Костин Константин Константинович

Железом по белому

Глава 1

Часть первая

Ночью на улицах опасно, убийцы, привидения,

бродячие собаки и можно простудиться.

Первый маршал Талига Рокэ Алва

Шнееланд

Железнодорожная станция «Герух»

22 число месяца Мастера 1855 года

Ксавье

1

Согласитесь, есть что-то волшебное в путешествии на поезде. Нет никакого сравнения с любым другим видом странствий. Пешие походы медленны и ведут к стертым ногам, путешествия верхом тоже ведут к потертостям, только в других местах, да к тому же тебе нужно заботиться о лошадь, чтобы она, не дай бог, не споткнулась и не вывихнула ногу, не облысела на коленях, не поела из яслей, из которых ела сапная лошадь или же просто не пропала. Лошадь, знаете ли, животное, снабженное четырьмя ногами, которыми она может уйти в неизвестном направлении, сама ли по себе, или влекомая нехорошими людьми, специализирующимися на исчезновении чужих коней. В дилижансах жестко, качает, и ты вынужден общаться с людьми, с которыми тебя свела судьба, не спрашивая, хочешь ли ты этого. На корабле сыро, качает еще хуже, чем на дилижансе, тесно, даже если ты находишься в каюте, да и осознание того, что под твоими ногами, отделенная от тебя всего лишь деревянными досками, находится водяная бездна, тоже слегка отравляет тебе удовольствие от путешествия.

Нет, поезд — это совсем другое дело.

Никакой качки, только ровное и плавное устремление вперед, к цели твоего странствия. Для тебя выделено отдельное помещение, с мягкими диванами, удобными столиками, двумя дверями, за одной из которых — коридор, в котором бесшумными тенями скользят услужливые стюарды, а за другой — то, что на кораблях находится в носовой части. За окном проплывают снежные пейзажи, колеса постукивают, глотая мили, и тебе кажется, что так можно путешествовать бесконечно.

Лучше этого было бы только путешествие по воздуху, но, к сожалению, для воздушных странствий еще не придумали устройств. Не считать же за таковые воздушные шары, которые, скорее, похожи на плоты невидимого океана атмосферы. Потому что летят не туда, куда необходимо их владельцу, а туда, куда несут их ветра…

Да, пока еще не придумали.

К сожалению, любое, самое замечательное путешествие — заканчивается. Причем в случае железной дороги — не там, где тебе хотелось бы, а там, куда протянулись стальные нити рельс.

Ксавье задумчиво посмотрел на упомянутые стальные нити, которые серебрились, стремясь вперед, к темнеющим на горизонте горам, туда, где находился Штальштадт, его цель. Туда, куда, по словам кассира в столичном вокзале Бранда, железной дороги проложено не было.

Рельсы продолжали сиять в утреннем свете встающего солнца, как будто издеваясь над выпускником школы Черной сотни и над всеми кассирами разом.

— Уважаемый, — Ксавье обратился к начальнику станции, высокому, одутловатому типу в темно-синем мундире и высоком черном цилиндре с алой каймой поверху, — Где я могу купить билет до Штальштадта?

— Простите, господин, но поезда до Штальштадта не ходят.

Ксавье внимательно посмотрел на начальника станции. Потом перевел взгляд на рельсы, которые сверкали, как отполированные, без слов говоря о том, что по ним ходят либо поезда — причем постоянно — либо отряд сумасшедших полировщиков. Потом опять посмотрел на начальника станции.

Тот смутился:

— Простите, господин, но поезда до Штальштадта не ходят. Но… судя по вашему мундиру… возможно, у вас есть возможность отправиться туда на Ночном поезде?

Слова «Ночной поезд» были произнесены с такой интонацией, которая давала понять, что Ночной поезд — не просто ходит ночью, но является чем-то необычным. Чем-то таким, о чем знают только посвященные. Чем-то…

Чем-то секретным.

В Черной сотне учили уважать секреты. Если, конечно, перед тобой не была поставлена задача их раскрыть.

— Нет, уважаемый, — качнул головой Ксавье, — боюсь, возможность отправиться на нем у меня нет…

Во внутреннем кармане черного мундира лежало предписание, которое, если его показать коменданту Ночного поезда, могло бы послужить билетом на этот таинственный поезд.

Но Ксавье об этом не знал.

Поэтому он решил поискать другой путь.

— Возможно, — тут же пришел ему на помощь начальник станции, — вам будет удобнее добираться до места с вашим… мм… коллегой?

— Коллегой?

— В зале ожидает оказии в Штальштадт еще один сотник Черной сотни.

2

Здание вокзала на станции «Герух» было небольшим, что, в принципе, и стоило ожидать от вокзала конечной остановки поездов. Здесь был поворотный круг, вдалеке виднелись крыши депо. Ксавье мысленно отметил, что просто для депо крыш как-то слишком много. Отметил, отложил в памяти — и выбросил из головы.

Секреты «конечной» станции его не интересовали. За их раскрытие ему не платили, и раскрывать их ему не приказывали. История с исчезнувшим письмом, с зазря погибшим берендским шпионом научила его не проявлять лишнюю инициативу там, где это не нужно.

В зале ожидания, на деревянной лавке действительно скучал еще один черномундирный. Незнакомый, очевидно, из предыдущего выпуска школы с улицы Серых Крыс. Грубое лицо, похожее на булыжник, лишь слегка обработанный каменотесом. Широкие плечи, крупные толстые пальцы, похожие на клешни.

«Простолюдин» — шепнула Ксавье кровь предков. Он досадливо поморщился, потер занывший шрам на лице. Если бы в Черную сотню брали бы только… только таких как он, то он был бы там один.

— Доброе утро, друг. Сдается мне, что нам нужно в одну и ту же точку?

Незнакомец поднял взгляд. Серые, как будто выцветшие глаза неторопливо оглядели Ксавье.

— Фаль, — произнес он.

— Ксавье.

— Да, я жду повозку в Штальштадт. Тебе туда же?

— Совершенно верно.

— Присаживайся, подождем вместе. Осталось минут десять. Я заплатил мальчишке, чтобы вызвал повозку из ближайшей деревни.

Глава 2

3

Сотник Фаль понравился Ксавье. Не внешней красотой, конечно, а этакой спокойной несуетливой обстоятельностью. Они оба приехали сюда на одном поезде, но Фаль как-то успел узнать дорогу до Штальштадта и нанять повозку. И это за время, пока он, Ксавье, рассматривал рельсы, которых не существует на карте и по которым по ночам ходит поезд, которого точно так же не существует в расписании. Чем-то сотник напоминал Йохана.

Вспомнив в своих друзьях, Ксавье чуть поморщился. Мысленно, конечно, не тому его учили с детства, чтобы так просто выдавать свои эмоции.

Каждый из них получил свое собственное предписание. И каждый получил запрет рассказывать кому бы то ни было о том, какое задание было получено.

Разумеется, каждый из четверых этот заперт нарушил.

Он, Ксавье, был послан в Стальной город, Штальштадт, город, состоящий из заводов и фабрик или один огромный завод, величиной с город. Спрятанный в горах город-завод производил многое из того, что продавалось в Шнееланде, да и во всех Белых землях. Как подозревал Цайт, там же производилось многое из того, что продавалось потом под, скажем так, не совсем белоземельными клеймами. Вот в это самое место, созданное из угля и стали, наполненное дымом и паром и отправили его. Поступить в распоряжение среднего сотника Коля и… И, собственно, всё. Что делать дальше — прикажет сотник.

Примерно такое же задание получил и Цайт. Отправиться в путь, прибыть на место и поступить в распоряжение среднего сотника. Разве что место назначения вызывало некое удивление. Зеебург, рыцарство Озерного замка, самое маленькое и самое захудалое государство Белых земель. Славное разве что своими карасями, редкостной паршивости монетой и, пожалуй, больше ничем. Ничем, кроме того, что рыцарство не имело никакого отношения к Шнееланду. И что там мог делать офицер Черной сотни — непонятно.

Более странным было только задание Йохана. Во-первых, ни в какое распоряжение он ни к кому не поступал. Он был должен добраться до Флебса, там найти и привезти в Бранд одного человека. Часовщика. И дело даже не в том, что часовщиков в самом Шнееланде можно найти множество. А в том, где находится Флебс. В Грюнвальде.

Самым простым и понятным было задание Вольфа. Прибыть в распоряжение командира семнадцатого егерского полка. Всё. Возможно, эта простота и понятность делали данное задание самым сложным и неясным…

— Приехал. С нами поедешь?

Фаль встал со своего сиденья и спросил задумавшегося Ксавье, указывая на заглянувшего в зал извозчика.

— Если не против.

— Оплата пополам.

Простолюдин и есть простолюдин.

4

Забавно, но кучер, молодой парень в недорогой городской одежде, походил на простого человека меньше, чем сотник Фаль. Высокий, стройный, он чем-то напоминал внешне самого Ксавье: тот же рост, та же комплекция, тот же цвет волос… И в чертах лица можно было бы найти схожесть. Забавно, но даже шрам, похожий на тот, что оставил юноше нож берендского ублюдка, точно так же рассекал бровь и скулу.

Ксавье мысленно усмехнулся, вспомнив исторический анекдот про короля, который, встретив во время путешествия крестьянина, похожего на его королевское величество, как одно яйцо на другое. Король изволил пошутить и спросил у крестьянина, не приходилось ли его матушке гостить в свое время в королевском замке. На что крестьянин простодушно ответил, что нет, матушке не приходилось, а вот отец в молодости частенько там бывал.

За честь своей матушки Ксавье был спокоен, он слишком сильно походил на своего отца — даже в некоторых не самых приятных аспектах — чтобы могла закрасться хоть капля сомнения в ее супружеской верности. А вот отец… Тот как раз мог в молодости почудить в здешних краях.

Впрочем, этот деревенский парнишка мог и не быть ему ни единокровным братом, ни еще каким родственником. Говорят, что у каждого человека на этом свете есть свой двойник. Говорят, даже, что не один.

Нет, все же с путешествием на поезде ничего не сравнится: они с Фалем поместились в небольшую коляску, пусть и снабженную рессорами, но тесную для двоих. К тому же, несмотря на то, что верх коляски был поднят, она все равно оставалась открытой ветру, задувавшему спереди. А ветра месяца Мастера, когда весна только-только вступает в свои права — это не те попутчики, которых ты бы хотел взять с собой в дорогу.

На небольшой площади за вокзалом Ксавье успел рассмотреть несколько гораздо более удобных экипажей, по крайней мере — закрытых. И даже один паровик. Другой бы, возможно, удивился, встретив в такой глуши эту новинку технического прогресса. Но Ксавье помнил, что паровики как раз в Штальштадте и выпускались. Можно было бы взять, в общем, транспорт и поудобнее. Хотя, с другой стороны — возможно, коляска с кучером просто оказалась дешевле. Пора бы уже привыкать и самому экономить деньги, ты уже не в Драккене, твое… Ксавье. Отныне и навсегда — Ксавье.

Коляска катила по дороге, сбоку молча сидел Фаль, флегматично глядя куда-то в пространство, то ли думал о своем, то ли просто спал с открытыми глазами. Ту часть пейзажа, которую не закрывали крылья коляски, загораживала шинель кучера, так что смотреть было не на что.

Ксавье даже обрадовался — мысленно, конечно — когда копыта лошади, прогрохотав по деревянному настилу — похоже, они въехали на мост — смолкли, повинуясь движению кучера.

— Кажется, захромала… — сказал он и спрыгнул, подходя к лошади и склоняясь над копытом, — Камешек поймала, что ли…

Вроде бы в стуке копыт не было слышно никакой хромоты, но Ксавье был рад этой небольшой остановке. Фаль зашевелился и молча вылез из коляски. Ксавье выпрыгнул следом.

Они стояли на длинном мосту через реку. Широкую, но непохоже, чтобы отличавшуюся большой глубиной.

«Лахс. Длина — двадцать две мили. Вытекает из горного озера Лахс, впадает в озеро Лаут. Судоходна».

Надо же. А знания, полученные в Школе, оказывается, надежно закрепились в голове.

Они стояли почти на середине моста, возвышавшегося над рекой несколькими каменными арками. Фаль уже отошел к краю моста и мрачно — а может, безразлично — смотрел вдаль. Вокруг расстилалась плоская, как стол, равнина, покрытая сероватым весенним снегом. Разве что вдалеке чернели россыпь крестьянских домов, да темная дорога убегала ровной линией к синеющим горам.

Ксавье подошел к сотнику:

— Далеко ли до Шатальштадта?

— Совсем нет, — сказал Фаль, — Можно сказать, что уже приехали.

После чего отвернулся и опять уставился вниз, на свинцовые воды Лахса.

Ксавье пожал плечами — до чего же неразговорчивый спутник попался — и взглянул на их коляску.

Кучер, вместо того, чтобы вынимать камень из копыта, стоял, глядя в их сторону. В его глазах горел азарт и ожидание.

«А ведь лошадь не хромала…» — подумал Ксавье.

Успел подумать.

Успел начать движение, уходя от возможного удара в спину.

А вот увернуться — не успел.

В затылок Ксавье врезалась пружинная дубинка, известный в криминальных кругах «Черный Жакоб» — стальная пружина, обшитая кожей, с утяжелителем на конце. Надежное приспособление, если ты хочешь ограбить кого-то, не проливая лишней крови.

Ксавье непременно вспомнил бы об этом. Если бы свет перед ним уже не погас.

Фаль, отбросив всю свою флегму, подхватил падающее тело и крикнул кучеру:

— Давай живее! Снимай форму! Письмо не забудь!

Всего несколько минут — и тело младшего сотника по имени Ксавье перевалилось через парапет моста и с плеском упало в холодные речные воды.

Глава 3

5

Штальштадт, пожалуй, единственный город в мире, в современное время окруженный стеной. Пусть это не крепостная стена, как в Дикие века, пусть это всего лишь опоясывающая город каменная лента в пару человеческих ростов в высоту, но зато она целиком и полностью охватывает город, не оставляя за своими пределами ни одного здания, ни одной самой захудалой мастерской. Пусть враг, подойди он к этой стене с целой армией, даже не заметит ее, скрепленные раствором камни разлетятся в стороны от одного выстрела из пушки, но задача стены Штальштадта вовсе не в том, чтобы не пропускать армию.

Она для того, чтобы не пропускать другого врага, того, что подкрадывается ночью и похищает. Именно от такого врага чернеют на краю стены стальные шипы и блестят стеклянные осколки, от врага, который попытается тайком узнать, что именно делают рабочие города-завода. Кто-то может подумать, что гораздо проще подкупить одного — а то и не одного — из рабочих и все узнать от него. Однако есть вещи, которые нужно увидеть собственными глазами. Потому что рабочий видит только свой станок, да еще, пожалуй, может заметить то, что делают другие. Подкупать его — все равно, что узнавать планы наступления у солдат в окопах. Нет, чтобы увидеть цельную картину, нужны свои глаза, глаза человека, который поймет, что складывается из отдельных деталей — охотничьи ружья или армейские винтовки, пишущие машинки или артиллерийские вычислители, вазы или гранаты.

Но, как известно, в любой стене есть дверь. А стене, которая тянется на многие мили — и не одна дверь. Ворота для пропуска грузовых поездов, что ходят только по ночам, ворота для повозок, в которых въезжают в Штальштадт, накрытые брезентом, ящики с неизвестным содержимым, а выезжают — накрытые брезентом ящики с неизвестным содержимым, ворота для рабочих, которые всегда нужны растущему, как сказочный великан, городу-заводу…

Вот к одним из таких ворот и подъехала коляска, запряженная меланхоличной лошадкой. Кучер, одетый в крестьянскую одежду мужчина с грубым лицом, натянул поводья, и с подножки соскочил молодой юноша, в отличие от своего временного спутника, стройный, с тонкими чертами лица, несколько бледноватого, надо признать, со свежим шрамом на том же самом лице, с темными волосами, одетый в черный мундир.

Мундир со стороны казался однотонно-гладким, но при ближайшем рассмотрении, становились видны узоры, вышитые черным по черному.

Мундир Черной сотни короля Шнееланда.

На плечах узкие погоны с одинокой серебряной звездочкой.

Младший сотник.

Юноша подошел к калитке и дернул за свисавшую цепочку. Где-то внутри, за стеной, еле слышно звякнул колокол. Спустя несколько минут в калитке открылось окошко, из которого смотрел охранник:

— Кто?

— Младший сотник Черной сотни, к месту службы, предписание 00117.

Он протянул в окошко письмо. Охранник взглянул в бумаги. Действительно, такое предписание упоминалось в списках.

— Имя?

Охранник, разумеется, знал, что у сотников никаких фамилий нет и быть не может.

Черная сотня — их фамилия.

Новоприбывший, несмотря на свою аристократическую внешность, не стал возмущаться, требовать впустить его немедленно или как-то иначе выказывать свое недовольство. Скорее, наоборот, по его лицу скользнуло еле заметное выражение понимания, что каждый выполняет свою работу. Он прибывает к месту службы и предъявляет документы, охрана их проверяет. Чему возмущаться спрашивается?

Поэтому сотник просто ответил на вопрос:

— Мое имя — Ксавье.

6

Кучер, пронаблюдав за тем, как за черномундирной спиной закрылась окованная сталью дверь калитки, развернул коляску и неторопливо покатил по дороге обратно к железнодорожной станции.

Вернуть лошадь крестьянину, у которого он взял ее на время, переодеться, прийти на телеграф и отправить в Бранд короткую телеграмму самого непримечательного содержания: «Уголь отгружен». После чего нужно будет отправиться в горы, возвышающиеся над Штальштадтом и там найти оборудованное логово для наблюдения за городом. А потом — ждать. Ждать, пока в пока неизвестном окне замерцают вспышки гелиографа. Означающие, что доставленный в город-завод человек успешно приступил к работе. После этого можно будет отправлять вторую телеграмму: «Уголь куплен». А что будет потом — ему знать не нужно. Об этом знает тот, кто составляет планы, тот, кто пишет ноты.

Об этом знает Дирижер.

Глава 4

Окрестности Риттерзейского озера

22 число месяца Мастера 1855 года

Цайт

1

Согласитесь, есть что-то волшебное в путешествии на поезде. Нет никакого сравнения с любым другим видом странствий. Ведь поезд — это то место, где ты практически никогда не окажешься в одиночестве. Если ты, конечно, не спрячешься в купе, подобно сычу в дупле, а с наслаждением окунешься в кипящий людской поток. Где еще возможно путешествовать, общаясь с таким количеством человек? Пешком? Ха! Дилижанс? Разве что с десяток попутчиков. Корабль? Да, их будет больше, но количество опять-таки — ограничено. Новые попутчики не станут подсаживаться на корабль посреди моря или там океана. Нет, для человека, желающего обрести новых знакомых, узнать последние новости, да просто поговорить всласть, нет ничего лучше поезда.

Правда, как и у любого вида транспорта, у поезда есть свои недостатки. Например, скорость.

К сожалению, любое, самое познавательное путешествие рано или поздно заканчивается. Причем в случае железной дороги — скорее рано, чем поздно. Уж очень быстро движется это создание человеческого разума по стальной нити рельсов, прямо-таки как паук по паутине…

Усмехнувшись этому неожиданному поэтическому образу свежеиспеченный младший сотник, носящий имя Цайт (а фамилией сотникам, как известно, служит Черная сотня, и других фамилий у них больше нет), скользнул в толпе, двинувшейся к выходу из вагона, повинуясь какому-то древнему инстинкту, требующего немедленно вырваться наружу в случае остановки транспорта, невзирая ни на заторы, ни на то, что подождав буквально несколько минут, ты сможешь выйти, не торопясь и никому не мешая.

У самого выхода Цайт наступил на ногу крестьянину с огромным мешком, приостановившемуся и застопорившему движение. И, пока обладатель мешка разъяренно разворачивался, собираясь покарать наглеца, младший сотник проскочил у него под рукой и оказался на перроне.

Впрочем, никто сейчас не опознал бы в нем младшего сотника, да и с подданством бы этот самый Никто наверняка ошибся бы. Обычный человек, мельком взглянув на Цайта (а, согласитесь, внимательно к случайному лицу в толпе никто не присматривается), опознал бы в нем горожанина средней руки. Более внимательный человек отметил бы, что этот незнакомец одет так, как одеваются не просто горожане, а, пожалуй что приказчики из торговых лавок — для рабочих и мастеровых — слишком солидно, для солидного господина — слишком вульгарно. ОЧЕНЬ внимательный человек смог бы определить, что именно такой фасон сюртука, покрой брюк и форма носков туфлей характерны для столичных жителей великого герцогства Леденбергского. А потом Очень Внимательный Человек мог бы отметить в речи незнакомца в леденбергской одежде леденбергский же акцент и порадовался бы своей наблюдательности.

Все три, разумеется, ошиблись бы.

Цайт и до поступления в школу Черной сотни мог разговаривать с семью акцентами Белых земель, а после школы — с двенадцатью, и еще пару-тройку сымитировать в коротком общении.

Сейчас он, разумеется, никак не мог афишировать свою принадлежность к Шнееланду, а, хотя Черная сотня короля и не была слишком известна в окрестных государствах, не стоило недооценивать вероятность того, что ты можешь столкнуться с чрезмерно информированным человеком. Который, к тому же, неизвестно с кем поделится своей информированностью и к каким последствиям это приведет — тоже непонятно.

А шнееландцев в окрестностях Риттерзейского озера несколько недолюбливают.

Так что принадлежность Цайта к Черной сотне подтверждали только два погона с одинокими серебряными звездочками, да письмо с предписанием. В соответствии с которым он должен прибыть к Зеебургское рыцарство и обратиться к его владетелю, собственно рыцарю драй Зеебургу.

После чего — выполнять его приказы.

На тут же сорвавшийся с языка вопрос, почему он, подданный Шнееланда, должен выполнять приказы главы чужого государства (пусть и маленького), старший сотник Симон вежливо осведомился, не сомневается ли Цайт в его, Симона, праве приказывать ему, Цайту. Выслушав горячее заверение, что нет, никоим образом, никогда, Симон сказал, что в таком случае он ПРИКАЗЫВАЕТ выполнять приказы драй Зеебурга.

Вопросы закончились. Не исчезли, конечно, но больше не озвучивались.

Своим друзьям Цайт сказал, что поступит в распоряжение некоего безымянного среднего сотника. Почему-то ему показалось это правильным.

2

Пройдя насквозь почти весь город, Цайт вышел на вершину холма — и остановился.

Перед ним расстилалось Море.

Пусть это было всего лишь озеро.

В голове тут же всплыла информация, полученная в школе на улице Серых крыс.

«Риттерзейское озеро — площадь 574 квадратные мили. Максимальная длина — 63 мили, максимальная ширина — 14 миль, максимальная глубина — 800 футов. Судоходно. Богато рыбой: синий сиг, сом, щука, лосось, кумжа, окунь — всего 26 видов. Граничит с королевствами Шнееланд и Орстон, графствами Кётнер-Гера и Кёстнер-Грейц и баронством Шварценберг. Полностью принадлежит рыцарству Зеебургскому».

Да, озеро — это рыцарство. Но верно и обратное: рыцарство Зеебургское — это озеро.

Владениями рыцарей Зеебургских было озеро, и только озеро. Не зря их называли Озерными рыцарями.

Глава 5

3

Нет, в прогулке на лодке тоже есть своя прелесть. Тишина, легкий ветерок морщит водную гладь, принося ни с чем не сравнимый запах озера, под тобой чуть покачивается скамья, можно опустить руку в воду, или просто смотреть через край лодки, наблюдая, как там, в темной глубине мелькают серебристые молнии рыбок, слушать мерный плеск весел…

Главное — чтобы на веслах был не ты.

Цайт, высадившись из поезда, прошел насквозь городок Меерсбург, выйдя прямо к побережью, где без труда нашел того, кто за небольшую плату согласится перевезти его на остров Озерного рыцаря. Нет, разумеется, он здесь никогда не был, но ведь не просто же так он болтал в поезде с попутчиками, верно? Пустая болтовня — пуста, как говорит пословица-трюизм, она не наполняет ничего, ни твой разум, ни твой карман. Поэтому в каждом разговоре Цайт старался получить и запомнить хоть кроху информации, которая может пригодиться тебе в дальнейшем. Например, адрес лодочника.

— Вот ты слышал о зеебургских сомах? — лодочник, видимо, не был рыбаком или же не следовал традициям своего цеха, поэтому болтал без умолку, — Ты таких сомов нигде больше не увидишь! Это ж не сомы — киты! Вот такой длины…

Лодочник, на секунду бросив весла, широко развел руки в стороны, крякнул с сожалением, так как получившийся размах явно не передавал всей правды о зеебургских сомах, после чего сцепил руки в кольцо, изобразив нечто величиной с весенний пивной котел:

— Вот такая голова! Усы — во! Пасть! Утками наши сомы только закусывают, были случаи — лодки разбивали! Вот скажи мне — слышал ты про таких сомов?

— Нет. Я слышал только, что у вас как-то по-особенному карасей готовят.

Про зеебургских карасей мельком упомянул Вольф, когда услышал, куда судьба в лице командира Сотни заслала его товарища. Откуда уж он о них узнал — бог весть.

— Карасей? — озадачено посмотрел на Цайта лодочник, — Ну, готовим, конечно, не без этого… Хотя крестьянских карпов у нас и не очень уважают, но да, готовим, когда другой рыбы нет. Хоть в халате, хоть в одеяле.

Перед глазами Цайта встали толстогубые караси, вальяжно запахнувшиеся в бархатные шлафроки.

— Это как?

— Ну, в муке, пиве, яйце.

— Ага, понятно, — ничего не понял Цайт, который был несколько далек от кулинарии.

Кстати.

— Как это — рыбы нет? Вы же на берегу озера живете.

— Живем… — вздохнул лодочник, — Только озеро-то — чужое. Не наше оно и рыба в нем не наша. Изумрудному замку она принадлежит.

Он кивнул через плечо туда, где над плоским островом возвышался холм, увенчанный тянущимся к небу замком с острыми башнями. Стены замка действительно отливали зеленью, пусть и не изумрудной, а, скорее, болотной.

— Когда-то, когда еще прапрапрамногоразпращур нынешнего рыцаря только собрался строить свой замок, он решил сделать его гранитным. Но хорошего «кровавого» гранита у нас в окрестностях нет, а везти его издалека — не хватило денег. Тогда рыцарь построил замок из местного зеленого гранита, а, чтобы никто не вздумал смеяться — назвал его Изумрудным. До сих пор слухи ходят, что это не из-за цвета стен, а из-за того, что замок построен на изумрудной шахте. Оттого, мол, рыцари до сих пор озером и владеют, потому что всех купили…

— А на самом деле? — Цайт и в самом деле был интересен этот вопрос. Как умудряется существовать сотни лет крошечное государство на островке посреди озера?

Как будто отвечая, из-за острова выплыли несколько шхун. Белые паруса позволяли им бесшумно скользить по озеру даже при нынешнем легком ветерке, а стволы медных карронад, хмуро глядящих через борт, заставляли относиться к этому появлению серьезно.

— Белый флот, — не менее хмуро посмотрел на корабли лодочник, — Хочешь ловить рыбу — плати Замку. Нет разрешения — потопят.

По мнению Цайта сей флот заслуживал названия разве что флотилии, но рыбачьим лодкам наверняка хватило бы и его. Вот только… Ладно крохотные графства, сами недалеко ушедшие от озерного рыцарства размерами, но почему Шнееланд и Орстон позволяют какому-то рыцарю запрещать ловить рыбу их подданным? Достаточно Шнееланду послать сюда по рекам пару боевых кораблей…

— Так это шнееландские корабли и есть, — хмыкнул лодочник, — По какому-то давнему договору они защищают Зеебург от нападения. А всем остальным на озере боевые корабли держать запрещено. Вот Белый флот себя вольготно и чувствует…

Понятно. Понятно, почему шнееландцев местные жители, мягко говоря, недолюбливают…

— Рыбаков ловят, браконьеров, контрабандистов…

— Контрабандистов? — Цайт мысленно сделал стойку, ничуть не хуже какого-нибудь шмакальденского курцхаара.

Он не знал, зачем необходимо присылать сотника Черной сотни, шнееландской Черной сотни, в другое государство, да еще такое своеобразное, как Зеебург. Что тут можно делать? Возможно, ответом на этот вопрос является слово «контрабанда»? Которую ловят корабли Шнееландского флота. Но ведь его послали не в помощь флоту, а в распоряжение Озерного рыцаря. Который живет на острове как нельзя больше подходящим под логово контрабандистов… Подождите, какие здесь могут быть контрабандисты?

— Про Риназ слышал?

— Издеваешься?

Чтобы не знать о существовании Риназа, реки, протекающей почти насквозь все Белые земли, можно сказать, голубой ленты, сшивающей их воедино, нужно быть глухим, слепым и скорбным умом.

— Так вот, вон там из Риттерзее вытекает Бондман, которая впадает в Риназ. А вон… не, из-за острова не видно… в общем, в той стороне в озеро впадает Гнеден, что течет через Шварцвальдские горы аж из самого Беренда. Вот по ней и тащат… всякое… разное…

Глава 6

4

Под ровный плеск весел все ближе и ближе становился остров Озерного рыцаря, всплывший зелеными холмами над водной гладью, похожий на какое-то древнее чудовище, прилегшее вздремнуть, да так и не заметившее, что на его спине завелись людишки, зазеленили спину полями и огородами, придавили кубиками домов, стянули веревками заборов, а на голову, приподнятую чуть выше всего остального — положили огромный камень рыцарского замка…

Впрочем, Цайт прищурился, на голову этот холм, самый высокий на острове, не очень-то походил. Скорее, на острое перо хвоста, типа того, как бывает у акул. А образ чудовища с камнем на хвосте несколько снижает градус трагичности.

Вдоль берега качались лодки, белея парусами, которые напомнили Цайту о Белом флоте. Он приподнялся, поискать глазами… кого?

Своих будущих соратников? Но, вроде бы он отправлен под руку Озерного рыцаря, а тот, скорее всего, покрывает здешнюю контрабанду. По крайней мере, Цайт успел прикинуть площади полей острова, количество рыбацких лодок, сравнил с количеством домов — и высчитал, что всего этого не хватит для прокорма островного населения. Не говоря уж о содержании замка и уплате налогов. Разве что жители острова живут в жестокой бедности, а сам драй Зеебург держит двор из одной кухарки и кучера… да нет, какого кучера? Куда ему ездить на острове, который при желании можно пробежать из конца в конец… ммм… ну, если честно, за час. Но все равно — конной карете тут особенно негде разгуляться. Ну, тогда двор рыцаря состоит из кухарки и личного лодочника. Который по утрам отвозит рыцаря в соседнее государство за молоком для утреннего кофе.

Цайт фыркнул. Нет, без, скажем так, недокументированных доходов тут явно не обошлось.

Тогда, может быть, Белый флот — его будущие противники? А он, значит, будет организовывать контрабандные тропы? При этом, будучи служащим короля Шнееланда, он будет по приказу этого самого короля — ладно, пусть старшего сотника, но тот ясно дал понять, что его приказ равен приказу короля — противостоять кораблям, которые служат тому же самому королю?

Или он должен помочь организовать взаимодействие между Белым флотом и Зеебургом, чтобы наладить канал контрабанды… в Шнееланд?

Или же наоборот — он должен найти связи между Зеебургом и Белым флотом, чтобы пресечь давным-давно организованный канал? Для чего должен подчиняться… Зеебургу?

Лодка мягко стукнула о кранец причала, и Цайт выбросил рассуждения из головы. Пока рано думать о том, в чем смысл его появления здесь. Мало данных для анализа, как говорил преподаватель в школе Черной сотни. Если данных мало — нужно увеличить их количество, а не плодить беспочвенные выводы.

Вот и будем увеличивать данные.

5

Деревушка, в которую он вошел после прибытия, не выглядела такой уж нищенской. Правда, и особо зажиточной — тоже. Такая себе деревушка средней руки: две улицы, площадь, дома, церковь, трактир…

Трактир.

Цайт взбежал на высокое крыльцо, посторонился, пропуская выходящего рыбака в толстом вязаном свитере, куртке и вязаной же шляпе. Месяц Мастера — это вам не месяц Нищего и не месяц Вора, до летней жары еще очень далеко.

— Добрый день, уважаемый, — чуть наклонил голову Цайт, приветствуя хозяина заведения, которое, если верить вывеске, называлось загадочным словом «Лепел», а если верить картинке, намалеванной на той же самой вывеске, то трактир должен был именоваться «Помесь щуки с крокодилом».

— Чего ж ему не быть доброму, — хмыкнул в рыжие усы трактирщик, — Вот вы, например, пришли.

— Вы каждому посетителю так радуетесь?

— Как вы можете увидеть, у меня их не так уж и много.

Действительно, в небольшом зале стояло с десяток столов из потемневших деревянных плах, а посетитель и вовсе был только один, тоскующий над миской супа старик, судя по красному носу и слезящимся глазам, страдающего от болезни, именуемой «Неприятное утро после приятного вечера».

— Как же вам тогда удается оставаться на плаву?

Трактирщик сощурился:

— Это вы сейчас пошутили?

— Простите, не понял?

— Ну, мы — деревня рыбаков, рыбаки плавают, остаться на плаву… Шутка такая. Как там это называется… калом бур?

— И в мыслях не было, — искренне заверил его Цайт, который на самом деле не собирался шутить. Почти не собирался.

— Тогда что вы здесь вообще забыли? Наш остров, знаете ли, не то место, куда можно забрести случайно. На богатого бездельника, который шатается по миру от нечего делать, вы тем более не похожи, да и ни одно бюро путешествий не отправило бы вас к нам…

— Может, я ищу работу?

— На рыбака вы тем более не похожи.

— Но, возможно, я смогу найти работу по профилю у вашего правителя?

— Его милость не принимает на службу чужаков.

— А вдруг мне повезет?

Трактирщик безразлично пожал плечами, ясно давая понять, что не верит в чудеса.

6

Человек, с которым столкнулся Цайт в дверях трактира, был одет, как рыбак. Он выглядел, как рыбак, вел себя как рыбак и мог тянуть сеть не хуже любого рыбака.

Однако рыбаком он не был.

Человек шел вдоль деревенской улочки ленивой походкой, настолько сливаясь с окружающей его действительностью, что взгляд любого человека скользил по нему, как по примелькавшейся и неинтересной детали пейзажа. Даже местные жители привычно здоровались с человеком, и только потом, через несколько шагов, в их голове появлялась мысль, что они не помнят точно, что это за тип. Нет, вроде бы местный, кажется, они его видели, но кто он и где живет… да какая разница?

Человек умел очень хорошо притворяться тем, кем не является. В конце концов, иначе он не смог бы сделать карьеру ни на одном из избранных поприщ.

Например, карьеру самого лучшего грабителя банков.

Взгляд, который только казался безразличным, был прикован к взметнувшемуся вверх замку.

«Значит, шнееландские талеры, драй Зеебург…».

Больше всего на свете человек любил загадки. Нет, деньги, конечно, тоже, славу, уважение… Но больше всего — загадки.

Глава 7

На границе с Грюнвальдом

22 число месяца Мастера 1855 года

Йохан

1

Согласитесь, есть что-то волшебное в путешествии на поезде. Пожалуй, ни один другой вид транспорта не сравнится с этим сказочным ощущением, что ты находишься дома — и при этом плавно движешься к точке своего назначения. Можно ли при поездке на лошади читать книгу? Или странствуя в дилижансе встать и пройтись, продолжая ехать? Можно ли спокойно обедать в плавании на корабле? Под «спокойно» подразумевается «когда твоя посуда не норовит спрыгнуть со стола, а уже съеденное — выбраться обратно».

Нет, в плане даже не комфорта — спокойствия, поезду нет равных.

Как будто решив поспорить с этим утверждением, поезд начал неожиданное торможение. Посыпались сумки сверху из багажных сеток, кто-то замысловато выругался, явно не удержавшись на ногах, возмущенно взвизгнула женщина, обнаружив, что в ее пышную грудь уперся ладонями человек, который не только не был ее мужем, но даже не был с ней знаком! И при этом вовсе не выглядел как тот, с кем она хотела бы познакомиться!

Тяжелый саквояж из темной свиной кожи, стоявший на лавке возле одного из пассажиров, изъявил было желание спрыгнуть на пол, но рука в перчатке аккуратно пресекла это намерение. В край противоположной лавки уперлась ботинок хозяина саквояжа, из тех ботинок, что яснее ясного говорят, что их хозяин не гонится за модой. Но не стоит полагать, что хозяин ботинок донашивает то, что было модным когда-то. Нынче в моде — тупой носок ботинка и высокий каблук, десять лет назад в моде были ботинки остроносые, как щучья морда. На этих же ботинках красовался полукруглый носок, какие носят люди, превыше моды ценящие удобства. Впрочем, несколько высоковатый каблук говорил о том, что некоторой щеголеватости его обладатель все же не чужд. Прочная кожа указывала на практичность владельца, а ее выделка — на то, что практичность и дешевизна для него — не одно и то же.

В общем, внимательный человек только по одному ботинку отнес бы этого пассажира поезда к купцу средней руки или приказчику солидного торгового дома. Точно такому же образу соответствовала и темная одежда, пальто, котелок… Разве что несомненная молодость данного человека перечеркивала версию с купцом и однозначно определяла путешественника как приказчика.

— Проверка паспортов, — в вагон вошли люди в черных шинелях с двумя рядами блестящих пуговиц. На черных же кепи золотился вышитый грифон, распушивший крылья так, что стал почти круглым. В лапах грифон зажал факел и кувшин, как будто он уже выпил и теперь собирается что-нибудь подпалить.

На самом же деле факел символизировал неустанный поиск скрытого, а кувшин был Неиссякаемым сосудом из древнеэстской мифологии, символом денежных потоков, которые, благодаря усердию этих людей, проистекают в казну государства.

Грюнвальдские таможенники.

Один из них подошел к нашему Приказчику:

— Паспорт.

— Пожалуйста.

— Цель приезда в страну?

— Торговля.

— Чем торгуете?

— Косметика.

— Ваши вещи?

— Вот.

— И всё?

— Все.

— Что в саквояже?

— Образцы товара.

— Покажите.

В саквояже и в самом деле лежали несколько плоских деревянных шкатулок, в которых находились плотные ряды флакончиков, баночек, коробочек.

— Запрещенные к ввозу предметы?

— Нет.

— Товары, подпадающие под таможенный тариф?

— Нет.

— Имеете ли вы преступные намерения?

— Нет.

— Имеете ли вы поручения правительства?

— Нет.

— Тайные цели?

— Нет.

— Шпионаж?

— Нет.

Таможенник задумчиво посмотрел на безразличное лицо Приказчика, но, видимо, так и не смог придумать, к чему еще придраться. Перешел к следующей жертве, тучному человеку с красным лицом любителя вина, у которого немедленно обнаружил превышение допустимого количества сигар, тут же конфискованных «в доход государства».

Йохана — ну, разумеется, Приказчиком был именно он — в школе на улице Серых Крыс научили менять облик так, что его навряд ли бы узнала даже родная мать. Однако в отличие от Цайта, мгновенно переключавшегося с облика на облик, у Йохана это всегда получалось с некой запинкой.

— Ты слишком обстоятельный, — подвел, наконец, итог преподаватель, — Принимая образ, ты пытаешься продумать его как можно полнее, вплоть до того, как звали мать и отца твоей маски, что он любит есть на ужин, и в каком возрасте лишился девственности.

— Это плохо? — спокойно спросил Йохан.

— Это требует другого подхода.

В итоге Йохану порекомендовали выбрать для себя несколько образов-масок, продумать каждый из них до конца и выбирать нужный в зависимости от ситуации.

Вот сейчас он въезжал в Грюнвальд в облике, вы правильно догадались, Приказчика: некоего Карла Фабера из Зойдбурга, что в Зоннетале, приказчика мастерской почтенного Иоахима Терруля, прибывшего в Грюнвальд с целью заключить договора с несколькими столичными магазинами. Все вышеперечисленное подтверждалось имеющимися у Йохана бумагами, а о Зойдбурге он знал столько, что, встреть случайно «земляка» — и тот сам бы задумался о том, кто из них коренной уроженец.

На самом деле, разумеется, задание Йохан получил от старшего сотника. Необычное задание. Непростое.

Если три его друга имели, в общем-то, однотипные задачи: приехать туда-то и там поступить в распоряжение того-то, то он, Йохан, должен был, ни к кому в распоряжение не поступая, выполнить порученное задание: привезти в Бранд мастера-механика по фамилии айн Хербер. Ребята недолго поудивлялись этому, но решили, что командиру Черной сотни виднее, кому что поручать. В конце концов, никто из них не знал, насколько сложным будет выполнить каждое поручение.

Йохан было очень неловко перед друзьями, но он скрыл от них одну вещь.

Ему не поручили поступить в чье-либо распоряжение потому, что он уже находился в распоряжении. И, хотя приказ доставить айн Хербера он получил от сотника, но сам приказ исходил от того, кому он теперь подчинялся. От того, кто находился в кабинете сотника в тот момент, когда туда вызвали Йохана.

От Немо.

Глава 8

2

Йохан обратил внимание на ширму, неизвестно зачем появившуюся в кабинете старшего сотника Симона, но, так как она ничем не походила на ту приснопамятную, из-за которой он впервые услышал голос начальника тайной полиции Шнееланда, то и не подумал о нем. Пока снова не услышал тот же самый голос.

У Немо был странный голос. Слишком молодой — все же, по мнению Йохана, человек, сумевший достичь таких высот, должен быть чуть постарше — и к тому же, казалось, звучал с каким-то эхом.

— Добрый день, сотник Йохан.

Йохан медленно повернулся, отметив краем глаза, что Симон замолчал, на его черном лице мелькнула одобрительная улыбка.

— Добрый день, господин Немо.

— Сегодня день, когда курсанты становятся полноправными членами Черной сотни. Но знаешь ли ты, что это такое — Черная сотня?

— Черная сотня — моя семья. Так есть и так будет.

— Похвальная верность. Но я имел в виду несколько другое. Не то, чем стала Сотня для тебя, а то, для чего она была создана.

Йохан задумался буквально на секунду.

— Выполнение тайных приказов.

— Чьих приказов?

— Ваших, надо полагать. Сдается мне, что Черная сотня и Тайная полиция — это одно и то же.

Смешок.

— Вы ведь изучали понятие множеств, верно? Что такое пересекающиеся множества?

— Пересекающиеся множества — совокупности, часть элементов которых совпадает.

— Что ты понял из моего вопроса?

— Что сотники Черной сотни могут быть членами Тайной полиции и члены Тайной полиции могут быть сотниками. Но это не одно и то же. Я ошибся.

Смешок.

— Ты умен. Не зря из всех вас я выбрал именно тебя. Каждый курсант, став сотником, получает приказ поступить в распоряжение одного из тех, кто, как и я, служит Шнееланду. И потом, судя по тому, как он покажет себя, будет решено, оставить ли этого человека в рядах Сотни или же отправить к большинству.

Йохан промолчал, хотя вопрос о том, что означает «отправить к большинству» у него и возник. Вот только буквально сразу появился и ответ.

Мертвых ведь больше, чем живых.

— Поэтому, — продолжил голос из-за ширмы, — первый приказ, который ты получишь от Симона — это приказ твоего нового начальника. Мой приказ.

— Я понял, господин.

— Тогда ответь на еще один вопрос, я хочу посмотреть, где простираются границы твоего ума. Если я отдаю приказы тебе — кто отдает приказы мне?

