пригласил всю редакцию и лично меня с Аглаей. У Якименко лекция об истории Сретенского кладбища, того самого, что мы отстояли. У Владимирского — новый спектакль. Сеславинский просит поддержать юбилей ДК. А тут еще…

— Можно, Евгений Семенович? — в кабинет робко заглядывали Никита с Анфисой.

— Заходите, — я улыбнулся при виде этой парочки.

Признаться, я думал, что девушка его не простит. Настолько она казалась мне правильной, что проступок Никиты разрушит их отношения. Вот только Анфиса, считай, и вытащила парня после того, как он несколько раз порывался все бросить — сказывалась депрессия после того, как он осознал последствия и масштабы диверсии.

— Евгений Семенович, в общем… — Никита неожиданно покраснел, а потом выпалил. — Мы вас приглашаем в июле на нашу свадьбу! Вас и Аглаю Тарасовну!

— Мы придем, — я вновь улыбнулся. — И поздравляю, вы молодцы!

Что интересно, вчера, в самый разгар сдачи номера, ко мне завалились Зоя Шабанова и Вася Котиков с такой же новостью. И их история, честно признаться, заставила меня выдохнуть — период неоднозначности с Зоей закончился. Не знаю, была ли на самом деле с ее стороны влюбленность или мне так казалось после ссоры с Аглаей… В любом случае у ребят все было хорошо.

Я подумал, что если еще Сашка Леутин придет с приглашением на свадьбу, то будет забавно. Хотя они с Риткой еще совсем молодые, пусть не торопятся. Бульбаш зато молодец — с сыном по-настоящему помирился и маму отправил лечиться в санаторий «Анапа» в одноименном городе.

А что до меня самого… Аглая не захотела стать Кашеваровой вместо Ямпольской. Это единственное, в чем мы не сошлись относительно нашей свадьбы. Вспомнив об этом, я усмехнулся и только решил попросить Валечку заварить мне кофе от Клары Викентьевны, как вдруг опять зазвонил телефон.

— Евгений Семенович, звонит Грачев Лев Исакович из Калинина, — голос секретарши звучал взволнованно.

— Соединяйте, Валечка, — сказал я, гадая, что от меня потребовалось газетному боссу.

— Товарищ Кашеваров? — раздался в трубке голос Грачева. — Евгений Семенович, рад приветствовать. Я сразу к делу. Скажите, какие у вас планы на лето?

— Шести соток у меня нет, — я попытался отшутиться. — Так что картошку копать точно не получится. Придется работать.

— Это хорошо, — засмеялся Лев Исакович. — Значит, вы готовы к командировке.

— Куда? — удивился я.

— Для начала в Калинин. Есть тут одно предложение интересное…

— Какое? — мысли смешались, я был искренне заинтригован.

— «Андроповские известия», Евгений Семенович, не единственная районная газета в области, — добродушно рассмеялся Грачев. — Лучшая — да. Так вот надо сделать все остальные такими же. Готовы выйти на следующий уровень?

Еще не так давно я бы точно засомневался. Но тут я знал, что мне есть на кого оставить редакцию, аудиогазету и киностудию. А мне самому действительно пора двигаться дальше. Нет никаких сомнений. Не знаю, какие теперь тут будут 90-е, но то, что я строю, не должно ограничиться только Андроповском. Нужна вся область. Вся страна!

— Готов, — ответ вырвался сам собой.

Конец четвертой книги.

От авторов. Планов у Евгения Кашеварова действительно много, и мы считаем, что он действительно заслужил повышение. Но это уже совсем другая история. Спасибо, что следили за приключениями главреда и болели за него!

[1] Евгений имеет в виду книгу Константина Серафимова.

Nota bene

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту через VPN. Можете воспользоваться Censor Tracker или Антизапретом.

У нас есть Telegram-бот, о котором подробнее можно узнать на сайте в Ответах.

* * *

Если вам понравилась книга, наградите автора лайком и донатом:

Главред: назад в СССР 4

Content

Главред: назад в СССР 4

Пролог

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Эпилог

Nota bene