Вот сейчас Йохан задумался. В свое время Ксавье задал тот же вопрос Симону, но ответа не получил. И Симон и Немо явно получают приказы от одного человека…

— Тот, кто правит Шнееландом.

— И кто им правит?

— Его величество Леопольд Седьмой, — позволил себе небольшую шутку Йохан.

— Это то, что видят все. Но знаешь ли ты, кто правит Шнееландом на самом деле?

— Прошу прощения, господин. У меня нет ответа на этот вопрос.

— Верно, — в голосе из-за ширмы звучало удовлетворение, — Ведь это одна из самых больших тайн нашего королевства, и без того набитого тайнами, как колбаса салом. Служи мне — и ты узнаешь часть из них. И — не называй меня «господином». Для своих подчиненных я — шеф.

— Да, шеф.

Поезд качнулся, трогаясь с места, и Йохан вернулся из воспоминаний в сегодняшний день.

Посмотрел в окно.

Грюнвальд не оправдывал своего названия, по крайней мере, сейчас. За стеклом проплывали серые доски заборов, бурые кирпичи стен пакгаузов, темно-синие мундиры солдат, серо-желтые тюки сена, коричневые мешки на многочисленных повозках, серо-белые чехлы, в дырах которых просвечивалась медь, гнедые, вороные, соловые кони… Присутствовали все цвета, кроме зеленого.

Йохан откинулся на спинку лавки и прикрыл глаза. Все, что он увидел, наверняка и так известно. Его задача сейчас в другом.

Прибыть в Флебс, столицу Грюнвальда, найти там мастера-механика, он же часовщик и изобретатель, и привезти его в Бранд.

Задача выглядит просто и легкой и уже поэтому таковой не является.

Начнем, хотя бы с того, что он не знает, где находится этой самый мастер. Известно только место, где он работает.

Флебский университет.

Глава 9

3

Нет на свете такой тайны, которая не оказалась бы известна тому, кому знать ее совершенно не нужно. Иногда создается ощущение, что произнесенное слово продолжает жить после того, как в воздухе затихли звуки, его составляющие. Они витает вокруг, кружится, временами залетая в уши посторонних людей. Потому что ты никак не можешь понять, почему слова, произнесенные тобой посреди глухого леса, вдруг стали известны другим.

На самом деле все проще: сохранить тайну — человек должен не рассказывать ее никому. И никому — означает «никому». Ни одной живой душе. Как говорят в Белых Землях: «Что знают двое — то знает и каждая свинья». Просто люди, которым доверена тайна, иногда, очень часто, практически всегда, слишком широко толкуют понятие «никому».

Кто-то считает, что рассказывать доверенную тайну нельзя никому… кроме любимой жены. Жена считает, что услышанное от мужа, нельзя передавать никому… кроме мамы, пары-десятка лучших подруг и парикмахерши. А у мамы есть свои подружки и парикмахерши… Вы не успели оглянуться — а Очень Тайная Тайна уже известна всему городу и окрестностям. И никто никому ее не рассказывал.

Кто-то, считая всех женщин болтливыми, не расскажет секрет даже жене, не расскажет никому… кроме лучшего друга. Или давнего собутыльника. Или случайного попутчика. Как будто свежеузнанная тайна жжет ему язык, вынуждая немедленно ею поделиться.

Кто-то честно не станет обсуждать секрет ни с кем, кроме того, кто и так этот секрет знает, по работе ли, по службе, или жизни. И очень удивится, узнав, что тайна — больше не тайна. Потому что служанка, сметавшая пыль с полок, в тот момент, когда вы обсуждали свои секреты, официант, подавший вам виски, камердинер, чистящий вашу одежду, денщик, подающий вам сапоги — это тоже люди, у которых есть уши, чтобы слышать, рот, чтобы рассказывать и ноги, чтобы дойти до того, кто с удовольствием выслушает то, что им удалось узнать.

Очень опасно считать прислугу чем-то вроде человекоподобных механизмов, подобием андроидов, которых в прошлом веке создал часовщик Шодефон.

Даже если ты — глава тайной организации, настолько тайной, что не все уверены в ее существовании, даже если ты знаешь всё о том, как узнавать чужие тайны и как беречь свои, даже это не убережет тебя от того, чтобы твой секрет, или даже часть секрета, не стали известны твоим противникам.

Твоим врагам.

4

— Значит, какой-то изобретатель из Грюнвальда?

Кардинал Траум задумчиво посмотрел на канцлера, пощипал себя за узкую седую бородку.

— Да, — кивнул канцлер, — черный сотник отправил за ним в Флебс одного из своих мальчишек.

— Простите, Айзеншен, но зачем вы сообщили мне эту, безусловно, интересную новость?

Самое интересное в этой новости было не то, что сотник кого-то куда-то за кем-то отправил. Самым интересным было то, что у канцлера получилось то, что не удалось кардиналу. Завербовать в Черной сотне своего человека.

— Помните наш разговор на Совете?

— Вы имеете в виду этот каприз Леопольда насчет Объединения? Его безумной мысли насчет того, чтобы мы можем противостоять Трем империям?

— Нет. Вернее, да, я имею в виду тот самый Совет, но призываю вас вспомнить слова Грайфогеля…

— Кстати, как его фамилия правильно произносится: Грайфогель или Грауфогель?

Мэр Бранда был уроженцем одного из северных баронств, где говорили хоть и на белоземельском, но на таком лютом диалекте, что, честное слово, их проще было бы понять, если бы они говорят на брумосском. Свою фамилию он произносил так, что и не разберешь, ее написание можно прочитать, в зависимости от диалекта, и Грайфогель и Грауфогель и даже Грофогель, а уточнить у мэра все как-то стеснялись.

— Сейчас не время вдаваться в лингвистические дискуссии, — мягко упрекнул кардинала Айзеншен, — Я о его словах про боевые паровые машины.

Кардинал Траум не был глупцом и быстро собрал цепочку из Немо, его посланника, грюнвальдского изобретателя и боевых машин.

— Вы опасаетесь…

Он не закончил фразу.

— Я, — с огорчением покачал головой канцлер, — опасаюсь, что наш король может растратить казну на глупые игрушки и разорить государство, ввязавшись в бессмысленную, провальную и позорную войну. А так как остановить самого короля мы не можем…

— Кто, вы говорите, отправился в Флебс? — кардинал уловил мысль с полуслова.

— Молодой выпускник школы. Некий Йохан.

Бровь кардинала еле заметно дернулась. Этот молодой выпускник уже стоил ему пару человек. Месть — чувство недостойное, но приятное.

— Я смогу… не допустить того, чтобы у нашего короля появилась почва для вредных идей. Есть у меня… один человек.

5

— Флебс, — произнесли губы.

— Да, — кивнул кардинал.

— Йохан.

Голос не спрашивал и не утверждал. Казалось, он просто произнес звуки слова на чуждом ему языке, не понимая его смысла. Слова, совершенно не вызвавшего никаких чувств.

— Можно?

А вот сейчас в голосе прорезалось некое чувство. Некое… предвкушение.

— Нужно. До того, как он найдет изобретателя.

Нет, можно, конечно, и обоих. В конце концов, в Черной сотне не один человек и за изобретателем пошлют второго, третьего… Однако лучше, правильнее, если этот изобретатель останется в Грюнвальде. Никто, даже верховный патрон кардинала, не знает, что за боевую машину он изобрел, но если она появится в Грюнвальде — это будет лучше. Тогда, возможно, Шнееланд не ввяжется в войну…

Мысль о том, что если Грюнвальд получит боевые машины, то Шнееланду ПРИДЕТСЯ ввязаться в войну, кардинал не рассматривал…

— Если он найдет изобретателя?

— Тогда обоих.

С другой стороны — Грюнвальду такие подарки тоже без надобности.

— Когда?

— Он уже уехал.

— Я знаю.

И снова — никаких эмоций, никаких чувств, никакого сожаления.

Кардинал испытал некое облегчение, когда дверь, наконец, закрылась, и она остался в кабинете один.

Пусть едет.

Пусть Бранд некоторое время поживет без Душителя.

Глава 10

Шнееланд

Граница с Фюнмарком

22 число месяца Мастера 1855 года

Вольф

1

Согласитесь, нет ничего хуже путешествия на поезде. Любой другой способ был бы предпочтительнее… да даже пешком! Пешком что — идешь себе и идешь, смотришь по сторонам, захотел — остановился, захотел — двинулся дальше. А поезд… О, эти поезда, кто только их выдумал?! Не иначе, по наущению демонов придумано это адское устройство…

Память тут же подсказала Вольфу, кем именно и когда были созданы паровозы. А именно — Джорджем Уилэмом, в 1785 году… а, нет, это год создания первого паровоза. А поезда появились уже позже, в 1801 году, в самом начале века, отчего он и получил прозвище Век железа и пара. Так, погодите-ка… Кто придумал поезда? Джордж Уилэм? Брумосец?! Ну конечно! Что хорошего может прийти из Брумоса?!

Неудивительно, что и поезда — их изобретение!

Железные коробки, катящиеся по железным рельсам, внутри постоянные толпы народа, от которого начинает болеть голова и появляется желание убить кого-нибудь, не важно кого, лишь бы они все — ЗАМОЛЧАЛИ! А если не общий вагон — то ты будешь заперт в крохотной комнатушке, которая размерами не превышала камеры-одиночки для несчастных узников. И этот бесконечный стук колес по рельсам! Тук-тук, тук-тук, тук, чтоб его чума побрала, тук! Колеса круглые, рельсы гладкие, что там может стучать?!

Знания, впихнутые в голову в школе Черной сотни, тут же снова всплыли, рассказывая о том, что именно там стучит, но Вольф с почти волчьим рычанием затолкал их обратно. Ему глубоко безразлично, отчего стучат колеса поезда! Если он это вспомнит — они стучать не перестанут!

И дым! Точно, еще этот вездесущий дым! Он взлетает едким черным облаком над паровозной трубой и вьется над вагонами, забиваясь в малейшие щелочки, так, что к концу путешествия начинаешь сочувствовать колбасам в коптильне.

Желудок глухо заурчал, напоминая, что он намекал на то, что перед отъездом было бы неплохо поесть. Но нет, нам некогда, мы же торопимся, у нас же приказ в кармане…

Как назло, тут же откуда-то из соседнего отсека… или как там это называется в вагоне… да знаю я! Учили! Просто не хочу вспоминать! Так вот из этого самого соседнего поплыл запах колбасы. Той самой, копченой. Вольф почувствовал, что больше не испытывает к колбасам никакого сочувствия, а, скорее, ненавидит их лютой ненавистью.

«В дорожном мешке лежит еда» — осторожно намекнул желудок.

Лежит-то она лежит… Но, будучи в мундире, сидеть и жевать, подобно простолюдину… Как-то это… Неправильно.

Вольф проглотил слюну и отвернулся к окну.

За окном проплыли крашеные бурым суриком дощатые заборы и дощатое же здание с потемневшей вывеской «Миррей».

Место назначения.

Граница с Фюнмарком.

Возможно, в других обстоятельствах Вольф бы оценил иронию — из-за стычки с фюнмаркскими диверсантами они вчетвером попали на глаза высокопоставленным людям, и теперь он послан на границу с Фюнварком. Но сейчас ему было не до того. Впрочем, будем честными — иронию ситуации Вольф не оценил бы в любом состоянии.

Он не любил иронию.

2

— Младший сотник?

— Так точно.

Вольф подошел к стоявшему у здания вокзала — вернее, дощатого строения, явно не заслуживающего этого гордого названия — человеку в форме королевских егерей. Кто еще в армии будет носить бороду, как не егерь? Даже если предположить, что найдется человек, не узнавший зеленый мундир с красной опушкой.

— Фельдфебель Кунц, 45-ая егерская рота. Имею приказ доставить вас в расположение.

Номер роты можно было и не называть, он, в соответствии с уставом, написан на бронзовой кокарде, что полумесяцем сияла на черном кожаном кепи унтера… подождите…

Рота?

Роты, даже егерские, не нумеруют. Номера носят полки.

Память, всю дорогу вылезавшая с разной никому не нужной чепухой, как назло, молчала, как проклятая.

— Почему рота нумерована?

— Мы — отдельная рота, выделенная из тридцатого полка. Шесть унтеров, сто сорок штыков.

— А командует вами кто?

Кунц, до этого быстро шагавший в сторону коновязи, где их ожидали два невысоких конька мышастой масти, приостановился и с недоумением посмотрел на Вольфа:

— Вы.

Глава 11

3

Вольф остановился окончательно. Повернулся к Кунцу:

— У меня предписание — поступить в распоряжение к командующему егерями. Ты хочешь сказать, что я должен поступить в распоряжение к самому себе?

Фельдфебель занервничал. Во-первых, он давным-давно уяснил, что спорить с офицерами — себе дороже. Во-вторых же… Он видывал всяких офицеров: горлопанов, угрожающих трибуналом, и мясников, бросающих солдат под картечь, садистов, обожающих избивать черную скотинку, и аристократов, относящихся к подчиненным как к грязи, трусов, прячущихся за жестокостью, и дураков, скрывающих свою глупость за уставщиной. Всяких. Но таких, как этот мальчишка в черном мундире, он еще не встречал. Весь этот офицерский зверинец был… предсказуемым в своей жестокости. А вот этот парнишка… Застывшее лицо, похолодевшие глаза, мерный, механически правильный и оттого пугающий голос — старый фельдфебель просто не мог понять, чего ждать от нового командира. И это пугало.

— Я жду ответа.

Снова этот голос, лязгающий, как будто в горле мальчишки вместо языка и связок крутились стальные шестеренки.

— У нашей роты нет командира, мой сотник, и им должны стать вы. Но егерями сейчас командует другой человек.

— Здесь есть еще егеря кроме 45-ой роты?

— Господин сотник, пойдемте до командующего, — чуть ли не взмолился Кунц, — Он вам все объяснит, честное слово, тут секрет на секрете.

Мальчишка резко повернулся и зашагал к лошадям. Каждый его шаг становился все менее механическим и все более человеческим, так что фельдфебель перевел дыхание и украдкой снял кепи и вытер вспотевший лоб.

Вот же дьявольщина.

Вроде и не сказал ничего такого, и не кричал, и не грозился, и вообще — мальчишка мальчишкой, а такое ощущение, как будто под прицелом расстрельной команды постоял…

Самого Вольфа отпустило только у самой коновязи.

4

— Расположение? — Вольф придержал коня, оглядывая вид на долину Миррей.

Поля в сером подтаявшем снегу, редкие леса чернели голыми ветками, разбитая дорога, чавкавшая грязью под копытами коня, деревенские дома с белыми стенами, перечеркнутыми потемневшими балками, с высокими острыми крышами, кровли покрыты желто-бурой соломой, острым карандашом торчит колокольня церквушки, на холме машет крыльями мельница — и все это расстилается вдоль берега широкой реки, тоже именуемой Миррей.

На этом берегу — наша земля, на другом — Фюнмарк. Противник.

Вольф на секунду задумался, когда Шнееланд стал для него НАШЕЙ землей, но обдумывать эту мысль не стал. Он вообще не видел смысла в обдумывании правильности своих поступков. Если сделал — значит, правильно! А если неправильно — исправляй! А думать, размышлять, есть себя поедом на тему, как бы сделать так, чтобы никто не подумал чего плохого… В болото к ведьмам такие привычки!

— Что-то вроде того, мой сотник, — неуверенно подтвердил фельдфебель, все еще не понимающий, как себя вести с этим подарком. То ли бога, то ли демонов.

— Егеря у местных на постое?

— Как бы…

— Кунц, — голос Вольфа опять начал лязгать, — Ты можешь сказать словами, где твоя рота?

— Вон там.

У дальнего леска выстроились полукругом белые колпачки армейских палаток, как будто подземельные гномы собрались у костра, чтобы выкурить по кругу пару трубочек, да обсудить свои гномьи дела.

— Почему не в деревне? Сыро, холодно, готовка на костре. Есть основание не доверять местным?

Брови Кунца приподнялись. Ай да мальчишка. Солдат действительно в такую богомерзкую погоду старались размещать на постой, если только не было опасения, что вместо теплой постели и горячей еды солдат получит холодный нож под ребро и холодную тину ближайшего болота.

— Служили, мой сотник?

— Я из Айнштайна, — сказал Вольф, как будто это все объясняло.

Впрочем, Кунцу это действительно объяснило многое. Среди егерей были люди со всех концов Белых земель. Были и из Айнштайна.

5

Небольшое горное графство, прижатое к Грюнвальду, известное разве что картошкой, да еще тем, что через него пролегали перекрестки торговых путей: от Лесса в Белые земли, от Грюнвальда в Ренч… А там, где пройдут торговцы — там рано или поздно пройдет и армия. А местные жители рано или поздно озвереют от таких гостей — и возьмутся за ножи и дубины.

Грау, тот айнштайнский парнишка много чего интересного рассказывал о своей родине, так что Кунц нисколько бы не удивился, если бы оказалось, что их новый командир сталкивался с ситуацией, когда отряд солдат, размещенный на постое в мирной деревушке, к утру исчезает, как не бывало. Причем сталкивался вовсе не со стороны солдат.

6

— Распоряжение командующего, — спрятался за извечную солдатскую отговорку Кунц. Мол, нам приказали — мы выполнили.

— Где командующий?

— В деревне.

— Показывай дорогу.

Деревня выглядела хмуро. Как будто настороженно прижалась к земле, рассматривая крохотными оконцами двух всадников, проезжавших мимо бело-черных домов. Не видно детей, очень мало женщин, почти все встречные — крепкие бородатые мужики в крестьянской одежде, с явным интересом провожавшие взглядом Кунца с каким-то незнакомым юнцом.

— Здесь.

Вольф спрыгнул с коня у дома, рядом с которым развалилась в луже свинья. Тощая по весеннему времени, лохматая, как будто всю жизнь прожила в лесу, а здесь — так, забежала по случаю познакомиться с дальней родней.

— Командующий? — спросил юноша у выглянувшего из двери старика, древнего, как первый эстский царь, и седого, как гора Броккенброк, одетого в наброшенный на плечи мундир, вытертый до того, что и не поймешь, в каких войсках служил его владелец. Как бы не в лучниках…

— У себя. Велели не беспокоить. Разве что, сказали, враг переходит Миррей. Переходит уже?

— Младший сотник Черной сотни Вольф, с предписанием поступить в распоряжение командующего егерями долины Миррей.

Старик с сомнением посмотрел на Вольфа, как будто подозревал его в том, что он и есть тот самый враг, переплывший Миррей, чтобы досадить его хозяину, но потом, ничего не сказав, скрылся за дверью.

Через минуту выглянул обратно:

— Входите.

В полумраке помещения Вольф не сразу разглядел старика. В смысле — еще одного старика, лысого, как колено, сидевшего на табурете, опустив ноги в исходящий паром деревянный таз.

— Франц, подлей еще немного, остывает.

Первый старик, очевидно, денщик, плеснул в таз воды из чайника.

— О, да… Проклятая подагра… Говорят, ревматизм лижет суставы и кусает сердце. Так вот — подагра сердце не трогает, зато суставы грызет так, что куда там драконам… А вы, молодой человек, значит, новый командир моей роты?

Вольф, не шевелясь, смотрел на старика, который сидел, окунув ноги в воду, с закатанными штанами. На небрежно наброшенный на плечи мундир, плечи которого расцветали золотыми георгинами эполетов. На худое, покрытое морщинами лицо, знакомое каждому, кто хоть немного знал военную историю.

— Да, мой фельмаршал.

Глава 12

7

Если вы не слышали о фельдмаршале Эрике драй Флиммерне — значит, скорее всего, вы никогда не было в Белых землях. Потому что о нем в Белых землях знали ВСЕ. Буквально все, от мала до велика. Белоземельцы, вне зависимости от того, в каком государстве они жили, заслышав эту фамилию, отбрасывали разногласия и в один глосс заявляли: «Флиммерн — наш самый великий полководец!». Его считали свои буквально все проживающие в Белых землях, потому что неутомимый фельдмаршал, за свою воинскую карьеру, не служил разве что в армии Озерного рыцарства — и то только потому, что никто не был уверен, есть ли у Зеебурга вообще армия. Вторым поводом для гордости было то, что никто не мог припомнить ни одного случая, чтобы драй Флиммерн проигрывал сражение. Нет, может, когда-то, в туманной юности, на заре его карьеры… Но сказать точно где и когда он проиграл — не мог никто. Зато его победы мог перечислить, пожалуй, любой мальчишка, от битвы на Кровавом поле (которое до этой битвы Кровавым и не называлось) до сражения у трактира «Белый конь». Третьим поводом было то, что драй Флиммерн никогда не воевал в армии одного белоземельного государства против другого. Фельдмаршал был ярым сторонником Объединения и считал неправильным воевать против «своих братьев». Все это стало причиной того, что фельдмаршал Эрик драй Флиммерн уже давно стал живой легендой.

Очень давно.

Давно уже не гремел его голос над полями сражения, так что многие заговорили о том, что фельдмаршал ушел на покой, выращивает капусту, разводит пчел или чем там еще занимаются великие люди на старости лет. Некоторые и вовсе считали, что драй Флиммерн давно уже умер. Были и те, кто осторожно, оглядываясь по сторонам, и исключительно в кругу своих друзей, заявлял, что великий полководец просто не успел за полетом технического прогресса, застрял в тех временах, когда солдаты носили напудренные парики и чулки, а пуле, летевшей недалеко и неточно, предпочитали верный штык.

Разумеется, Вольф слышал о фельдмаршале. Разумеется, он его узнал. Просто он не представлял, насколько он…

Старый.

8

— Ну что ж, мой мальчик, тогда пойдем, я покажу тебе, что тут есть в окрестностях и расскажу, с чем мы имеем дело. Франц, вытри мне ноги и подай моего верного коня. Как тебя зовут, юноша?

Старик-фельдмаршал вышел из тазика, выпрямился во весь рост — и неожиданно оказался высоким, чтобы не упираться в потолок дома ему приходилось сильно сутулиться… или это просто возраст согнул некогда крепкую спину?

— Вольф, — ответил младший сотник, отгоняя непрошеные мысли о том, что старость и дряхлость, в конце концов, ждут всех. В том числе — и его.

— Вольф… Я и забыл, что в Черной сотне нет имен, есть только прозвища, как у членов тайного общества… Вольф. Вольф.

Фельдмаршал, ожидая, пока денщик вытрет ему ноги полотенцем и натянет толстые шерстяные чулки, произнес имя юноши, как будто пробуя на вкус.

— Ну что ж, Вольф так Вольф. В конце концов, не Хазе, и не Маус… Достойного имя для бойца. Правда, нам бы сейчас больше пригодился Фукс… Но, раз уж ты в Черной сотне, ты получил погоны, и ты еще жив — значит, в тебе найдет толика нужной рыжины, верно, Ротвольф?

Фельдмаршал хрипло рассмеялся и подмигнул Вольфу:

— А сейчас — переодевайся. Франц, принеси ему мундир лейтенанта егерей. Вот так у нас все просто — был младшим сотником, стал лейтенантом. А там — глядишь, и фельдмаршалом. Будем сидеть с тобой рядом, два фельдмаршала и вспоминать былые годы… Что ты так на меня смотришь, думаешь, старик собирается жить вечно? Когда начинается хорошая война — год идет за десять, и оглянуться не успеешь, как вырастешь в звании так, что не угонишься. Если, конечно, не убьют.

Вольф, быстро сбросив с себя мундир Черной сотни, торопливо переодевался в принесенное Францем, не слишком прислушиваясь к словам старика. Однако упоминание о хорошей войне он услышал.

— Готов? Молодец! В юности умение быстро одеваться всегда пригодится. Никогда не знаешь, когда муж вернется домой, верно?

Драй Флиммерн подхватил под мышку деревянный костыль и, тяжело прихрамывая, зашагал к выходу из дома. Так быстро, что Вольф еле опомнился, заспешив следом.

9

Они шли по деревенской улице, провожаемые взглядами местных жителей. Кто из мужиков запрягал лошадь, кто вместе с товарищами нес на плече железные лопаты, кто катил бочку, кто просто стоял, болтая с приятелями. Все мужики были похожи друг на друга, все бородатые, все невысокого роста, отличались они разве что выговорами.

Вольф успел отметить, что в обрывках услышанных разговоров мелькнули и шипящий южный выговор, даже айнштайнское словцо прозвучало, и твердый северный, и тягучий зоннетальский говор… Как будто кто-то собрал здесь крестьян со всех Белых земель, смешал в кучу, выдал им дома и земли и сказал: «Живите и работайте!».

Фельдмаршал продолжал ковылять по улице, стуча костылем. Вот навстречу ему вышел еще один бородатый, чью военную выправку совершенно не маскировала крестьянская одежда, начал говорит, коротко взмахнул рукой, как будто собрался отдать честь по-военному, но потом передумал.

Вольф подождал, пока этот крестьянин закончит рассказывать про земельные работы на заливных лугах и отойдет подальше, после чего решился:

— Мой фельдмаршал, разрешите вопрос?

— Конечно, мальчик. Если не спросишь — не узнаешь, верно?

Вольф повел рукой, указывая на крестьян:

— Я правильно понял, мой фельдмаршал? Они ВСЕ — егеря?

Драй Флиммерн опять сухо захихикал:

— Неужели ты думал, что целого фельдмаршала позовут командовать всего лишь одной ротой?

10

Из повозки, подъехавшей к стоявшему на перекрестке дорог трактиру, выскочили двое. Впрочем, суетливое словцо «выскочили» к ним совершенно не подходило. Один, высокий и худой, как жердь, шагнул из повозки так, как будто отмерил точный диаметр циркулем. Второй, невысокий и широкоплечий, как будто квадратный, переместился на землю плавно, как будто вытек.

Оба, высокий и низкий, подошли к обрыву рядом с дорогой и стояли, глядя на расстилающуюся перед ними долину реки Миррей.

— Что мы будем здесь делать, профессор?

— То же, что и всегда, Адольф.

Глава 13

Шнееланд

Лахс. «Свит Хоум»

23 число месяца Мастера 1855 года

Ксавье

1

Ксавье пришел в себя.

Последнее, что он помнил до того, как потерять сознание — понимание того, что его провели, как щенка. Нет, но как же ловко сработала эта парочка! Один переоделся в мундир Черной сотни и… просто сидел на вокзале. Не подошел познакомиться, не заговорил первым, вообще никак не высказывал своего дружелюбия и желания познакомиться. Кто, ну кто заподозрит подвох в человеке, к которому ты САМ подошел и САМ познакомился? Кто-то, чуть поумнее одного мальчишки, посчитавшего себя опытным и взрослым. Не зря, ой не зря этот Фаль показался ему неприятным. А он, Ксавье, вместо того, чтобы прислушаться к своей интуиции — посчитал, что в нем всплыл аристократический гонор и не обратил внимания. Вот и получил… по глупой голове. И ведь Фаль и дальше отыграл все как по нотам: повозка остановилась? Какое самое естественное побуждение любого путешественника? Выйти, прогуляться. Поэтому Фаль опять-таки ни словом, ни жестом не позвал его выйти: понятно, что жертва все равно выйдет сама, так зачем лишний раз настораживать ее? Пусть ослик сам идет в ловушку. Если бы мысль о том, что лошадь вовсе не хромала, а, значит, остановились они не просто так, появилась чуть пораньше…

Ладно, это дело прошлое. Где он сейчас? В плену?

Ксавье, не открывая глаз и не показывая, что пришел в себя, прислушался к происходящему вокруг и к собственным ощущениям.

Он лежит на какой-то узкой и жесткой койке, накрытый колючим шерстяным одеялом, пахнущим табаком. Койка определенно покачивается, не сама, вместе со всем помещением. Помещение небольшое, тесное — каюта.

Корабль. Он на корабле.

В помещении есть люди. Приблизительно три… четыре человека. Один находится чуть выше всех, почти под потолком, лежит, слышно только дыхание. Двое сидят напротив него, очевидно, на соседней койке, один крупный, то ли толстяк, то ли просто большой, под ним кровать ощутимо скрипит, второй — полегче. Еще один — чуть дальше, в ногах у Ксавье, курит.

— Он очнулся, — произнес унылый голос, в котором прямо-таки чувствовалось все разочарование в этом паршивом мире.

— Парень, ты как?

Ксавье решил, что притворяться бесчувственным уже нет смысла, и открыл глаза.

Каюта. Две койки внизу, два гамака вверху, иллюминаторы. Он на корабле.

Четверо незнакомцев. Ни один из них не Фаль, и не тот, второй, извозчик. Что ни о чем не говорит.

Первым бросался в глаза Курильщик. Небольшая трубка, обветренное лицо с мужественным квадратным подбородком, хоть орехи им коли. Темные волосы зачесаны назад и стянуты в короткий хвостик. Черная короткая куртка, небрежно расстегнута, под ней — белая просторная рубаха. Сидит нога на ногу, покачивая ботинком. Очень знакомым ботинком… Только откуда он знаком? Ни на одном приеме Ксавье не представляли ботинкам…

Двое, что на соседней койке. Одеты точно так же, в те же черные куртки… военная форма? Знаков различия нет… зато есть следы от нашивок… Один — действительно, громила, лениво смотрит на Ксавье, пожевывая, кажется, спичку. Рукава закатаны, на одном из предплечий синеет татуировка. Второй — с длинным лицом, из тех, что называют «лошадиными», плюс редеющие бакенбарды.

Сверху, в гамаке над ними — мальчишка. На самом деле мальчишка, на год младше Ксавье, но выглядит еще моложе, маленький, худой, все лицо — одни огромные голубые глаза.

— Парень… Ты нас понимаешь?

Акцент. Он говорит с акцентом. Это важно, это кажется важным. В школе их учили различать акценты, но этот, хотя и кажется знакомым, пока опознать не получается.

— Он познакомился с «Черным Джеком», — хохотнул Громила, — После этого не каждый сможет вспомнить, как вообще разговаривать. Я после последнего раза чуть собственное имя не забыл.

Ксавье выпростал из-под одеяла руку и дотронулся до затылка. Болит. Голова обмотана повязкой. Попутно Ксавье выяснил еще одну вещь: он голый.

— Где… — надо же, получилось, — Где моя одежда?

— Мы выловили тебя из реки, парень, — усмехнулся Курильщик- а мастермесячная вода не пригодна для долгого купания. Так что пришлось тебя раздевать, вытирать, растирать и закутать в шерсть, чтобы не заболел. Бельишко твое сохнет на баке нашей лоханки, потому что запасных комплектов для упавших на голову гостей мы не держим.

— Белье?

— На тебе были только рубашка да кальсоны. Что, попался в лапки какой-то феи, которая подлила малиновой воды?

В реке. Они выловили его в реке, раздетым и с разбитым затылком. Фаль с сообщником скинули его в реку. Правильно, иначе не было смысла останавливаться именно на мосту — бросили на обочине и все. А так они швырнули тело в реку, потому что… Пока непонятно. Очень болит голова… Но ясно одно: это была ловушка именно на него. Иначе не было смысла плести такие кружева. Раздели, чтобы… что? Нельзя было опознать тело?

Письмо!

— У меня было с собой письмо?

Глупый вопрос. Оно лежало в мундире, а не в кальсонах.

— Ничего написанного, кроме той замечательной зверюги на твоей лопатке.

Ксавье закутался в одеяло и попытался сесть. Напрасно: только голова закружилась, пришлось откинуться обратно на подушку.

— Не вставай, — хмыкнул Громила, — Тебе, по-хорошему, еще пару деньков бы полежать, знатно приложили…

Так. Давайте все же определимся.

— Парни… — черт, уже словцо прицепилось, — Вы вообще кто?

«Парни» переглянулись. Курильщик пожал плечами:

— Меня кличут Макграт, я капитан этой лоханки… вернее, не капитан, как там у сухопутных зовут того, кто управляет речными лоханками… а, неважно. Зови меня капитан Макграт, не ошибешься. Это — моя команда. Вон тот малыш — Миллер, хотя все зовут его Киллером. Уж не знаю почему, добрее его не сыщешь во всем свете…

«Добрейшее существо» радостно осклабилось.

— …умник, что рядом с ним — Кэтсхилл, и мозги у него заплетены не хуже, чем буквы в его фамилии. Ну а сверху пялится на тебя наш малыш Крис. Вот такие мы парни. А ты-то кто?

Ксавье почти не услышал вопроса. В его голове наконец-то сложились вместе черные мундиры, форменные ботинки, Киллер, акцент… И сложившаяся картинка ему совершенно не понравилась. Вырваться наружу? Голышом, с разбитой головой, один против четырех, без оружия? Невозможно.

Остается только разговаривать, чтобы выяснить, как сложился тот абсурд, в котором он находится:

— Еще один вопрос. Последний. Откуда в Шнееланде взялись брумосские морские пехотинцы?

Глава 14

2

Ксавье ожидал любой реакции, кроме дружного хохота.

Отсмеявшись, капитан Макграт пояснил:

— Мы в бессрочном отпуске без уведомления командования.

В голове Ксавье провернулись шестеренки, выдавая перевод этой фразы на общечеловеческий.

— Вы что, дезертиры?

— Нет. «Дезертир» — гадкое слово. Мы — находящиеся в бессрочном отпуске без уведомления командования.

— Почему в Шнееланде?

— Потому что здесь не очень много брумосских моряков. И меньше вероятность того, что наше командование будет уведомлено о месте проведения нашего бессрочного отпуска.

Понятно. Дезертиры, которые скрываются от агентов Брумосского королевского флота. Или…

Или они врут. И ниоткуда не дезертировали, а по-прежнему состоят на службе, назвавшись дезертирами, чтобы втереться ему в доверие. Он уже поверил на слово одному «сотнику»… С другой стороны — не слишком ли сложная ловушка? С большей долей вероятности агент шнееландского короля отнесся бы к брумосцам с подозрением. Или это гешайтфалле? Но он, кажется, не показал себя настолько уж умным… В итоге подсовывать ему брумосцев, чтобы он подумал, что никто не станет подсовывать брумосцев — это все равно что переодеть агента тайной полиции в агента тайной полиции, потому что никто не подумает, что агент тайной полиции может быть переодет в агента тайной полиции…

Задача прежняя: не доверять, наблюдать, быть внимательным. Один раз уже попался, хватит…

— Так кто ты, парень?

Вот и что им сказать? Сказать правду? Рискованно. Не стоит выдавать тайны людям, которые могут работать на противника. Соврать? Но с трещащей головой складную легенду не придумать. Да и если они все же шпионы и знают, кто он такой — он будет выглядеть глупо.

Вывод? Полуправда.

— Я ехал в Штальштадт, чтобы поступить на службу. На меня напали, оглушили, ограбили.

— Как ты собирался туда попасть? Просто так туда даже гальюны чистить не возьмут. Мы спрашивали. Не про гальюны, конечно, а про работу.

— У меня было рекомендательное письмо.

— Повезло… Хотя нет. Не повезло. Сейчас-то у тебя нет этого письма.

— Ага.

— Что делать будешь? Можем отвезти, куда скажешь, нашей лоханке все равно, куда плыть. Как, собственно, и нам.

Куда плыть, куда плыть… Хороший вопрос. В Штальштадт соваться нет смысла: без формы, без письма, без денег… Возвращаться обратно в Бранд? «Простите, я тут ехал в Штальштадт, а меня ограбили, отняли форму, деньги, ваше письмо, дайте мне еще одно, я опять попытаюсь не обделаться…»

Лучше сдохнуть.

А тогда — куда? В бессрочный отпуск без уведомления командования? Назад домой, к брату под крыло, с поджатым хвостом?

Лучше сдохнуть.

— …нет, рабочих-то в Стальной город набирают, но брумосцам — без вариантов…

Погоди-ка… Что там болтает Капитан?

— Ты же говорил, что без письма…

Письмо!

Головная боль внезапно прошла, и Ксавье понял причину нападения на него. Не просто ограбить — забрать письмо. Потому что без необходимых документов в Шатльштадт пускают только рабочих, которых набирают вербовщики. А этих рабочих либо проверяют, либо — учитывая, что их требуются сотни и сойдешь с ума проверять каждого крючника, поденщика или молотобойца — держат какое-то время на особом контроле, не подпуская к ответственному производству. А кто будет проверять сотника Черной сотни?

«Из-за моей безалаберности в Штальштадт проник шпион!».

Вот с такой информацией уже не стыдно вернуться в Бранд. Или…

Ведь ему дали приказ — не возвращаться в Бранд с полезной информацией, а прибыть в Штальштадт и поступить в распоряжение. Причем срок прибытия — не оговаривался. Как и не было четко оговорено, в качестве кого он должен туда прибыть.

— А где, вы говорите, набирают рабочих в Стальной город?

Глава 15

3

— Вообще, по нашим морским традициям, замерзшего положено отогревать теплом тела. Но мы решили, что ты не настолько замерз. И не настолько красивый.

— Угу, — хмыкнул Ксавье, — Знаю я ваши брумосские морские традиции.

— Поклеп и наговоры. Плетки мы оставили на память нашему командиру, а приличного рома у вас днем с фонарем не сыщешь.

Ксавье застегнул ворот куртки, и надвинул на глаза шляпу с обвисшими полями. Посмотрел на себя в зеркальце. Оттуда на него взглянул задумчивый глаз. Один. Потому что зеркал крупнее на «Свит Хоум» не было. Да и это, смущаясь, протянул Малыш Крис.

Развеселая команда морских пехотинцев называла свое судно не иначе как «лоханка», «корыто», «калоша», однако Ксавье, присмотревшись к нему чуть повнимательнее, а также вспомнив некоторые уроки в школе Черной сотни, заподозрил, что в девичестве этот кораблик был канонерской лодкой Брумосского королевского флота и носил менее милое и более пафосное название.

Видимо, лихая четверка, дезертировав, прихватила с собой канонерку на память.

Причина «ухода в бессрочный отпуск без уведомления» была довольно проста и даже, в некотором роде, типична для Брумоса. Там до сих пор можно было стать командиром роты, батальона, полка, просто заплатив достаточную сумму денег, а то и просто — потому что твой папа знаком с лордом Бэзилом, а тот не против того, чтобы помочь желанию сына своего старого друга поиграть в солдатиков. Или вот так, как произошло с Третьим полком Королевской морской пехоты.

Его подарили.

Ну, не сам полк, конечно, все же не шварцы в нем служили. Подарили должность командира полка. Не кто-нибудь, а сама королева и не кому-нибудь, а своему двоюродному племяннику, с родословной уходящей аж в Дикие века и еще раньше.

Вот только вереница славных предков вместе с родословной не передала ему ни капли полководческого умения.

Начал военную карьеру племянник с того, что загнал на камни судно с бойцами собственного полка и не придумал ничего лучше, чем приказать им выстроиться вдоль борта, чтобы корабль продержался на плаву хоть какое-то время, пока с него спасутся гражданские. Впоследствии газеты назвали поступок солдат, молча стоявших в шеренге, пока корабль набирал воду, «героическим». Еще бы ему не быть героическим — либо ты стоишь и у тебя есть шанс выплыть и выжить — хотя, в холодных зимних водах… — либо тебя расстреляют за нарушение приказа.

Это морпехи еще стерпели, хотя и стиснули зубы. Но потом доблестный племянник… Впрямую новые знакомые Ксавье этого не рассказывали, но намеков ему хватило для того, чтобы понять, что командир полка воспылал к Малышу Крису неким желанием, безусловно осуждаемым богом и людьми.

После этого у Королевского морского флота стало меньше на четыре бойца и одну канонерку. А, возможно, и на одного командира полка и королевского племянника…

Ксавье мысленно отметил поинтересоваться, что происходило в Брумосе этой зимой, и повернулся к Капитану Макграту — который, конечно же, никаким капитаном не был — поинтересовавшись:

— На кого я похож?

— На не очень свежего утопленника.

— Чем это?!

— Ну, я же помню, что мы тебя достали из воды. Холодного, синего… Могу поспорить, ты даже не дышал.

— Сейчас-то я, вообще-то, дышу.

— Я ж говорю — несвежего. От них тоже, бывает, дух выходит.

— От них и запах выходит.

— А я о чем?

— Макграт. Ты можешь побыть серьезным?

— Это вроде бы звезда такая на небе? Не, звездой я не хочу быть: висишь, как дурак, холодно и выпить нечего…

— Звезда — это Сирез. А ты — пустомеля. На кого я похож?

Макграт наконец-то соизволил приподняться с койки и посмотреть на Ксавье, окинул взглядом серую куртку, шерстяную шляпу, штаны в замечательную красно-черную полоску — это, в конце концов, был речной корабль, а не городской рынок, что в закромах запасливого Миллера нашлось, то на Ксавье и надели — стоптанные, но еще крепкие сапоги… И сделал вывод:

— На крестьянина. Мать которого согрешила с местным лордом… или как там они у вас называются. Слишком лицо чистое.

— Предлагаешь измазать его глиной?

— Валяй. Хоть посмеемся. Все равно же не поможет.

— Почему?

Впрочем, ответ Ксавье и сам понял. Это только в представлении горожан крестьяне вечно ходят по колено в навозе, с грязными лицами. Горожан, да еще в тех мерзких карикатурках, которые рисуют про белоземельцев брумосцы да ренчцы и которые с превеликим удовольствием перепечатывает «Герольд Бранда», мерзкая и лживая газетенка, которую по неизвестной никому причине терпит король.

На самом деле любой крестьянин, нанимаясь на работу, наденет самую чистую и лучшую одежду, вымоет лицо, а может, даже и шею. И измазанный глиной работник вызовет подозрение. В лучшем случае — подозрение в том, что он деревенский дурачок.

Ксавье задумался. Нужен образ. Не вызывающий подозрений, обычный, заурядный. Образ, который позволит ему попасть на работу в Штальштадт.

Он твердо решил проникнуть в Стальной город и разоблачить того, кто в свою очередь, проник туда под его именем.

Да, план грешил недостатками, самым главным из которых было то, что командирам может не понравиться этакая самодеятельность, однако Ксавье был убежден, что любой другой вариант будет еще хуже.

В конце концов, он разоблачит шпиона. А победителей — не судят. Даже если вначале они проиграли.

— Вот еще что нашли! — в комнату… каюту… или кубрик… у моряков все не как у людей называется… ввалились радостные Кэтсхилл и Крис. Впрочем, радость Кэтсхилла была довольно относительна: после ранения в лицо уголки его рта были вечно опущены, так что даже его улыбка выглядела так, как будто он сейчас разрыдается.

В руках два молодца держали огромную соломенную шляпу, судя по серому цвету, снятую с огородного пугала, и длинный коричневый плащ, снятый, похоже, оттуда же.

Капитан поднял голову и тут же опустил обратно:

— Не, не пойдет. Его Священная конгрегация мигом на ковер потащит, как темного одержимого.

— Так в Белых землях нет Конгрегации.

— Они заведут ее специально для нашего приятеля.

Морпехи рассмеялись, и Ксавье вместе с ними. Ему нравились эти парни, открытые, не носящие масок, как многие…

Как он сам.

Кто он сейчас? Он притворяется молодым горожанином, собиравшимся найти работу в Штальштадте, который хочет притвориться крестьянином, собирающимся найти работу там же. А под этими двумя масками он — младший сотник Черной сотни. Но ведь это тоже маска, под ней он драккенский аристократ, а под ней — драккенский «вервольф», а под ней есть еще одна… А может и не одна…

Сколько масок. Осталось ли под ними лицо?

Глава 16

Зеебург

23 число месяца Мастера 1855 года

Цайт

1

Сразу же рваться в замок Озерного рыцаря Цайт не стал. Спешка, как известно нужна только в трех случаях, ни один из которых не подходит к данной ситуации. Поэтому вчера он посмотрел издалека на Изумрудный замок, да и отправился прогуляться по острову, который, как ни крути, самое настоящее государство, хотя и крохотное. Даже монету свою чеканит. Паршивенькую, конечно, меди в ней как бы не больше, чем серебра, отчего монетки Зеебурга были тускло-серые, как пасмурное небо. Но свою же.

У Зеебурга, как успел заметить Цайт, было все, что положено настоящему государству: флаг, герб, гимн, деньги, возможно, даже почтовые марки — по крайней мере, почту с гордой вывеской «Главный зеебургский почтамт» он видел — сборщики налогов, которые, в отличие от мытарей других государств, вели себя с подданными Озерного рыцарства вполне вежливо и дружелюбно. Возможно, потому что они жили здесь же, вместе со всеми, и наверняка каждый сборщик налогов был любому встречному либо ближним родственником, либо дальним. А возможно, они были дружелюбны потому, что жили здесь же, вместе со всеми, и, если вдруг слишком сильно дернешь удила — твой дом может внезапно загореться, подожженный одновременно с трех сторон.

В общем, такое себе государство, не лучше и не хуже других. По крайней мере, крестьяне, встреченные Цайтом, не выглядели ни слишком довольными жизнью, ни слишком несчастными. Обычные крестьяне.

Погуляв по острову и почти обойдя все здешнее государство по периметру, Цайт вернулся в трактир, где и провел ночь. А наутро, позавтракав, отправился прямиком к замку.

2

Как оказалось, у Зеебурга была даже армия. По крайней мере, одного солдата этой армии Цайт встретил у входа в замок.

— Кто ты и по какому праву явился во владения его милости, рыцаря Зеебургского?

Однако. Цайт был озадачен.

Солдат выглядел так, как будто сошел со страниц рыцарского романа. Где мундир, где погоны, где мушкет, где хоть какие-то признаки современности? Солдат был одет в латы. Да-да, самые настоящие латы, какие перестали носить еще во времена доброго короля Максимиллиана, черные, как воронье перо, гофрированные, с завернутыми валиками краев, с огромными наплечниками, латными рукавицами, широченными, как медвежьи лапы, сабатонами.

Разве что шлема не было. Голову Солдат прикрывал вязаным нашлемником. Может, потому, что нигде не было видно осадным машин и бегущих с лестницами наперевес ландкнехтов, а может, он просто хотел похвастаться своей роскошной бородой, золотистой волной струящейся по груди кирасы, куда там подземельным гномам.

Перед собой Солдат, перегородивший Цайт путь в замок, держал цвайхандер, уперев клинком в землю и положив руки на крылья гарды.

— По повелению моего короля прибыл я… — растерянно начал Цайт, тут же мысленно сплюнув, чтобы избавить язык от велеречивых оборотов куртуазных романов, — Мне приказано явиться к рыцарю Зеебурга.

— Мне приказано никого не пускать к моему повелителю, если это не вызвано пожаром, наводнением либо же нападением коварного врага.

Цайт заподозрил, что над ним издеваются. Хотя бы потому, что ожидая нападения коварного врага, в замке должны были, как минимум, поднять мост, закрыть ворота и опустить решетку.

— На службу к твоему господину явился я, о, рыцарь.

— Я не рыцарь, — перешел на человеческий язык Солдат, — Я — ваффенкнехт.

— А я посланец короля Шнееланда, с письмом.

Ваффенсолдат молча протянул стальную перчатку.

— Не велено. Приказано отдать в руки хозяину Зеебурга.

— У Зеебурга нет хозяев. Есть повелитель.

— А в чем разница?

Цайт уже понял, что Солдат просто демонстрирует чувство юмора, тяжеловесное, как его доспех, и он его, конечно, пропустит. Просто ему скучно стоять здесь стальной статуей, тем более что посетители в замок не ломятся гурьбой.

— Хозяин — тот, кто владеет. Повелитель — тот, кто повелевает.

— Аа, вон оно что… А разница в чем?

— Хозяин — когда ты владеешь, но повелеть не можешь. Повелитель — когда можешь.

— Ну вот, теперь понятно, — широко улыбнулся Цайт.

Они постояли молча, солдат и…

— Ты вообще кто?

— Я же сказал.

— Ты много чего наговорил.

— На службу к твоему повелителю прибыл я, о, ры… кнехт.

— Место шута у нас уже занято.

— А второй не нужен?

— Нам и первого за глаза и за уши, — поморщился Солдат, — Ты скажешь, зачем явился или мне пошевелить тебя?

С этими словами Солдат хлопнул себя по латному бедру. Что-то щелкнуло, и из раскрывшейся на ноге створки выдвинулась изогнутая рукоять пистолета. Возможно, даже не кремневого, а фитильного. А возможно — и нет.

Цайт решил, что пора заканчивать.

— У меня — он взмахнул конвертом, — письмо. От короля Шнееланда. С приказом явиться к рыцарю Зеебурга. На службу. Я тебе об этом уже битый час толкую.

Солдат посмотрел на конверт, на сургучную печать.

— Так ты не шутил?

3

Внутри замок был… замком. Мощеный двор, каменные стены, запах конюшни.

Интересно, подумал Цайт, весело осматриваясь, пока слуга, одетый в костюм, отставший от моды лет на четыреста, вел его к своему хозя… ах, простите, повелителю. Интересно, здесь знают о таком достижении прогресса, как ватерклозет или по-прежнему пользуются данскерами? Как бы мне озерными ветрами не продуло нежные части тела…

Глава 17

4

По винтовой лестнице Цайт вслед за своим проводником поднялся на самый верх одной из башен. Слуга постучал в дверь, когда-то давным-давно сбитую неизвестным мастером из толстых дубовых плах, потемневших от возраста…. От возраста?

Хм.

Слуга дождался неразборчивого ответа из-за двери и потянул ее на себя за тяжелое медное кольцо, тоже, разумеется, покрытое зеленой патиной. Рассмотреть кольцо Цайт не успел, зато успел увидеть доски двери, сделав для себя кое-какие выводы.

— Посланник от короля Шнееланда к вашей милости.

— Оставь нас.

Цайт остановился в дверях, оглядываясь. Небольшое помещение, судя по всему — рабочий кабинет хозяина замка. Уж точно не спальня и не пиршественный зал, где рыцарь со своей верной дружиной должен пить вино из серебряных кружек, кидая собакам кости кабана, зажаренного тут же, в камине.

Стены кабинета обшиты желтыми, как слоновья кость, сосновыми досками, за которыми скрывались камни, пол — из тех же досок, покрытых плетеными половиками. Тяжелый стол, из тех, что выглядят так, как будто их вытесали из цельного ствола, несколько таких же массивных кресел, на одно из которых брошена шкура неопознаваемого зверя — судя по расцветке, волчья, а судя по размеру — медвежья.

На стенах — выцветшие до полной неразборчивости шпалеры, несколько образцов старинного холодного оружия, предположительно, принадлежавшего славным предкам. Два огромных кабаньих черепа, видимо, тоже добытых теми самыми славными предками, щит с гербом Зеебурга — черный меч в лазурном поле. Видимо, придумали этот герб в те достославные времена, когда о правиле «Не класть финифть на финифть» еще и слыхом не слыхивали.

Под стать интерьеру кабинета был и его хозяин. Неожиданно молодой, лет тридцати, не больше, с длинными каштановыми волосами и короткой бородой, в дублете темно-вишневого цвета, темных штанах и высоких сапогах.

Рыцарь Зеебурга молча смотрел на вошедшего.

— Цайт, — спохватился Цайт, — младший сотник Черной сотни короля Шнееланда, с письмом для вас… ваша милость.

Если бы этой «милостью» не проели всю плешь местные жители — так бы и не вспомнил, как правильно обращаться к рыцарю.

— Генрих драй Зеебург, рыцарь.

Не сходя с места, рыцарь протянул руку, барственно не обратив внимания на то, что между ним и Цайтом — несколько шагов. Пришлось подойти, естественно, хоть и маленький, но властитель.

Рыцарь распечатал конверт, отошел к одному из узких, напоминающих бойницы, окон, и погрузился в чтение, взмахом руки указав на одно из кресел. Цайт, не чинясь, уселся, рассматривая столешницу. Тоже темную, старинную, а как же.

— Итак, — нарушил молчание Генрих, — вы посланы мне в качестве помощника. Хотя мне казалось, что помощников мне вполне хватает. Что скажете, сотник Цайт?

— Приказы короля не обсуждаются, — пожал плечами сотник Цайт, на секунду задумавшись, не будет ли слишком невежливыми продолжить разговор сидя. И решил, что не будет.

— Как вы думаете, сотник Цайт, зачем тебя прислали сюда, ко мне?

— Поступить в Ваше распоряжение и выполнять Ваши приказы.

Рыцарь досадливо поморщился:

— То, что вы будете выполнять мои приказы — это и без того понятно. Но почему король прислал именно вас?

Цайт открыл рот… и закрыл. Это не просто вопрос. Не просто скучающий дворянин, заигравшийся в диковековых рыцарей, болтает от нечего делать. Перед Цайтом прямо и недвусмысленно поставлена задача: догадайся, зачем ты здесь, пойми — и мы будем работать. Не пойми — и отправишься обратно, с другим письмом, в котором будет одна фраза: «Мне такие не нужны». А это — конец. Пусть даже Цайт и не очень верил слухам о том, что из рядов Черной сотни уходят исключительно вниз, но и подвести Сотню, ребят, старшего сотника, короля, в конечном итоге… Нет. Цайт слишком хорошо помнил, как относятся к таким как он, в других государствах, и не хотел подводить тех, кто отнесся к нему, как к человеку.

Думай, сотник.

Зачем ты нужен ЗДЕСЬ? Или зачем здесь нужен ТЫ?

Первый вопрос — легкий. Потому что именно здесь ты принесешь пользу с точки зрения командира, и Симона и того, неизвестного, который на самом деле командует Сотней.

А вот второй вопрос…

Если здесь нужен — я, то для чего? И кто он, тот я, который здесь нужен.

Кто я? Сотник Черной сотни. Чем я отличаюсь от других сотников?

Нелюбовью к дисциплине, несколько наплевательским отношением к правилам и законам, стремлением к проделкам, вроде гримирования под того одноглазого… как там его… Северин Пик?

— Вам нужен тот, кто будет участвовать в несколько незаконных действиях?

Прямой и несгибаемый, как клинок его собственной шпаги, Вольф под такое определение точно не подходил. Он насмерть поругался с отцом из-за того, что тот решил стать торговцем, кто его знает, чем здесь занимается драй Зеебург и насколько это, в глазах Вольфа, сочеталось бы с дворянской честью.

— В несколько незаконных действиях? Нет. Мне нужен плут и мошенник, который, не моргнув глазом, обманет любого. Кроме меня, естественно. А еще мне нужен пройдоха и выжига, которого никто не сможет обвести вокруг пальца. И это должны быть не четыре разных человека, а один. Мне такого и прислали?

Цайт встал:

— Стараюсь таким быть, ваша милость.

— Тогда докажи мне это.

Вот так. На ровном месте докажи, что ты можешь обманывать, а тебя обмануть нельзя. Не сходя с места.

Раз плюнуть.

Цайт провел ладонью по темной столешнице старинного стола:

— Скажите, ваша милость, чем старили дерево? Уксусной морилкой?

Глава 18

5

— Мой род, — холодным, ледяным, как ветры Стеклянных островов, голосом проговорил рыцарь, — владеет этим замком уже тысячу лет. Каждый камень здесь — свидетель древности, каждая трещина — след истории, каждая щербинка — оставлена славными предками…

Рыцарь Зеебурга сел в кресло, накрытое волчье шкурой, закинул ногу на ногу и подмигнул:

— А старили уксусом, конечно.

И рассмеялся.

Цайт улыбнулся. Уже по некоторым признакам, попавшимся ему на глаза, юноша понял, что местный властитель вовсе не помешан на соблюдении старинных традиций и следовании заветам давным-давно почивших предков.

Он притворяется.

Взять хотя бы латника у ворот… как там его, ваффенкнехта… Доспех на нем — дикая сборная солянка из разных эпох, да еще и с пистолетом у бедра, чего ревнитель традиций не допустил бы. Искусственно состаренная древесина, та же «волчья шкура»…

— Шкуру в Лёвенбурге покупали, ваша милость?

Рыцарь ослабил шнуровку у ворота дублета и разлил вино по серебряным бокалам. Толкнул один из них Цайту:

— Как догадался?

— Зеленоватый оттенок серого, из-за которого цвет выглядит более естественным — характерная особенность выделки овчины под волка, которую практикует семья Оротт. А они живут как раз в Лёвенбурге. Правда, обычно они делают шкуры более… хм… правдоподобных размеров.

— Я специально заказал такую. Чтобы рассказывать легенду об огромном чудовищном волке, которого взял на клинок мой прадед. Погоди-ка… Ведь Оротты — из фаранов. Откуда ты знаешь их секреты?

Взгляд рыцаря впился в сидевшего напротив него посланника короля, но золотистые волосы и светлая кожа как бы говорили о том, что этот человек на фарана совершенно не похож. Разве что темными глазами.

— А вы как ухитрились познакомиться с ними?

— Тебе не кажется, что я первый спросил?

— Может, тогда вы первым и ответите, ваша милость?

Драй Зеебург рассмеялся и поднял ладонь:

— Сдаюсь. В стоппардской дуэли я не силен. И все же?

— У вас ведь есть тайны, верно? У меня они тоже есть.

— Дело в том, — посерьезнел рыцарь, внезапно став старше на несколько лет, — что, раз тебя прислал король Леопольд, то мои тайны я должен буду тебе рассказать. А вот твои тайны…

— Хотите, я поклянусь, что моя тайна никаким боком не касается ни вас, ни Шнееланда?

— Я только выгляжу, как рыцарь из романов, — предупредил Зеебург, — В наше время одного слова мало. Потому что те, кто верил клятвам, вымерли от острого спиннокинжального расстройства.

— Не мой случай. Кинжал, грубое острое железо, опять же кровь… Я предпочитаю яд.

— Кстати, это вторая причина вымирания рыцарства. Итак?

— Письма от моего командира вам недостаточно?

— Откуда я вообще знаю, что вы не зарезали… ах, простите, не отравили настоящего Цайта и не сбросили его с поезда, когда тот проезжал через мост над Риназом?

— Мост над Риназом мы проезжали два раза. Оба раза — днем, когда тащить мертвое тело к выходу из вагона, чтобы сбросить в реку, несколько затруднительно.

— Вы меня поняли.

— Я не знаю, как вам доказать, что я — тот, за кого себя выдаю.

— Особенно если учесть… — рыцарь внезапно перегнулся через стол и сжал в руках прядь волос Цайта, — что твоя внешность не менее фальшива, чем моя волчья шкура.

— Я — фаран, — Цайт легко произнес то, что, казалось бы, давно забыл.

Фараны. Легкий на подъем и веселый народ, промышляющий торговлей и подделками, а также торговлей подделками и, иногда, поддельной торговлей, в законах большинства государств именуемой мошенничеством. Народ, который в некоторых государствах — в Рессе, например — был вне закона. Просто по факту своего существования.

Убийство фаранов в этих государствах даже не каралось.

6

— Фаран… — драй Зеебург выпустил волосы и сел на место, — А твое начальство об этом знает?

— Начальство — знает. Больше — никто. Даже мои друзья.

— Волосы — краска?

— Как и кожа.

Приходилось, конечно, мыться специальным раствором почти каждый день и выслушивать шутки о своей кошачьей чистоплотности, но Цайт твердо решил, что некоторое время побудет другим человеком.

Пока не придет срок.

7

Треск пламени, черный дым, взлетающий в небеса. Крики.

Крики.

Крики…

8

— Как вы думаете? — кривовато улыбнулся Цайт, — эта тайна стоит того, чтобы обменять ее на вашу?

Черта с два он признался бы, но что-то подсказало, что рыцарь этот его секрет знает и так.

— Такая тайна стоит дорого. Ну что ж, уговор есть уговор. Пойдем.

Рыцарь встал и шагнул к двери.

Глава 19

Флебс.

Проспект Горст. Красные кварталы

23 число месяца Мастера 1855 года

Йохан

1

Перрон Центрального Флебского вокзала был переполнен людьми. Одни приезжали в роскошную столицу Грюнвальда, также называемой столицей роскоши, другие уезжали из нее, несомненно, для того, чтобы как можно скорее вернуться обратно или же всю жизнь тосковать, вспоминая благородные проспекты, тихие улочки, блистающие дворцы и уютные домики, вспоминая парки и скверы, памятники и статуи, музеи и картинные галереи…

По крайней мере, флебсцы уверены, что любой побывавший в их городе мечтает в него вернуться.

Йохан двигался сквозь толпу, как тяжелый северный корабль, раздвигающий носом ледяную шугу, или же, если учесть, что выражение его лица при этом не менялось, оставаясь все таким же спокойным и безучастным, то более точным сравнением был бы айсберг, движущийся сквозь яркую толпу разноцветных лодчонок.

Вдруг это лицо, казалось бы, вырезанное из гранита, дрогнуло и на нем появилось почти человеческое выражение. На секунду, но все же.

Каролина…

Светловолосый ангел, молодая девушка — неважно, что вдова, для него она была невинна, как первый снег — его любовь… Светлый образ встал перед глазами, ее улыбка, ее глаза, запах ее волос, вкус ее губ…

Сердце болезненно сжалось.

На этом сердце лежала огромная, тяжелая кровавая тайна. Та история… с женой… и ее любовником… и друзьями любовника… и служанкой… Уже ее одной было достаточно, чтобы всю жизнь терзаться мучениями совести — какие уж там угрызения, натуральные пытки — но ведь был еще и Душитель…

Сумасшедший убийца, душащий девушек на заснеженных улицах Бранда. И Йохан не мог поклясться, что не имеет к этому никакого отношения.

Да, преподаватель в школе говорил о том, что сумасшедшие не меняют предпочтений. И если бы девушек резали на куски, а газеты кричали о Мяснике — он, Йохан, даже и не сомневался бы, чьих это рук и ножей дело.

Да, друзья говорили, что видели его в те моменты, когда Душитель находил очередную жертву.

Все это было убедительно и логично. Однако логика воздействует на разум, а страх оказаться сумасшедшим убийцей гнездился где-то гораздо глубже, там, где царили голые инстинкты.

Инстинкты, которые, возможно, однажды бросят его вперед, чтобы убить Каролину.

Он любил ее — или был влюблен, юноши часто путают эти понятия — и не хотел причинить ей вреда. Поэтому, узнав, что уезжает в Флебс, Йохан внутренне вздохнул с облегчением.

Там не будет ее, а, значит, если Душитель — все же он, Каролина будет в безопасности.

Чувства, эмоции, страхи кипели в душе Йохана, а его лицо, лицо человека, невозмутимо пробиравшегося через толпу, оставалось спокойным.

Чем спокойнее кажется человек — тем более опасные демоны живут у него внутри.

2

— Молодой господин, садитесь! За тридцать грошей до любого места во Флебсе!

Йохан проводил взглядом катящиеся по улицам паровики, большие, пассажирские и более скромные, скромные размерами, но не отделкой. Да, прогресс здесь, во Флебсе, зашел гораздо дальше Бранда, который начинал казаться глубоко провинциальным.

— Молодой господин!

Ах, да. Извозчик. Призывает воспользоваться его услугами.

— Красные кварталы.

Вежливая улыбка извозчика померкла:

— Пятьдесят грошей, молодой господин. И я не поеду дальше Первого круга, хоть вы меня озолотите.

«Молодой господин» молча бросил серебряную монетку и сел в повозку.

3

Широкие светлые проспекты, с бронзовыми памятниками и мраморными статуями, хрустальными фонтанами и зелеными каштанами, дворцы и музеи, соборы и театры, здание Флебской оперы и Королевский зоосад, мосты и сады, ароматный кофе и горячее печенье…

Все это красиво, но для того, чтобы все это великолепие могло существовать — нужно, чтобы существовало и то, на чем это богатство держится.

Если есть богатые — значит, есть и бедные.

Если есть чистые, как будто вымытые с шампунем улицы — значит, есть и те, кто их подметает и моет, хоть с шампунем, хоть без. Кто-то должен чистить фонтаны и выносить навоз из-под королевского слона, поливать каштаны и удобрять землю в садах, носить на горбу мешки с кофе и месить тесто для печенья.

И все эти люди должны где-то жить. При этом, по странному совпадению, тем, кто наводит на город красоту и глянец, обычно платят слишком мало для того, чтобы они могли жить в этой же красоте.

Те, на ком держится роскошь и великолепие государства, обычно живут в маленьких комнатках на узких улочках, застроенных кирпичными домами.

Именно от цвета кирпича такие кварталы называют Красными. А вовсе не потому, что после подавления рабочих восстаний, деликатно именуемых беспорядками, по улицам этих кварталов текут красные ручьи.

Нет, вовсе не поэтому.

Глава 20

4

Экипаж остановился у высокого крыльца кирпичного здания. Впрочем, стоило ли говорить о том, что оно было кирпичным? Других в Красных кварталах все равно не было. Если, конечно, не заходить в Третий или Четвертый круг, и уж тем более — в Сердце. Там можно такого увидеть…

— Добавить бы надо, господин… — тихонько проговорил извозчик, опасливо оглядываясь по сторонам. Хотя находились они в Первом круге, где жили люди, обслуживающие буржуа и аристократов, и где наверняка крайне редко можно было встретить кого-то опасного. Даже не по-настоящему опасного, вроде беглых каторжников, воров и убийц, а хотя бы просто опасного для простого законопослушного человека, не привыкшего отстаивать свое достоинство в драках и кулачных боях.

— Доба… — извозчик осекся. В его экипаж у Центрального вокзала садился молодой приказчик, разве что не по годам серьезный и молчаливый. А вышел… Холодное, каменное лицо, мрачный взгляд, выдвинутая вперед челюсть — из повозки вышел человек, для которого не то, что Первый круг Красных кварталов, каторга Амадинских островов, и та будет родным домом.

Извозчик посмотрел в глаза опасному клиенту и яснее ясного понял, что если ему позволят убраться отсюда без ножа под ребром — считай, что уже повезло. Очень повезло.

Копыта лошади застучали по брусчатке, Йохан позволил лицу слегка оттаять и шагнул к крыльцу.

Улица Рыцаря Даля, дом 115, квартира госпожи Мадельсон. Именно здесь должен жить механик айн Хербер, согласно информации, которую Йохан получил в Бранде.

Дверной молоток в виде грубо выкованного кольца стукнул два раза.

— Кто вы и что вы стучите в такую рань? Хотите стучать — идите в плотники! — из зарешеченного дверного окошка посмотрели два недовольных глаза.

— Мне нужен айн Хербер.

— И мне нужен айн Хербер, но я же не хожу по чужим дверям и не бужу приличных людей, — сварливо проскрипели из-за двери.

— Он здесь живет.

— Он здесь не живет.

— Он здесь жил месяц назад.

— Молодой человек, за месяц моя тетушка Агнесс успела выйти замуж, родить этого мерзавца Курта и овдоветь, а вы надеялись, что этот негодяй, провонявший мне всю квартиру своими экскерементами, останется жить у меня?

— Мне нужен айн Хербер. Где он?

Лязгнули замки, дверь распахнулась. За ней стояла, вытирая руки фартуком, женщина непонятного возраста и весьма солидного телосложения. При виде нее Йохан понял, что Ледяное лицо номер два ее не проймет, нечего даже и пытаться. Эта тетушка в своей жизни повидала столько, что пугать ее просто нечем.

— Молодой…

— Карл Фабер.

— Молодой человек, не перебивайте старую одинокую женщину, даже если за нее некому заступиться в этом мире. Я вам уже сказала, что здесь нет айн Хербера, что вы продолжаете стоять на моем крыльце, как памятник, который я не заказывала?

С этими словами старая одинокая женщина скрестила на могучей груди руки, весьма напоминавшие два свиных окорока.

— Здесь жил айн Хербер.

— Вы знаете, в детстве я любила кататься на карусели. Знаете, когда постоянно крутишься по кругу. Так вот — наш разговор вернул меня в детство.

— Здесь жил айн Хербер.

— Даже если и жил, то что?

— Он съехал?

— Он съехал и, между прочим, задолжал мне за последний месяц. Вы принесли деньги?

— Госпожа Мадельсон, я был бы рад принести вам деньги за прошлый месяц, но, так как айн Хербера я еще не нашел, то и получить с него ваши деньги не смог. Могу отдать вам деньги только за следующий месяц.

Массивная тетушка недоуменно икнула. То ли ее сбила с настроя внезапно изменившаяся манера разговора незваного гостя, то ли она попыталась понять, в чем именно собирается ее надурить человек, обещающий деньги за следующий месяц.

— И что ж я должна буду вам сделать за эти деньги? Сразу предупреждаю, я женщина приличная и уже в возрасте!

— Сдать мне ту квартиру, которую снимал айн Хербер. На месяц.

— Зачем? — госпожа Мадельсон совсем растерялась.

— Я только что приехал во Флебс и мне негде жить.

— Но почему именно мою квартиру?

— Я здесь никого, кроме вас не знаю.

— Я вас и вовсе не знаю, молодой человек!

— Я не шумлю, не пью, не курю, не вожу девиц, аккуратно вношу квартплату и ищу человека, который вам задолжал.

Тетушка Мадельсон задумчиво прищурилась:

— Играете на скрипке?

— Это обязательно для заселения?

— Это обязательно для того, чтобы вылететь на улицу в тот же вечер, когда вы вздумаете перепилить эту треклятую деревяшку. Химические эксперименты?

— Нет.

— Хорошо. А то я еле отмыла потолок после того несчастного профессора химии…

Йохан не стал уточнять, отмывали потолок от последствий экспериментов или от самого профессора.

— Стрельба в помещении?

— Нет.

— Никаких недостатков. Идеальный квартирант. Даже подозрительно. Признавайся, в чем подвох?

Квартирная хозяйка перешла на «ты» и явственно оттаяла. Расспросы она продолжала, видимо, из привычки поболтать, так что Йохан позволил себе небольшую шутку:

— Признаюсь честно, я по ночам душу на улицах припозднившихся девиц в черных чулках.

— Главное, чтобы ты не приносил их после этого ко мне домой, а носишь ли ты при этом чулки и какого цвета — твое личное дело. Проходи… как там тебя, Курт?

— Карл, госпожа Мадельсон. Карл Фарбер.

5

После быстрого осмотра квартиры стало понятно, почему шумная госпожа Мадельсон не смогла ее сдать никому даже спустя месяц. Искомый механик превратил гостиную в мастерскую, сдвинув мебель к стене, намусорив металлическими опилками, и запятнав пол черными кляксами. Впрочем, последнее могло остаться от профессора химии.

Как уяснил из разговоров с хозяйкой, пока та показывала квартиру, тот самый профессор платил слишком хорошо, так что она не стала бы возражать, если бы тот и вправду приносил домой дохлых девок, хоть в чулках, хоть без. Вот только потом химик внезапно покинул этот грешный мир, а жить в квартире, наполовину превращенной в лабораторию, где пахнет тем, что осталось от профессора, согласится не каждый. Нашелся только айн Хербер, которому был, до некоторой степени, безразличен интерьер, но и тот, вместо того, чтобы привести квартиру в божеский вид, напакостил еще больше и тоже исчез, благо, хотя бы живой, а, значит, надежда стрясти с него остатки квартплаты еще теплилась.

Йохан обвел взглядом гостиную. Наводить порядок он здесь не собирался, просто, раз уж сразу найти механика не удалось, то на время поисков надо где-то жить. Так почему бы и не здесь, верно?

К тому же, здесь могут остаться какие-нибудь следы, которые позволят найти айн Хербера, если тот скрылся не только с квартиры, но и с места работы в университете.

На уроках в школе на улице Серых крыс их учили обыскивать помещения. Правда, Йохан обладал в этом умении больше теоретическими познаниями — два практических занятия под присмотром преподавателя не считаются — но никто ведь не рождается мастером по обыску, верно?

Он сбросил пальто и сюртук на стоявшую в углу железную конструкцию, каковая, возможно и не была вешалкой, но Йохан назначил ее на эту должность. Следом он закатал рукава рубашки, сдвинул на затылок котелок, и собрался было начать.

В дверь постучали.

— Госпожа Мадельсон? — спросил он, резонно полагая, что больше наносить ему визиты в городе, в котором он первый раз в жизни, больше некому.

— Айн Хербер? — спросил из-за двери мужской голос.

А вот это уже интересно.

Йохан подошел к двери и отодвинул защелку.

На лестничной клетке стояли двое мужчин. В котелках, темной одежде, очень похожей на ту, что носил сам Йохан, и которая позволяла сливаться с толпой в девяти случаях из десяти. Оба — одинаково неприметной внешности, которая делала их похожей, как будто они были братьями, разве что тот, что стоял слева, носил короткую бороду, а тот, что справа — был гладко выбрит.

— Нам нужен айн Хербер, — вежливо сказал Бритый и шагнул вперед, оттесняя Йохана внутрь.

Глава 21

6

Возможно, Бритый полагал, что Йохан вежливо отступит в сторону, отчего был раздосадован, когда этого не случилось, и ему пришлось резко останавливаться, чтобы не налететь на юнца, загородившего дверь в квартиру.

— Здесь нет айн Хербера, — спокойно заявил он. Все так же не двигаясь с места.

— Он здесь жил, — сообщил Бородатый.

— Возможно. Сейчас здесь живу я.

Бритый взглянул через плечо Йохана на видимую часть гостиной:

— Похоже, вы не очень любите уборку.

— Терпеть не могу.

Парочка невзрачных посмотрела друг на друга, как будто безмолвно советуясь, что делать. Потом дружно взглянули на Йохана:

— Возможно, вы знаете, куда съехал айн Хербер? — опять Бородатый.

— Нет.

— Айн Хербер, айн Хербер… Всем нужен этот калека, вам, вам, вон тому молодому господину… Хоть бы кто спросил, что нужно мне…

Госпожа Мадельсон приподняла керосиновый фонарь над головой, осветила всех участников дискуссии, собравшихся у входа в квартиру:

— Убедились? Айн Хербера здесь нет. И если он опять сунет свои черные шары на мой порог — я не посмотрю на его увечья и самолично выкину его с крыльца…

Продолжая что-то ворчать под нос, хозяйка квартиры зашагала вниз по скрипучей лестнице. А невзрачная парочка повернулась к Йохану:

— Вам, значит, нужен айн Хербер, — констатировал Бритый.

Йохан вздохнул:

— Не вижу смысла скрывать…

Треск!!!

Юноша резко отпрыгнул внутрь квартиры и только поэтому кожаный мешок «черного Якоба» врезался в косяк, а не в его голову. Парочка не менее быстро проскочила внутрь квартиры и закрыла за собой дверь.

— А теперь поговорим о том, зачем тебе нужен айн Хербер и кто ты вообще такой.

— Предлагаю обменяться знаниями: я — вам, вы — мне.

Бритый посмотрел на Бородатого:

— Не пойдет.

Удар кулаком был настолько быстр, что Йохан не успел ни парировать его, ни отстраниться. Все, что он успел — резко дернуть головой, смягчая силу удара.

7

— Йохан, ты слишком крупный, — говорил учитель в школе Черной сотни, — Ты двигаешься слишком медленно, ты не успеваешь ни уклониться, ни поставить блок. Тебе нужно научиться смягчать удар, так, чтобы противник решил, что ударил тебя изо всей силы, а ты ощутил только толчок. Не удар. Показываю…

8

Со стороны это, наверное, выглядело жутковато: мощный удар в голову — а юнец с пустыми безразличными глазами всего лишь качнулся и повернулся обратно, уставившись на Бритого взглядом живого мертвеца.

Бородатый взмахнул дубинкой и оба невзрачных начали расходиться, беря Йохана в клещи.

Он завел руки за спину, а когда достал обратно — в них блестели клинки двух ножей:

— Как удачно, что я взял с собой эту парочку. Как раз для вашей парочки.

Йохан чувствовал, как его взгляд мутнеет, сознание плывет, перед глазами поплыли красные, кровавые пятна… Не стоило брать ножи, не стоило…

— Хотя почему парочки? — заговорил он, чтобы не молчать, чтобы уцепиться за остатки рассудка, — Мне нужен только один. Тот, кто расскажет про айн Хербера.

Бородатый, криво усмехнувшись, полез за пазуху.

— Штайн! — резко одернул его Бритый.

— Фройд… — Бородатый скрипнул зубами, но руку убрал. Сделал осторожный шаг вперед…

Фройд и Штайн? Как интересно. Разум Йохана уцепился за эту загадку. Фройд и Штайн. Фройд. Штайн. Фройд. Штайн. Возможно, конечно, что это совпадение, в конце концов короткие имена дают не только в Черной сотне, но…

— Фройд и Штайн? — хрипло спросил он, быстро переводя взгляд с одного противника на другого.

— Да. Мы — Фройд и Штайн.

Бритый произнес эти имена почти слитно, Фройдштайн.

— Слыхал про нас? — хмыкнул Бородатый.

— Ни словечка. Вы, значит, Фройд и Штайн. А я — Йохан.

— Ну и… — начал Бородатый-Штайн, но второй, Бритый-Фройд, остановил его взмахом руки:

— Погоди-ка, парень… А где ты получил это имечко?

— В школе.

Фройд и Штайн переглянулись:

— А какого цвета была школа?

Вопрос-проверка. Неужели они тоже — сотники Черной сотни? Совпадение — один на миллион, но такие совпадения случаются очень часто.

— Серая и хвостатая.

Парочка опять переглянулась:

— Не может быть.

— Кстати, я так и не услышал, где получили имена вы.

Штайн убрал дубинку:

— Похоже, там же, где и ты. Я не ошибаюсь — наши фамилии совпадают?

— Сотня — наша фамилия, — одновременно произнесли Йохан и Фройд. Юноша убрал ножи, Фройд огляделся и сел на верстак, как на самый подходящий для сидения предмет в помещении:

— Ты, значит, ищешь айн Хербера. Зачем?

— Приказ командира.

Фройд-и-Штайн переглянулись:

— А командиру-то он зачем?

— Приказано доставить в Бранд, — пожал плечами Йохан.

— Зачем?

— Этого мне не сообщили.

— Ты младший? Первое задание, что ли?

— Первое после выпуска.

— Понятно… Значит, проверочное… И командира ты еще не видел, только Симона…

Йохан невозмутимо кивнул.

— Зачем нужен айн Хербер тебе, понятно, тоже не сказали…

Фройд не столько спрашивал, сколько рассуждал вслух, о чем-то размышляя:

— Но, с другой стороны, раз послали тебя — значит, механик зачем-то понадобился. А мы этого не знали… Мда… Вот, что значит — действовать самостоятельно.

— Угу, — хмуро буркнул Штайн, — Неудобно могло получиться.

Глава 22

Шнееланд

Долина реки Миррей

23 число месяца Мастера 1855 года

Вольф

1

Долина реки Миррей. Заливные луга, поля, пастбища, деревни. Что в этом может быть такого ценного? Правильно — ничего. Если у вас, конечно, вдосталь своей земли и крестьянин не сидит на наделе, на котором доить корову и ту неудобно — то рога в забор соседа упираются, то хвост. Фюнмарк на недостаток земли не жаловался, тем более что, в отличие от Шнееланда, имел полноценный выход к морю и возможность занять своих безземельных крестьян чем-то, кроме бунтов и разбоя. Однако именно долины Миррей, которая по какой-то божественной ошибке попала в лапы восточных дикарей, не хватало Фюнмарку для полного счастья. Потому что между Фюнмарком и долиной протекала река Миррей. По ней проходила граница двух государств, а это означало… что? Правильно: что Фюнмарк не смог бы перекрыть судоходство по реке, даже если бы очень захотел. Впрочем, в этой фразе слова «если» и «бы» совершенно излишни. Именно возможность перекрыть реку Фюнмарк хотел со времен… да, наверное, всегда.

Для чего? Давайте посмотрим на карту.

Вот эта голубая полоска — Миррей. Вот река протекает мимо долины раздора и раздваивается. Одна часть, которую фюнмаркцы продолжают называть Миррей, а шнееланды считают рекой Линс, проходит по территории Фюнмарка и впадает в Белое море к западу от длинного полуострова Штир. Вторая, которую фюнмаркцы считают рекой Рехс, а шнееланды — Мирреем, сразу за долиной уходит вправо, проходя мимо болотистых берегов с фюнмаркской стороны и невысоких Слатийских гор и впадая в Янтарное море, к востоку от Штира.

Все еще не понимаете?

А вы посмотрите вверх по течению Миррея. Видите? Да, вот этот приток, Глид. Он вытекает из реки Миррей, проходит буквально пару десятков миль — и впадает в другую реку. Да, явление редкое, но вовсе не невозможное и даже не очень-то необычное. Если вы любите занимательную географию — вы и сами сможете припомнить пару примеров таких рек.

Но ведь все равно непонятно, зачем Фюнмарку нужна река Миррей, не так ли? Так это только потому, что вы не рассмотрели название реки, которую с Миррем соединяет Глид.

Риназ.

Если сравнить реки с кровеносной системой, то Риназ, голубая лента Белых земель, была бы в ней главной артерией. Река, соединяющая почти все государства Белых земель, позволяющая перевозить грузы, в любом направлении, вывозить их в морские порты… на юге. Попасть в северные моря из Риназа можно только одним-единственным путем.

Через Миррей.

Тот, кто займет долины по обе стороны реки, тот, кто получит возможность перекрыть Миррей — возьмет за горло все Белые земли. Именно об этом вот уже столетия мечтают фюнмаркцы, именно ради этого они постоянно атакуют долину Миррей. Совершенно не думая об одной вещи.

У каждой реки ДВА берега. И ДВЕ речные долины. И люди с другого берега реки ТОЖЕ могут захотеть получить такую дивную возможность.

2

— Все жители долины — егеря?

— Хе-хе, — усмехнулся стрик-фельдмаршал, — Нет. В конце концов, даже фюнмаркцы могут заподозрить неладное, если в долине вдруг останутся одни взрослые мужики, так что старики, женщины и дети нам позарез необходимы, иначе крыса, жирная фюнмаркская крыса нипочем не полезет в крысоловку. У этих тварей неплохое чутье… я о крысах, конечно, их не заставишь сожрать приманку, которая пахнет отравой, и залезть туда, где воняет ловушкой. Заменить всех крестьян егерями — так же глупо, как и оставить долину вовсе без войск…

Вольф посмотрел на фельдмаршала, одернул свой новый мундир лейтенанта егерей:

— Так моя рота — всего лишь кусок сыра в крысоловке?

— Не звени голосом, мой мальчик. Думаешь, быть сыром легко? Ведь именно в него первым впиваются крысиные зубы, так что, чтобы остаться в живых, вашей сырной роте придется изрядно потрудиться. Продержаться, пока в крысиные бока не вопьются стальные зубья капкана. Стальные зубья, которые, хе-хе, пока что пашут землю и пасут коров.

Вольф отпил пива из кружки. Они с фельдмаршалом сидели в деревенском трактире. Пиво здесь было неплохим, хотя и отдавало кислятиной. Драй Флиммерн с тоской посмотрел на юношу:

— Эх… Когда-то я бы составил тебе компанию и, будь уверен, я бы перевернул вверх дном на пару кружек больше тебя. А сейчас… Проклятая подагра, она лишает всего того, что доставляет удовольствие старикам: ни тебе мяса, ни доброй выпивки, одна отварная курица, жидкая кашка без соли да кипяченая водичка.

С этими словами фельдмаршал выхватил кружку с пивом у Вольфа, втянул ноздрями хмельной запах и отхлебнул воды из своего стакана:

— Хотя бы кажется, что выпил пива, эх…

— Мой фельдмаршал, значит, мы все здесь в засаде, чтобы не дать соседу отобрать нашу землю?

— Не дать соседу отобрать землю может любой крестьянин. Мысли масштабнее.

Вольф задумался. Ему не хотелось показаться глупцом, но он не очень понимал, что такого масштабного может совершить рота — пусть даже полк — егерей.

Вот, например, армия Фюнмарка рвется через реку, наводит переправу, понтоны, плоты, лодки… Хм. Армия — пожалуй, громко сказано. По мнению соседей в доли размешена всего лишь рота егерей. Для того чтобы ее разнести вдребезги и пополам — не нужна армия. Бригада, может быть, дивизия… Итак, дивизия переходит реку — и попадает в ловушку. Это понятно, но что дальше…?

Стоп.

Правильно. Дальше. Что происходит дальше?

Дальше, по уже наведенной переправе, можно перейти реку в противоположном направлении. Это могут бежать, отступая, фюнмаркские войска. Или… Или наступать шнееландские. Потому что на том берегу НЕТ войск. Они все — на нашем берегу, увязли в ловушке.

— Вы… Вы хотите отнять речную долину у Фюнмарка? Чтобы контролировать реку?

— Умный мальчик. Все понял правильно. Умный, но недостаточно масштабный.

Драй Флиммерн наклонился к Вольфу и, хотя в трактире не было и не могло быть никого постороннего, еле слышно прошептал:

— Ты не думаешь, что полуостров Штир нам тоже пригодится?

Глава 23

3

Вольф смотрел на своих солдат. Егерей, конечно. Взглядом, который сделал бы честь тому зверю, именем которого его окрестили в Черной сотне. Егеря, несмотря на то, что их было две сотни взрослых, крепких мужиков, прошедших огонь и воду, начинали нервничать, выравнивать строй, и без того ровный, как солнечный луч, одергивать мундиры, тянуть подбородки.

Сработал тот же эффект, что и при первом знакомстве Вольфа с фельдфебелем Кунцем: холодный, остановившийся взгляд молодого новичка-командира пугал своей нечеловечностью. Как будто на тебя смотрит жуткое потустороннее существо из страшных сказок, василиск, чей взгляд, по легендам, убивает. Разумеется, никому из егерей не пришло в голову именно это сравнение, просто взгляд Вольфа вызывал безотчетный страх.

Кто бы знал, что такой взгляд у него становится, когда он сам боится… Верее, нет, не боится, Вольф вообще мало чего в этом мире именно БОЯЛСЯ. Скорее, охватившее его чувство можно охарактеризовать, как особый режим работы мозга, вызванный критической ситуацией. Мозг юноши пытался настолько быстро просчитать действия, что взгляд за ним не успевал. В итоге глаза попросту застывали на месте, а Вольф начинал смотреть сразу на всё окружающее одновременно.

— Доброе утро, бойцы, — наконец, произнес он. Егеря напряглись еще больше. Скрипучий, механический голос — связки за работой мозга тоже не поспевали — никак не способствовал успокоению.

— Желаем здоровья, господин лейтенант!

— Я — ваш новый командир, лейтенант Вольф…

Кто-то в задних рядах роты икнул и прошептал: «Из Драккена, что ль…».

Вольф медленно обвел взглядом роту, как будто выискивая заговорившего. На самом деле, он просто не знал, что сказать дальше, однако об этом не подумал никто. Всем почему-то пришли в голову только виселицы и дыбы. Все начали потихоньку коситься в сторону пригорка, на котором, чуть в отдалении от поля, на котором выстроилась 45 егерская рота, сидел на раскладном стульчике старик-фельдмаршал. Представив нового командира роте, он посчитал свою задачу выполненной и теперь, тихонько ухмыляясь, щурился, подставив лицо весеннему солнцу.

— …а всех вас я узнаю позже. Рота, разойтись, лейтенанты, командиры взводов, ротный фельдфебель, каптенармус — ко мне.

Солдаты исчезли так быстро, как будто и в самом деле должны были пропустить летящее в их ряды пушечное ядро. Вольф оглядел оставшихся офицеров и унтеров.

— Каптенармус, — произнес он в пространство.

— Я, мой лейтенант, — высокий, костлявый мужик с явственным зоннетальским выговором, вытянулся в струну.

— Палатку мне. Денщика подобрать.

— Но… офицеры живут на квартирах…

— Больше нет. Где хранятся запасы еды роты?

— В интендантской палатке, под охраной.

— Откуда берется вода для приготовления еды?

— Из колодца.

— Прекратить. Воду из реки, перед употреблением кипятить.

Офицеры переглянулись, но промолчали. Вольф не стал ничего объяснять, исходя их принципа, что если кому чего непонятно — спросят, главное, чтобы выполнили. Он никогда не был командиром, да и в армии не служил никогда, поэтому, брошенный во главу роты, как мальчишка в озеро — жить захочет, плавать научится — действовал так, как будто у него в округе действуют повстанцы. В конце концов, не только драй Флиммерну может прийти в голову идея переправиться через Миррей.

— Вам известно, какая задача нам предстоит?

— На днях вам нужно собрать отряд и отправиться за реку, — заговорил один из лейтенантов-заместителей командира роты, — чтобы провести разведку войск противника…

— Нет, не нужно, — спокойно проговорил Вольф.

— Простите?! Это приказ командующего!

— Это хорошо, что командующий отдает вам приказы. Непонятно, с чего вы решили, что можете отдавать приказы мне.

Повисло молчание, наконец, лейтенант понял:

— Прошу прощения, господин лейтенант. Нам необходимо собрать отряд…

— Когда поступил приказ командующего?

— На прошлой неделе.

— Что сделано для его исполнения?

— Подобраны добровольцы, визуально обследован противоположный берег, получена цивильная одежда…

— Отлично. Кто командует отрядом?

— Я, мой лейтенант. Командир третьего взвода, сержант Штайн.

— Я иду с отрядом.

Сержант явно хотел возразить, но промолчал. А Вольф просто все отчетливее и отчетливее понимал, что фельдмаршалом ему не быть. Он не умел командовать людьми, более того — не чувствовал в себе способностей ими командовать.

4

Многим кажется, что командовать людьми — это просто. Дал приказ, и все случилось по воле твоей, как по взмаху волшебной палочки. А если не случилось — значит, нужно наказать, казнить, расстрелять провинившихся — и попробовать еще раз. Как правило, так считают люди, которые никогда не командовали не только армиями, но даже несколькими людьми. Они не понимают, что умение управлять людьми — такой же талант, как рисовать картины или играть на пианино. Даже еще более сложный: пианино, которому не нравится игра музыканта, еще никогда не стреляло ему в спину.

Впрочем, с такими мысленными командирами все просто — они никогда и не будут никем командовать. Бодливой корове, как известно, бог рогов не дает. Бывает хуже: когда человек командовать не умеет, но при этом занимает должность командира. И самое страшное: когда он при этом не понимает, что командир из него гораздо хуже, чем пуля из неподходящего материала.

Вольф понял сразу: командиром ему не бывать. Нет у него способностей, как у некоторых людей нет умения различать цвета или там ноты. Зато у Вольфа было кое-что другое.

Исполнительность.

И если ему приказали командовать ротой — он будет командовать. Как сможет. Как можно лучше.

5

Вечером, у костра, егеря тихонько болтали о том, о сем, и, конечно, не могли не обсудить личность нового командира роты.

— …из Драккена он, точно тебе говорю. Из тамошних вампиров.

— Вампиры — это кто?

— Их у вас упырями называют, кровососами, то бишь.

— Зачем упыря к нам пихать?

— Ха! Ты вот знаешь, какие они — драккенские вампиры?

— Нет, я же с севера.

— Вампир, он чего? Сильный, как десять человек, пулей его не убьешь, ночью видит как днем, может в любую щель приникнуть… Короче, прям самый настоящий егерь а-ха-ха!

Взрыв смеха.

— И фамилия у него — Вольф. А у драккенских герцогов герб какой?

— Какой?

— Волк! А они все — самые настоящие вампиры! Может, командир из этих… герцогов.

Егеря помолчали, обдумывая эту мысль.

— Да нет, — наконец, сказал один из них, — ерунда это все. Не бывает никаких вампиров. Командир — он другое. Не человек он.

— Я ж и говорю — вампир!

— Да погоди ты! Говори, Фриц.

— Он из Бранда прислан, а там сейчас всякую механическую механику изобретают, только держись. Говорят, даже механического продавца придумали — ты ему монетку, а он тебе газетку.

— Ну, и чего?

— Вот тебе и ну! Голос командира слышали? Он скрипит, как будто колеса несмазанные. Я тебе точно говорю — механический он! Ученые из колесиков и пружинок собрали, завели, как часы, да к нам отправили. Да ты же сам видел — у него глаза стеклянные! Курт, скажи!

— Не придумывай. Обычные у него глаза. Воды лучше принеси, кофе заварим.

— Неохота до реки спускаться.

— Колодезной зачерпни.

— Командир запретил.

— Да ладно, ничего страшного. Это будь мы в иностранном походе, тогда да, правильно. А так — мы на своей земле, кто колодцы травить будет?

— Это ты на своей. Я-то из Орстона.

— Но ты ж с Белых земель? Значит, и земля эта — тоже твоя.

— Это да.

Глава 24

6

Палатка нового командира роты разместилась на поле, на том же, где уже стояли белые конусы солдатских палаток. Ему предлагали поставить ее в центре, но Вольф, своим неописуемым голосом, так впечатливших егерей, отказался, аргументировав это тем, что из центра лагеря он не увидит, мягко говоря, ни одной холеры. А ему надо строить планы, без того, чтобы каждый раз пускаться вскачь от палатки, если вдруг захочется своим взглядом осмотреть места будущих действий. В том числе — и на том берегу.

Все это было, разумеется, секретным, но каждый солдат роты, от фельдфебеля до последнего барабанщика, знал, что скоро, очень скоро, за реку отправится разведывательная группа, чтобы узнать, что затевают против них проклятые фюнмаркцы. Это ж надо было быть таким высокомерным и мерзким народом, что ни один из белоземельцев, даже тот, кто в жизни не встречал ни одного фюнмаркца, не считал их приличными людьми. Нет, кто-то, может, и считал, мало ли в Белых землях извращенцев, был даже какой-то там профессор, который доказывал, что белоземельцы и фюнмаркцы — вообще один родственный народ. За что его, кстати, кляли и те и другие. Но в целом фюнмаркцев не любили.

— Когда выступаете? — тихо спросил Вольфа подошедший сзади лейтенант, один из двух заместителей командира. Забавно, но, чтобы не возникало коллизий «как это — лейтенант командует лейтенантами» Вольф получил патент и теперь был обер-лейтенантом. Неплохой карьерный рывок, за один-то день. Еще немного — и сбудутся предсказания драй Флиммерна о фельдмаршальских эполетах. Если бы Вольфа на самом деле прельщала военная карьера, конечно.

— Выступаем куда? — безразлично спросил новоиспеченный обер-лейтенант.

— В разведку.

— Никогда. Я был у фельдмаршала — план изменился.

— Как? — лейтенант искренне удивился. Да что там — он был поражен, как ударом молнии. Последние пару недель только и разговоров было — о, разумеется, с соблюдением строгой секретности — о том, что вот, прибудет новый командир роты и давным-давно сведенная группа перейдет реку. И тут — «план изменился».

— Вот так, — Вольф задумчиво покрутил на мизинце левой руки перстенек. Отлитый из темного серебра череп с двумя перекрещенными костями и задорно поблескивающими в глазницах темно-красными гранатами. Камнями, конечно, а не гренадами. Этот перстень сегодня подарил ему фельдмаршал. Чтобы, по его словам, мальчик не забывал о том, какая именно задача ему предстоит. Штучка была с секретом — надевалась легко, но просто так не снимешь, надо знать, куда нажать.

— Вот так, — повторил он, — План изменился… План изменился…

7

— Что предпочитаете на ужин, мой обер-лейтенант?

Денщика Вольфу еще е подобрали, так что сегодня приготовить ему ужин вызвался сам каптенармус, как виноватый в невыполнении приказа. Не то, чтобы Вольф обвинил его в этом — в конце концов, он сроков не ставил — но одного взгляда было достаточно, чтобы возле командирской палатки, на высоком холме, с которого так хорошо видно и долину реки Миррей, и саму реку, и все, что за той рекой происходит, разгорелся костер, на котором уже тихонько закипал черный медный котелок.

— Тройной хлеб, как и все.

Юноша сидел на раскладном стульчике, задумчиво разглядывая темную реку. То ли строил планы, то ли просто думал о чем-то своем…

— А я думал… — каптенармус сосредоточенно двигал туда-сюда ширму, заслоняющую костер от тянущего с реки промозглого ветерка, — Я думал, что вы там, на юге, едите что-то другое…

— Навряд ли у вас здесь найдется картофель по-айнштански. Да и какой смысл возить свои пристрастия с собой, верно?

— Верно, мой обер-лейтенант, — еще несколько раз передвинув ширму, каптенармус, наконец, подобрал оптимальное положение и вытер пот со лба.

— Без чинов, Генрих.

— Да, — каптенармус бросил в котелок горсть кофе и, сноровисто стуча ножом, принялся нарезать колбасу, сыр и ветчину, раскладывая ее на трех ломтиках тяжелого, плотного, «солдатского» хлеба.

Вольф продолжал смотреть на реку.

8

Говорят, кофе — бодрит и прогоняет сон, отчего другие народы откровенно удивляются привычке белоземельцев пить его на ужин. Просто они забывают другую пословицу «Человек такая тварь, ко всему привыкает». А также забывают о том, что белоземельцы пьют кофе не только на ужин, а также на завтрак, обед, в перерывах между приемами пищи, и иногда — вместо завтрака, обеда и ужина. Самый последний крестьянин скорее поджарит себе желудей, чем останется без чашки кофея, пусть даже он напоминает на вкус копченые сливы больше, чем кофе.

Так что чашка кофе перед сном никак не могла бы помешать Вольфу спокойно заснуть.

Кофе не помешало бы.

Тень скользнула к стоящей на отшибе палатке. Тени — одна, другая… Они бесшумно приблизились к белому конусу, прислушиваясь к происходящему внутри.

Тихо. Ничего. Только мерное дыхание спящего человека.

Одна из теней подняла руку, призывая остальных своих товарок остановиться, и осторожно коснулась входа в палатку, пробежала кончиками пальцев по толстой шерстяной ткани.

Холера…

Ни один нормальный солдат, ни один нормальный офицер не станет зашнуровывать вход палатки изнутри. Ведь, как известно, ночные нападения — не такая уж и редкость, так что ты рискуешь остаться внутри собственной палатки, как в капкане, лихорадочно разрывая веревки, замуровавшие вход.

Ни один нормальный офицер — да. Но кто назовет нормальным мальчишку, ставшего офицером только прихотью престарелого фельдмаршала?

Хотя… Возможно, юнец не так прост и что-то почувствовал. Впрочем, какая разница? Его это не спасет.

Бритвенно-острое лезвие коснулось палатки, медленно поползло вниз, с легким шорохом разрезая ткань.

Тени проникли внутрь.

Вольф зашевелился, то ли услышав во сне что-то, то ли почувствовав холодное дуновение. Открыл глаза…

Поздно.

Сильные руки прижали его к койке, жесткая, пахнущая речной водой ладонь закрыла рот. Горла коснулась холодная острая сталь:

— Тихо. Ни звука — и будешь жить.

Глава 25

Шнееланд

Трактир «Безголовый дровосек»

25 число месяца Мастера 1855 года

Ксавье

1

Что такое трактир? Строение у дороги, ну или в поселке, стоящем у дороги, возможно — в большом городе, куда часто приезжают путники. Место, где можно перекусить перед тем, как отправиться дальше, место, где можно пропустить кружку-другую, место, где можно заночевать, место, где можно назначить встречу. В последнее время цивилизация добралась и до трактиров, теперь поесть можно в ресторане, кафе, рабочей столовой, выпить в баре, кабаке, переночевать в гостинице, отеле… Но трактиры не сдают своих позиций, и, даже если вы видите вывеску: «Постоялый двор», «Таверна», «Гостиница» — очень может быть, что перед вами старый добрый трактир, где вам нальют кружку пива, накормят вкусной и сытной — пусть и не очень полезной и, возможно, не очень качественной — едой, предоставят вам ночлег и возьмут за это не такие уж большие деньги.

Ах да — еще в трактире вы можете назначить место встречи, если вдруг разминулись со своими приятелями во время дорожных странствий. Возможно, именно с расчетом на это каждый трактир соревнуется с другими за право обладать самым вычурным названием. Ведь одно дело — назначить встречу в трактире «У Джо», когда таких Джо в округе по дюжине на десяток и семеро из них открыли трактир, и совсем другое — в трактире «Зеленая дева» или «Голова разбойника». Причем, если вы поинтересуетесь — вам обязательно расскажут длинную захватывающую историю о том, как трактир получил свое название, отчего дева позеленела, и голова какого именно разбойника увековечена в рисунке на вывеске. Возможно, этот рассказ даже будет совпадать с тем, что вы услышали в прошлое посещение этого же трактира.

У «Безголового дровосека» наверняка тоже была история, но Ксавье она не интересовала вовсе. Да и встречаться с приятелями в нем он не планировал. Его приятели были разбросаны по Белым землям и окрестностям, а его нынешние приятели бодро вышагивали рядом с ним.

Макграт, Миллер-Киллер, Кэтсхилл и малыш Крис. Дезертиры из морской пехоты ее королевского величества морского флота Брумоса. Не то, чтобы он им полностью доверял — в конце концов, это все же брумосцы — но, тем не менее, они выглядели, как обычные, простые парни, которые не носят по несколько масок за раз. Как говорят торговцы: «Что на лотке, то и в продаже».

— Ну что, Найджел? — хлопнул его по плечу Макграт, — Покажем этим землероям, что такое морская пехота?

Образ для того, чтобы проникнуть в Штальштадт, был выбран, мягко говоря, не самый очевидный. С большой долей вероятности Ксавье, вместе с его новыми друзьями просто выкинут из трактира, едва они только скажут, кто такие.

Ксавье переоделся в морского пехотинца.

В любом другом образе он слишком бросался в глаза, вызывая подозрение в том, что он переодет, либо же выглядел как человек, которому нечего делать в толпе крестьян и бедного городского люда, ищущей работу. А если он — всего лишь один их группы точно таких же? Или их возьмут всех — или не возьмут никого. Но вместе — шансы выше. Как говорят на юге «Толпой и зайцы льва побеждают»… примерно так говорят.

Правда, попасть в ряды охранников Стального города — как планировали морпехи — им не суждено. Но Капитан Макграт сотоварищи, похоже, вообще не знали значение слова «уныние».

В трактире, согласно надписи на бумажке, прибитой к двери, сегодня принимали людей на работу в Стальной город. Отчего уже с утра здесь стояла толпа желающих эту самую работу найти. Не очень большая толпа — Штальштадт работал уже давно и, как вампир выпивает кровь из неосторожной жертвы, высосал всех, кто более-менее подходит для работы из всех окрестных земель. Так что толпа состояла из приезжих со всех Белых земель, наскребших последние монетки для покупки билета на поезд, ну или отправившихся в путь на своих двоих.

Макграт зычно уточнил, кто здесь будет последим в очереди, и они впятером тихо-мирно стояли на площади, ожидая, пока поочередно заходящие внутрь «Безголового дровосека» так же поочередно выходили наружу. Некоторые радостные, другие расстроенные.

Вот и их очередь.

2

— Добрый день, парень! — поприветствовал вербовщика, сидевшего в за столом в полутемном зале Макграт, — Я — Капитан Макграт а это мои ребята.

— Охранников не нанимаем, — кисло процедил вербовщик, усталый тип в темно-сером сюртуке.

— Не нанимайте, — разрешил Макграт, — А для нас работенка найдется?

— Вы же, если не ошибаюсь, — в глазах вербовщика появился некоторый интерес, — морские пехотинцы из Брумоса…

Он указал не черные мундиры, в которых красовались все, включая Ксавье.

— В отставке?

— Ага. Вроде того.

— Ну и какую работу вы хотите найти на заводе, КРОМЕ службы охранником?

— Это вы зря. Морской пехотинец может и умеет всё!

— Вы умеете работать на станках?

— Нет.

— Вы можете ковать?

— Нет.

— Дуть стекло?

— Нет.

— Пожарить бифштекс?

— Да.

— Пая… Что?

— Бифштекс — можем. Мы, — Макграт обвел свою команду рукой, — повара.

2

Назваться поварами — было еще одной безумной идеей Макграта. Тем не менее — основанной на данных разведки. Вернее — на том, что узнал Крис, переодетый в городскую одежду и отправленный посмотреть объявления о найме на стене трактира. Он высмотрел самые старые и пожелтевшие — так как объявление снимали с доски после того, как работники были найдены — и потом, на общем совещании команды, была выбрана вакансия именно поваров. Ну, потому что часовщики или златокузнецы из них были еще хуже.

3

— Повара? — повидавший, судя по всему, всякое вербовщик был не на шутку озадачен.

— Ага. Я — Капитан Макграт, но можно звать меня просто Макграт, я не обидчивый. Я у нас, значит, шеф-повар. Это — Миллер, наш специалист по разному мясу…

Миллер жизнерадостно ухмыльнулся — остальные претенденты на работу, набившиеся в зал трактира, слегка отшатнулись — взмахнул рукой… В дальней стене трактира задрожал брошенный тесак.

Толпа шарахнулась.

— Вы уверены, что повара ТАК делают? — вздохнул вербовщик.

— Вы просто мало знаете о поварах, — заверил его Макграт, после чего продолжил представление, — Это Кэтсхилл, он у нас по овощам…

Толпа на всякий случай качнулась, но Кэтсхилл не стал ничего демонстрировать, только улыбнулся. После чего люди в трактире все же отошли чуть подальше от этой банды поваров.

— …это малыш Крис, он поваренок, а это — Найджел, незаменимый парень, если вам нужно что-нибудь порезать на куски.

Глава 26

3

Поезд стальной змеей втягивался в распахнутые ворота Стального города. Ну, по крайней мере, так это выглядело бы для наблюдателя, разместившегося на самой верхушке огромной башни. При условии, что эта башня существовала бы и находилась именно в Штальштадте. Для пассажиров же поезда с учетом отсутствия окон вагонов, проникновение в закрытый город выглядело… да точно так же, как и предыдущий час езды: стук колес по рельсам, покачивание вагона, помаргивающие светильники на стенах, духота, давка, жесткие неудобные лавки… Разве что резкий гудок оказался неожиданностью и даже напугал некоторых крестьян, для которых поездка на поезде была в новинку.

Поэтому на въезд в город никто из новонанятых работников почти не отреагировал. А приз за самую спокойную реакцию, без сомнения, получила бы группа поваров, разместившаяся у одной из стен.

Макграт дремал, Миллер и Кэтсхилл играли на пальцах в чет и нечет — Кэтсхилл жульничал и выигрывал, Миллер проигрывал и нервничал — малыш Крис куда-то свинтил, Найджел же, более известный в Шнееланде, как Ксавье (а в Драккене, положим, и вовсе под другим именем), тоже не чувствовал никакой тревоги.

Собственно, сказал бы Ксавье, если бы его спросили, и он взял бы на себя труд сформулировать словесно свое состояние, чего ему нервничать? Никаких проверок на въезде в город не предусмотрено, если уж у них не спросили документы при найме, то, скорее всего, никто ими не поинтересуется и дальше. Конечно, в Штальштадте он должен разоблачить своего «двойника», что, несомненно, может послужить причиной для некоторого беспокойства. Но, если подумать, именно сейчас по этому поводу беспокоиться просто глупо: он не знает абсолютно ничего о городе, о порядках в нем, а том, как вообще найти двойника, поэтому строить любые планы просто бессмысленно. А нет планов — нет и повода для беспокойства.

— Макграт, — Ксавье толкнул в бок дремлющего Капитана.

— Чего? — спросил тот из-под козырька надвинутой на нос кепки.

— Ты не боишься, что наше неумение готовить вот-вот раскроется?

— Неа, — хладнокровию Макграта мог бы позавидовать любой удав джунглей Южного Перегрина, — Я боюсь только зеленых крыс.

— Почему? — Ксавье уже немного привык к извилистой логике своих сотоварищей, но сейчас он не смог уследить за всеми ее изгибами.

— Потому что если ты видишь зеленую крысу — значит, ром все-таки тебя доконал.

— Макграт…

— Только не говори, что ты ее увидел.

Ксавье мысленно поклялся изловить полдюжины крыс, самолично раскрасить из всеми оттенками зеленого, и подсунуть треклятому морпеху в качестве мести.

— Нет, до зеленых крыс мне еще далеко. Я про наши поварские таланты.

За себя Ксавье не переживал. Он действительно был мастером по разделке туш. Полезное умение, если ты — драккенский вервольф, и живешь лесом. Кто, если не ты, разделает подвернувшегося оленя, чтобы зажарить на костре, жирного зайца, чтобы запечь его в глине, берендского контрабандиста, чтобы не копать слишком большую яму? Но вот в кулинарных талантах Макграта сотоварищи у него были сомнения.

— А что с ними?

— Макграт, ты умеешь готовить?

— Конечно. Морской пехотинец умеет всё.

— Кроме работы на токарной станке.

— С чего ты взял?

— Ты сам это сказал вербовщику.

— Так я соврал. Терпеть не могу работать с железом. Лучше уж на кухне, где тепло, вкусно пахнет и всегда можно подкрепиться.

— Макграт был коком на нашем судне, — вмешался в разговор Кэтсхилл со своей всегдашней унылой миной, вызванной не складом характера, а осколком пушечного ядра.

— Ага, — подтвердил тот из-под кепки, — Меня все боялись.

— Тебя или твоей стряпни? — хмыкнул Ксавье. Морпехи любой разговор превращали в балаган.

— Мою стряпню все любили. А меня боялись. У меня же бочка с яблоками была.

— Яблоки-то тут при чем? — логика Макграта изогнулась так круто, что Ксавье за ней в очередной раз не поспел.

— Они кислые, они твердые и их очень удобно кидать в тех, кому не нравится моя стряпня.

Под вагоном зашипело, как будто поезд наехал на огромного змея, недовольного этим обстоятельством. Пассажиры качнулись, что-то посыпалось на пол, кто-то с отдавленной ногой взвизгнул.

— Прибыли, — Макграт щелчком забросил свою кепку с носа на макушку, — Готовимся к высадке, парни.

4

— Неплохой кубрик, — Кэтсхилл заглянул в дверь комнаты, которую он получил на двоих с Миллером, — Никакого сравнения с нашей казармой.

Честно говоря, Ксавье тоже ожидал нечто вроде казармы — длинные помещения, в которых выстроены не менее длинные ряды двуспальных кроватей… воображение на секунду запнулось, пытаясь понять, что не так в этой картинке… а, ну да — двухъярусных, а не двуспальных, кроватей, кое-где отгорожены старыми простынями и тряпками закутки, из-за некоторых из них доносятся ритмичные скрипы, там рабочий вместе с женой делают новых рабочих…

В Штальштадте все было иначе.

Длинные коридоры с казавшимися бесконечными дверями по обе стороны. За каждой дверью — комната. Две кровати, два стола, два стула, одинаковые в каждой комнате, как будто их штамповали. Одинаковые коридоры, одинаковые комнаты, одинаковая мебель — все одинаковое, так что, если бы не большие номера на каждой двери — можно было бы заблудиться в этом монотонном повторяющемся кошмаре. Тем более что и рабочие тоже все одинаковые.

— Говорят, — с безразличным выражением заявил Макграт, когда они стояли в длинной бесконечной очереди на мойку, — перед мытьем каждого сажают на кресло, запихивают голову в специальную машину, вжик — волосы и борода сбриты.

— Так ведь головы у всех разные, — вмешался кто-то из очереди.

— Это только до первой стрижки, — успокоил Макграт.

Очередь после такого успокоения занервничала еще больше.

Впрочем, никакой машинки для стрижки и бритья они, естественно, не увидели. Длинный ряд стульев, перед которыми лязгали стальными ножницами и размахивали сталными бритвами парикмахеры, явно тренировавшиеся на овцах, судя по скорости, с которой разнообразные волосы, черные, светлые, рыжие, седые, слетали на пол. Ксавье на секунду задумался над тем, куда все эти кипы волос деваются? Сжигаются? Или их хозяйственно набивают в матрасы? Хотя кем надо быть, чтобы спать на матрасе, набитом человеческим волосом…

От стрижки оказались избавлены только команда поваров-морпехов. Вернее, они, раз уж попались в общий механизм, тоже должны были быть приведены к общему знаменателю, но… Такой камушек, как команда Макграта и примкнувшего к ним Найджела-Ксавье, не каждый механизм сможет перемолоть. Они уперлись, вытолкнули вперед Кэтсхилла, который завел долгую и унылую речь, сводившуюся к тому, что волоса этим славным парням необходимо оставить, потому что… Далее следовали ссылки на традиции Брумоса и Перегрина, свещенную книгу Картис, рецепты мясных пирогов трех разновидностей, положение обеих лун на небе по отношению к звездам… На звездах парикмахер сдался и махнул рукой, мол, сами, если что, будете виноваты.

После подстрижки и бритья лысые, как дроздовые яйца, рабочие сбрасывали одежду, подчиняясь командам мастера с тростью, и рысцой пробегали в мойку. Там сверху лилась теплая вода с добавкой жидкого мыла, стояли клубы пара, намыленные и покрытые пеной новобранцы — Ксавье и сам не заметил, как перешел на армейские ассоциации — цепочкой перебегали в следующее помещение, где пена смывалась потоком воды, уже чистой, но и более холодной, потом — в следующее, где мощный поток горячего воздуха высушивал их лучше любого полотенца, а затем рабочие, чистые, мытые, одинаковые, оставившие позади грязь, лохмотья, вшей и прочие малонужные хорошему рабочему вещи, все такой же цепочкой пробегали вдоль длинного деревянного стола, на который кладовщики метали плотные тюки одинаковой одежды, похожей на тусклую, серую униформу.

К концу всех этих перипетий рабочие становились одинаковые, как набор болтов к механизму.

Механизму, под названием Штальштадт. Стальной город.

Глава 27

5

В заселении был только один маленький минус: комнаты рабочим распределялись на двоих — холостым, женатым, разумеется, комната на семью — а пять на два, как ни крути, не делится. Малыш Крис вцепился в Макграта и категорически отказался жить с кем-то, кроме него. Миллер, Кэтсхилл и Ксавье-Найджел посмотрели друг на друга.

— Кинем чет и нечет? — предложил Кэтсхилл. Миллер хмыкнул.

— Кидайте, — усмехнулся Ксавье, — Вам ведь вдвоем жить, наиграетесь вволю.

— С нами категорически не хочешь? — с некоторым облегчением спросил Кэтсхилл, видимо, он тоже хотел жить с кем-то из своей команды, но что-то мешало напрямую заявить об этом Ксавье. Возможно, совесть или что-то вроде того.

— Ну, тут два варианта: или в одной комнате живет спаянная пара или в двух комнатах живет член команды с чужаком. Я, хоть и Найджел, но все понимаю.

— Забились, — Миллер, чуть не сбив с ног, хлопнул его по плечу, — Все равно рядом, так что если сосед окажется каким-то неправильным — стучи в стену, подойдем, поговорим…

Здоровяк Миллер хрустнул пальцами.

— Я и сам вроде не беспомощный младенец, — подмигнул Ксавье.

6

Несмотря на одинаковую одежду, рабочие Стального города между собой все же различались. Каждый получил на грудь штамп, и теперь чернеющие цифры любому говорили о том, на каком участке работает встречный и где живет. Этакий паспорт на всю грудь. «Заклеймили, как скотину» — ворчали бывшие крестьяне. Ворчали, но уходить не собирались. Видимо, лучше быть клейменой скотиной, чем помирать с голоду.

Ни Ксавье, ни морпехи не видели в штампах ничего дурного или унизительного. В конце концов, на военной службе каждый носит точно такой же «штамп», на котором написано, где ты служишь, в каком полку и в каком чине. Только и разницы, что написано не буквами, и не на груди, а на плечах.

Дополнительное удобство: всегда можешь взглянуть на свою одежду и вспомнить, где ты живешь. Вот он, Ксавье, например — в общежитии номер 7, комната 598. Вместе с соседом. При расселении, похоже, соблюдался некий принцип группирования, потому что его соседом оказался тоже повар. Причем, в отличие от их команды — настоящий. Наверное. Потому что сосед спал после ночной смены и только высунул голову из-под коричневого шерстяного одеяла, хмуро поздоровался и уснул по новой.

Ксавье бросил тощую сумку под кровать и вышел в коридор, посмотреть, как устроились приятели.

В соседней комнате 596 никого не было, мол, если что, стучи, все равно не услышим. Зато из 594-ой доносились веселые голоса.

— О, Найджел, заходи, гостем будешь, если бы ты еще ром принес — цены б тебе не было.

Стол уже был выдвинут на середину комнаты, морпехи вольготно разместились на двух кроватях, разве что малыш Крис забился в угол и сидел, обхватив колени руками и о чем-то загрустив.

— Мне и так цены нет, зачем мне для этого ром?

— Ты знаешь, что такое «скромность»?

— Конечно. Это то, что едят в пост… или после поста, точно не помню.

— Вот, человек не стесняется!

— Миллер, я понял, за что тебя прозвали Киллером. Ты своими хлопками рано или поздно кого-нибудь прикончишь.

— Да я же тихонько.

— Ну, если это было тихонько — значит, точно убьешь. На радостях.

— Тихо, — Макграт вроде и не кричал, но его банда тут же замолчала, — На работу нам только завтра, тут неподалеку рабочая столовая, где кормят завтраками, обедами и ужинами, и где мы будет работать… Кэтсхилл, кем мы там будем работать?

— Поварами, Капитан.

— Точно, этими самыми. Ну а сегодня — разведка на местности. А каждая разведка начинается с чего?

— С карт?

— Не время играть, Найджел, разведка же. Миллер.

Из-за пазухи своей огромной куртки — и нашли же здесь такую, чтобы налезла на этого здоровяка — Миллер достал плоскую металлическую фляжку. На столе как по волшебству появились небольшие жестяные стаканчики, в которые плеснула остро пахнущая жидкость.

— Ром?!

— Нет, мы будем ждать, пока ты появишься и принесешь. Тем более что ты ничего и не принес, Найджел. Сегодня у нас что за день недели? Ага… Тогда — за жен и любимых, и чтоб они никогда не встретились!

Ксавье вслед за всеми бросил в рот глоток обжигающего напитка. Не было у него ни жены, ни любимой, так что пожелание тоста исполнялось очень легко.

— Ну а теперь… — Макграт хлопнул по столу ладонью, но закончить мысль не успел.

В дверь постучали.

Шрам на лице Ксавье чуть дернулся.

Фляжка и стакана исчезли так же быстро, как и появились. У Кэтсхилла в руках оказался небольшой томик, судя по обложке — Священное писание.

Дверь раскрылась.

— Новички? — спросил вошедший. Крепкий, плечистый, с широкими ладонями человека, привычного к работе с металлом. Буквы на куртке, наверное, что-то означали, но Ксавье пока что понял из них только то, что этот тип живет в одном общежитии с ними. Как и его приятели: за спиной вошедшего маячили еще двое, не менее здоровенные — хотя и проигрывающие Миллеру, но зато вдвоем с успехом опережавшие всех остальных морпехов, вместе взятых. Даже если приплюсовать Ксавье.

— Не будем тебя обманывать, незнакомец, мы здесь новые люди, — постным, как хлеб с водой, голосом заявил Кэтсхилл. В сочетании с книжкой в руках и унылым лицом эта фраза производила сногсшибательное впечатление.

Впрочем, вошедшего она сбила с мысли буквально на мгновенье:

— Тогда ответьте — вы с нами?

— Конечно, с вами, — не раздумывая, заверил его Макграт, — О чем вообще может идти речь? Кстати, кто вы?

— Брумосцы? — поднял бровь так и не представившийся вошедший.

— Не, вы точно не брумосцы. Выговор не тот и вообще. Это мы — брумосцы. А вы…?

Макграт сделал приглашающий жест рукой, мол, не стесняйтесь, выкладывайте, кто вы там.

Троица переглянулась с некоторым сомнением, похоже, решая, стоит ли связываться с непонятной компанией, у которой, похоже, не все в порядке с головой. Один святоша чего стоит. Но, видимо, им нужны были люди, поэтому после небольшого сомнения, самый главный из вошедших веско сказал:

— Мы — музыканты.

В этот раз озадаченно замолчали морпехи, видимо, незнакомые с традициями Белых земель, ну, или знакомые недостаточно глубоко. А вот Ксавье сразу понял, о чем речь. А заодно — и то, что помимо разоблачения своего двойника, придется еще и выяснять, откуда в Штальштадте взялись «музыканты», и насколько глубоко угнездилась эта зараза.

Музыкой, злой музыкой, в Белых землях называли бунт. И если те, кто называет себя музыкантами, так спокойно вербуют новых сторонников — значит, в Стальном городе скоро станет жарко.

Жарче, чем в домне.

Глава 28

Интерполяция от автора

Мои уважаемые читатели, разумеется, с интересом следят за судьбой четверых отважных юношей, волею судьбы и живости собственного характера оказавшихся членами Черной сотни короля Шнееланда Леопольда Седьмого — да здравствует его величество! — и в итоге разбросанных по просторам континента.

Одного из них, например, отважного, хотя часто и несколько прямолинейного, юношу в данный момент и вовсе вывезли за пределы Белых земель. Плен — гадкая вещь, доложу я вам, особенно если в этом плену тебя будут допрашивать и, скорее всего, даже пытать, заставляя выдать тайны твоего королевства. Но кто мог предвидеть такой поворот событий, верно?

Второй также пересек белоземельскую границу — каковой, будем честны, еще и в природе-то не существует, ибо Белые земли в данный момент вовсе не политический термин, а всего лишь этнографический — но этот, хотя бы, по собственной доброй воле. И, в отличие от первого, плен ему вовсе не грозит, если он, конечно, успеет выполнить свое, довольно простое, задание до того, как начнется война… ой, я, кажется сболтнул лишнего, да?

Третий оказался в месте, где никаких войн не было довольно давно, вот уже лет десять, наверное. И, хотя многие окрестные правители облизываются на богатое рыбой Риттерзейское озеро, войн из-за синих сигов не начинают. Особенно, если вспомнить численность армии Зеебурга. Что, конечно, не означает, что третьему юноше досталось легкое и простое задание.

Есть, разумеется, и четвертый, тот, что сразу, еле отъехав от Бранда, попал в неприятности. К счастью, он с честью из них вышел, обзавелся новыми друзьями и в данный момент отправился туда, куда направлялся изначально, туда, где вот-вот вспыхнет война. Ведь что такое, если подумать, мятеж, как не самая настоящая гражданская война?

Но, если подумать, ведь судьба государств и повороты истории не зависят только от этих четверых, верно? В конце концов, в Белых землях и окружающих их государствах проживают две сотни миллионов человек, и любой из них может изменить историю не меньше, чем другой.

Вот, например…

Орстон

Деревня Блюменфельд

25 число месяца Мастера 1855 года

Матеус Ягер

— Сколько там мясо с этих пичуг? Зачем ты вообще их притащил?

Это да: бекасы по весне тощие и сухие, одна шкура да кости… Охотник Матеус молча пожал плечами, продолжая аккуратно выковыривать дробинки из разложенных на столе пташек, со звоном роняя их в маленькую глиняную плошку.

— Что молчишь? — не унималась жена, — Лучше б за тетеревами сходил!

— Господин айн Штробель заказал бекасов, — наконец решил ответить Матеус, больше ничего не говоря. Что говорить, если и так все понятно: господин заказал бекасов. Не тетеревов, не уток и не дроздов. Именно за бекасов он обещал заплатить. А за тетеревов — не обещал.

За звоном падали в плошку дробинки.

По обстоятельности и неразговорчивости Матеуса, да еще по широкой бороде, расплескавшейся по груди, кто-то мог бы подумать, что перед ним — старый опытный охотник. И наполовину ошибся бы. Матеусу всего-то двадцать два года. Он и женился-то только в прошлом году, на Агнессе, первой красавице деревни, тогда еще не зная, что она же окажется и самой первой сварливицей. А вот охотник он и впрямь опытный. Его отец был охотником, дед — охотником, прадед опять же… Так что в лесу Матеус — с малых лет и все звериные уловки и ухватки знает наперечет. И все охотничьи хитрости — тоже.

Осторожно оглянувшись — Агнесса вышла во двор, где что-то недовольно вычитывает поросятам — он достал закопченный черепок и насыпал в него порошок сушеной чертовой колючки. Чиркнул кремнем — раз, другой — осторожно подул и принялся водить длинный ствол своего старого мушкета над струйкой дыма. Каждый охотник знает, что если окурить ружье дымом чертовой колючки — ни одна ведьма не сможет заколдовать его…

— И хватит коптить в доме своей травой!

Матеус молча закончил окуривание, поставил мушкет рядом с собой и продолжил доставать дробь, прислушиваясь к доносящейся с улицы флейте. Думая о том, что…

Впрочем, что было дальше — неинтересно, верно?

От обычного человека, неважно, моряка, охотника, студента или театрального актера, обычно мало что зависит. Может, тогда перейдем к другим личностям, тем, что и вправду вращают колеса истории?

Шнееланд

Бранд. Королевский дворец

25 число месяца Мастера 1855 года

Первый маршал Рихард айн Штурмберг

— Итак, господа, наши кондиции вы прочли. Что скажете?

Правитель Кётнер-Геры, граф Деннис драй Кётнер, и правитель Кётнер-Грейца, граф Максимиллиан айн Кётнер, посмотрели друг на друга. Чем-то даже похожие друг на друга, оба высокие, светловолосые, сухощавые, костистые, как зеебургские караси. Впрочем, отчего бы им и не быть похожими, все ж таки — из одного рода происходят. Разве что драй Кётнер — из старшей ветви, а айн Кётнер — из младшей, отчего их фамилии и различались приставками.

В Белых землях «айн» означало принадлежность к дворянскому званию. «Драй» — тоже. Но был один нюанс… Издавна повелось так, что «айн» означало место, откуда вышел этот дворянский род. Даже если в настоящий момент данный конкретный «айн» той землей и не владеет. Приставка младших сыновей. «Драй» же означало, что родоначальник не только получил дворянство и владения в этих краях, но и продолжает ими владеть.

Барон айн Шварценберг недовольно крякнул, и Первый Маршал Шнееланда тут же обратил на него свою сияющую улыбку. Вежливую, но барон отчего-то почувствовал себя несколько неуютно.

— Ваши предложения… заманчивы… В конце концов, мы давно хотим получить право на вылов рыбы в Риттерзейском озере, но упрямый Зеебург…

Граф Деннис деликатно не стал упоминать о том, что упрямство Зеебурга опирается на флотилию Шнееланда, то есть, того самого королевства, Первый Маршал которого и предлагает такие замечательные условия.

— Обычно после такого вступления следует «но», — поощряюще улыбнулся маршал, сверкнув зелеными кошачьими глазами и тряхнув гривой золотых волос, — Не стесняйтесь, давайте ваше «но».

— Отказаться от своих владений в обмен на рыбу…

— Ваши владения останутся вашими. Мы предлагаем вам не вассальный, а союзнический договор.

— С последующим возможным переходом… При Объединении.

— При Объединении Бранд окажется в том же положении, что и вы.

Графы снова переглянулись.

— Простите, Маршал, — снова осторожно, как будто ступая по тонкому льду, начал Деннис, — мы не сомневаемся в ваших полномочиях, но уверены ли вы, что король Леопольд подпишет этот договор?

Широкая улыбка айн Штумберга осветила помещение:

— Король Леопольд, да здравствует его величество, подпишет всё, что нужно. При условии, конечно, что мы с вами договоримся здесь и сейчас. Итак — вы согласны с кондициями?

— Одно небольшое уточнение, — опять встрял граф Деннис, — в случае Объединения мы лишимся своих владений. Останется ли знак старшинства перед моей фамилией?

— Разумеется.

— Но ведь традиции…

— Мы всегда можем придумать новые, верно?

— Тогда, может быть, знак старшинства получит и наш род? — тут же оживился граф Максимиллиан.

— Ваша ВЕТВЬ, — с нажимом уточнил Деннис.

— Наш РОД.

— Ветвь!

— Род!

— Хорошо, — ни голосом ни лицом Первый маршал не показал своих чувств, но в воздухе ощутимо повис тяжкий вздох, — Давайте внесем в кондиции и этот пункт…

Шнееланд

Бранд. Королевский дворец

25 число месяца Мастера 1855 года

Канцлер Айзеншен

Хлопок ладони по карте мог бы убить муху, размазать ее по бумаге, стереть в пыль… если бы на карту села какая-нибудь неосторожная муха. К сожалению, мух тут не было, а войска, вызвавшие недовольства канцлера, хлопком ладони не убьешь.

Айзеншен недовольно выдохнул и еще раз посмотрел на карту.

Что там придумали старый сумасшедший Флиммерн вместе с этим смазливым болваном? Разумеется, не поставив в известность о своих стратегических замыслах его — его! — канцлера! К счастью, у него есть свои люди, которые смогли донести информацию о происходящем.

Рота егерей, как сало в мышеловке… Переодетые крестьянами остальные егеря, как стальные дуги той самой мышеловки…

И Фюнмарк, как старая опытная крыса, которая пока что осторожно водит носом, пытаясь понять, в чем подвох.

Как сообщали агенты канцлера в Фюнмарке, там не подозревали о ловушке. Пока еще не подозревали, но явно что-то чуяли. Впрочем, Айзеншен не сомневался — Фюнмарк не выдержит и рискнет. Опасность возможна, зато выгода реальна.

Войска пересекают Фюнмарк, клацает капкан… Что дальше? Война?

Канцлер задумчиво погладил бороду. Если все пройдет быстро — не будет и войны. Очередная пограничная стычка. Если же дряхлый фельдмаршал осмелится двинуть войска за реку… Впрочем, войны не будет и тогда.

Война сейчас не нужна ни Шнееланду ни Фюнмарку. Поэтому ее не будет, сколько бы там не погибло солдат. Из-за таких мелочей войне не начинают.

Значит: либо быстрая и победоносная операция с захватом коварно вторгшегося на земли королевства врага, либо долгая, муторная, кровавая возня на месте.

Вопрос? Что выгоднее ему, канцлеру?

Как первому чиновнику Шнееланда — первое. А как первому сопернику Маршала за влияние на короля — второе.

Значит, драй Флиммерн со своими егерями должен проиграть. А значит — он проиграет.

Остальные войска Шнееланда расквартированы слишком далеко от Мюррея, а значит, не успеют подойти на помощь, если в спину егерям вдруг ударит, хе-хе, другая армия.

Как там обещал этот доктор биологии: невидимая, неслышимая, непобедимая?

Глава 29

Шнееланд

Бранд

25 число месяца Мастера 1855 года

Министр земель Карл айн Шеленберг

Лязгнула стартовая пружина, крылатая модель скользнула по столешнице, взмыла вверх, перелетела через кабинет и с треском врезалась в противоположную стену.

— Я не интересуюсь игрушками, — спокойно заметил министр.

— Как вы не понимаете?! Это — не игрушка!

— Не вижу практического применения этой… игрушки.

— Полет!

— Она летела, не спорю. Но если ее просто кинуть рукой — она пролетит дальше.

Посетитель сел в кресло и устало вздохнул. Невысокий, с косматой бородой, в дешевой городской одежде. Профессор Бруммер, преподаватель физики в Брандском университете. Очередной безумный изобретатель…

— Если сделать ее больше…

— То кинуть рукой ее будет сложнее, согласен.

— Дело не в этом! На ней можно будет перевозить грузы, людей!

— Недалеко, — заметил Шеленберг, — Если соразмерно увеличить вашу модель, то она пролетит…

Они вдвоем с профессором синхронно провели взглядом вдоль кабинета.

— Длина моего кабинета — тридцать футов, значит…

— Триста метров, — вздохнул профессор.

— О, вы сторонник ренчской метрической системы?

— За ней будущее. Как и за летательными аппаратами тяжелее воздуха!

Министр спокойно посмотрел на горящие энтузиазмом глаза. Сколько их он уже видел… Сколько вот таких моделей уже перелетало через его многострадальный кабинет. Хотя, надо признать, до той стены не долетала еще ни одна.

Механические птицы, машущие крыльями, летающие корабли, с крыльями же, планеры, которые плавно скользили со стола на пол, даже пролетая некоторое расстояние… Был даже человек, который уверял, что сложная система тяг и пружин в его конструкции позволит поднять механизм над землей, подтягивая его вверх и опираясь при этом на сам механизм же. А тот безумец, который предлагал создать летательный аппарат на основе военных ракет? Говорят, он, в конце концов, смог взлететь, правда, вместе с лабораторией и половиной дома.

— К тому же — понадобятся слишком мощные пружины для старта.

Профессор хитро прищурился и полез в свой саквояж:

— Сейчас… Сейчас я вам покажу…

Очередная модель? Точно такая же? Нет — у этой внутри завивалась спиралью пружина часового механизма, а спереди блестел лопастями винт, похожий на тот, что ставят на кораблях. По имеющейся у министра информации такие винты в Брумосе начали ставить на воздушные шары особой формы, чтобы иметь возможность маневрирования. Но дальше экспериментов это пока не зашло.

Профессор Бруммер завел часовым ключом механизм, поставил модель на стол, разжал пальцы…

Винт зажужжал, превратившись в блестящий диск, модель покатилась на колесиках по столу, подскочила вверх и спланировала в нескольких шагах дальше, прокатившись по полу.

— Дистанция полета еще меньше… подождите, — министру показалось, что ему показалось, — Повторите еще раз.

Торжествующе улыбнувшись, профессор снова завел модель, поставил на стол… Крылатая конструкция повторила все то же самое: короткая пробежка, взлет, короткий полет, приземление.

— Она взлетела, — в голосе министра слышалась тень легкого удивления.

— Вы заметили, да?

Еще бы: увидев столько летательных аппаратов, которые, как правило, летали только сверху вниз, было… необычно… наблюдать машину, которая действительно взлетала. Пусть невысоко, но взлетала. Сама.

— Что это за двигатель?

— Обычный часовой механизм, я разобрал свой будильник, — махнул рукой профессор, — все дело не в нем. Крылья!

— Они не машут.

— И не должны! Суть полета — не в махании и не в перьях! Все дело — в особом профиле крыла, создающем подъемную силу в результате обтекания воздушными потоками!

— А вы сможете сделать такой же, но… побольше размером?

Перед мысленным взором Шеленберга уже стояли поля сражений, над которым пролетают вот такие аппараты, засыпая ряды атакующего противника черной икрой гранат. Взрывы, разбитый строй, паника…

— Нет, — поник профессор, — Для большого аппарата и сколько-нибудь продолжительного полета нужен двигатель. Механические и паровые — не подходят, слишком тяжелые. Особенно с учетом запасов угля…

А других двигателей не существует.

Очень жаль. Красивая была идея.

Шнееланд

Бранд. Рабочие кварталы

25 число месяца Мастера 1855 года

Дирижер

— Почему именно Штальштадт, Дирижер? Там жизнь рабочих не настолько тяжела. В столице — и то хуже. Может, ударим всеми силами в столице, а?

Вождь готовящегося восстания, также известный как Дирижер, человек, чьего лица никто не мог запомнить, но которого всегда узнавали, когда ему это было нужно, мысленно поморщился.

Почему, ну почему всё это рабочее стадо считает себя вправе думать и решать? «Почему Штальштадт? Почему Штальштадт? Там хорошо живется…». Вот именно! Потому что вы, серая масса, неспособны посмотреть дальше своих животных интересов. Если король сделает так, что вы начнете получать достойную плату за работу, перестанете работать сверх сил, если заводчики начнут оплачивать вам лечение, если ваши дети станут бесплатно учиться в заводских школах — вас же нипочем не поднимешь на восстание! Вам же плевать, что на троне сидит узурпатор, что люди сидят в тюрьмах ни за что! Вам плевать!

— Штальштадт — сердце королевства. Чтобы поразить человека — нужно бить ему в сердце.

— В голову еще можно, — буркнул Металл.

Крупный, в рабочей одежде, с, казалось, навсегда въевшейся в кожу рук стальной пылью. Бывший токарь, нынче — один из помощников его, Дирижера. Один из лучших помощников.

Если бы он еще не пытался думать самостоятельно…

— Может, ударим сразу в голову? Захватим дворец, короля — и все? Все!

Нет, можно, конечно, объяснить ему целесообразность захвата Стального города, но…

Надоело.

Дирижер взмахнул своей тростью, блеснула полированная сталь:

— Готовьтесь к захвату Штальштадта. Это первейшая необходимость.

— Да, — подчинился Металл, — Готовимся к захвату Штальштадта. Это первейшая необходимость.

Шнееланд

Бранд

25 число месяца Мастера 1855 года

Мэр Бранда Ханс айн Грауфогель

Тонкие пальцы столичного мэра аккуратно погладили листок с отчетами по проектам. Для постороннего человека — всего лишь квадратная бумажка, заполненная бессмысленным набором букв. Но если наложить сверху решетку…

«Рыцарь». Работы идут своим ходом, существуют некоторые трудности… Неинтересно. «Рыцарь» — проект Первого маршала и епархия Шеленберга. То, что только тратит деньги, вместо того, чтобы их приносить. Война — затратное мероприятие, что да, то да…

«Червь». Работы идут своим ходом… пройдено футов… пострадало… погибло… В пределах нормы. Это уже интереснее — когда «Червь» прогрызет свой ход — многое изменится в раскладах этого мира. Очень многое. И, самое главное — денежные потоки пойдут прямо, без всяких этих извилистых путей.

«Голденберг». Работы не начаты. В соответствии с графиком завершена подготовка оборудования для главной фазы — на 90 %, для фазы прикрытия — на 100 %.

Мэр прикрыл глаза, сложил пальцы домиком перед лицом.

Великолепно. Просто великолепно. Уже можно начинать готовить экспедиции.

Глава 30

Риттерзейское озеро

Зеебург

25 число месяца Мастера 1855 года

«Карл Фукс»

— Нет, добрый человек, не надо мне ничего точить. Сами, небось, не безрукие, справляемся.

— Ну, это вы зря. Ножи нужно точить правильно, бритвы опять же, я уж не говорю про ножницы…

— Ой. Сынок, ты это, погоди… Не уходи.

Точильщик, уже было вскинувший тяжело брякнувшую сумку на плечо, опустил ее на пол.

— Вот, — старушка, скрывшаяся на минуту в темноте дома, снова вышла на крыльцо, щурясь от яркого весеннего солнца, а может, и от режущего ветерка, дующего с озерных просторов.

В руке она держала ножницы.

— Старик мой уж точил их, точил, до того доточил, что ими уж бриться можно, а не режут ничего, проклятые, мнут только да рвут.

— Это потому что, — поднял вверх палец точильщик, — Что ножницы нужно точить не так, как ножи. Ко всему свой навык нужен. Это как… Кем там ваш старик трудится?

— Рыбаком, сынок, рыбаком, как и все.

— Ну вот, если подобрать понятную вам, ученым языком говоря, аналогию, а проще сказать — сравнение… Вот: рыба и рак. Оба вроде в воде живут, но рыбу неводом ловят, а если рака неводом попробовать поймать, что получится?

Старушка хихикнула:

— Да уж ничего хорошего. Рак он же по дну, да в норах, какой там невод.

— Ну вот. Вот и ваш старик взялся точить ножницы, как нож, а это все равно, что рака как рыбу ловить, вот ничего и не получилось. Пройти то в дом можно? На ветру неудобно, да и за столом, опять же, сноровистее.

Точильщик, мужчина лет сорока, с обветренным лицом, делавшим его неприметным среди здешних рыбаков, прошел внутрь дома. Зябко потер руки в теплых вязаных перчатках и присел за стол. Развернул на нем тряпицу, серевшую въевшимися металлическими опилками, разложил оселки, глянул, чуть прищурившись на ножницы, как опытный хирург на больного — и выбрал один их разноцветных камней.

— Я в ваших краях только несколько дней, — начал он одновременно с точкой, не дожидаясь, пока его спросят, кто он вообще такой, — Думал поначалу в рыбаки податься, в помощники, да смотрю, тут и без меня людей хватает. Вот я и поглядел: рыбаков тут много, а точильщиков, поди, мало, дай-ка я своей старой профессией на хлеб заработаю. А нет, так и дальше отправлюсь, я человек вольный…

Точильщик, в ходе разговора представившийся как Карл Фукс, разумеется, не был ни Карлом, ни Фуксом, ни точильщиком. О его действительной профессии могли бы рассказать банкиры, обнаружившие в стенах своих банков наличие дыры и отсутствие некоей доли наличности, люди, обнаружившие исчезновение изумрудных четок или любимой дочери, люди, обнаружившие, что их кардинал, еще вчера жизнерадостно носившийся по городу, сегодня не подает признаков жизни, и с этим, видимо, как-то связан нож, торчащий из его груди… А его настоящее имя не смогли бы назвать даже и они. Возможно, его знал один знаменитый сыщик, даже, вероятнее всего — знал точно, но, по каким-то своим причинам, не спешил его рассказывать другим.

Точильщик носил множество масок и люди, знающие его под одной из них, были бы, вероятно, шокированы, узнав другую его маску. Маску, под которой он не так давно проник в шнееландский банк, обнаружив там крупную партию новеньких талеров, поступивших из Зеебургского рыцарства. И в этом не было бы ничего удивительного, в конце концов, любое государство Белых земель, даже такое мелкое, как Зеебург, имело право чеканить свою монету, чем добавляло головной боли торговцам и работы менялам… Вот только из Зеебурга прибыли шнееландские талеры. А это означает, что либо король Леопольд поручил чеканку своей монеты другому правителю — что невозможно — либо драй Зеебург тихонько подделывает монету своего союзника… Что опять-таки невозможно, иначе эти монеты никогда не оказались бы в банке «Бегумиум», который наполовину принадлежал мэру шнееландской столицы, верному человеку короля.

Точильщик, который не был точильщиком, почувствовал ШАНС. Его острый ум уже почти понял, что произошло, осталось только разнюхать подробности, а потом, уже с железными доказательствами на руках — предъявить их королю.

Королей он еще никогда не шантажировал. Отчего бы не начать?

Вот поэтому по улицам Зеебурга и побрел точильщик. Ведь как еще можно найти секретную монетную мастерскую, если не заглядывая в каждый дом. Впрочем, «точильщик» уже был более чем уверен, что спрятана она вовсе не в домах местных жителей.

Нужно проникнуть в Изумрудный замок, обиталище местного хозяина.

Шнееланд

Бранд. Королевский дворец

25 число месяца Мастера 1855 года

Известный Неизвестный и Неизвестный Известный

За столом одной из комнат, предназначенных для таких вот тайных совещаний, сидели двое. Известный Неизвестный, человек, которого знали все, но никто не догадывался, что именно он управляет Шнееландом, и Неизвестный Известный, человек, про которого все знали, что он — глава тайной полиции, но никто не знал, как его настоящее имя.

Все знали его под прозвищем «Немо».

«Никто».

Известный откинулся на спинку тяжело скрипнувшего кресла:

— Значит, нас решили притормозить… Узнаю Брумос: все делать чужими руками. Я даже могу с уверенностью сказать, почему они не хотят нападать на нас сразу, несмотря на то, что уверены в наших планах. Они хотят, чтобы мы поднакопили побольше сил, чтобы чувствительнее потрепать Лесс и Ренч, на которые, можно не сомневаться, и падет основная тяжесть войны с нами. А Брумос… Брумос отправит небольшой экспедиционный корпус, чтобы обозначить свое участие и этим и ограничится. Если не считать поставок оружия, шерсти, леса… В итоге: мы разгромлены и наши земли делят, как пирог с мясной начинкой — а уж мяса в этот пирог будет добавлено немало — Лесс и Ренч разорены войной и больше не составляют конкуренции Брумосу, по крайней мере, серьезной. Проиграют все, даже победители, а в выигрыше останется только Брумос.

Неизвестный наклонил голову, молча подтверждая слова своего собеседника.

— Интересно, — зло усмехнулся Известный, — Брумос догадывается о том, что мы можем сами притормозить того, кто собирается притормозить нас?

— Маловероятно. Для этого они должны знать, что мы знаем об их плане, а брумосцы до сих пор считают слуг чем-то вроде движущейся мебели.

— «Маловероятно» не означает «невозможно». В конце концов, даже полученные нами сведения могут быть всего лишь обманом, брумосским, — Известный коротко усмехнулся, — брумосским туманом, ведущим нас в ловушку.

— Маловероятно, — упрямо повторил глава тайной полиции, — Им действительно нужно притормозить нас, а ни Лесс, ни Ренч, ни сам Брумос не готовы начать войну прямо сейчас.

— Фюнмарк?

— Мелкая неприятность, которая нас не притормозит ни на секунду. На границе — драй Флиммерн и его двойной капкан.

— Ты уверен? Мы сняли большую часть своих войск с других направлений, если Грюнвальд не остановится… Его войска уже на самой границе, уже сапоги грюнвальдских солдат, образно говоря, зависли над нашей землей…

— Остановится. Там работают Фройд и Штайн.

Неизвестный произнес эти фамилии почти слитно, как одну, Фройдиштайн.

— Очень скоро Грюнвальду станет не до нас.

— Ты уверен?

— Это же Фройд и Штайн. Уверен.

Грюнвальд

Флебс. Улица королевы Марии

25 число месяца Мастера 1855 года

Эльза Гримм

— Я так рада, что встретила вас, — щебетала Эльза, ловко обходя лужи, темнеющие в свете газовых фонарей, весна все больше и больше вступала в свои права, — Анна-Елизавета, моя подруга, должна была проводить меня домой, но, так уж получилось, что… Эрик…

Девушка хихикнула:

— В общем, я оказалась совершенно лишней и отправилась домой, но мне нужно пройти через парк, а фонарей там нет, там темно и могут напасть… С ней мне было бы не так страшно…

Губы растянулись в улыбке:

— На двух девушек тоже могут напасть.

Эльза остановилась:

— Ой. Я не подумала. Теперь мне страшно…

— Со мной тебе нечего бояться. Смотри, что у меня есть.

В обтянутых перчаткой пальцах блеснул небольшой пистолет. Короткий, двуствольный, его калибра вполне хватило бы для того, чтобы остановить любого, кто был бы достаточно глуп, чтобы попытаться ограбить владельца этого пистолета.

— Уф, — испуг тут же сменился облегчением, — тогда нам ничего не страшно, верно?

Она задорно подмигнула и отважно шагнула на темную тропинку парка.

— Ничего, — согласно произнесли губы, тихо, почти беззвучно — Ведь в этом парке нет никого страшнее меня.

Из рукава пальто выскользнула длинная черная веревка, сплетенная из тонких кожаных полос.

Глава 31

Риттерзейское озеро

Зеебург

24 число месяца Мастера 1855 года

Цайт

1

Генрих драй Зеебург повернул вентиль. На стенах защелкали, шипя и разгораясь, газовые светильники.

— Ого… — Цайт оценил появившееся перед ним зрелище.

Рыцарь Зеебурга досадливо поморщился, подошел к одной из ламп, в отличие от других, тихо шипевшей, но не горящей, и ударил по ней кулаком. Светильник фыркнул, плюнул огнем и тоже загорелся ровным голубым пламенем.

Цайт не обратил на это внимание, он смотрел на оборудование.

Да… В подвалах древнего замка можно ожидать увидеть многое: коридоры, освещенные факелами, камеры, в которых висят прикованные скелеты, алтари поклонения древним богам и демонам… Но уж точно не газовое освещение и современные станки. Впрочем, то, что они спустились сюда не по скользкой винтовой лестнице, а на лифте — уже должно было подсказать, что современным техническим новшествам рыцарь Озерного замка отнюдь не чужд.

— Плавильная печь… Паровая машина… Винтовой станок… Что-то мне подсказывает, господин Зеебург, что для чеканки монет вашего рыцарства это слишком… избыточно. Фальшивомонетничеством балуетесь?

Драй Зеебург указал на одно из стоящих у стены кресел и сам сел в соседнее:

— Фальшивомонетничество — это если ты чеканишь монету, не спрашивая разрешения государства. А у меня оно не просто есть — у меня есть приказ, подписанный королем Леопольдом, дающий мне право делать деньги Шнееланда.

Цайт сел в кресло. Разговор, похоже, будет долгим. Потому что сейчас он не понимает ни происходящего, ни своей роли во всем этом.

— Приказ? — начал он с самого непонятного.

Рыцарство Озерного замка — государство независимое. И пусть по влиянию драй Зеебург и король Леопольд — фигуры разных порядков, но и тот и другой — независимые властители. И приказать драй Зеебургу не может никто.

— Приказ, — коротко подтвердил рыцарь.

— Как?

— Это излишние знания.

Цайт не стал настаивать. Он подозревал, что сейчас и так получит много знаний. Из тех, за одно обладание которыми могут как утопить в озере, привязав к ногам камень потяжелее, так и содрать кожу со спины тонкими полосками. Медленно.

— Зачем Шнееланду чеканить свою монету в другом государстве? Брандский монетный двор уже не справляется?

— Брандский монетный двор слишком… прозрачен. Слишком много людей в этом мире могут узнать объем чеканки монеты и заинтересоваться, зачем Шнееланду нужно столько денег и куда они идут.

Понятно. Тайный монетный двор.

— А зачем Шнееланду столько денег?

— Это излишняя информация.

Впрочем, Цайт мог понять и сам. Много денег, причем много денег тайно, любому королевству может понадобиться только в двух случаях: если королевский двор погряз в роскоши — чего в Шнееланде не наблюдается, и если страна стоит на пороге войны.

— Вы, значит, чеканите монету и возите ее в Бранд на кораблях…

— Если бы. Если бы все было так просто, — криво улыбнулся Генрих драй Зеебург.

Он хлопнул рукой по боку одного из мешков, лежавших грудой рядом с креслами. Мешок глухо звякнул.

— Для начала мы привозим сюда серебро из Беренда…

Цайт кивнул. Беренд, государство с той стороны Шварцвальдских гор. Шнееланд, похоже, закупает там серебро — интересно, чем расплачиваясь? — его везут сюда, здесь из него чеканят монету…

— …здесь из него чеканим монету, а ее потом отправляем в один из банков Бранда. На кораблях, с перегрузкой на паровики, потому что к самому банку на кораблях не подплывешь.

— Прошу прощения, ваша милость, но где в этом отлаженном потоке мое место?

— Этого я еще пока не знаю. Потому что на пути отлаженного потока встал завал. Завал, который называется Белый флот.

Перед внутренним взором Цайта встали скользящие по озерной воде шхуны.

— Белый флот? Он же подчиняется Шнееланду, как он может помешать вам возить монету Шнееланда, сделанную по приказу короля Шнееланда?

— Дело в том, что Шнееланд — не один человек. Даже вся власть там принадлежит не одному человеку, а многим людям, которые имеют различные интересы. Интересы некоторых из этих людей противоречат интересам короля Леопольда. К сожалению, именно одному из таких людей подчиняется Белый флот. Поэтому мы возим серебро и монету… не ставя в известность командование флотилии…

Цайт усмехнулся:

— Иронично. Монета, чеканенная по приказу короля Шнееланда, перевозится контрабандой, чтобы об этом не узнал флот Шнееланда.

Драй Зеебург со злостью ударил кулаком в мешок:

— Может и иронично, но что делать? У Белого флота недавно сменилось командование. Новый командир, человек шнееландского казначея, сменил чуть ли не весь личный состав. Мы не можем провезти берендское серебро, потому что флотилия бдит и одну партию мы уже потеряли, мы не можем вывезти уже готовые деньги, потому что корабли, отходящие от острова, проверяются с особым усердием. Возможно, казначей что-то пронюхал.

Цайт задумался:

— Вам нужно провозить на остров серебро Беренда, так, чтобы его не обнаружили корабли Белого флота, и вам нужно вывозить с острова монеты, так, чтобы их не обнаружили корабли того же самого флота… Тайники пробовали делать?

— Нет, ждали, пока к нам явится мальчишка из Черной сотни и подаст эту замечательную идею! Они их находят!

— Значит, вам нужно замаскировать товар так, чтобы его просто не узнали при досмотре. Приняли за что-то другое, безобидное…

— Переодеть серебрянные слитки в рыбаков? — усмехнулся рыцарь. Пошарил рукой за креслом, достал бутылку вина, выдернул зубами и выплюнул пробку и сделал большой глоток.

— Подделать, — коротко сказал Цайт.

Рыцарь замер, вино пролилось тонкой струйкой ему на рубашку.

— Подделать… что? Серебро?

— Нет. «Подделать серебро» — означает, «сделать так, чтобы что-то дешевое приняли за серебро». А нам нужно наоборот — сделать так, чтобы серебро принимали за что-то дешевое.

— Это вообще возможно?

— О, поверьте мне, подделать возможно всё. Вам нужен всего лишь специалист по поделкам. Вам нужен…

Широкая улыбка блеснула на лице Цайта:

— …фаран.

Глава 32

2

В чем основная трудность провоза контрабандного серебра? В том, что его легко опознать. Да, его можно спрятать: между двойными шкурами отары овец, в выдолбленных тайниках оглоблей телег или лодочных весел, под кучей сена или в прессованных тюках того же сена, на дне бочек с вином… Спрятать можно. Но если уж его найдут таможенники — трудно будет доказать, что это не серебро. А ведь таможенники тоже не дураки, и в их распоряжении — тот же опыт столетий, что и у потомственных контрабандистов. Они — найдут.

Так может тогда его и не прятать вовсе?

Были попытки, еще века три назад, маскировать серебряные слитки под железные. Их красили темной краской, посыпали порошком ржавчины, даже иногда просто рисовали ржавые разводы… Некоторое время способ работал. Потом кто-то, то ли очень умный, то ли очень везучий, а, вероятнее всего — имеющий своих людей, просто провел острым концом таможенной пики по очередному слитку «железа». Провел, взглянул на светлый блеск царапины… И этот способ тоже оказался неподходящим.

Серебро легко узнать. Если его уже нашли.

Впоследствии, вот уже лет сто, наверное, контрабандисты обленились и перешли на способ «С и С». Если таможенник не хочет получить Серебро — он получит Сталь. Таможенники — тоже люди, которые хотят денег и не хотят умирать, так что давным-давно уже забыт способ, которым возили серебро через границу в 1637 году…

Что такое серебро? Светлый металл. И если вы увидите светлый металл, неважно, в слитках ли, в изделиях, в крошке — вы заподозрите серебро. Но что вы сделаете, если вы увидите черный камень, в котором нет ни крошки металла, хоть вы разотрите его в пыль? «Уголь» подумаете вы, если вы, конечно, не профессиональный углежог, но углежоги редко становятся таможенниками.

Как же можно превратить белое серебро в черный камень?

Можно.

Если переплавить серебро с пиритом, камнем, который еще именуют «золотом дураков», то получится штейн, черно-серый, грязный, пачкающийся камень, в котором ни одна живая душа не опознает серебро. Несмотря на то, что при обратной переплавке извлечь серебро не так уж и трудно, если знать — как, конечно. А если при первой переплавке сыпануть еще несколько добавок, то отличить куски штейна от каменного угля не возьмется даже, пожалуй, и углежог…

Забавно, правда? С помощью «золота дураков» можно одурачить того, кто ищет серебро.

3

— Это, конечно, замечательно… — заметил рыцарь Зеебурга. Они с Цайтом уже выбрались из тайных монетных мастерских, что прятались в подземельях под замком и пили вино в кабинете.

Вино, кстати, было не очень.

— …я уже даже представляю, как повезу свое серебро просто насыпью, под видом угля, разве что для приличия прикроем брезентом. А уж как таможенники Белого флота станут рыться в черных кусках угля, ища серебро и не подозревая, что они уже по самые уши в нем…

Драй Зеебург хохотнул:

— Да плесни ты в вино сахарного сиропа, эту ж кислую дрянь невозможно пить иначе! Так. Белый флот, конечно, заинтересуется, зачем мне столько угля, так что придется пустить слух, что для паровой машины, которую я ставлю для… ммм…

Цайт открыл было рот, но правитель Озерного рыцарства не зря был правителем.

— Для сушильни, — решительно хлопнул он ладонью по столу.

— Для сушильни? — непонимающим эхом откликнулся Цайт.

— Рыбу сушить.

— Зачем нужна паровая машина, чтобы сушить рыбу?!

— Что? А, да нет, это я успел передумать. Не нужна мне паровая машина, а вот печи для новой сушильни — ой как нужны. Завтра и начнем строить. Ты мне лучше скажи, не получится ли так, что этот секрет двухсотлетней давности уже всем известен, как секрет Кукена?

Кукеном называли персонажа комических сценок, пришедших в Белые земли из Лесса. Глупый и ленивый толстяк, которому изменяет жена. О чем знают все, кроме самого Кукена. Причем никто, собственно, от него не скрывает, просто каждый думает, что этот секрет известен каждому, вот никто этого Кукену и не рассказывает, зачем рассказывать то, что и так всем известно?

— Никто не знает, — покачал головой Цайт, — Того, кто придумал этот способ — сожгли на костре двести лет назад.

— Случайно не за колдовское превращение серебра в камень и обратно?

— Нет. За то, что он был фараном.

— Был фараном и…?

— И всё. В те времена этого было достаточно.

Да, дедушка Годфрид был фараном. Фараном, который не хотел уезжать из родной страны, даже когда она внезапно перестала быть родной. Когда очередной правитель решил, что недовольство народа нужно перенаправить на кого-то другого, пока этот самый народ не задумался, что в голоде и несчастьях, бесконечных войнах и непрекращающемся безденежье, виноват правитель, чей двор увлеченно набивает мошну деньгами, не задумываясь о тех, из чьих карманов эти самые деньги приходят.

Кто вообще задумывается о народе?

Но вот тот самый правитель был хитрее и подлее своих предшественников, он не стал ждать, пока его, по славной традиции, выкинут в окно собственного дворца. Раз не хочешь быть виноватым — найди поскорее того, кого можно обвинить во всем. А кто подходит на эту роль лучше, чем представители народа, живущего бок о бок с твоим? Чего это они какие-то не такие как мы, чего это они не хотят говорить на нашем языке, соблюдают какие-то свои непонятные традиции, стараются жить рядом со своими соплеменниками?

Ату их!

Фаранов объявили вне закона буквально в течение нескольких дней. Началась резня…

Цайт тихо скрипнул зубами. Не самая приятная была история, оставившая кровавую рану на душе фаранов, такую, что лишний раз ее расковыривать совсем и не хочется. Тем более что оно, это далекое прошлое, неожиданно стало настоящим для семьи Цайта.

4

Кто-то может спросить — зачем? Зачем так упорно цепляться за свои корни, за свою историю, за свой язык, за свои традиции? Откажись, выучи язык, на котором говорят все, брось свою церковь и начни ходить в чужую, откажись от своего прошлого и прославляй чужое… Ведь это же так просто, верно? А если не хочешь — уезжай, ведь тебя здесь никто не держит.

Забавно, но те, кто призывал фаранов отказаться от самих себя — никогда не отказался бы от СВОЕГО языка, от СВОЕЙ истории, от СВОИХ традиций. И никогда не уехал бы из страны, которую считает СВОЕЙ родиной.

Глава 33

5

Судно называлось «Вертлявая Гретхен». И было оно вовсе не вертлявым. Потому что от парового буксир трудно ожидать особой вертлявости.

Цайт задумчиво посмотрел на пыхтящий буксир, перевел взгляд на болтавшийся на носу судна бело-зеленый флаг, задумчиво посмотрел на капитана или, вернее, шкипера…

— Флаг Зонненталя, все верно, — кивнул шкипер.

Лет тридцати, с красным, обветренным лицом, вязаная шапка, брезентовая куртка, короткая борода, трубка в зубах. Звать Людвиг Майер.

Судя по блеснувшей в прищуренных глазах хитринке, шкипер ожидал вопроса, чего-то вроде «А почему не зеебургский флаг?». Но Цайт молча ухмыльнулся и такого удовольствия не доставил. И так понятно: Озерный рыцарь позиционирует себя как наследника древних традиций, для него повесить свой флаг на ПАРОВОЕ судно — немыслимо. Это только Цайт да немногие доверенные люди знают истинное положение дел, для большинства и даже для собственных подданных драй Зеебург — смешной и нелепый правитель крошечного государства, застрявший во временах Диких веков.

Смешной и бедный. Даже армия Зеебурга играла на этот образ, потому что состояла из одного человека, того самого ваффенкнехта. Всем сразу было понятно — Зеебург хочет соблюсти приличия «У каждого государства есть своя армия!», не имеет достаточно денег, чтобы завести в свою «армию» больше одного человека, и слишком погряз в старине, поэтому его «армия» — это рыцарь в доспехах. А не хотя бы мушкетер, как в Шварцерфельзенском рыцарстве.

— Куда плывем? — шкипер Майер не дождался вопросов, пыхнул трубочкой и спросил сам. Он тоже не стал задавать лишних вопросов, вроде того, что это за мальчишка, почему рыцарь сделал его главным.

— Тут недалеко. В Беренд.

Шкипер довольно осклабился:

— Смогли договориться с Белым флотом?

— Нет.

Ухмылка увяла:

— Тогда… зачем?

— Договориться не получилось, будем обманывать.

Майер довольно расхохотался и хлопнул Цайта по плечу:

— Вот это я люблю! Прям с души воротило, платить этим напыщенным мордам! Натянуть им нос — куда как приятнее! Где тайники будем делать?

— Нигде. Открыто пойдем.

Косматые брови шкипера взлетели вверх, чуть не сбив с головы шапку:

— Это как вообще?

— Вот в Беренде и узнаешь. Здесь слишком много ушей.

Майер нахурился:

— Слушай, златовласка, я в своих людях…

Он замолчал, и, вместе с Цайтом, обернулся, обшаривая взглядом улицу деревни, возле причала которой покачивалась «Гретхен».

— Как пальцем в спину ткнуло… — пробормотал он.

— И мне… — тихо произнес Цайт, еще чувствующий на спине ощущение чужого взгляда. Не злого, не ненавидящего, скорее, холодно-равнодушного и от этого — враждебного.

— Ишь ты… — покосился на него шкипер, — Может, и сработаемся. Отто, Ганс!

Два моряка, молча стоявших чуть в отдалении, одновременно ухмыльнулись, достали широкие рыбацкие ножи, крутанули их в пальцах, спрятали и рванули вперед.

Цайт смотрел, как они скользнули вдоль улицы, прочесали ближайшие дома, поговорили с прохожими, задали пару вопросов местному точильщику, остановили ползшую телегу с мешками, поболтали с возчиком и вернулись назад.

— Никого подозрительного, — пожали они плечами.

Ощущение чужого взгляда пропало, но Цайт мог поклясться, что ему не показалось. Кто-то следил за ними, кто-то, кому здесь не место, кто-то, кто, возможно, знал о том, куда они плывут и зачем. А, может быть, этот Кто-то знает и о тайной монетной мастерской под Изумрудным замком…

А это совсем нехорошо.

Возможен налет на корабль с уже отчеканенными монетами, а он, Цайт, так и не придумал, как протащить их в Шнееланд мимо кораблей Белого флота и, судя по всему, мимо возможных налетчиков.

Монеты — не серебро, их не сделаешь угольными, а тащить серебряный флюс сразу в Бранд, чтобы монеты чеканили там — значит порушить всю налаженную цепочку. Его послали сюда вовсе не за этим.

Значит — будем придумывать. В конце концов — есть еще пара недель. Пока доплывут до Беренда, да пока переплавят партию серебра, да пока прибудут обратно… Возможно, за это время проблема с доставкой решится сама собой. Возможно, что-то придумает Озерный рыцарь. Да и он, Цайт, тоже не собирается сидеть сложа руки.

Что-то да придумается. Фаран он или нет, в конце концов?

Цайт запрыгнул на дощатую палубу, буксир качнулся на волне, толкнувшись канатным кранцем в причал. Следом поднялся Майер, бросивший напоследок короткий взгляд на остров:

— По пути назад зайдем… в одно место. Возьмем еще людей и к людям… инструменты. У меня плохое предчувствие, а предчувствия меня никогда не обманывали. Особенно плохие.

Глава 34

Грюнвальд

Флебс. Университет

26 число месяца Мастера 1855 года

Йохан

1

— Да, будет так, будет так, будет так!

Аристократа веревка найдет!

Да, будет так, будет так, будет так!

Аристократов повесит народ!

Коль не повесит — тогда разорвет,

Не разорвет — значит, точно сожжет!

Да, будет так, будет так, будет так!

Нет ни дворянчиков, нет и попов!

Да, будет так, будет так, будет так!

Равенства взлет, равенства взлет!

Освободится грюнвальдский народ!

Да, будет так, будет так, будет так!

Йохан равнодушно проводил взглядом группку подвыпивших студентов, весело горланящих песню, за которую лет двадцать назад бросали в тюрьму, не спрашивая имени и звания. Впрочем, откуда на территории студенческих кварталов возьмется полиция? Она не совалась сюда никогда с того самого момента, как был заложен первый камень в фундамент Университета, политый чернилами, вином и кровью. С тех самых пор эти жидкости льются здесь непрерывно.

Студенты… Веселое, беззаботное, шальное племя, искренне верящее, что уж они-то точно смогут перевернуть этот мир вверх тормашками. Зачем? Об этом они не задумываются: цель не важна, важно движение к цели. Каким образом? Это тоже неважно, они ведь — за народ? Вот пусть этот самый народ и сделает им революцию. Чтобы весело было, чтобы толпы на улицах, баррикады, стрельба, летящие камни… Весело же!

Сами студенты, по мнению Йохана, были из тех собак, что лают. Как известно, кто говорит — не делает, кто делает — не говорит. А считать, что ты приближаешь царство всеобщего равенства, шатаясь пьяным по улице — просто глупо. Глупее разве что требовать немедленно повешения аристократов на фонарях. Йохан мог бы поклясться, что в той горланящей компании был как минимум один отпрыск аристократической семьи, искренне считающий себя таким же угнетенным, как и «народ», который он видел в лучшем случае — из окна отцовской кареты.

Впрочем, эта песня — всего лишь часть студенческого эпатажа, который закончится сразу же после получения звания. И отчаянные революционеры, задиры и выпивохи превратятся в тихих, благонравных, порядочных буржуа.

Йохан скользнул взглядом по стенам домов, с внутренним недовольством обнаружив, что ни на одном из них нет таблички с номером дома. Да что там дома — тут и названий улиц не обнаружишь.

Да, задача по поиску мастера айн Хербера оказалась чуть сложнее, чем представлялось еще вчера…

Непонятная пара, Фройд-и-Штайн, которые искали того же мастера во исполнение неких своих планов, посоветовали ему поискать часовщика в его старой мастерской, что в студенческих кварталах, на улице Матушки Хёниг.

Ну и как, спрашивается, эту улицу найти? Если обиталище студентов как будто сошло с иллюстраций книг о диковековых городах: узкие улочки, высокие, нависающие над камнями мостовой, стены домов, узкие стрельчатые окна, тусклые фонари, проклятье, даже не газовые — масляные! И, разумеется, никаких табличек. Уже и так вечереет, скоро совсем стемнеет и никто его и на порог не пустит.

— Мастер школяр, — обратился Йохан к одному из здешних обитателей, студенту в огромном старинном берете и с небольшой гитарой за спиной. Наследник миннезингеров стоял лицом к стене, непринужденно поливая ее.

— Кто обратился с правильными словами к Гуго айн Фолькенштайну? — еле ворочающий языком юноша развернулся… не прекращая того, зачем подошел к стене. Йохан еле успел отскочить.

— Карл Фабер из Зоннеталя. Я ищу улицу Матушки Хёниг.

Студент, покачиваясь, потянул штаны, завязал завязки и задумался. Так надолго, что казалось — он так, стоя, и уснул.

— Значит так, — неожиданно очнулся «гид», — Мы сейчас на улице Серых Яиц. Вам нужно пройти прямо по ней, до Громового дуба, это старое дерево, растущее на перекрестке, от него свернуть направо, на улицу Короля Марка, если увидите, что над дверью старого чучельника висят три чайки — значит, угадали, если нет — вернитесь назад и попробуйте свернуть направо еще раз. Пройдете по улице Короля Марка, увидите слева арку, над которой написано «Добро пжаловать!» — туда не идите ни в коем случае! Пройдите во вторую за ней арку, там увидите вывеску часовой мастерской айн Хербера — вот это и будет улица Матушки Хёниг.

— Спасибо, — ошарашено произнес Йохан, несколько удивленный не только настолько точным маршрутом, который выводит его точно к месту поиска, но и тем, что язык студента почти не заплетался.

— Да было б за што…

А, нет, опять начал заплетаться…

Йохан еще раз взглянул на чуть живого студента, судя по всему, размышляющего над тем, не лечь ли ему поспать прямо здесь и сейчас. Замерзнет же, дурачок, ранняя весна на дворе, снег еще местами лежит под стенами домов…

Впрочем, студент, видимо, был не настолько пьян, поэтому покачиваясь и что-то напевая, двинулся вдоль по улочке.

Йохан же зашагал в другую сторону… ай!

Комок старого, залежалого снега, точно влепился ему в спину, испачкав пальто. Юноша обернулся.

Студент, задорно хохоча, удирал вдоль по улице, довольный проказой. Вернее, так, похоже, казалось самому студенту сквозь пивные очки: на самом деле он, мерзко хихикая, шагал сложным зигзагом, раскачиваясь, как корабль в шторм.

Вот негодяй…

2

Гуго айн Фолькенштайн, студент третьего года обучения юридического факультета, решил, что отбежал достаточно далеко от того места, где он славно залепил снежком в того буржуа, который спрашивал дорогу до улицы Медовой Матушки. Надо было его послать на соседнюю, улицу Медовых девочек, вот бы получилось смешно… хотя нет. Если не видишь результата проказы — то и неинтересно вовсе. А вот закатать в снежок конское яблоко — это было можно…

— Прощу прощения, мастер школяр…

Кто это? Перед глазами Гуго все расплывалось, так что он смог увидеть только улыбку, такую обаятельную, что сам поневоле разулыбался. Да и голос…

— Чем могу помочь? — насколько возможно галантно спросил он, снимая с головы берет факультета и подметая им грязь с уличных булыжников.

— Можете, конечно, — говорящий приблизился и протянул руку.

Гуго склонил голову, как будто пытаясь недоуменно рассмотреть рукоять ножа, торчащего у него из груди. Впрочем, это была, конечно, только иллюзия: он умер сразу, как только отточенный клинок пробил ему сердце.

Студент рухнул на улицу, темные ручейки крови потекли между камнями.

«Мерзкий пачкун, — проплыла мысль в голове его убийцы, — жил, грязня, и умер, пачкая. И никакого удовольствия. Надо было как всегда…».

Пальцы убийцы погладили тонкий шнур веревки.

3

Несмотря на бодрый шаг, Йохан так и не добрался до мастерской часовщика. Не потому, что его кто-то задержал, хотя пара веселых студенческих компаний и обратил на него свое внимание, но приставать все же не стали, ибо торопились куда-то по своим делам. Ограничились песенками-дразнилками, на которые Йохан просто не обратил внимание.

Нет, просто уже почти у самого конца путешествия выяснилось, что прошел он этот путь напрасно.

Йохан шагал по улице, когда из одной из арок, той самой, в которую «не идите ни в коем случае!» и над которой висела вывеска «Добро пжаловать!» — именно «пжаловать», тот, кто ее писал, пропустил одну букву — выскочил, чуть не сбив юношу с ног, невысокий человечек, кругленький и юркий, как капля ртути.

— Прошу прощения, — человечек, хоть и, несомненно, торопился, все же остановился на секунду, чтобы церемонно поклониться, скинув с головы бархатный берет. Насколько Йохан помнил уроки школы на улице Серых крыс, бархатный берет полагался только преподавателям.

Человечек, поклонившись, уже напрягся, собираясь сорваться с места — и удивительно напоминая испуганного зайца — но прислушался к чему-то отдаленному и, радостно улыбнувшись, остался на месте:

— Обманул, — сообщил он Йохану, — они ищут меня в доме, а я успел выскочить на улицу старика Марка. Простите, я не представился — профессор Реллим.

— Карл Фабер из Зоннеталя.

— О, из самого Зоннеталя? Хорошо, что не из Шнееланда — по слухам, наш король собирается воевать со шнееландским и вас могли бы принять за шпиона…

Йохан задумчиво посмотрел на кругленького профессора, размышляя, случайно ли тот угадал или же он, Йохан, чем-то выдает себя.

— …впрочем, наш король собирается воевать со Шнееландом с регулярностью раз в полгода… — продолжал вещать Реллим, — кстати, вы, случайно, не торопитесь? Мне показалось, до встречи со мной вы куда-то шли? Может быть, проследуем в том же направлении, несколько увеличив скорость? Мои оппоненты, не обнаружив меня в Малиновом доме, могут догадаться о том, куда я подевался.

— Улица Матушки Хёниг, часовая мастерская, — ответил Йохан и бойкий профессор тут же повлек его в сторону «второй за ней арки».

— Случайно не к айн Херберу ли вы хотели обратиться?

— Нет. Я намеренно хотел к нему обратиться.

— Сочувствую. Ведь он съехал неделю назад.

Глава 35

4

Йохан мысленно выругался грязными словами. Судя по появлению в бывшей квартире айн Хербера парочки Фройд-и-Штайн — он сделал для них некий механизм. Юноша не знал, какой именно, но, похоже, этот механизм был предназначен для крайне незаконных действий. Иначе вышеупомянутая парочка не заявилась бы к нему с явным намерением сделать так, чтобы часовщик замолчал навсегда, как сломанные часы. Однако айн Хербер оказался хитрее, или же предусмотрительнее, и успел сменить жилище и, как оказалось сейчас, и местоположение мастерской. Отчего простенькая задачка «найти и привезти в Бранд» превращается в крайне сложную уже на стадии «найти». И это еще в том случае, если Йохану повезло и механик не связался с темными поручениями кого-то еще… Иначе может оказаться, что его нынешнее жилище окажется по другую сторону травы.

— А где он может быть сейчас? — медленно спросил он, уже подозревая, что знает ответ.

И профессор Реллим не подвел:

— Понятия не имею, — беззаботно отмахнулся он, — Я заказывал у айн Хербера… мм… некоторые инструменты. Вы слышали об эфиристике?

— Нет, — Йохан остановился в проеме арки, размышляя над тем, куда идти ТЕПЕРЬ.

— Вы не слышали об эфиристике? — глаза профессора загорелись нехорошим фанатичным блеском, — Так я вам сейчас расскажу вкратце…

Йохан осознал, что сейчас его ожидает краткая лекция об основах непонятной ему эфиристики минут на сорок-пятьдесят. Видимо, его желание услышать эту лекцию явственно отразилось на лице или же профессор уловил ее как-то иначе, потому что он быстро закруглился:

— …впрочем, сейчас, как мне кажется, не время и не место. Давайте не будем стоять здесь, где нас могут найти…

И он, подхватив под локоть, повлек юношу дальше в темноту арки.

— Кто это за вами охотится?

— Глупцы! — неожиданно пылко воскликнул Реллим, — Не видящие дальше собственного носа!

Профессор замахал руками, яростно жестикулируя: «не видящие…» — два пухлых пальца тычут ему в глаза, «…дальше…» — указательный палец энергично пронзает воздух, указывая вперед, «…собственного носа» — тот же палец с силой тыкает в округлый нос профессора, сминая его в лепешку.

— Глупцы, невежды и ретрограды! Профаны, олухи и недоучки! Мракобесы, обскуранты и догматики! Доктринеры и… и…

На этом синонимы у профессора закончились, и он молча замахал руками, явно пытаясь поймать несколько эпитетов в вечернем воздухе.

— А вся эта толпа — кто? — поинтересовался Йохан.

— Мои коллеги — бывшие! Бывшие коллеги! — которые противостоят прогрессу, в моем лице! Представляете, они смеют называть мою теорию всемирного эфира — выдумкой, а меня — жалким шарлатаном! Жалким, вы представляете?! Они хотели заставить меня отречься от моей теории, от труда всей моей жизни! Ха-ха! Меня так просто не возьмешь!

Профессор резко остановился. Арка закончилась, и они теперь стояли в начале узкой, извивающейся улочки, скорее, даже — переулка, а еще правильнее — щели между домами, изгибающейся так, как будто ее прокладывали по следу, оставленному змеей, больной падучей.

— Вот, — неожиданно спокойно произнес профессор, — Вот здесь находилась мастерская айн Хербера.

От мастерской остались только жестяные часы, покачивающиеся на кронштейне над запылившимся окном, да светлое пятно, на месте которого недавно висела вывеска с фамилией мастера-часовщика.

Мда. След потерян.

— Спасибо за доставленную компанию, — профессор Реллим схватил Йохана за руку и с энтузиазмом затряс, — Я живу как раз над часовой мастерской, так что я, считай, уже дома. Не хотите подняться ко мне, обсудить проблемы современной эфиристики за чашкой кофе или бокалом вина?

— Вы всех прохожих приглашаете к себе домой на ночь глядя?

— Нет, — хохотнул профессор, — Только тех, к кому начинаю испытывать необъяснимую симпатию…

— Я предпочитаю девушек, — прямо предупредил Йохан, на случай, если планы профессора простирались дальше разговоров и вина.

— Я тоже, мой дорогой друг, я тоже! К сожалению, сейчас у меня дома нет ни одной, а на Медовую улицу соваться пока не стоит.

— В таком случае, я вынужден отклонить ваше приглашение.

— Очень жаль, очень жаль!

Профессор, отнюдь не выглядящий расстроенным, снова затряс руку Йохана:

— Но, если у вас найдется свободная минутка, ну или просто некуда будет идти — мое скромное жилище всегда к вашим услугам! Всего доброго, удачи вам в ваших поисках! Я прямо вижу, как вы находите то, что ищете!

С этими словами профессор Реллим раскланялся еще раз и исчез за низкой дверью.

Йохан вздохнул.

На сегодня поиски закончены. Завтра нужно будет пройти в Университет и там найти людей, которые могут — к сожалению, всего лишь могут — подсказать, где искать айн Хербера.

В размышлении юноша прошел чуть дальше по улочке — и остановился.

За поворотом открылась картина, к сожалению, достаточно обыденная для темных переулков, хотя и несколько неожиданная для студенческих кварталов.

Три громилы, иначе их не назовешь, крупные, грубые, плечистые, в потрепанных пальто и мятых цилиндрах, прижали к стене мужчину.

Жертва — старик, судя по длинным седым волосам, выбивающимся из-под широкополой шляпы, фасона, который называют «свиным пирогом». Некоторые верят в благородство бандитов, которые не станут грабить слабых, бедных, детей, стариков и женщин. Наивные — ведь слабых, детей, стариков и женщин ограбить проще.

Старик прижался спиной к двери, безуспешно пытаясь нащупать ручку за спиной — ну или дверь просто была заперта — под ногами стоял раздутый саквояж, судя по всему — главная цель громил.

Йохан замер на секунду. Он сомневался в своей способности справиться с тремя одновременно, а навряд ли бандиты будут настолько благородны, что станут нападать по очереди, если он вступится за старика. Конечно, у него есть нож, а у налетчиков — только дубинки, но…

Нож их не испугает, а один нож против трех дубинок справится, только если бить в спину.

Один из бандитов оглянулся, увидел Йохана и, скорчив зверскую рожу — мог бы и не стараться, она и без этого красотой не отличалась — махнул дубиной, мл, проваливай, пока цел.

— Прошу прощения, господа… — послышался хрипловатый голос старика, — Но ведь вы же все трое выше и больше меня, верно?

— Ага, угадал, — пробасил налетчик.

— Это хорошо… — задумчиво произнес старик, вынимая руку из-за спины, — А то я промахнуться боялся.

В его руке чернел револьвер.

Бандиты все же оказались не из трусливой дюжины, один взмахнул дубиной, явно собираясь выбить револьвер…

Хлопнул выстрел, второй, третий.

Дубина выпала из простреленной руки и покатилась по камням, налетчик взвыл, хватаясь за плечо, следом заорали его напарники, падая наземь.

— Не двигайтесь, пожалуйста, — все так же спокойно произнес старик, — А то я промахнусь.

Налетчики не собирались облегчать ему задачу, поэтому сорвались с места и, ковыляя и хромая, припустили вдаль, скрывшись за углом дома.

Жертва, неожиданно оказавшаяся не жертвой, не стала прятать револьвер. Напротив — его ствол повернулся в сторону Йохана.

— Добрый вечер, — спокойно произнес он, подойдя ближе, но благоразумно соблюдая дистанцию.

— Сложно назвать его добрым, — вздохнул старик, — Каждый норовит ограбить бедного калеку…

Калекой он не выглядел… поначалу. Но Йохан успел увидеть, что из-под полей шляпы на него глядят… хотя слово «глядят» тут не подходит, ибо как раз глаз там и не было: два пустых провала.

Старик, только что подстреливший трех грабителей, был слеп.

— Я не промышляю грабежами, — все так же не приближаясь, заверил его Йохан.

— Я слышу юный голос, — лицо слепого было повернуто совершенно в другую сторону, но ствол револьвера — какого-то странного, необычного — твердо смотрел на юношу, — Чистый голос молодого человека, не пораженный пороками. Похоже, вы вовсе не сообщник этих негодяев.

— Я — случайный прохожий, ставший свидетелем попытки ограбления. Карл Фабер, из Зоннеталя.

Старик убрал револьвер и склонил голову:

— Гельмут айн Хербер. Часовщик.

Глава 36

5

— Понятия не имею, молодой человек. Но если вы приглашаете…

Приглашал слепого часовщика, естественно, не Йохан, а король Шнееланда — ну или кому там из правящих страной на самом деле понадобился айн Хербер — но тому, судя по всему, было непринципиально.

Гельмут айн Хербер, часовщик, механик, изобретатель, ювелир, оружейник… И все это — будучи слепым. Глаза часовщик потерял еще в детстве, в результате какого-то эксперимента, так что сейчас уже вполне уверенно обходился без зрения. Настолько, насколько это вообще возможно.

Как уже понятно из истории с глазами, страстью к созданию чего-то нового айн Хербер горел сколько себя помнил. Правда, к алхимическим экспериментам после этого он несколько охладел и перешел к созданию perpetuum mobile, как эту конструкцию называли древние эсты (называли бы, если бы им вообще пришло в голову задумываться о каких-то механизмах, при их-то миллионах рабов), а люди, говорящие на живых языках, называли это проще — вечный двигатель.

Впрочем, и с идеей вечного двигателя айн Хербер распрощался быстро, в этот раз — ничего не лишившись из деталей организма. Просто понял, что — не получится. Зато навсегда заболел механикой, волшебной наукой движения зубчатых колес, шестерен, пружин. Поначалу айн Хербер был только часовщиком, но быстро понял, что механика позволяет гораздо большее. Заводные куклы-андроиды ему были неинтересны изначально, не чувствовал он страсти к игрушкам, и, видимо, слепой мальчик еще в детстве натерпелся от того, что не мог дать отпор обидчикам, дразнившим и истязавшим его («маленькие ангелы» часто бывают хуже демонов), поэтому второй его страстью, органично объединившейся с механикой, стало оружейное дело.

В небольшой комнатке, которую временно снимал айн Хербер, оружием было завалено все. В буквальном смысле слова. Револьверы, винтовки, карабины, ружья, мушкеты и многие другие инструменты для убийства себе подобных висели на стене, лежали на полу, и на столе, и под столом, и на стуле, и под кроватью, и даже на кровати лежал футляр с двумя дуэльными пистолетами. Для части из этих механизмов Йохан даже не знал названия и подозревал, что названия для них еще не придумали.

Вот эта, например стальная коробка, с одного конца которой торчал тонкий, на фоне массивного корпуса, ствол, а с другой — изогнутая пистолетная рукоятка. По словам айн Хербера — понятно, что демонстрировать возможности он не стал — этот механический пистолет позволял стрелять с неописуемой скорострельностью в 10 выстрелов в секунду. Правда, попасть при стрельбе с такой скоростью можно было только в одного человека, в лучшем случае в двух-трех и то если бы они стояли, плотно прижавшись друг к другу. А, как известно, для убийства человека одной пули вполне достаточно. Впрочем, айн Хербер и не ставил перед собой цели создать пригодное к использованию оружие — он просто решил попробовать, получится ли создать скорострельное оружие и насколько скорострельным оно будет. К тому же этот пистолет, как и любая другая конструкция слепого механика, обладала несколькими недостатками: его устройство было сложнее, чем у часов с боев и репетиром, и для того, чтобы сделать второй такой — нужен был еще один айн Хербер. Это уж не говоря о стоимости материалов.

Хотя нельзя сказать, что другие конструкции часовщика были такими же бесполезными: например, тот револьвер, из которого он расстрелял грабителей, был, собственно говоря, и не револьвером вовсе. Это была еще одна разновидность механического пистолета, разве что не выпускающего весь боезапас, стоит только дотронуться до спускового крючка. Этот пистолет, как и любой приличный револьвер, выпускал патроны по одному, вот только, в отличие от револьвера, для последующего выстрела не нужно было взводить курок. Удобная вещь, если не брать в расчет сложность конструкции, трудность копирования и стоимость.

Подводя итог всему вышесказанному: Гельмут айн Херер являлся типичным образцом сумрачного белоземельского гения. Гениальный, но совершенно безумный.

Впрочем, Йохану до душевного здоровья слепого механика не было никакого дела. Ему приказали найти его и привезти в Бранд — он его нашел. Айн Хербер согласился переехать в Бранд, как только узнал, что ему выделят любые средства на его оружейные эксперименты. Рассуждать о вменяемости оружейника или о пригодности его конструкций к использованию — приказа не было.

— Сколько вам понадобится времени, чтобы собрать все это в дорогу?

— Все это я в дорогу брать и не собираюсь. Большая часть — всего лишь обычные ремесленные поделки, которые мне принесли для ремонта или же просто в дар, зная мою страсть к необычным конструкциям. Мне нужно будет забрать только инструменты, пару образцов, которые поместятся в ящик с инструментами… ну, может быть, пять или шесть… еще футляр с аэроружьем… Всё.

— А вещи, одежда?

— Зачем?

Судя по удивлению, айн Хербер и вправду не понимал, зачем тащить с собой одежду, если можно взять набор железок?

Безумный гений…

Впрочем, оторванным от жизни ученым, который не знает, как пожарить яичницу и с какой стороны садиться на лошадь, айн Хербер тоже не был. Иначе, пожалуй, не дожил бы о встречи с Йоханом. Как понял юноша из скупого рассказа часовщика, к нему обратились двое с предложением заплатить хорошие деньги за некий механизм. Какой именно — айн Хербер рассказывать не стал, но признался, что после завершения работы понял, что, несмотря на некие принятые им меры предосторожности, его собираются убить. Именно поэтому механик незамедлительно исчез из съемной квартиры и мастерской. К счастью — по крайней мере, для Йохана — ему пришлось вернуться в мастерскую, чтобы забрать крайне необходимые инструменты.

Хорошо еще, что он вспомнил про них после того, как Йохан встретился с парой Фройд-и-Штайн. Те не задумались бы оставить засаду у мастерской и не замедлили бы прикончить слепого изобретателя, чтобы сохранить свой заказ в тайне…

Йохан посмотрел в окно на улицу. Темно. Ночь.

— Я заночую у вас. Утром мы отправимся в Шнееланд.

— Да, я бы тоже рекомендовал поторопиться, — трудно все же разговаривать с человеком, который, кажется, смотрит поверх твоей головы, — ходят упорные слухи, что со дня на день может начаться война…

— За одну ночь не начнется. Войны ночью не начинают. Да и что может случиться за одну ночь?

6

— Стой. Что у вас там?

Охранник поднял повыше керосиновую лампу, присматриваясь к двум возчикам, которым приспичило что-то привезти в Королевскую Берг-коллегию именно ночью. Не спится им…

— Золото и драгоценные камни, — буркнул один из возчиком, сидевший на облучке тяжелой грузовой повозки-фуры.

— Правда?

— Ага, — не менее недружелюбно ответил второй, отличавшийся от первого только короткой бородой, — Хошь, с тобой поделимся?

— Фигляр… С цирка сбежали?

— Ага, — снова заговорил первый, гладко выбритый, — Выступать тут у вас завтра будем.

— Завтра к нам король приезжает, так что нечего тут отираться, езжайте, откуда прибыли, циркачи.

— Ящики свои забери.

— Какие еще ящики?

— С образцами руд. Вон, лежат. Забирай и мы поедем.

Сторож заглянул под полотно фуры. И вправду ящики какие-то… Скрипнула приоткрытая крышка: чё-то непонятное… Какие-то картонные свертки с наклеенными бумажками-ярлычками. Длинные, похожие на колбасы…

В животе сторожа при мысли о колбасе заурчало, сразу вспомнилось кольцо чесночной, что лежит в кордегардии…

— Почему ночью-то?

— Потому что не успели все образцы в срок собрать, к прибытию короля.

— Так он уже завтра будет.

— А я о чем?

— Что там, Вилли? — подошел второй охранник.

— Образцы какие-то привезли.

— А почему ночью-то?

— Знаете чего! — не выдержал бородатый возчик, — мы сейчас их здесь скинем и поедем домой. Нам заплатили за доставку, а не за разговоры.

Второй охранник взялся за деревянную ручку ящика, крякнул:

— Тяжелый…

— Ну? Скидывать?

Охранники переглянулись. Тащить куда-то тяжеленные ящики им не улыбалось.

— А документы у вас есть?

Возчик, злобно фыркнув, протянул ему пачку помятых бумажек. Охранники, рассмотрев подписи, переглянулись и пожали плечами. В конце концов, им тоже не платили за ночные разговоры. Если бы они ВЫВОЗИЛИ ящики, тогда понятно — воры, а кто будет ВВОЗИТЬ их?

— Ладно, проезжайте. Только ящики свои сами потащите!

— Они не наши, на чёрта они нам сдались, — огрызнулся возчик, хлопнув поводьями по боку придремнувшей тем временем лошади.

Повозка въехала во внутренний двор Берг-коллегии.

Глава 37

Где-то в Фюнмарке

24 число месяца Мастера 1855 года

Вольф

1

Вольф открыл глаза. Закрыл. Опять открыл. Ничего не менялось, перед глазами все так же стояла непроглядная темнота, а это значит, что либо он находится в совершенно закрытом и неосвещаемом помещении, либо ему завязали глаза.

Ощущение колючей шерсти на лице, пахнущей кислятиной, говорит в пользу второго варианта. Вывод, достойный знаменитого сыщика Рауля Римуса.

По обвившим запястья колючим веревкам детектив немедленно догадался бы, что он находится в плену.

Вольф четко помнил, что происходило с ним до того, как он очнулся в темном неизвестногде. Ночное нападение неизвестных, холодная сталь у горла, вспышка боли в голове — и вот он здесь. Похищен неизвестными, чтобы… что?

Этого Вольф не знал и от этого начинал нервничать. Что, если теперь весь план фельдмаршала покатится в преисподнюю?

Скрип.

Что-то скрипнуло в непроницаемой темноте. Зашуршали шаги. Чья-то рука грубо сорвала повязку, свет, неожиданно яркий, заставил сощуриться, в попытке рассмотреть, где он.

Комната. Камера. Каменный мешок. Небольшое пространство, два шага — одна стена, два шага — вторая. На полу солома и набитый той же соломой мешок, на котором лежит он, Вольф. Низкая, приоткрытая дверь, от которой падает тусклый свет.

Тюрьма.

— Всставай!

Нависший над Вольфом силуэт с лампой в руках — за стеклом бьется огонек свечи — хватает его за воротник и с силой поднимает на ноги.

Мужчина. Военный. Солдат. Кепи на голове, светлый мундир, блестящие пуговицы.

Военная тюрьма.

Униформа незнакома, но он наверняка слышал о такой. Осталось только вспомнить…

— Шшагай! — толчок в спину.

Коридор. Короткий. Горят газовые фонари.

Повинуясь толчкам, не оскорбляющим или служащим цели сломить его, просто направляющим в нужную сторону, Вольф зашагал по коридору вперед, с все так же связанными за спиной руками.

Двери. Двери. Двери. Запертые.

Возле очередной запертой двери стоит солдат. В точно такой же незнакомой светлой форме. К ноге приставлена винтовка. Светло-оранжевый мундир, черные брюки, черные сапоги. Знакомая, очень знакомая форма…

— Господин майор шшдет, — коротко бросает конвоир и, постучав в дверь и дождавшись неразборчивого ответа, толкает Вольфа вперед.

— Господин майор, пленный досставлен!

Небольшое помещение, сводчатый потолок — подземелье? — стол. Перед столом табурет, на столе — несколько бумаг, массивная чернильница и офицерское кепи с черным султанчиком. За столом — офицер.

Тот же оранжевый мундир, эполеты, загорелое лицо, светло-пшеничные, как будто выгоревшие волосы.

— Ну какой же это пленный? — майор расплылся в доброжелательной улыбке, фальшивой, как фарранский золотой, — Мы ведь не воюем с Шнееландом, откуда у нас вдруг возьмется пленный шнееландский офицер, верно?

Не воюете. Пока еще нет.

Вольф вспомнил. Оранжевые мундиры — форма фюнмаркских колониальных частей. Обычно дислоцированы на Кепулианских островах, что они забыли здесь? Впрочем, юноша тут же нашел ответ на этот вопрос: Фюнмарк просто решил в этот раз приобрести колонии поближе, чем острова, расположенные на другом конце света. Покорить очередных дикарей.

Он скрипнул зубами, но промолчал.

Вольфа толкнули на табурет, стоявший у стола. А, нет, не стоящий — привинченный к полу. Предусмотрительно.

— Невежливо не отвечать на вопрос, не находите, лейтенант?

— Невежливо начинать разговор, не представившись, не находите, майор?

Звание собеседника в устах Вольфа прозвучало как грязное ругательство.

— О, простите мою оплошность. Привык, знаете ли, за время службы к общению с дикарями, которые не понимают человеческого языка. Майор Ламберт ан Гуллен, Кепулианский драгунский полк. А вы…?

— Лейтенант Петер Вольф. Семнадцатый егерский полк. В качестве кого я здесь нахожусь?

— В качестве гостя, мой дорогой лейтенант, исключительно в качестве гостя!

— Как говорят на востоке: «В гостях хорошо, а дома лучше». Не хочу вам докучать, пойду домой. Не могли бы вы…?

Вольф показал на свои связанные за спиной руки.

— Ну разумеется! Ян, освободи руки нашему гостю!

Шаги за спиной, скрип лезвия — и руки действительно свободны. Вольф успел заметить краем глаза, что солдат убирает в ножны кинжал необычной формы: волнистый клинок, немного похожий на старинные мечи-фламберги, рукоять кинжала напоминала, скорее, пистолетную. Колониальный трофей?

— Так я пойду?

— Неужели в знак благодарности за гостеприимство вы не удостоите меня небольшой беседы? — снова улыбнулся майор.

— Я скучный собеседник и не умею поддерживать разговор.

— Ничего страшного. Давайте поиграем в игру: я буду задавать вопросы, а вы отвечать. А если затруднитесь с ответом — я вам подскажу, ничего страшного. Начнем?

— На каком основании я здесь нахожусь?

— Нет-нет, вы не поняли правила. Вопросы задаю Я, а ВЫ — отвечаете. Итак, первый вопрос — кто вы?

Вольф секунду помолчал, глядя на мерзко улыбающегося майора.

— Лейтенант Петер Вольф, семнадцатый егерский полк.

— Ну вот видите! Ничего страшного не произошло. Второй вопрос: ваша должность?

— Командир сорок второй егерской роты.

— Месторасположение вашей роты?

— Долина реки Миррей.

— Дислокация остальных подразделений полка?

— Не знаю.

— Неправильный ответ.

— Я действительно не знаю. Я принял командование ротой всего несколько дней назад, и она уже была расположена в долине.

— Неужели вы не встречались с другими солдатами полка?

— Кроме своей роты — нет.

Майор поморщился:

— Ну зачем вы мне лжете, лейтенант, да еще так грубо и безыскусно? Вы и вправду считаете, что мы не раскусили вашу простенькую ловушку? Убрать войска из долины, оставив только маленькую, беззащитную роту егерей, мол, приходите, глупые фюнмаркцы, атакуйте, захватите долину… А в это время разместить остальных солдат полка под видом местных крестьян? Вы и вправду думали, что мы ничего не поймем?!

Судя по интонациям, майор на самом деле был взбешен, хотя и старался это скрыть.

— Я ничего об этом не знаю, — хладнокровно заявил Вольф.

— Ваш героический фельдмаршал не смог придумать больше ничего своими иссохшими старческими мозгами?

— Об этом я, кстати, тоже ничего не знаю.

— Не лгите! — майор ударил кулаком по столу и вскочил, нависая над Вольфом, — Драй Флиммерн находится в той самой деревне!

— Я знаю. Он там живет в отстав…

— НЕ ЛГИТЕ!

Майор неожиданно сел и, казалось, успокоился.

— Помните, в начале разговора я упомянул о дикарях, не понимающих человеческого языка? Мы в нашем полку обнаружили много способов научить дикаря говорить в кратчайшие сроки. Конечно, если бы здесь была ваша жена, мать или дети — урок риторики прошел бы значительно быстрее, но не расстраивайтесь — мы сможем справиться и так. Ян.

Вольф дернулся, но более ничего сделать не успел: двое солдат прижали его к табурету, один из них вцепился в его левую руку и положил ее на стол, прижимая ладонь Вольфа к столешнице.

— Забавный у вас перстенек, лейтенант, — майор указал на подарок фельдмаршал, перстень с черепом, так до сих пор и находящийся на мизинце Вольфа, — Мы не смогли его снять. Даже решили было, что в нем спрятана емкость с ядом, на всякий случай. Но нет, просто безделушка. Что он означает?

— Памятный подарок.

— Не хотите подарить его мне?

— Нет.

— Ну вот, какой невежливый гость нам попался, Ян… Разговаривать не хочет, подарить подарок — тоже. В таком случае мы будем вынуждены его забрать сами.

— Он не снимается с пальца.

— Кто говорил о снятии с пальца? Ян.

Блеснул волнистый клинок, руку Вольфа обожгло острой болью, глаза заволокло дымкой, сквозь которую юноша увидел свою окровавленную руку…

И свой мизинец, отлетевший в сторону.

— Ян, перевяжи его. Пока. А вы, лейтенант, задумайтесь над тем, что у вас осталось еще девять пальцев и это только на руках. Продолжите упорствовать или все же расскажете мне всё?

Майор посмотрел в лицо упрямого мальчишки-лейтенанта. Застывшее, как будто превратившееся в каменно, глаза, похожие на кусочки льда.

— Расскажу, — тихо произнес Вольф, — Я всё расскажу. Не надо… пальцы…

Глава 38

2

Майор ан Гуллен выглядел довольным, как кот, или, учитывая, что он прибыл из колоний, наверное, лучше было бы сравнить его с…

Бледный Вольф мысленно чертыхнулся: как-то трудно вспоминались сейчас уроки естествознания. Кто там живет, на тех далеких островах? Тигры? Львы… нет, львы — это в Трансморании… Нет, никто не вспоминался. Кажется, на Кепулианских островах живут такие забавные обезьяны, с рыжей шерстью… Но сравнивать с ними майора не хочется, даже несмотря на то, что оранжевый цвет его мундира несколько схож с мастью тех обезьян.

В майоре не было ничего забавного.

В данный момент он, пролистав допросные листы, содержание которых и привело его в такое расположение духа, сидел, раскинувшись в кресле, и вертел пальцем.

Пальцем Вольфа. На нем продолжал поблескивать череп перстня.

— Дикари на островах имеют один забавный обычай, — разглагольствовал он, — победив врага, они отрезают ему голову, особым образом консервируют, так, что она не портится даже в тамошнем влажном и нездоровом климате, и хранят ее на стене хижины, в знак своей доблести. Дикари, конечно, но я из любопытства изучил их обычаи, так что теперь обладаю неплохой коллекцией голов различных племен. Когда-нибудь я, возможно, передам ее в дар антропологическому музею. А, может, оставлю храниться в своем кабинете. Ведь коллекция, знаете ли, далеко не полна. В ней нет голов… других дикарей…

Взгляд, брошенный майором на Вольфа, яснее ясного говорил о том, каких именно дикарей он имеет в виду.

Шнееландцев.

Возможно, майор уже видит голову Вольфа на стене своего кабинета…

— Не бойтесь, мой юный друг, ваша голова меня не интересует. Никакого удовольствия от ее получения: пойманный, скрученный, беспомощный юнец, почти мальчик… Что можно будет вспомнить при взгляде на нее? Ничего. А вот ваш пальчик я, пожалуй, сохраню. Этакий небольшой сувенир, чтобы помнить, с каких пустяков иногда начинается возрождение государства…

Майор остро взглянул на Вольфа:

— Отдаю должное изобретательности вашего престарелого стратега. Неплохо придумано… для белоземельца: заманить в ловушку фюнмаркские войска, разбить их неожиданным ударом — и перейти Мюррей, отрезая кусок территории. Ведь других войск там нет. Однако вы просчитались, дорогие мои стратеги: мы раскусили вашу несложную задачку. Во-первых, теперь мы будем атаковать гораздо, гораздо большими силами, с которыми не справятся ваши егеря, даже всем полком. А подмога подойти не успеет: ближайшие ваши части находятся минимум в дневном переходе. Ну и во-вторых… Впрочем, не будем об этом: как говорили древние эстцы — и у стен есть уши. Могу только сказать, что вас ожидает сюрприз.

Майор подмигнул и встал:

— Ну что там, Ян?

— Отряд готов, господин майор.

— Ну что ж, мой юный друг, вам придется наслаждаться нашим гостеприимством еще некоторое время. Ян.

Вольфа совершенно негостеприимно сдернули с табурета и заломили руки за спину, связывая до боли знакомой веревкой.

3

И снова здравствуй, уже знакомая камера…

Юношу бросили на тот же самый матрас — Вольф сдержанно зашипел, ударившись покалеченной рукой о стену — после чего захлопнули дверь, оставив в полной темноте, со связанными руками.

Вольф перевернулся на бок и посмотрел в непроглядную тьму. Говорят, у узников от долгого сидения в темноте развивается очень острое зрение, настолько, что даже в полной темноте они могут ясно различать детали обстановки помещения. К сожалению, он просидел здесь не так долго — в историях об узниках что-то говорилось о двадцати годах — отчего не мог разглядеть ничего, кроме тонких полосок света, пробивающихся сквозь щели между дверью и косяком. Впрочем, и они были ненамного тоньше волоса, так что различить, что тут есть в этой камере, не представлялись возможным.

Хотя на что тут смотреть? Юноша мог поклясться, что здесь нет ни меча, который можно достать из ножен и перерезать лезвием веревки, ни других железяк с острыми краями — да и острых краев, сделанных из других материалов — ни бутылок, которые можно разбить, чтобы получить осколки, ни свечей, о пламя которых можно пережечь веревки, словом, решительно ничего из того, что герой приключенческого романа непременно обнаружил бы и использовал для побега.

Похоже, здешние тюремщики совершенно не интересуются литературой.

А бежать Вольфу нужно. Он — должен.

Потому что первое, что придет в голову юноше, под пытками предавшего — будем честными, это предательство — своих друзей, своих однополчан, свою страну, наконец, так вот, первое, что придет ему в голову — это побег. Бежать, чтобы предупредить о том, что план маленькой победоносной войны раскрыт и нужно что-то делать. Иначе маленькая война окажется победоносной совсем не для того, кто ее планировал.

Бежать, бежать, бежать…

Но сначала — веревки.

Вольф изогнул шею и нащупал щекой край погона. Повел головой так, чтобы ухватить погон ртом, подцепить зубами небольшой выступ — и осторожно вытянуть из погона узкую металлическую полоску с остро отточенными краями. Неслышно уронить ее на матрас, тихо, осторожно нашарить руками — и вот веревки с тихим скрипом поддаются лезвию. Одно за другим лопаются волокна, еще немного, еще…

Руки свободны.

Первый шаг на пути к свободе сделан.

Кто-то может сказать — какой в этом прок, если камера по-прежнему заперта, а ключей у тебя нет?

Все правильно. Ключей нет. Открыть камеру нельзя.

Значит, нужно подождать, когда ее откроют.

Глава 39

4

— Давай, поднимайсся, господин майор сказзал перевеззти тебя в другое мессто.

Ну что за невезение, с досадой подумал Вольф. Можно было немного подождать, и тогда его вывели бы и из камеры и из здания, причем сами и без всякого усилия с его, Вольфа, стороны. А сейчас — не получится. Один торопыга уже успел разрезать веревки, которыми был связан, так что спокойно выйти вместе с конвоиром — не получится, разрезанные веревки обязательно заметят.

Не зря отец всегда говорил: «Запомни, сынок, спешка нужна только в трех случаях: при ловле блох…». Остальные случаи отец никогда не называл, однако с возрастом Вольф и сам понял, что имелось в виду. А ведь здесь, в камере, ни блох, ни чужих жен не было, зачем, спрашивается, торопился?

Ничего не поделаешь, придется действовать немедленно.

Солдат — кажется, тот самый Ян, который задолжал Вольфу мизинец, в темноте было видно плохо — ухватил прижавшегося к стене мальчишку, вздернул на ноги…

Солдат еще успел удивиться тому, что в этот раз безвольное тело запуганного юнца качнулось как-то не так, как в прошлые разы, как-то не так двинулись плечи, как-то слишком свободно шевельнулись руки…

Боль тоже успел почувствовать.

А потом для него наступила темнота.

Нет, Вольф не убил конвоира. Несмотря не все уроки школы Черной сотни, он до сих пор не очень уверенно владел кулаками (да и из пистолетов стрелял средне), не настолько уверенно, чтобы одним ударом убить человека.

А вот вырубить — мог.

Конечно, у него была заостренная стальная пластина, но убить ее человека… Можно, конечно, но очень неудобно.

Склонившись над бесчувственным солдатом, Вольф, держа в руке пойманный на лету фонарь, тщательно обшарил карманы жертвы, переместив в свои найденный кошелек, кисет табака, короткую трубку… Потом он снял с пояса револьвер и длинный кинжал.

Наполовину достал его из ножен, коротко глянул на волнистое лезвие, потом поднес светильник к лицу…

Ян.

Нет, Вольф, несмотря на то, что держал в руках кинжал, не убил солдата. Он расстегнул пуговицы мундира, снял его, надел на себя…

И только потом убил.

5

Стоявший в коридоре солдат — да, господин майор уехал, но кабинет-то остался — поначалу не отреагировал на появившегося из-за угла человека в знакомом оранжевом мундире. В конце концов, в коридорах бывшей тюрьмы Гебонден Слаф, в которой разместили «Рыжих драгунов», оранжевый мундир был примелькавшимся зрелищем.

Поначалу не отреагировал. А потом — не успел.

6

Вольф толкнул дверь в до боли в бывшем мизинце знакомый кабинет. Заперто. Толкнул еще раз, потом потянул на себя… Нет, все же заперто.

Плохо.

Тело-то надо бы спрятать. Впрочем, прятать его уже поздно: из-под него уже вытекла темная лужа, которую — в отличие от трупа — нельзя затащить в пустое помещение. Да и мыть полы тоже странновато.

Что ж… Придется выходить отсюда, ничего не пряча.

Через пятнадцать минут и шесть трупов Вольф вышел на улицу.

7

Плюх!

— Что это вы там высматривате?!

Егерь, пусть сейчас и одетый крестьянином, все равно был егерем. И помнил приказ своего командира — никого не подпускать к колодцу.

Предположительные отравители, заглядывавшие вниз темной и сырой глубины, выпрямились и оглянулись. А, так это же тот ученый со своим ассистентом, ботаник… или биолог… как там называются те, кто изучает всяких живых тварей? Эти двое тут уже пару дней крутятся. Вчера по болотам лазили, сегодня в поселке бродят.

— Высматриваем, как вы изволили выразиться, возможность утоления жажды, — скрипуче произнес профессор, высокий, как жердь и лысый, как бильярдный шар. Его помощник, широкоплечий детина, как всегда промолчал. Он вообще был не из разговорчивых.

— А что вы в колодец кинули?

Профессор посмотрел на егеря, на ассистента, заглянул в колодец:

— Лягушку.

— Какую еще лягушку?!

— Длина тела около трех дюймов, окрас — оливковый с переходом в красно-коричневый, на спине и боках — темные пятна, кожа обладает характерным мраморным окрасом…

— Чё? — ошарашено переспросил егерь, на ровном месте получивший лекцию об амфибиях.

— Типичная Rana temporaria, — вежливо пояснил профессор, — в просторечии — лягушка травяная.

— А… А… — егерь уже боялся что-то спрашивать, — А зачем вы ее в колодец бросили?

— К сожалению, этот любопытный экземпляр бросился в воду сам, чем крайне разочаровал меня, как биолога…

Так вот как эти сумасшедшие называются…

— …и науку в целом, ибо окончание месяца Мастера — слишком рано для пробуждения лягушек. Возможно, если бы мы исследовали этого самца, то смогли бы установить причину столь ранней активности, однако, как я уже заметил, данная Rana temporaria, отказалась служить торжеству науки и совершила бегство в глубины колодца, из которого мы, с моим помощником, как раз собирались утолить жажду…

Егерь снял шапку и вытер лоб:

— Вы бы лучше в дом какой постучались и попросили, — чуть жалобно произнес он, — Честное слово, вам не откажут.

— Пожалуй… — профессор задумчиво посмотрел на егеря, потом в колодец, — Пожалуй, мы последуем вашему совету. Я предпочитаю видеть любые экземпляры лягушек в спирту, а не в напитках.

Два ученых зашагали вдоль по улице, оставив егеря задумчиво смотреть им вслед. Ишь ты, лягушек в спирту он предпочитает… Чего только не пьют эти городские…

— Вот видишь, Адольф… — произнес профессор Рам на древнеэстском, впрочем, не раньше, чем убедился, что их никто не слышит. Конечно, ожидать встретить в этом захолустье знатока античных наречий было бы слишком… э… маловероятным, однако профессор хорошо знал историю и знал о том, что в жизни случаются самые невероятные совпадения.

— Видишь, Адольф, грубый и примитивный разум теряется при столкновении с высокоразвитым интеллектом. Сколько источников воды мы обработали?

— Все, хозяин.

— Я не спрашивал, все ли, я спросил «сколько».

— Простите, хозяин. Тринадцать.

— Хорошее число. Итак, эксперимент начат, теперь нам остается только наблюдать…

Глава 40

Шнееланд

Штальштадт

5 число месяца Монаха 1855 года

Ксавье

1

Плюх.

Шлепок каши плюхнулся в подставленную оловянную миску.

Плюх.

Наполнена еще одна миска.

Плюх.

Третья.

Плюх.

Четвертая.

Подавальщица, невысокая женщина в черном фартуке, работала с монотонностью машины, наполняя миски пришедших на обед рабочих. Только поршнем двигался туда-сюда черпак с выбитой надписью на черенке «Овсяная каша».

Для каждого блюда, которые подались в столовых Стального города, был свой собственный черпак, размер которого был точно выверен, чтобы каждый получал ровно столько же пищи, сколько и все остальные, не больше, не меньше, так, чтобы пищевая ценность каждой порции была одинакова, вне зависимости от того, какое блюдо сегодня в меню.

Ксавье, вместе со своими приятелями, бывшими морскими пехотинцами, наблюдали процесс питания рабочих через раскрытую дверь кухни. Да, при виде того, насколько здесь все продумано, рационально и выверено, на ум приходило именно выражение «процесс питания», как будто речь шла не об обеде живых людей, а о подаче угля в топки машин.

Все продумано. Все рассчитано.

Размеры черпаков, для каждого блюда свой. Рецептура блюд, в которых все должно было быть порезано на небольшие одинаковые кусочки, чтобы не возникало споров о том, у кого больше. Рацион, повторяющийся каждую неделю: три дня — мясо, один день, рыба, по выходным — вино.

— Кормят нас какой-то замазкой, — пробурчал один из получивших обед рабочих, недовольно покосившийся в сторону кухни. Ксавье с морпехами дружно хмыкнули, они работали поварами уже десять дней, и недовольство качеством пищи слышали регулярно. Один раз им даже попытались предъявить претензии после окончания рабочего дня, хотя и непонятно, на что рассчитывали те, кто попытался избить морских пехотинцев. Драка, если это короткое избиение можно назвать дракой, имела два последствия: новых поваров больше никто не трогал, выказывая недовольство исключительно устно, и к ним более уважительно стали относиться «музыканты».

— Не ели эти ребята вубернскую похлебку, не кривили бы морды… — лицо Кэтсхилла исказилось в гримасе, которая изобразила бы улыбку, если бы не давнее ранение.

2

Еще в конце прошлого века граф Вуберн, брумосский военный, полицейский, ученый и изобретатель (да, в 18 веке были возможны еще и не такие сочетания в одном человеке), был озадачен необходимостью дешево и питательно кормить заключенных, которых в Брумосе традиционно множество. Так как граф был не только полицейским, но и ученым, он придумал похлебку, состав которой был рассчитан на основе последних достижений науки (в те времена алхимия тоже считалась наукой), и позволял накормить максимальное количество человек за минимальные деньги.

С тех пор «вубернский супчик», состоящий из перловки, гороха, картофеля, уксуса, соли, воды и сухарей, и выглядящий так, как будто его уже пару раз съели, стал постоянным блюдом тех, кто не мог выбирать, что есть: заключенных, солдат, обитателей работных домов…

Судя по всему, тот, кто сочинял рацион столовых Штальштадта, был знаком с трудами графа по питанию, но все же еда здесь была гораздо разнообразнее, так что рабочие ворчали зря.

Впрочем, это особенность человеческой натуры: она быстро привыкает к хорошему, и начинает желать большего, считая привычное — дурным.

3

После завершения обеда, на который отводилось 30 минут, Ксавье нашел время, чтобы прогуляться по узким переходам между заводскими корпусами.

В четкой, научно выверенной планировке, прослеживались закономерности, явно не предусмотренные изначальным планом. Штальштадт был похож на луковицу, не тем, конечно, что вонял и доводил до слез — хотя, будем честными, и вони и слез здесь хватало — а тем, что состоял из нескольких слоев.

Первый, внешний — выплавка стали и производство безобидных бытовых вещей, вроде лопат и кос.

Второй, уже не для всех — более сложные производства, машины, механизмы, паровозы, станки, на многих из которых ставилось «Made in Brumos» и клейма известных мастерских островной империи. Рабочие с ухмылкой называли их подделками, но Ксавье, которому приходилось сталкиваться с брумосскими товарами, мог сказать, что качеством штальштадтские не только были не хуже брумосских. Они зачастую их превосходили. Так что чужие клейма были нужны не для того, чтобы подсовывать подделки, а для того, чтобы брумосцы как можно дольше не узнавали, что у них появились конкуренты.

На третьем слое работали люди, которые делали оружие. Этот был самым засекреченным, потому что, как понимал Ксавье, Белые земли готовились к большой войне, и не хотели, чтобы противник знал о том, насколько они подготовлены.

Впрочем, нет, самым засекреченным был четвертый слой. Несколько цехов, в которых делали… что-то. Что именно, не знал никто, работающие в них молчали, как рыбы. Вожди «музыкантов», наверное, знали, от них ни у кого не было тайн. Потому что все знали, что тот, кто противится «музыкантам» живет очень недолго. Но с Ксавье, несмотря на то, что он вместе с компанией морских пехотинцев вошел в некое доверие к будущим бунтовщикам, такой информацией не делись.

Среди смутных слухов мелькнули только слова «Рыцарь» и «Полюс».

Глава 41

4

Ксавье понятия не имел, что это должно означать… вернее, значение слов «рыцарь» и «полюс» он знал, конечно, но что это могло означать в данном случае? Не верить же вздорным слухам, что в одном из секретных цехов строят огромных стальных рыцарей на паровом ходу, а в другом — не менее огромный бур, чтобы доставить его на Северный полюс и там просверлить землю насквозь…

Сейчас, впрочем, ему не до секретных цехов… вернее, до самих цехов ему дело есть, но не имеющее никакого отношения к тому, что там производится. Да хоть лифт в преисподнюю, для него в данный момент это неважно. Важно лишь то, что его послали сюда вовсе не для того, чтобы он готовил обеды толпам рабочих.

Он — сотник Черной сотни, и его задача, задача, ради которой он был послан сюда — осталась невыполненной. Более того — из-за него эта самая задача полностью провалена.

5

В первые же дни после своего проникновения в Штальшадт Ксавье осторожно разузнал о своем «двойнике». Да, несмотря на то, что руководство не только крайне мало общается с рабочими — практически не пересекается с ними, проходя высоко над головой по ажурным стальным галереям, пересекающими небо над заводами из конца в конец — но про многих из них рабочие знали. Знали они и про молодого сотника Черной сотни, в своем черном мундире неслышно скользившего тут и там.

Как понял юноша, его «двойник», прибыв на службу, сделал ровно то, что должен был сделать он, Ксавье: поступил в распоряжение среднего сотника Коля. После чего начал выполнять ту функцию, которая должна была достаться ему, невезучему и чересчур доверчивому младшему сотнику.

Выслеживать и устранять, скажем так, помехи производству.

Человеческие помехи.

Шпионов, бунтовщиков, мятежников, саботажников, всех тех, кто мешает стройному ритму производства так же, как деревянный башмак-сабо, засунутый в шестеренки станка.

Лжексавье, судя по полученной информации — состоящей, впрочем, из невразумительных сплетен и смутных слухов — справлялся со своей задачей неплохо. За те десять дней, что провел здесь Ксавье, его шустрым «двойником» уже были выслежены и обезврежены три мятежника, готовящих беспорядки в своих цехах.

Именно эта замечательная работа и приводила юношу в расстройство.

Ксавье точно знал, что его «двойник» — кто угодно, только не верный слуга государства и его величества короля Леопольда Седьмого. Значит, вся его деятельность — вождение за нос и предназначена только для того, чтобы усыпить бдительность его начальника, сотника Коля. Кто же «двойник» на самом деле — не суть важно, ибо в любом возможном варианте он может причинить огромный вред.

Юноша склонялся к тому, что его «двойник» — шпион какой-то из Трех империй, возможно, пытающийся проникнуть в тайну «Рыцаря» и «Полюса».

В размышлениях Ксавье сам не заметил, как дошел до забора, окружающего фабрику печатных машинок. Быстро огляделся — и ужом скользнул в узкую щель.

Штальштадт состоял из многих уровней. Галереи руководства в небе, переходы канализации — под землей… И ходы, которыми город был пронизан, как сыр — в середине.

В любом, сколь угодно распланированном и рассчитанном сооружении, тем более, таком огромном как целый город, всегда найдутся непредусмотренные конструкцией переходы, перелазы, задние дверцы и уязвимости. Потому что любое сооружение — живет. Меняется. Развивается.

Вот, например, два здания складов, из посеревших досок. Между ними — неширокое пространство, тупичок, упирающийся в высокий забор. В нем ничего нет, только растет куст бузины, явно случайно оказавшийся здесь после того, как птичка уронила семя. Для чего здесь этот тупичок? Да ни для чего — когда-то между складами находилось помещение, в котором стоял небольшой станок. Потому станок перетащили в другое, более подходящее место, вон, от него еще остался фундамент. Чтобы его перенести — разобрали фронтальную стену, а крышу пришлось убрать, потому что иначе она упала бы на головы грузчикам. И вот — пустое место. Тупик. Тупик, да не совсем: если войти в него, и подойти к углу правого склада — то можно увидеть щель, которая тянется между стеной склада и забором. Узкая, так что только стройный юнец может протиснуться — а в углу левого склада такой щели и вовсе нет — но если все же проскользнуть, то можно отодвинуть одну доску, затем вторую — и вот ты уже в той части города, куда пришлось бы идти, делая большой крюк. Причем не просто в части города, а именно в том самом месте, из которого, оставаясь невидимым, можно проследить за тем, куда же пойдет «двойник»…

Ксавье осторожно, стараясь не шуршать одеждой по шершавым стенам — иначе попадешься на глаза заводским приказчикам, и как ты им объяснишь грязь на рабочей одежде? — дошел до нужной доски. Протянул руку, чтобы отодвинуть ее…

И застыл.

Шрам на лице кольнуло.

Из-за забора слышались голоса.

Ну да, все правильно. Ты же не считал себя самым умным, единственным, кто догадается о тайных переходах и перелазах?

6

— Нет, я не с вами, — произнес голос с явственным грюнвальдским акцентом. Не таким, как у фюнмаркцев, что тянут шипящие, а мягким, как будто сюсюкающим. «Неть, я не сь вями». Ну да, после событий 27 дня месяца Мастера в Штальштадте появилось много рабочих из Грюнвальда…

— Томас, ты же понимаешь, что с нами надо дружить? — а вот этот голос, вернее, его хозяин, конечно, был явным шнееландцем.

— Я сюда приехал не дружить, а работать. Мне надо кормить семью, а ваши игры…

— Томас, мы не играем. Мы же ради тебя…

— Видел я уже, чем заканчивается это «ради меня». Нет.

— Ты смелый парень, Томас. Нам бы такие пригодились. Но нет — значит, нет. Мы все здесь мужчины и привыкли к прямым речам. Мы — за всех рабочих, даже за тех, кто нас не поддерживает. Руку, друг.

Грюнвальдец по имени Томас, видимо, поколебался, но потом решительно произнес:

— Вот вам моя рука. Вы все же…

Он внезапно замолчал. Потом знакомо булькнул. Так, как булькает человек, получивший десяток дюймов отточенной стали между ребер. Воспитаннику драккенских вервольфов частенько приходилось слышать такой звук. Его ни с чем не спутаешь.

— Держи. Осторожно…

— Куда его?

Спокойный деловитый разговор. Ни грана эмоций, как будто в футе от Ксавье только что не был убит человек, отказавшийся подчиниться мятежникам.

— В колеса, куда ж еще.

Ксавье понял, о каких колесах идет речь. Шестерни огромной паровой машины, Ухты-Ухты. Человек, которого они затянули в себя, мгновенно превращался в окровавленный мешок из мяса и осколков костей. Кто там определит, был ли он жив ДО того, как попал «в колеса»…

Интересно, хоть кто-то из тех, кого доставали из стальных объятий Ухты-Ухты, был жив до встречи с ней?

— Потащили. Сегодня нужно кому-то сдаваться идти. Кто пойдет, решили?

— Еще нет, но найдем. Младшему же надо показывать свою работу…

Ксавье замер.

Он неожиданно понял, что кратчайший путь до Ухты-Ухты проходит прямо через ту самую щель, в которой стоит, замерев, один неосторожный мальчишка.

Юноша медленно протянул руку, положив ее на рукоять ножа, спрятанного за поясом. Удивительно, чего только нельзя раздобыть там, где есть металл, станки, инструменты и руки тех, кто умеет работать со всем этим. Когда старик-ножевщик спросил, какой нож он хочет, Ксавье чуть было не заказал драккенский нож. И Макграту совсем необязательно было тыкать ему в бок, он и сам сообразил, что брумосскому морскому пехотинцу Найджелу неоткуда знать о том, что за ножи носят в Драккене. Поэтому сейчас за поясом примостился короткий морской нож.

Пальцы юноши тихо сжали рукоять…

На плечо Ксавье легла рука.

Глава 42

7

Малыш Крис скосил глаза, осторожно разглядывая острие ножа, замершее в полудюйме от его лица.

— Мне страшно, — сказал он.

— Будешь подкрадываться ко мне со спины, — проворчал Ксавье, убирая нож и прислушиваясь, — Не успеешь испугаться.

Из-за забора послышался удаляющийся шорох, как будто кто-то тащил тело зарезанного иммигранта из Грюнвальда. Видимо, «музыканты» решили, что кратчайший путь не всегда самый лучший. Галерей в небе в этом месте не было, но с других точек кто-то мог увидеть процесс переноски и заинтересоваться, что это за мешки таскают тут туда-сюда. А волочить два тела очень неудобно.

— Малыш, ты вообще зачем за мной следишь?

— Я не слежу! — Крис обиженно надул губы, — Макграт послал за тобой, чтобы сказать, что мы переезжаем.

— Нас выгнали из общежития?

— Нет, в общежитии мы остаемся. Мы по работе переезжаем, теперь будем готовить не для рабочих.

— А для кого? Для девочек-школьниц?

Неловким сарказмом Ксавье пытался заглушить внезапный испуг и остановить отчаянно колотящееся сердце. Нет, испугался он не за себя, в конце концов, ему уже приходилось бывать в переделках, в которых шансы выжить были немногим больше, чем шансы выиграть у профессионального шулера.

Он испугался за Криса. В конце концов, Ксавье еле успел остановить руку.

— Терпеть не могу девчонок, — буркнул Малыш, — Они мерзкие, противные и пищат.

— Ты их с мышами перепутал, — усмехнулся Ксавье краем рта.

— Мыши как раз гораздо приятнее. Они гладенькие, их приятно трогать…

— Девочек тоже приятно трогать.

Малыша так передернуло, что юноша покосился на него с некоторым подозрением.

Неужели Крис из тех, чьи наклонности осуждаемы богом и людьми? Он иногда странно себя ведет, по-девичьи застенчив, даже во время общей помывки при приеме на работу не стал снимать белье, не по-мужски смазлив, и сейчас Ксавье уже начало казаться, что он пару раз ловил на себе заинтересованные взгляды Малыша… Хотя нет, ведь когда Крис рассказывал о попытке насилия со стороны их бывшего командира полка, в его голосе явственно чувствовалось отвращение. Да и насчет девчонок он привирает: Ксавье замечал мальчишку в компании ткачих, с которыми общался без всякого принуждения… погоди-ка… Да ведь у него есть подружка среди ткачих! Такая же застенчивая тихоня, серая мышка в застиранном платье. Два девственника нашли друг друга…

А, вот оно в чем дело: Крис не испытывает тяги к своему полу, и не чурается пола противоположного. Просто, как любой застенчивый и неопытный юнец, он боится чересчур бойких девиц. А здешние школьницы, дочки рабочих и крестьян, действительно, те еще холеры.

— Так кого мы будем кормить-то?

— Солдат.

— Каких еще солдат?

Вопрос был закономерен: в Штальштадте было много солдат. От охранявших склады до сопровождавших поезда.

— Солдат семнадцатой роты.

Семнадцатая рота? Что-то он слышал про нее, что-то пронесшееся мимо и пойманное краешком уха… Нет, не вспомнить.

— Почему именно мы?

— Макграт сказал, это распоряжение младшего.

Ксавье резко остановился:

— Кого??

— Младшего сотника, помощника господина Коля. Он посчитал нас самыми лучшими поварами и убедил господина Коля, что именно мы должны кормить солдат охраны.

Ксавье испытал острое желание разбежаться и удариться об угол склада. Может быть, тогда мысли в голове встанут на место и она заработает как надо.

Его «двойник» выслеживает и ловит смутьянов, чем зарабатывает доверие у сотника Коля. А на самом деле среди бунтовщиков он известен по прозвищу Младший и они сами, САМИ выдают ему людей, чтобы тот показал умелую работу и втерся в доверие. Потому что «двойник» — никакой не шпион.

Он — агент бунтовщиков.

И тут Ксавье вспомнил, что такое семнадцатая рота.

— Найджел, может пойдем, а? Ты опять меня пугаешь, стоишь, как столб, и что-то шепчешь…

Голубые глаза Малыша нешуточно наливались слезами.

— Пойдем, Крис, все хорошо, — Ксавье погладил шрам на своем лице, — Я просто кое-что вспомнил, кое-что нехорошее…

Например, то, что семнадцатая рота охраняла склады, на которых хранилось оружие.

Последнее время, по рассказам старожилов, многие мастерские и фабрики Стального города переключались на производство оружия: револьверов, винтовок, пушечных стволов… Хозяева города-завода излишним доверием к людям не страдали, за каждым этапом производства следили, готовое оружие хранилось в пакгаузах в восточной части. Недолго, их быстро вывозили в горы Шварцвальда, видимо, для хранения в более защищенных и менее людных местах, но, тем не менее, запас оружия, одновременно находящегося в Штальштадте был велик. Поэтому охранялся усиленно.

А теперь группу морпехов-поваров, которая заработала авторитет и уважение среди бунтовщиков-«музыкантов», собираются перевести на кухню, которая кормит эту самую усиленную охрану. По инициативе младшего сотника, внедренного агента бунтовщиков.

Если сложить два и два — всегда получается четыре.

В скором времени они, повара, и он, Ксавье, вместе с ними, должны будут отравить или усыпить солдат охраны складов. Для того чтобы бунтовщики могли вооружиться.

Бунт — дело нескольких дней.

Может, хватит уже играть в слежку и пора сообщить сотнику Колю и том, кто тут настоящий Ксавье и кто — подсадная утка?

Или…

Или не пора?

Фальшивый «Ксавье» дурит сотнику голову, уверяя, что все под контролем и бунтовщиков в Стальном городе нет, а тех немногочисленных, что пытаются мутить воду, он, «Ксавье» успешно вылавливает. Но ведь ДО приезда «младшего сотника» Коль должен был САМ выслеживать мятежников. И…

Если они продолжают действовать…

Если Коль во всем положился на своего помощника…

Если помощника бунтовщики называют «Младший»…

Ведь если есть МЛАДШИЙ, значит, есть и СТАРШИЙ.

Коль — САМ агент бунтовщиков.

Просить помощи не у кого.

Глава 43

Шнееланд

Бранд. Ресторан «Пектопа»

28 число месяца Мастера 1855 года

Вольдемар Мессер

1

Карикатуры были великолепны в своей оскорбительности. Первая изображала пузатого повара в королевской короне, с вдохновленным видом бросающего в кипящий котел с надписью «Штальштадт» крохотных людишек: крестьян, рабочих, солдат… Людишки кипели, отчаянно крича и пуча белые глаза, похожие на маленьких лягушат. Изобразить упитанного и пухлого короля Леопольда в пугающем виде было сложно, но ренчцы не пасовали перед трудностями. На втором легкоодетая красотка с подписью «Человечество» пинком сбрасывала в пропасть испачканный кровью череп с седыми усами. На лбу черепа красовалась надпись «Флиммерн». Под картинкой чернели слова: «Человечеству не нужны убийцы».

Смазливый золотоволосый красавчик с третьей карикатуры сверкал голым торсом, гоня хлыстом толстопузых солдат, вооруженных вместо ружей палками колбасы. Солдаты на ходу прихлебывали пиво из пенных кружек, откусывали от колбас, на плечах вместо погон красовались аппетитные ломтики колбасы, шнуры на куртках гусар заменены на связки сосисок, на мундирах медалями приляпаны колбасные кружки…

— Неплохо, неплохо… — произнес собеседник Вольдемара Мессера, редактора «Герольда Бранда», — Но мне кажется, ренчцы немного… недотягивают, вам не кажется?

Мессер, сутулый человечек, подмигнул, скорчил некую гримасу, долженствующую изобразить хитрость и коварство, передернул плечами…

— Не извольте беспокоиться. Это ренчцы, для собственного, изволите видеть, употребления рисовали, здесь шнееландцы должны быть смешными и глупыми, чтобы, значит, солдаты не боялись врага, думали «Эгей, да мы этих колбасных дурней — одной левой!». А мы вот здесь немного подрисуем, вот тут чуть-чуть добавим…

Небольшой карандашик в тонких пальцах забегал по рисункам, добавляя штришки тут и там. В результате человечки с первой картинки, ранее вызывавшие сочувствие и жалость, превратились в мерзких существ, так, что одного взгляда на них хватало, чтобы испытать острое желание внести изменения в конфигурацию лица того, кто ЭТО состряпал. Череп старого фельдмаршала стал выглядеть как череп конченного идиота, при этом сохраняя кровожадность и дикость. На лице красавчика с третьей карикатуры теперь были видны печати всех известных человечеству пороков, а лица колбасных солдат стали чем-то средним между свиными рылами и собачьими мордами. Действительно, одно из самых страшных оскорблений в Белых землях — «свинособаки»…

— Да вы мастер… — приподнял бровь собеседник редактора.

— За это вы мне и платите, — Мессер подмигнул и ухмыльнулся.

Рихард айн Штурмберг, Первый маршал королевства Шнееланд, подмигнул в ответ. Он на самом деле платил редактору ненавидимой всеми газеты именно за это.

Шнееланд Подножье Шварцвальдских гор28 число месяца Мастера 1855 года

Обер-бергмейстер айн Бюлоф

1

Многие железные дороги в Шнееланде — да и в окрестных государствах тоже — не были нанесены на карту. Видимо, те, кто их построил, забыли сообщить об этом в картографическое общество, а те, кто обнаруживал на своем пути внезапную дорогу, тихо ругались на составителя атласа, и никому из них не приходило в голову сообщить о своем открытии. Железные дороги, в конце концов, не золотые россыпи и не таинственные острова в океане, если уж появились, значит, о них и так все знают.

Рельсы одной из таких несуществующих дорог тянулись через леса к самому подножью Шварцвалдских гор, прямой линией, как будто собирались с разбегу проткнуть горы насквозь и выскочить уже с противоположной стороны, в Беренде. Впрочем, не доходя до гор буквально полмили, эта дорога резко сворачивала в сторону, уходила к небольшому рабочему поселку, окруженному высокими заборами, и исчезала под наглухо запертыми воротами.

Если вдруг какой-то шпион решил бы разузнать, что это за дорога и куда она ведет, и проследовал бы по ней до самого поселка, он был бы удивлен тем, что двухколейная дорога, собственно, никем не используется, металл рельсов потемнел, а местами и подернулся налетом ржавчины. Да и в поселке не было абсолютно ничего, для чего могла бы понадобиться такая дорога: ни производства, ни казарм, ничего, даже склады стояли абсолютно пустыми.

Теперь пустыми.

Все, что в них хранилось, уже было использовано, израсходовано и истрачено.

Обер-бергмейстер айн Бюлоф погладил почтового голубя и подкинул его вверх.

Белая птица быстро превратилась в точку, исчезнувшую в направлении столицы. На лапке голубя, как и на лапках двух его предшественников, находился крохотный пенальчик со свернутой в рулон запиской. Бессмысленный набор букв, после расшифровки, передавал короткое послание. Короткое, всего из трех слов, но очень важное, послание, означающее, что баланс сил в Белых землях, да и на всем Западе, поменялся.

«Червь прогрыз гору».

Глава 44

Зеебург

Подвалы Изумрудного замка

2 число месяца Монаха 1855 года

Ваффенкнехт Фриц

Ваффенкнехт Озерного рыцаря, фактически, вся армия этого крохотного государства — по крайней мере, вся ее официальная часть — замер в дверях.

Ствол револьвера в его руке медленно обводил полутемное помещение, замирая у каждой смутной тени. Слева направо… Справа налево…

Длиннобородый ваффенкнехт не видел никого, кто мог бы проникнуть в подземелья замка и спрятаться в помещении тайной монетной мастерской. Если быть честным — он и не знал таких людей и даже не слышал о них. Но если мы о чем-то не слышали, это же не означает, что этого не существует, верно?

Никого не видно. Но чутье, чутье старого солдата говорит о том, что здесь, в помещении, кто-то есть…

— Выходи, — негромко произнес ваффенкнехт.

Таинственный вор отреагировал точно так же, как и убегающий — на окрик «Стой!». То есть — никак.

Неужели вправду никого нет?

Ваффенкнехт повернул вентиль, газовые светильники погасли. Осторожно вышел, запер дверь, прошагал по коридору… Бесшумно остановился, развернулся и замер, наблюдая за дверью.

Выход из монетной мастерской был только один и вор, если он существует в реальности, а не явился плодом воображения, сможет выйти только здесь.

Только здесь.

В непроглядной тьме, заполнившей мастерскую, засветился крохотный огонек. Совсем маленький, не освещавший ничего, кроме самого себя. Огонек медленно пополз вниз по стене. От темного угла под самым потолком, с обратной стороны арочного выступа, до самого пола, рядом с кучей мешков.

Темный силуэт, лишь чуть темнее окружающей тьмы, приблизился к одному из мешков, стоявшему открытым, провел ладонью левой руки по поверхности содержимого. Металл тихо звякнул о металл.

Монеты. Талеры. Серебро. Новенькие талеры Шнееланда. Как жаль, что нельзя взять эти милые мешочки и вытащить их отсюда так же, как проник сюда. Зато… Зато можно дождаться, пока их отсюда вывезут.

И перехватить.

Замечательно.

Шнееланд

Бранд. Королевский дворец. Королевская спальня

2 число месяца Монаха 1855 года

Королева Амалия

Королеву Шнееланда Амалию считали несчастной женщиной. Да, королева, да не самого маленького и не самого бедного королевства, но… Женского счастья не было. Любви — не было. Королевы редко выходят замуж по любви, да и то, в основном — на страницах любовных романов. Брак — по расчету, да еще и не по твоему расчету. Муж — толстяк и жуир, да еще и, по слухам, с наклонностями, осуждаемыми богом и людьми. Любовники… Их нет. Вернее, по тем же самым слухам, в постели королевы перебывали все более или менее известные личности государства, от Первого маршала до мэра Бранда Грауфогеля. Но те, кто знаком с жизнью дворца не понаслышке, знали, что любовников у королевы не было. Или она их очень старательно скрывала. А что это за любовь, если тайком, украдкой и урывкой? Так, одно сердечное расстройство.

Никто не знал, что на самом деле Амалия была счастлива. Ей повезло встретиться с человеком, который полюбил ее, так же, как она полюбила его, настоящего мужчину, умного, сильного телом и душой, ей повезло родить от этого человека двух замечательных сыновей и дочку, красавицу и умницу. И пусть об этой любви никто не знал — королеве было наплевать. Вот именно так, по-простонародному — на-пле-вать.

Любовь не нуждается в аудитории. Иначе это не любовь.

Королеве было хорошо.

— А-ах! А-ах! А-аах!

Особенно сейчас.

— А-ах! А-ах! А-а-А-а-А-ах!

Тонкие пальцы впились в твердые мышцы, которыми бугрилась спина ее возлюбленного, двигающаяся вверх-вниз, подобно огромному поршню неутомимой машины.

— Душа моя… — простонала она.

— Сердце мое, — произнес Известный Неизвестный.

Глава 45

Брумос

Викт. Улица Зеленого ордена. Клуб «Вулкан»

26 число месяца Мастера 1855 года

Сэр Гай и сэр Бриан

Облачко сигарного дыма взлетело к потолку клуба.

— Что слышно об исчезновении дочери герцога Голдмурского? — лениво поинтересовался сэр Гай у сэра Бриана.

Является ли исчезновение дочери какого-то герцога предметом разговора двух уважаемых лордов, даже если учесть, что герцогских родов в Викте — два десятка? Разумеется, нет. Если не учитывать, конечно, что «герцог Голдмурский» — один из титулов наследника престола. И пусть он останется наследником еще очень долго, в конце концов королеве всего пятьдесят лет и она крепка, как брумосский дуб, да не оскорбит ее такое сравнение, пусть дочка принца в очереди наследования находится в конце первой сотни… Пусть.

Всё должно быть под контролем. А исчезновение глупой девчонки — нарушение контроля.

— Вероятнее всего — погибла. Никаких следов, никакой информации, никакого тела, — хладнокровно ответил сэр Бриан.

В конце концов, смерть — всего лишь часть жизни.

— Очень жаль, очень жаль… — покачал головой его собеседник, — У нас были на нее определенные планы. Может быть, привлечь к ее поискам этого своенравного мальчишку, Римуса?

— Рауль Римус с недавних пор исчез. Видимо, отправился в путешествие или расследует какое-то другое преступление, которое посчитал более важным.

— Никогда не доверял питландцам. Каждый раз, когда они нужны — или пьяны, или их нет рядом.

Сэр Гай отпил виски из стакана:

— Как вы думаете, что ожидается во взаимоотношениях Шнееланда и Грюнвальда?

Когда говорят такие люди, «ожидается» означает «непременно произойдет».

— Послезавтра, — коротко ответил сэр Бриан.

Сэр Гай молча наклонил голову, дав понять, что принял информацию к сведению. К чему лишние слова, когда и так понятно, что уже послезавтра, 28 числа, проблема Шнееланда, маленькая, незначительная, будет решена.

Проблема появится у самого Шнееланда.

Под названием «война».

Грюнвальд

Флебс. Королевская Берг-коллегия.

27 число месяца Мастера 1855 года

Король Карл Второй

— …таким образом, господа, необходима мобилизация не менее сотни шахтеров для формирования саперных рот. Война ожидается быстрой, поэтому отрицательно воздействовать на работы шахт эта мобилизация не успеет…

Король Грюнвальда Карл Второй, сорокалетний красавец, стройный, затянутый в мундир, волосы русой волной, брови вразлет, усы стрелками, изящно вскинул голову, подумав о том, что пора, наверное, прекращать эту нелепую традицию называть вещи своими именами. Война… Все сразу начинают думать о плохом, представлять всякие ужасы, вроде стрельбы, взрывов, грязи, крови… Назвать предстоящее… мероприятие… или, скажем… операцию… как-нибудь красиво…

Что это за звук?

— Что это тикает? — остановил свою речь король. Обвел взглядом сидящих перед ним министров, генералов, горных чинов.

Все молчали.

— Простите, ваше величество? — наконец осмелился подать голос старик-премьер-министр.

— Ну вот это, — Карл покрутил рукой у своего уха, — Тикает. Разве не слышите?

Если король говорит, что что-то тикает — разумным будет с ним согласиться. В конце концов, он же король.

— Возможно, жук-точильщик? — поднялся президент Берг-коллегии, — Есть такие жуки, они грызут древесину, издавая при этом звуки, поразительно схожие с тиканьем часов…

— Ну вы уж тогда сделайте с ними что-нибудь, выведите как-то. А то рано или поздно потолок рухнет на головы, — пошутил король.

Все посмеялись, после чего обсуждение продолжилось.

Тиканье тоже продолжалось. А потом остановилось.

Глава 46

Беренд

Нахайск

1 число месяца Монаха 1855 года

1

Когда-то, давным-давно, одна могущественная богиня взяла в руки кнут и, размахнувшись изо всех божественных сил, хлестанула им по Шварцвальским горам. Горы раздались в стороны, отхлынув, как волны, а кнут… Кнут превратился в реку, и так с тех пор и лежит, протянувшись от Белых земель до самого Беренда.

Цайт даже не знал, почему ему пришел в голову именно такой образ. Богиня… ну, наверное, потому, что для того, чтобы располовинить горы, явно нужны божественные силы. А почему богиня, а не бог… Может, потому, что бог — только один и ему явно не придет в голову размахивать кнутами. А может, потому, что мужчина с кнутом — это никакой не бог, а всего лишь пастух, которому не хватает только флейты и соломенной шляпы. Куда уж ему горы раздвигать… А женщина с кнутом… есть в этом что-то такое… внушительное… подавляющее… доминирующее…

«Вертлявая Гретхен», пыхтя паровой машиной, упорно плыла вверх по течению Гнедена, реки, протянувшейся стальной полосой и вызвавшей у Цайта теологические ассоциации, выражаясь языком древних эстов.

Скоро уже конец путешествия, берендский городок Nahaisk — ох уж эти берендские названия… — где они заберут груз серебра, переплавленного в черный штейн, и вернутся обратно, в Зеебург. Где штейн превратится опять в серебро, а оно — в кругленькие новенькие монетки. И вот тут возникнет проблема…

В голове Цайта продолжала крутиться одна и та же мысль, не дававшая покоя и мучившая, как зубная боль.

Монеты — не серебро. Как их протащить мимо кораблей Белого флота?

2

Фараны, разумеется, промышляли и контрабандой, откровенно брезгуя способом «С и С» и предпочитая придумывать хитроумные способы обмануть таможню. В конце концов, они же фараны, обман — их плоть, кровь и вековые традиции.

Но вот как вытащить с острова посреди озера груз монет — это задачка потруднее, чем перегнать через границу отару овец с кружевами под двойными шкурами.

Тем более что, судя по всему, командир флотилии если и не знает о том, что должен найти, то, как минимум, подозревает. А, значит, перероет любое суденышко, даже рыбацкую лодку-плоскодонку, даже детский кораблик из коры и лоскутов, но монеты найдет.

Что делать?

Они уже обсуждали этот вопрос с Зеебургом, но придумать что-то на скорую руку до отплытия Цайта не смогли.

Да, был способ «морских джентльменов», как называли себя брумосские контрабандисты. Они таскали «беспошлинный груз» — брумосцы вообще любят придумывать деликатные названия для любого безобразия — в деревянных ящиках, запаянных жестью, с привязанными кусками соли. Если таможенное судно их выслеживает и приближается — груз летит за борт, ящики тонут, любой досмотр проходится без проблем. А потом, когда соль растворится — ящики всплывают и тут, главное — успеть их выловить.

Но, что подходит морским джентльменам — совершенно не годится для озерных. Белый флот находится на озере постоянно и держит все происходящее в поле зрения. То есть, можешь свои ящики скидывать просто сразу. А потом? Ну, скинешь ты ящики, ну утонут они, ну всплывут потом… И как ты их будешь вылавливать на глазах моряков? Днем? Не смешно. Вернее, как раз морякам смешно и будет. Ночью? В темноте? При свете фонарей? Которые будут видны с любого берега? Тут нужно быть до крайности нелюбопытным, чтобы не послать корабль полюбопытствовать, что это там за ночные рыбаки такие завелись.

И держать монеты в подвалах Изумрудного замка тоже больше нельзя.

Деньги — кровь любого государства. И перекрыть движение денег — это все равно что перекрыть ток крови. Где-то, там, где крови не хватает, органы начнут работать с перебоями, а то и вовсе откажутся работать, а там, где крови собралось слишком много и она застаивается — начинается гангрена, органы начинают гнить… Пусть драй Зеебургов с Шнееландом связывают годы и века отношений — но, как показалось Цайту, даже сам рыцарь Озерного замка боится того, что на его острове денег становится СЛИШКОМ много. Может быть, он боится самого себя, что не выдержит искушения. Может быть, боится за своих людей, сколь угодно верных, ведь любая верность имеет свою цену.

Надо, надо вывозить монеты и как можно скорее.

Родилась у них одна мыслишка, родилась…

Чтобы не скидывать ящики в случае тревоги, рискуя не успеть — может, запихнуть их под воду СРАЗУ? С тех пор, как вода выплеснулась из ванны древнего ученого — всегда можно рассчитать так, чтобы груз одновременно погрузился на достаточную глубину, но не тонул дальше. Взять паровое судно, хотя бы ту же «Гретхен», привязать к нему канатом погрузившиеся ящики — и потихоньку плыть к выходу из озера. Остановили моряки — ну что, смотрите, на корабле ничегошеньки. Заметят канат — перерезать его и всего делов… да нет! Опять не получается! Риск, риск, что канат заметят, что не успеешь избавиться от него, а если и успеешь — возвращаемся к той же проблеме, что и с соляным балластом.

За неимением лучшего остановились пока на этом, драй Зеебург пообещал вызвать какого-то Вольдемара Бирне, то ли ученого, то ли инженера, который поможет с расчетами.

Но это — паллиатив… да что ж ты постоянно на древнеэстский переходишь… полумера, не решающая проблему полностью.

Думай, Цайт, думай…

3

Пристань берендского города. «Вертлявая Гретхен», пропустив мимо длинный белый пароход, шлепающий плицами колес — с палубы доносилась разудалая музыка и песни на непонятном языке «Otschi tschorneja, otschistrastnyja, otshi zhgotschijaii prekrasnyja!» — двинулась к навесам амбаркадера. Над кораблями, стоявшими у речного порта, вздымались огромными великанами паровые краны.

Цайт посмотрел вслед белому пароходу — на корме серебрилось название, в котором он опознал только буквы «…АСТО…КА» — и вдруг понял, что он кое о чем не подумал.

До сих пор все его путешествия из страны в страну ограничивались Белыми землями, которые все, слава великому Айслебену, вот уже несколько сотен лет говорили на одном языке. Но сейчас он — в Беренде…

— Людвиг, — обратился он к шкиперу, — а ты говоришь по-берендски?

Людвиг Майер вынул изо рта трубку и медленно повернулся к Цайту:

— Я думал, ты говоришь…

Глава 47

4

Майер несколько испуганно посмотрел на оцепеневшего Цайта, потом его глаза сощурились в улыбке, и шкипер весело расхохотался:

— Поверил! Я же здесь не первый раз, конечно, я знаю берендский! Да и наш поставщик владеет белоземельским, все же — не первый раз общаемся. Кстати, сынок, дойдешь до него сам? Объяснишь, что там тебе с чем переплавить, а мы пока отправимся угольную баржу искать. Ты-то не сможешь, тут хоть как-то по-берендски нужно говорить.

— Где мне его искать, и поверит ли он мне вообще? Приходит незнакомый мальчишка и требует отдать ему груз серебра…

— Тсс! — шкипер оглянулся, зорко посмотрев на пристань, — Мы не называем груз. Говорим «белая сталь».

— Белая сталь, ага… А где искать поставщика… белой стали?

— Отто тебя проводит. Улица Preobrazhe… Чуда Господня, в общем, дом торговца Карла Койфмана. Отдашь…

Майер полез за пазуху и извлек плотный конверт.

— …отдашь ему эти бумаги и растолкуешь, что там нужно с серебром сделать. Ну, удачи. Отто.

Матрос коротко кивнул и спрыгнул с буксира на причал.

5

По дороге на улицу с длинным названием Цайт оглядывался по сторонам, пытаясь заметить разницу между Белыми землями и Берендом.

Ну, разницы было немного.

Точно такие же каменные дома, в стиле Древнеэстской империи, который стал моден в конце прошлого века. По улицам стучат копытами всадники, цокают пролетки, но попадаются и пыхтящие паровики.

Люди на улицах — в западной одежде, котелки, шляпы, фраки, плащи, сюртуки… Много мундиров, уроки в школе на улице Серых крыс не особо вдавались в подробности жизни Беренда, поэтому Цайт даже не смог бы определить, военные это мундиры или гражданские. Впрочем, мундиры в Белых землях любили ничуть не меньше.

Проходил отряд солдат, с новенькими винтовками шнееландского образца, в высоких кепи, с блестящими эмблемами.

Изредка попадались люди с длинными бородами, которые отличались от одетых по-западному и выбритых, и делились на три группы: вальяжные толстяки в медвежьих шубах — встретив такого впервые, Цайт на секунду подумал, что видит гуляющего медведя — священники в длинных черных сюртуках, в отличие от белоземельских носившие на груди кресты, и крестьяне, в домотканой одежде, с мятыми цилиндрами на голове.

А вот, кстати, и искомая улица.

Цайт посмотрел на вывеску «Торговый дом К.Койфмана», на окружавший ее резной узор…

Хм. Любопытно.

6

Господин Койфман был невысоким щуплым мужчиной лет этак пятидесяти на вид, черные, как оливки, глаза, редкие серебряные нити седины в смоляных волосах, темная кожа лица, загар которого не исчез даже после зимы… в общем, господин Койфман выглядел как типичный фаран.

Коим и являлся.

— Wetshcher dobryj, — вежливо заулыбался он, привставая из-за стола, — Tshchem objazan?

— Добрый вечер, господин Койфман, — произнес Цайт по-фарански.

Лицо берендско-фаранского торговца дернулось, чуть исказилось, глаза сощурились, как иглами пронзая Цайта. В долю секунды были отмечены и золотистые волосы юноши и светлая кожа… и черные глаза…

— Вы хорошо говорите по-нашему… — медленно проговорил он на том же языке, — Господин из…

— Господин из. Рода Йозефа семья Гугит, старшая ветвь. Пэтэр.

— Старшая ветвь Гугитов… Гугитов… Лесс… — Койфман задумчиво постучал пальцами по столу, — Подожди-ка, ведь старшую ветвь…

— Да. Всех, кроме меня.

Койфман сел. Печально посмотрел на юношу:

— Кало Соххер, из западных Соххеров, рода Йозефа. Чем же помочь тебе, Пэтэр, мальчик… Пока поживешь у меня, Саррочка покажет тебе комнату, а работу… К чему испытываешь стремление?

— Нет-нет, господин Соххер, вы меня неправильно поняли! — Цайт поднял ладони, — Я благодарен вам за предложенную помощь, но я смог пережить гибель семьи и к вам сейчас по делу.

Он достал пакет бумаг:

— Мне нужно получить груз белой стали для Зеебурга.

Глаза Койфмана-Соххера округлились:

— Белой стали… Вы уверены?

— Абсолютно, — веско произнес Цайт с уверенностью, которой, если честно, не испытывал. Мало ли что могло измениться…

— А… — тут торговец увидел Отто, молчаливой тенью стоявшего у двери и уже заскучавшего от выслушивания непонятного разговора, — Всё, ты, похоже, не пошел по нехорошему пути подделки документов и кражи чужих грузов…

— Не верю, что вас смогла бы обмануть подделка, господин Соххер.

Оба фарана, молодой и старый, рассмеялись. Да, подсовывать подделку фарану — это смешная шутка.

— Но ведь ты, — Соххер погрозил юноше длинным острым пальцем, — не знал, что я фаран. Мог и попытаться.

— Нет, все честно и я действительно должен получить груз для Озерного рыцарства.

— Вы задержались.

— Высшие силы, как говорят ренчцы. Таможня зверствует, поэтому груз необходимо обработать перед отправкой.

— Подо что? — деловито осведомился торговец.

— Под штейн.

Торговец замер:

— Под штейн… Но ведь Готфрида сожгли двести лет назад, секрет считался утерянным…

— Считался.

— И тебе, мальчик, он известен? — руки старого Соххера явственно задрожали.

— Конечно. Нужно будет закупить несколько ингредиентов по списку…

Список даже был подготовлен. Из десяти позиций в нем четыре — не имели никакого отношения к переделке серебра и были включены в качестве ложного следа. Мешочек с еще одним уже лежал в кармане Цайта.

— Вы доверите мне секрет Готфрида? — теперь задрожал и голос торговца.

— Не совсем. Я сам смешаю составляющие в нужной пропорции. Это секретный рецепт нашей семьи, он не должен выходить из нее. Поэтому, господин Соххер, я надеюсь, что вы никому о нем не расскажете.

— Клянусь, мой мальчик, — серьезно сказал торговец, — Мы, фараны, не обманываем друг друга.

Глава 48

7

Людвиг Майер покрутил в руках кусок черного камня и бросил его в отсек угольной баржи:

— Я, конечно, не углежог, — он похлопал ладонями друг о друга, отряхивая, — и не шахтер тоже, но, будь я таможенником, я бы не отличил эти камни от угля… как эта мерзость отчищается?!

— Никак, — пожал плечами Цайт, — она въедается в кожу и остается на манер татуировок… шучу я, шучу! Растворитель у меня в рундуке

Шкипер уже явственно собирался вцепиться в горло юноше черными руками, впрочем, тоже в шутку.

— Это вам маленькая месть за «Я думал, ты знаешь».

— С тобой опасно иметь дело. Ты злопамятный.

— Нет, просто память хорошая.

Цайт испытывал мальчишеское желание показать Майеру язык, но все же не стал. В конце концов, он теперь не просто юнец, а младший сотник Черной сотни, торговый представитель Озерного рыцарства в Беренде, взрослый, серьезный человек с ответственной миссией…

— Я это и имел в виду, — хмыкнул шкипер, — от вас, с хорошей памятью, никогда не знаешь, чего ожидать…

Цайт показал язык и запрыгал по угольным кучам в сторону носа баржи.

8

Господин Койфман развернул бурную деятельность, в результате все имеющееся на его складах серебро было переплавлено в куски черного штейна буквально за сутки. За это время Майер сотоварищи успели найти баржу, закупить груз угля — вернее, выкупить втридорога, потому что лишнего угля в Нахайске не было — оставив один отсек под «особый» уголь, подогнать баржу к амбаркадеру, засыпать последний отсек штейном…

Несмотря на спешку, вышли они в обратный путь уже глубоко под вечер.

Солнце почти спряталось за чернеющими на горизонте Шварцвальдскими горами, на реке уже качались огоньки бакенов, мимо «Вертлявой Гретхен», тащащей за собой баржу, проплывали освещенные пароходы…

— Скоро будем дома, — Майер чиркнул спичкой о планшир и закурил трубку.

— Чуть меньше недели… — хмыкнул Цайт, облокотившийся о борт и задумчиво смотревший вперед, на то, как вода расступается перед форштевнем буксира.

— Дорога домой всегда короче, — философски вздохнул шкипер.

Они помолчали, глядя на гладь реки с цепочкой огоньков вдоль фарватера.

Уже стемнело, берега чернели смутными контурами, изредка расцветавшими кучками оранжевых искорок, там, где сгрудились деревенские дома. Смутным белым пятном виднелся вдалеке пароход, отражались в черной воде серпики обеих лун…

Тишина. Спокойствие. Благодать.

— Не нравится мне это все, — проговорил шкипер, — Чую какую-то пакость.

Душа Майера все время путешествия находилась не на месте, не зря он, в дополнение к своим матросам взял еще тройку головорезов, при виде которых сразу хотелось кошелек спрятать, а револьвер — достать. Да еще в тайниках буксира были спрятаны винтовки, шкипер планировал их достать чуть позже, ближе к границе, где власть Беренда уже кончалась, а власть Белых земель еще не начиналась.

От правого берега выдвинулась группка огоньков, яркий белый вверху, красный и желтый чуть ниже. Бортовые огни какого-то суденышка, вроде парового катера или такого же буксира, как «Гретхен».

Цайт насторожился.

Вместо того чтобы выходить на фарватер и отправляться по своим делам, судно явственно шло им наперерез.

Шкипер придавил пальцем табак в трубке, сунул ее в карман и выпрямился:

— Ганс, Отто!

Как бы вторя его словам коротко взмяукнула сирена неизвестного судна, мелькнул туда-сюда луч прожектора, уткнувшегося прямиком в «Гретхен».

— Сбавить скорость! — произнес жестяной голос, — Принять группу на борт! Речная полиция!

— Наберут сухопутчиков… — пробормотал шкипер.

— Что еще за речная полиция? — насторожился Цайт, ничего не слышавшей о такой разновидности.

— Да в Беренде этих полиций, как навоза в свинарнике. Речная, лесная, городская, сельская, железнодорожная, заводская… Не удивлюсь, если какая-нибудь монастырская или библиотечная тоже есть…

Полицейское судно подходило все ближе, уже можно было различить толстую трубу, белые буквы на борту, из которых Цайт опять опознал только часть, выстроившихся вдоль борта людей с оружием, человека в форме, машущего рукой…

Шкипер, уже двинувшийся было в рубку, остановился:

— Очень интересно. Корабль без пушки, вместо полицейской команды — какие-то гражданские… да еще и с ружьями, вместо винтовок…

Он повернулся к Цайту:

— Похоже, мы влипли, парень. Это никакая не полиция.

Конец первой части

Глава 49

Часть вторая

Нет ничего глупее смерти в семнадцать лет из-за дурацких фанаберий.

Жизнь одна, юноша, и прожить ее нужно до конца.

Первый маршал Талига Рокэ Алва

Грюнвальд

Флебс. Улица Латников

27 число месяца Мастера 1855 года

Йохан

1

Утром Йохан планировал сразу же отправиться на вокзал. Если задача выполнена, то к чему тянуть? В конце концов, это не паста из черных трюфелей, чтобы растягивать как можно дольше. Однако жизнь, а именно — весенняя погода, внесла свои коррективы.

Айн Хербер заболел.

В болезни не было ничего страшного, необычного, или опасного, обычная простуда, каковая хватает любого, что бродит ночами по холодным ночным улицам в, честно говоря, довольно паршивых башмаках, промокающих от одного вида лужи.

В комнате были плотно задернуты черные шторы, так, что если бы не пара газовых светильников у двери, в ней стояла бы непроглядная темнота. Слепой старик сидел в кресле, завернувшись в старый шерстяной плед, сухо перхал, оглушительно чихал, шмыгал раздутым красным носом и несколько заплетающимся языком уверял, что он готов к поездке и может отправиться в путь хоть сейчас… если сумеет встать, конечно.

Йохан приложил ладонь к шершавому стариковскому лбу и задумался. Горячий, хотя и не так сильно, как он боялся… Что делать? Искать доктора? Или дойти до аптеки и купить лекарств? Насколько было проще на улице Серых крыс: экстракт ивовой коры от доктора Лепса был горьким, как жизнь нищего, но поднимал на ноги даже тяжелобольных. А здесь что можно купить?

Видимо, последний вопрос он произнес вслух, потому что айн Хербер решил ответить:

— Лимонное масло… Смородиновое варенье… Бузинный настой… Жженый сахар… Горная смесь…

— Горная смесь? — юноша впервые о такой слышал. Бузинным настоем его поила бабушка Грета, когда он болел после свадьбы, и она же пичкала лимонным маслом. Ну и какой же мальчишка никогда не пробовал жженый сахар и варенье, особенно вкусное, если взято без спроса? Но о горных смесях он слышал впервые.

— Сливочное масло, свежие желтки, мед и сода. От кашля, — произнес айн Хербер и тут же закашлялся, — Про… кхе-кхе-кхе… да… кхе-кхе-кхе… холера… в аптеке за углом.

— Я быстро, — Йохан накинул пальто и шляпу и выскочил за дверь.

2

Солнце сегодня светило удивительно ярко, небо было не по-весеннему голубым, как самая лучшая лазурь, пели какие-то птички, то ли воробьи, то ли голуби.

Йохан вышел из полутемного помещения аптеки, прищурившись, чихнул: то ли болезнь от айн Хербера прилипла и к нему тоже, то ли солнечный зайчик прыгнул в нос и пощекотал своей шелковистой шерсткой…

Настроение было на удивление душеподъемное: светило солнце, аптекарь — забавно похожий на айн Хербера, разве что зрячий, естественно — нашел все, что заказал Йохан, даже смородиновое варенье в небольшой фаянсовой баночке, сделал скидку, да в придачу дал на пробу новомодные травяные пилюли, которые, по словам аптекаря, если не поднимали на ноги мертвых, то только потому, что мертвый не сможет их проглотить.

Душа пела до такой степени, что, поднимаясь по лестнице, Йохан вспомнил Каролину айн Зоммер, девушку — ладно, молодую женщину — которая была первой, после Гвендолин, что смогла затронуть струнные его сердца, казалось бы, давным-давно снятые с колков и убранные в кладовую. Ее золотые волосы, ее глаза ангела…

Воспоминания были настолько светлыми, что направленный в его сторону ствол револьвера Йохана поразил не хуже, чем ушат ледяной воды.

— Кто вы? — тихо произнес айн Хербер, — Назовись.

Йохан кашлянул, в комнате сильно пахло светильным газом:

— Вы ждали кого-то другого?

— Я ждал именно вас, — слепой механик убрал оружие в складки пледа, — Но, как в этой жизни часто бывает, иногда ждешь одного, а приходит совсем другой.

— Вы кого-то боитесь?

— Теперь да.

3

Десятью минутами ранее

Дверь в квартиру приоткрылась бесшумно. Бесшумно для любого другого человека, только не слепого, с его острым слухом.

Легкие, почти беззвучные шаги насторожили механика. Поначалу он решил, что вернулся из аптеки молодой посланник короля Шнееланда, хотя старик и не понял, зачем он прокрался так тихо. Но эти шаги…

Это были шаги незнакомца. Чужака. Человека, который хотел, чтобы его не слышали. Добрый гость не будет подкрадываться.

Шаги прошли к двери в комнату, где находился механик, длинную и узкую, как пенал. Дверь находилась в торце комнаты, легкое движение воздуха — ее раскрыли, тихий звук шагов — вошли внутрь, дверь закрылась…

— Кто вы? — произнес айн Хербер, не поворачиваясь.

Незнакомец замер. Тихое, легкое дыхание, молодое, такое же, как у этого юноши, Йохана, как он себя называет.

Молчание.

— Я вас слышу, — предупредил механик, сжав под пледом рукоять револьвера.

Молчание. Легкий шажок в сторону. Еще один. А потом шаги двинулись к механику… Послышался тонкий, свистящий шорох…

Выстрел! Второй!

Разлетелись осколками плафоны светильников, пала темнота. Кем бы ни был вошедший, он явно не умел видеть в темноте, поэтому тут же замер, пытаясь понять, где находится слепой старик, оказавшийся совсем не такой уж и легкой добычей.

Кажется, кресло было вот здесь…

— Не советую, — произнес голос механика откуда-то из темноты, — Оставайтесь на месте или…

Вошедший, судя по всему, не был вооружен, или, по крайней мере, не был вооружен ничем огнестрельным, поэтому понял, что проиграл. Умный человек не станет рваться напролом, он отступит, чтобы взять реванш потом, при более подходящем случае.

Прыжок! Выстрел! Выстрел!

Пули оставили две дыры, одна в стене, другая в двери, и ни одной — в противнике.

Незнакомец, пантерой прыгнувший к двери, успел распахнуть ее, кубарем выкатиться в прихожую и сбежать, только каблуки застучали по ступенькам.

Йохан пришел буквально через несколько минут.

4

— Как он выглядел…? Простите. Что вы можете сказать?

— Молодой, легкое дыхание, явно не курит, хотя, если бы не проклятый насморк, я бы смог сказать это точно. Ловкий, стройный, толстяк не смог бы так прыгать каучуковым мячиком. Одет во что-то длинное: пальто, плащ, студенческая мантия, я слышал, как одежда хлопала по ногам. Да, и еще… Когда он подходил ко мне, раздался звук, такой, знаете ли, какой бывает, если протянуть между пальцами веревку.

— Веревку? — сердце Йохана болезненно сжалось.

— Да, веревку, такую, знаете ли, какой пользуются душители.

Глава 50

5

Это были самые быстрые сборы в истории сборов.

Возможно, потому, что все ненужное они уже бросили на предыдущей квартире айн Хербера, а распаковать и разложить вещи на этой — попросту не успели.

Не успели до того, как сюда пришел Душитель.

Он пришел. Он все же пришел. Он последовал за Йоханом во Флебс. Это не совпадение. Не может быть совпадением.

Он — и есть Душитель?

— …абер! Господин Фабер!

Йохан осознал, что какое-то время стоит неподвижно, держа в руках пальто и глядя остановившимся взглядом на входную дверь.

— Мы выходим или вы постоите еще немного, и я успею заварить чаю?

— Выходим.

Интересно, среди механических игрушек айн Хербера найдутся наручники…?

6

План был прост: выйти на улицу, взять извозчика, доехать до вокзала, уехать в Шнееланд.

Как любой простой план он провалился в самом начале.

Йохан со слепым механиком остановились у края мостовой. Юноша посмотрел налево. Посмотрел направо.

Извозчиков не было.

На всей огромной улице не было ни одного извозчика. Всадники, кареты, паровики, проскакавший отряд гусар — были. Извозчиков — не было.

Стоп. Отряд гусар?

Йохан был мало знаком с обычаями военных и с обычаями гусар — в частности, но подозревал, что перемещение галопом, почти срывающимся в карьер — это необычно. Примерно так же необычно, как отсутствие извозчиков…

Как отсутствие прохожих…

Нет, люди на улицах были. Прохожих не было. Ведь что такое, если вдуматься, прохожий? Человек, который проходит мимо. Проходит. Не пробегает. Люди на улице, конечно, не бегали, но двигались так, как будто им всем вдруг срочно что-то понадобилось. На тихих улочках, где они сняли квартиру, и где находилась аптека, все было по-прежнему, но стоило им выйти на одну из главных улиц — необычность начала бросаться в глаза.

Неужели — война?

— Что-то случилось, — констатировал айн Хербер.

— Я заметил.

— А я нет. Я услышал. Газетчиков не слышно. И вон там — обсуждают что-то тревожное.

Палец слепого механика указал влево, туда, где стоял черно-белый столб, указатель места остановки городского омнибуса. Возле столба собралась небольшая группка людей, о чем-то разговаривающих. Разговаривающих на повышенных тонах, трагически размахивая руками, женщины хватаются за сердце…

Йохан уже решил было дойти до людского скопления, как его планы резко поменял айн Хербер:

— Извозчик.

Чума на все здешние проблемы. Главное — добраться до вокзала.

Извозчик, цоканье копыт которого — его лошади, конечно — услышало чуткое ухо слепого, медленно двигался вдоль тротуара. Юноша резко взмахнул рукой и подскочил к экипажу:

— Центральный вокзал!

— Тридцать грошей, молодой господин, — от извозчика, потрепанного жизнью мужчины с отчаянно рябым лицом, пахнуло утренним эхом вчерашнего праздника.

Йохан подсадил айн Хербера, забросил чемоданы, вскочил сам, экипаж тронулся… После чего юноша с извозчиком повернулись друг к другу и одновременно спросили:

— Что случилось в городе?

Первым после короткой паузы ответил извозчик:

— Я, молодой господин, сегодня поздно выехал… Вчера я… устал немного… праздник опять же… Сегодня попозже выехал, попозже… Смотрю: что-то неладное… Других ребят нету… Никого нету… Лавки закрыты… Солдаты скачут туда-сюда…

На углу одной из улиц собралась небольшая, но постепенно увеличивающаяся толпа. Йохан уже было собирался остановить ароматного извозчика, чтобы послушать, о чем говорят, но успел заметить синюю мантию и берет оратора. Студент. Наверняка какая-то очередная проказа…

Некогда. Вокзал. Главная цель — железнодорожный вокзал.

7

Вокзал был закрыт.

Для Йохана, для айн Хербера, для извозчика — для любого, кто имел дело с железной дорогой, фраза «вокзал закрыт» была типичным примером оксюморона (ну, кроме разве что извозчика, он наверняка посчитал бы, что «оксюморон» — это какое-то ругательство, вроде «осёл и придурок»). Что бы ни случилось: война, камни с неба, вторжение из преисподней — железная дорога продолжила бы работать, ее вокзалы были бы открыты для всех желающих…

Вокзал был закрыт.

И не просто закрыт: вдоль вокзала выстроилась шеренга солдат с примкнутыми штыками.

— Солдаты… — озадаченно произнес извозчик, как будто все остальные не видели.

— Солдаты? — удивленно переспросил айн Хербер. А, ну да: видели здесь не все.

Йохан понял, что ему надо собраться.

Он выскочил из повозки и подошел к офицеру:

— Господин капитан, что случилось?

Офицер бросил раздраженный взгляд и молча ткнул пальцем во флагшток на вокзале.

Бело-зеленый флаг Грюнвальда, с двумя коронами, был приспущен. На высоту собственной ширины, символически освобождая место для невидимого флага того, кто царит сегодня.

Флага Смерти.

«Это не война», — подумал Йохан, — «В случае войны флаги не приспускают. Начало войны — не повод для траура, ведь в начале войны каждый считает себя победителем».

— Его величество… умер?

Капитан скрипнул зубами, но все же ответил:

— Его величество Карл Второй… подло убит сегодня утром. Взорван в Берг-коллегии, вместе с советом министров.

Глава 51

8

— Поехали! — Йохан запрыгнул в экипаж.

— Что случилось-то, молодой господин?

— Короля убили.

— Бог наш господин! Да как же это… Да где ж такое видано… Что ж теперь будет-то?

— Едь!

Йохан тоже не знал, что будет, в конце концов, он не был предсказателем, пророком или кто там еще умеет предвидеть будущее, зато он знал историю. Как говорил преподаватель истории в школе Черной сотни: «История нужна нам не для того, чтобы рассказывать забавные анекдоты из прошлого, а для того, чтобы знать, что ждет нас в будущем».

Как подсказывал опыт прошлого, в случае внезапной смерти короля — тем более, насильственной — в будущем Грюнвальд не ждет ничего хорошего. Поэтому отсюда нужно бежать и как можно быстрее. Вокзал уже закрыт, кто его знает, успеют ли они выбраться из столицы, если промедлят еще несколько часов. Тем более что они с айн Хербером здесь, по сути, чужаки. Да еще и с непонятным убийцей-душителем на хвосте.

— Куда ехать-то?

Рябой извозчик, хоть и слегка похмельный, сообразил, что от вокзала, окруженного солдатами, нужно отъезжать в любом направлении. А вот отъехав, он озадачился направлением конкретным.

— Дилижансы.

— Тут… неподалеку.

— Вперед.

Айн Хербер молчал.

— Господин механик, что вы не скажете ни слова?

— Пока, юноша, вы все делаете правильно. К чему мои комментарии?

Теперь они замолчали оба. К вящему неудовольствию извозчика, который не отказался бы обсудить происходящее.

— Стоять!!!

Лошадь заржала и резко попятилась.

— Вы чего это накидали посреди улицы?!

Посреди улицы? Йохан выглянул из окна.

Холера.

Для извозчика, который жил в мирном Флебсе и никогда в жизни не учил историю, это выглядело как куча хлама посреди улицы. А для Йохана — как баррикада.

Как быстро все начали реагировать… Как будто знали…

9

Разумеется, никто из жителей Грюнвальда не знал о том, что сегодня утром будет убит король. Однако настроения горожан Флебса, аристократов и придворной знати были таковы, что каждый нет-нет, да и задумывался, что он будет делать, если король… ну, скажем… отойдет от дел…

У Карла Второго было всего два сына, восемнадцати и семнадцати лет, и вокруг каждого начала формироваться своя клика, в расчете на тот, весьма отдаленный в будущем случай, когда один из них все же станет наследником? Почему «один из…», а не старший? Потому что, во-первых, старший сын неоднократно высказывал свое нежелание управлять страной. Тихий, мирный мальчик… Второй же сын обладал всеми необходимыми для короля качествами, за исключением одного.

Он не любил гарков.

Гарки — один из народов Грюнвальда, жители Большой степи, Гарки, раскинувшейся, пожалуй, на большей части территории страны. Когда-то — разбойники и грабители, ужас всех окрестных государств, потом гарки завели себе правителей, дворян, аристократию… А потом аристократия решила, что им будет проще и удобнее, если они, вместо того, чтобы воевать с окрестными государствами, просто-напросто войдут в состав одного из них. «Им» — это аристократам Гарки, конечно, кто и когда интересовался мнением простого народа по такому поводу как сохранение независимости?

Надо отдать должное: тогдашний король Грюнвальда честно выполнил все свои обещания — что, надо сказать, среди королей большая редкость — и все титулы, владения и поместья гаркских дворян были сохранены, Гарка формально считалась не вассалом, а частью унии, и корона гаркских королей красовалась на флаге Грюнвальда наравне с Грюнвальдской. Ну а то, что носил эти короны один человек — боже, такой пустяк…

Воинственность с тех давних пор гарки несколько подрастеряли, однако «несколько» не означает «целиком и полностью». Поэтому больше половины армии Грюнвальда, в особенности офицерский и генеральский корпус, составляли именно гарки.

А младший принц гарков не любил… Более того: он был настолько по-юношески неосторожен, что озвучивал эту свою нелюбовь на людях. В итоге среди грюнвальдской армии начало зарождаться, формироваться и укрепляться некое общество, целью которого было — не допустить того, чтобы принц Валентин сел на трон. Ну а раз есть те, кто против принца — всегда найдутся и те, кто за принца.

Армия Грюнвальда, внешне единая, была расколота на два непримиримых лагеря, имеющих свою точку зрения на политику государства.

А если армия вмешивается в политику — жди беды.

Не успела осесть пыль над развалинами взорванной Берг-коллегии, а военные уже начали действовать.

И одновременно с ними начали действовать другие…

Горожане, любители поговорить в пивной о том, как правильно управлять государством, студенты, участники самовыдуманных кружков и тайных обществ, писатели, ученые, философы, все те, кто имел свое собственное мнение о том, как должно выглядеть идеальное государство — все они вдруг поняли, что их слова могут превратиться в реальность, и вышли на улицы, собирая толпы и произнося восторженные речи.

И мало того — следом на улицы столицы хлынули те, кого на эти самые улицы не пускали никогда.

Обитатели Красных кварталов. Рабочие.

Они не собирались болтать, они собирались действовать. Брать власть в свои руки. Не на словах. На деле.

Так уж повезло, что на улицах, наиболее удобных для возведения баррикад, откуда-то случайно взялся материал для их возведения. Там — начали стройку, здесь — ремонт, тут — застряли телеги с камнями. Кстати, о камнях — точно так же случайно рядом с этими баррикадоудобными местами начался ремонт мостовой, и лежали кучи булыжников. Очень удобных для того, чтобы забрасывать ими конных солдат. Ведь из мостовой булыжник просто так не выковыряешь, а оружия у рабочих было немного.

Все это, разумеется, произошло случайно. Ведь никто во Флебсе не знал о грядущем взрыве, а если кто-то и знал — организовать такое одному человеку не под силу.

Одному — не под силу.

А двоим — вполне.

10

Мужчина в темной одежде рабочего, с красной повязкой на рукаве, схватил лошадь под уздцы:

— Заворачивай!

— Мне господ нужно отвезти! — заорал извозчик, еще не понимающий, что происходит, не заметивший в руках рабочего старый двуствольный пистолет.

— Ах, господ…

Рабочий метнулся вперед и схватил рябого извозчика за рукав, тот вырвался и что есть силы пнул нападавшего в лицо… Рабочий отшатнулся, вытер кровь и вскинул оружие…

Выстрел! Другой! Третий!

Извозчик, так и оставшийся безымянным, сполз с облучка, упала и забилась случайно подстреленная лошадь…

Столбом упал наземь рабочий.

Йохан, в одной руке дымящийся револьвер, в другой — ладонь слепого, выскочил из повозки и бросился в ближайший проулок.

Все не так. Все не по плану.

Глава 52

Беренд

Берег Гнедена

2 число месяца Монаха 1855 года

Цайт

1

«Полицейские», видимо, осознала, что граница совсем недалеко и есть значительный шанс, что само по себе слово «полиция» может и не остановить команду «Вертлявой Гретхен».

— Не советую делать глупости. И думать глупости тоже не советую.

Луч прожектора метнулся вдоль реки, на секунду высветив суденышко, притаившееся неподалеку, у берега. Блеснули стволы ружей.

Шкипер стиснул планшир так, что костяшки пальцев не только побелели, а почти засветились в темноте:

— В клещи взяли…

Ситуация и вправду была не из приятных: «Гретхен», освещенная прожектором, сияла, как утка посреди озера, засадный полк мог перестрелять их всех как тех самых уток раньше, чем они успели бы сообразить, откуда именно из темноты летят пули.

— Ничего, — прошептал шкипер, — Раз сразу не расстреляли — значит, хотят подняться на борт. А уж тут мы их в ножи…

Верный Отто, стоявший неподалеку, оскалился.

— А если это все-таки полиция? — Цайта как-то не радовала перспектива оказаться нарушителем закона. Нет, одно их путешествие нарушает сразу с десяток, но не так демонстративно же!

— Какая разница? — недоуменно покосился Майер.

Действительно. Зачем вообще спрашивал…

— Кто рассказал про груз? — спросил Цайт, больше самого себя, чем шкипера или кого-то еще. Вариантов было множество: от господина Койфмана, до забулдыги в портовом кабаке, услышавшего что-то краем уха, и сумевшего сложить два и два краем пропитого мозга.

И тут «полиция» смогла удивить:

— У нас ордер на арест одного из вашей команды. Отдайте его, и никто не пострадает.

Майер посмотрел на Отто. Пристально.

— Командир, да не может этого быть! Я тогда все чисто сделал! — шепотом возмутился тот.

Шкипер многообещающе хмыкнул и крикнул в сторону полицейского судна:

— Кто?

И тут «полиция» смогла удивить второй раз:

— Генрих Айзенклугер.

Команда «Гретхен» посмотрела друг на друга. А потом дружно — на «Генриха Айзенклугера».

На Цайта.

За время путешествия он и сам успел забыть, на какое имя у него документы — команда звала его «малышом» и «сынком». Холера, как это… нехорошо… Зачем тебе документы на чужое имя, если ты сам не помнишь, как тебя теперь зовут?

— Ты что успел натворить в Беренде? — шкипер был ошарашен.

— Ничего… — Цайт запнулся.

Он все понял.

Он не успел натворить в Беренде ничего. Только рассказал одному-единственному человеку о том, что владеет старинным секретом маскировки серебра под штейн. И был слишком предусмотрителен, чтобы этот секрет нельзя было вычислить по ингредиентам.

Фараны не обманывают друг друга? Койфман и не обманывал. Он ведь не обещал не посылать группу громил, чтобы выбить из Цайта нужную информацию, верно? Вместе с печенью и почками.

«Полицейские», кажется, начали говорить что-то еще, но Цайт уже начал действовать, ведомый нерассуждающим голосом, тем самым, который живет внутри каждого из нас и который подсказывает верные решения до того, как до них додумается рассудок.

Шаг назад, второй, третий…

— Стоять! — вскрикнули на полицейском катере.

Поздно.

— Майер, уходите без меня, я вас догоню! — быстро проговорил юноша и прыгнул за борт.

Холодная вода стиснула ребра как обручем, перехватило дыхание.

Ну, возможно, стоило дождаться голоса разума.

«Все ты правильно сделал» — лениво подтвердил голос разума.

Какой разум — такой и голос…

Осторожно выныривая у борта угольной баржи, Цайт услышал, как запыхтела паровая машина катера. Кажется, «полицейские» решили, что он рванул к противоположному берегу.

Зачем ему это, спрашивается?

Сбросив мешающие сапоги, Цайт потихоньку проплыл вдоль баржи к ее корме и, невидимый в темноте, поплыл к ближайшему берегу.

Глава 53

2

Где-то через несколько минут идея перестала казаться такой уж замечательной. И плавал Цайт… не так, чтобы очень уж хорошо… и вода месяца Монаха еще не настолько теплая, чтобы получать удовольствие от купания. Даже в одежде. Особенно в одежде, которая намокла, мешает, путается и, кажется, скоро он достигнет земли. Но не той, что на берегу, а той, что на дне. Да еще и револьвер в кармане, кажется, прибавил в весе пару заумов и тянул вниз не хуже гири…

И тут ноги юноши и в самом деле коснулись земли. Дна.

Мигом выбросив из головы все панические мысли, он медленно двинулся вперед, стараясь все же не высовываться слишком сильно из воды — шляпа слетела с головы в тот момент, когда он спрыгнул с буксира, и светлые волосы и без того выдавали его. Если бы фальшивые полицейские, конечно, догадались, куда он делся.

Луч прожектора упорно шарил по воде возле «Гретхен», видимо, люди Койфмана — если Цайт все понял правильно — похоже, до сих пор считали, что он просто глубоко нырнул и вот-вот вынырнет. Выражение лица Майера Цайт не видел, но мог бы поклясться, что шкипер ухмыляется во всю ширину своей души. Будь это настоящие полицейские — они бы уже арестовывали команду «Гретхен» за пособничество. А фальшивым что делать? Сама по себе команда им неинтересна, притворятся дальше полицейскими, после того, как цель сбежала — смысла нет. Разве что попытаться взять команду в заложники, чтобы, если он, Цайт, все же всплывет — угрожать ему смертью команды. Ну-ну. Удачи вам в этом нелегком деле — захватить живыми команду «Гретхен», это вам не медведей за хвост ловить, гораздо более сложное и опасное дело.

Вода уже доходила Цайту до пояса — дошла бы, если бы он выпрямился — так что юноша ускорился и выбрался на мелководье, уже не боясь, что его увидят. Во-первых, он может сразу же скрыться в прибрежных холмах, а там его попробуй, поищи, в темноте, да без собак-ищеек. А во-вторых…

У него несколько другие планы на ближайшие пять минут.

Юноша достал из-за пазухи револьвер, крутанул барабан. За патроны он не переживал, они, по методу известного ренчского авантюриста, Александра Шони, были смазаны раствором каучука в сернистом углероде. Углерод испарился, так что патроны револьвера остались с тонкой пленкой каучука, надежно прячущей от сырости. По словам господина Шони, однажды обработанные таким способом патроны пролежали на дне реки неделю и не утратили своих свойств. Даже если он, по ренчскому обыкновению, и несколько приврал — пару минут под водой патроны точно должны были выдержать.

Цайт поднял ствол вверх и выстрелил в воздух. Раз и другой.

— Эй вы, недоумки!! — закричал он, — Я здесь, поймайте меня, если сможете!

После чего развернулся и исчез в прибрежных зарослях.

Луч прожектора бессильно скользнул по качнувшимся ветвям.

3

Бегать в темноте — неудобно.

Бегать босиком — неудобно.

Бегать по кустам — неудобно.

Бегать в темноте, босиком, по кустам — это просто ад.

«Зачем мы это сделали?» — вежливо поинтересовался голос разума.

«Сделали что?» — спросил Цайт.

«Обратили на себя внимание и теперь ломимся впотьмах, как лось во время гона».

«Мне это тот, другой голос подсказал».

«Эй, другой голос! Мы зачем это сделали?».

«Сделали что?».

«Как жаль, что я не могу придушить вас обоих» — вздохнул голос разума — «Зачем мы выстрелили?».

«Чтобы обратить на себя внимание».

Пауза. Долгая пауза.

«…девяносто восемь, девяносто девять, сто…», — закончил голос разума, после чего очень-очень вежливо спросил — «А зачем мы обратили на себя внимание».

«Чтобы эти фальшивые полицейские оставили в покое наш корабль и отправились искать меня. Если бы я просто тихонько скрылся — они могли бы начать думать, возможно, решили бы, что им стоит захватить команду. А так — увидели меня, полыхнули азартом и кинулись в погоню. А парни тем временем тихонько уйдут».

«Резонно», — согласился голос разума.

Какой разум, такой и голос…

«Как жаль», — вздохнул Цайт, — «Что я не могу придушить вас обоих. Вы уверены, что все именно так и сработало? Что одни бросились в погоню за мной, а другие ушли?».

«Так проверь», — зевнул голос разума, — «Мы же все равно вдоль берега бежим».

Цайт действительно, после своего шумного появления и таинственного исчезновения под сенью древ, двигался вдоль берега. Все же бегом это было трудновато назвать. Почему? Ну, так подсказал тот, другой голос, спевшийся в данном случае с голосом разума.

Где его будут искать преследователи? От той точки, где видели его последний раз и дальше, расширяющимся сектором в направлении, прямо противоположном тому, где находились преследователи в момент обнаружения цели. Почему? Ну, потому что каждый полагает, что убегающий постарается как можно быстрее увеличить расстояние между собой и охотниками. Никому же в голову не придет, что заяц, при виде гончих, кинется им навстречу?

А вот Цайт именно навстречу и кинулся.

Не буквально, конечно, но он, скрывшись за кустами, побежал вдоль берега не ОТ пристани, возле которой их подстерегали лжеполицейские, а К пристани. Здесь голос разума был, пожалуй, прав: засаду на пристани или же в прибрежном поселке наверняка никто не оставил, а пока корабль подплывет к берегу и высадит отряд, он, Цайт, успеет миновать поселок и двинуться в том направлении, где искать его не будут еще долго. А когда начнут — его там уже не будет.

Цайт раздвинул ветви кустов и взглянул на реку. Ага… Недавно выглянувшая над горизонтом малая луна еле-еле осветила водную гладь, но этого хватило, чтобы понять, что происходит. Оба судна лжеполицейских, и то, что с прожектором и то, что скрывалось в темноте, лихорадочно двигались в сторону пристани, а «Вертлявая Гретхен» не менее шустро выходила на середину фарватера с явным намерением побыстрее пересечь границу.

Это правильно. Задача команды — доставить серебро, а не спасать молодого фарана, неосторожно доверившегося соплеменнику.

Так что — бежим дальше. А куда?

Юноша поднялся на вершину темного холма и бросил взгляд на расстилающуюся перед ним долину. Вон те группки огоньков — это деревни. И именно к одной из них и нужно двинуться. Потому что он уже сбил ноги, адски замерз и, если он немедленно не найдет добрых людей, которые снабдят его крепкой выпивкой и ночлегом в тепле — он сляжет с простудой.

А болеть ему некогда.

Глава 54

4

Поселение оказалось несколько дальше, чем можно был понять по свету огней в ночи, поэтому к тому моменту, когда Цайт добрался до первых домов, он промерз насквозь, дрожал так, что его кидало из стороны в сторону, хромал, потому что в темноте все же оступился и, кажется, подвернул ногу, и проклинал этапы своего жизненного пути, приведшие к тому, что он, замерзший и босой, бродит в темноте на каких-то задворках…

— Гав-гав-гав-гав!!!

…сопровождаемый визгливым собачьим лаем…

Цайт как раз дошел до момента, когда ему пришла в голову идея записаться в Черную сотню, и задумался, стоит ли сожалеть об этом решении или же оно все же было правильным.

Нижняя челюсть дрожала, зубы стучали, как часовой механизм в лихорадке, поэтому задумываться над такими сложными вопросами мозг не хотел.

Жилье. Жилище. Любое, лишь бы там было тепло. Выйди сейчас ему навстречу медведь и реши он утащить его к себе в берлогу — Цайт сказал бы только: «А там у тебя тепло?».

Вот. Вот этот дом больше всего подходит. Светится окно — значит, хозяева не спят.

Он на мгновенье дотронулся до револьвера за пазухой, но потом решил, что доброе слово предпочтительнее оружия. Это Вольф в такой ситуации, скорее всего, не задумываясь, ткнул бы стволом в открывшего дверь и сказал: «Пикнешь — пристрелю». Он, Цайт, так не умеет, он слишком добрый.

Юноша проскользнул в массивную калитку и, вяло отмахнувшись от прыгавшего на веревке с отчаянным лаем песика, прошагал к дому. Силы начинали оставлять Цайта, поэтому подъем на несколько ступенек крыльца дался тяжеловато.

Постучал в дверь. Рукой, кулаком, а потом ногами. Потому что дверь была тяжелая, как будто ее украли у какой-то крепости, так что стук рукой был еле слышен.

— Kogo tam nechshistajaprinesla na nochsh gljadja? — произнес недовольный женский голос.

Цайт застонал. Он забыл о том, что совершенно не владеет берендским. Ну и что ей отвечать? Он успел выучить всего несколько слов: zdravsvujte, что значит «здравствуйте», dosvidanija, что значит «до свидания» и sobakachsheshujchshataja, что означало непонятное ругательство, запомнившееся исключительно в силу своей чудовищной непроизносимости.

А что спросила женщина из-за двери — он вообще не понял.

С другой стороны — что он могла спросить, кроме «Кого там черти посреди ночи принесли?».

Не дождавшись ответа, дверь распахнули.

Женщина. В принципе, это все, что мог сказать Цайт, потому что напротив света видел только черный силуэт.

— Ty kto takoj? — женщина схватила юношу за рукав, — Oj, da ty zhe wess mokryj kak lishnij kotenok! Ty chshto, w reke kupalsja?

Продолжая тараторить что-то непонятное, он затащила его в дом.

— Зр-др-дра-др-др-др… — из-за стучащих зубов Цайт сам не понял, что сказал.

— Zamjoerz, bednennkij malchshik… — хозяйка произнесла что-то сочувствующее и скрылась за занавеской. Цайт остался стоять посреди комнаты, дрожа и капая на пол. Впрочем, здесь было все же гораздо теплее, чем на улице. Огромная узорная печь в углу помещения просто дышала жаром.

Комната была просторная, хотя и невысокая. В одном углу, справа, громоздилась печь, в другом стояла кровать, между ними колыхалась занавеска, скрывавшая, видимо, вход еще в одну комнату, в которой скрылась хозяйка. Слева занимал весь угол большой стол, застеленный белой скатертью, вдоль стены стояли лавки, в самом дальнем левом углу висели какие-то картины.

Женщина выскочила вновь, таща в руках груду одежды. Немолодая, лет тридцати, плотная, но стройная, как отлитая из серебра статуэтка. Лицо округлое, чистое, белое, черные брови вразлет, синие глаза блестят сапфирами.

— Chshto stojishh? Razdewajsja bystreje!

— Чрр-др-тр-др-ррр, — отстучал зубами Цайт.

Чего она хочет?

Женщина, махнув рукой, свалила одежный ком на лавку и сноровисто принялась расстегивать пуговицы на груди юноши.

Тут уж только последний дурак не понял бы, что она хочет. Нет, вовсе не его синего и пупырчатого тела. Женщина хочет, чтобы он, дурак промерзший, разделся, вытерся и переоделся в сухое. Вот только…

А отвернуться она не хочет?

— А выр-дыр-дыр…?

Не, не получается.

Ну, он честно пытался. Цайт принялся стягивать мокрые и ледяные тряпки. В конце концов, он не о своей стеснительности беспокоился, а чтобы не смутить хозяйку. Судя по взгляду, которым она его окинула, чтобы ее смутить, нужно что-то… кхм… большее.

Он схватил длинный отрез белого полотна, протянутый хозяйкой, и принялся вытираться, с облегчением прикрываясь.

— Lozhiss, razotru wodkoj, — женщина потянула голого юношу в сторону кровати.

Ээ… Не то, чтобы он бы категорически против, но… Но не сейчас же! Или это какая-то берендская традиция? Мол, каждого незваного гостя нужно…

Цайт осторожно лег на спину, но женщина фыркнула и быстрым движением перевернула юношу на живот.

Эй-эй-эй, погодите!

Он слышал о таких развлечениях, но сам в них не участвовал… и желания не испытывал!!!

Что-то чпокнуло, резко запахло шнапсом. Влажные горячие руки, с силой прошлись по спине Цайта, втирая жидкость в кожу.

Тьфу ты. Напридумывал уже. Слышал же о таком: замерзших, чтобы не заболели, растирают шнапсом. И еще выпить дают…

Тепло уже разливалось по телу, так что выпить, собственно, уже и не хотелось, но хозяйка твердо решила провести лечебную процедуру полностью. Перевернув Цайта обратно на спину, и насмешливо хмыкнув, она продолжила растирания, а потом поднесла ко рту глиняный стакан:

— Pej!

Цайт выпил, ощутил, как огненная жидкость пролилась по пищеводу и взорвалась в желудке, и понял, что сон настигает его. Уже в полудреме он почувствовал, как на него натягивают сухую и восхитительно теплую одежду, а потом накрывают чем-то тяжелым и пахнущим овчиной… Напоследок расслышал сожалеюще-непонятное:

— Bednennkij malchshik…

5

Сон проходил медленно, как будто Цайт выныривал из глубоких черных вод. Вот она, поверхность, тонкая пленка, отделяющая воду от воздуха, явь от сна, все ближе, ближе и ближе…

Цайт глубоко вздохнул и открыл глаза. Сдвинул огромную шубу… и наткнулся взглядом на ствол револьвера.

— Ну что, беглец, как ни бегал, а прибежал, — произнес незнакомый голос, — Собирайся, что ж теперь. Spasibo, Mija, pomogla.

Глава 55

Фюнмарк

Слаатбург. Улица Коршунов

24 число месяца Мастера 1855 года

Вольф

1

Узкая улочка, из тех, что неизменными существовали и сто лет, и двести, и триста, а возможно, и помнили еще топот сапог эстских легионеров… если те, конечно, носили сапоги и доходили в свое время до Фюнмарка. Булыжная мостовая, высокие, нависавшие над улочкой дома, превращающие ее в узкое ущелье, белые стены, перечеркнутые черными полосами балок фахверка, маленькие решетчатые окошки…

Вольф качнулся. Выход из стен тюрьмы, в которую его притащили колониальные драгуны, дался ему совсем не так легко. Ныл отрубленный холерным майором мизинец, пусть и замотанный бинтами, дергала рана на плече, залившая рукав оранжевого мундира черной, запекшейся кровью, заплыл глаз, пострадавший от удара того ловкого малого, что попытался прыгнуть на него из-за угла, да еще и кожу надо лбом умудрился рассечь, так что пришлось обмотать тряпками еще и голову.

Не человек, а прямо-таки восставший покойник из сказок.

Однако отправиться ему нужно туда, куда ни один мертвец доброй волей не пойдет.

В церковь.

В конце концов, каждый священник должен помогать несчастным…

Юноша сошел с крыльца тюрьмы и, пошатнувшись, шагнул вперед. Где-то там впереди должна быть церковь. Наверное. В любом городе есть церковь, правильно?

Прошел несколько шагов вправо — и остановился. Голова, пусть и гудящая после удара, напоминала о том, что не нужно оставлять следов. Следов. Каких следов? Он же в городе, а не в горах, откуда…

Вольф взглянул вниз. На вытертых камнях мостовой еле виднелись темные капли крови. Плечо. Юноша зарычал и прошел чуть дальше, отрывая рукав от рубашки. Вытащил тряпку из-под мундира, затянул рану — и, развернувшись, пошел в другую сторону. Куда идти — сейчас все равно, а кровавый след, который он успел оставить, уже указывает на то, что он пошел вниз по улице. Значит, нужно идти вверх. Не стоит недооценивать наблюдательность и ум холерного майора.

2

Прямо по улице Вольф, конечно, не пошел. Почти тут же свернул в переулок, прошел дальше, свернул еще раз. И еще раз. И еще. Улочки незнакомого городка вились, как ходы лабиринта. Такое чувство, что при постройке города отметили место, где будет центральная площадь, привели на нее стадо овец, выстрелили в воздух — и там, где пробежали перепуганные овцы, там и были проложены улицы…

Он свернул в очередной раз и уперся в тупик. Эта овца, видимо, не выдержала испуга и прямо здесь скончалась от разрыва сердца…

Еще несколько поворотов — и Вольф оказался в совсем узких переходах, сжатых высокими каменными заборами, за которыми стучали черными голыми ветвями деревья. То ли парк, то ли сады… Только церкви не видно.

И тут Вольф остановился. Он понял, что ни в какую церковь не пойдет.

3

Когда-то, давным-давно, церковь была единой. Она, собственно, так и называлась Всеединая вселенская церковь. У нее был один глава, вернее, главой Церкви считался сам Бог, но так как он совершенно точно не собирался заниматься хозяйственными делами, то главой Церкви на Земле был Викарий, а все остальные священники ему, соответственно, подчинялись. Подчинялись, подчинялись — и доподчинялись до того, что лет триста назад один из священников стукнул кулаком по столу и разразился длинной речью, вкратце сводившейся к тому, что Всеединая церковь вообще, ее Викарий — в частности, и все церковные иерархи — оптом, вместо того, чтобы вести народы к торжеству божественных заветов, занялись демоны знает чем. Далее священник подробно перечислил чем именно занимаются священники, как будто рекомые демоны предоставили ему детальный отчет. В перечень входили все известные Церкви грехи, и даже парочка неизвестных. Из этого обстоятельства священник сделал вывод, что посредники между Богом и людьми в вопросах веры не нужны совершенно, а нужны разве что проводники и помощники, которые укажут верный путь, если человек сам в священной книге Картис не разберется.

Ладно бы, если бы священник это высказал в своем доме или там, в кругу друзей. Он, во-первых, изложил это все письменно, и разослал списки своих тезисов по всем Белым землям, а во-вторых — это был не просто деревенский священник, это был сам великий Айслебен, человек, настолько известный в Белых землях, что к его мнению прислушались.

Возможно, большинству поверивших в тезисы Айслебена, просто показалась хорошей идея отобрать у священников нажитые ими богатства, но, так или иначе, в течение ста лет в Белые земли на смену Всеединой церкви пришла церковь Кардинальская. При каждом правителе был выбран кардинал, от древнеэстского слова cardo, «основа», который и следил за тем, чтобы новоизбранные священники-пасторы не слишком увлекались стяжательством и телесными излишествами.

Пришла Кардинальская церковь не совсем мирным путем — Всеединая вовсе не собиралась отдавать за просто так такой жирный кусок владений, как Белые земли. Были и церковные проклятия, и обвинения, и священные походы, и войны, так что в итоге кардиналисты и викаристы друг друга люто ненавидели.

Пусть Вольф не был таким уж правильным верующим, но обратиться за помощью к викаристам он не мог. Просто с души воротило. А других церквей здесь не было.

Фюнмарк — викаристкая страна.

4

Вольф уж было собирался отчаяться — ну или хотя бы вспомнить, как это делается — как в его больную голову пришла мысль. Вернее — воспоминание.

Рисунок. Рисунок на побеленной стене, мимо которой он недавно прошел. Что там было нарисовано?

Конь. Конь с львиными лапами и длинным витым рогом на лбу. Единорог.

Единорог — это аптека. Значит, за забором, возле которого он стоит — не просто сад, а сад аптечный. А аптека — это лекарства. Ну и как минимум один человек, который в этих лекарствах разбирается, а, значит, может помочь с ранами.

Только где вход?

Недолго думая — голова просто разламывалась, и думать не хотелось — Вольф подпрыгнул, оттолкнулся носком сапога от стены и, подпрыгнув еще выше, ухватился за край забора. Резким движением подтянулся вверх, плечо прострелила острая боль и, вместо того, чтобы слезть или хотя бы спрыгнуть вниз, он упал мешком в какие-то затрещавшие кусты.

— Бог мой, господин драгун! Что же вы так…? Что же вы здесь…? Вам нужна помощь?

Лежа на спине, Вольф открыл глаза и увидел склонившееся над ним женское лицо, с пухлыми щечками и искренней тревогой в голубых глазах.

Он достал револьвер, направил его в лицо женщине и сказал:

— Пикнешь — застрелю.

После чего потерял сознание.

Глава 56

5

Вольфа жарили на костре. Вернее, варили, потому что он явственно чувствовал, как его тело плавает в кипящей жидкости. Кто именно занимался такой кулинарией — он не видел, потому что глаза юноши залепило каким-то жирным пластом, то ли куском мяса, то ли листом капусты. Ведь если варят — значит, собираются делать суп. А что ж за суп без капусты?

От ненормальности этой пришедшей в голову мысли Вольф даже очнулся.

Разумеется, никто его не варил. Он варился сам, в собственном поту, под толстенным пуховым одеялом…

Одеялом?

Последнее, что он смог вспомнить — улица, по которой он брел в поисках убежища. Там точно не было никаких одеял. Где он?

Вольф осторожно потянул одеяло вниз, морщась от боли в правой руке.

Белый потолок. Ну, по крайней мере, он не там, где жарят и варят тех, кто плохо себя вел при жизни. Там, наверное, нет белых потолков, они должны быть закопчены… И еще там пахнет…

Он принюхался. Здесь пахло травам и лекарствами. Точно — он не в преисподней.

А где?

Белый потолок, белые стены, голубые глаза…

Глаза?

На Вольфа смотрела женщина. Уже в возрасте, лет двадцати пяти — двадцати семи, золотисто-пшеничные волосы скручены в круглый узел на макушке, лицо, белое, гладкое, на розовой щеке — две черные родинки. И огромные голубые глаза…

— Вы очнулись! — радостно произнесли глаза. Вернее, произнесли, конечно, губы, круглые, алые, коралловые… Она ему точно не кажется?

— Да… — прошептал Вольф, чувствуя себя так, как будто его прожевал и выплюнул дракон. Причем выплюнул — это в лучшем случае. Ощущения все же больше походили на те, что должны возникнуть, если тебя проглотили и переварили.

— Кто… вы…

— Я Мадлен Саамс! — радостно сообщило прекрасное видение.

— Где… я…

— Вы в моей постели! То есть… — очаровательная Мадлен мило порозовела, — не в моей, конечно, а в постели в моем доме.

— Как… я…

— Вы потеряли сознание на улице, и мы перенесли вас сюда. Вы были ранены. Вас ограбили? Я промыла и обработала раны.

Вольф почувствовал, что на месте ран ощущаются толстые повязки. Еще он осознал, что видит окружающее только одним глазом. Что с глазом…? Стоп. МЫ?

— Кто… вы…

— Я Мадлен Саамс!

— Нет…

Скрипнула дверь, и послышались шаркающие шаги. Вольф наклонил голову и скосил единственный глаз.

Комнату пересек маленький человечек, сгорбленный и сморщенный так, как будто ему уже лет сто, не меньше. Не обращая внимания ни на Вольфа, ни на Мадлен человечек прошаркал через помещение и скрылся из поля зрения юноши. Хлопнула дверь и все стихло.

— Это мой слуга, старый Ламмерт. Он помог перенести вас в аптеку.

Аптека… Точно. Вольф вспомнил. Он собирался найти аптеку, и даже нашел ее, но позорно потерял сознание. И еще он, кажется…

— Я… грозил вам… оружием…

— Ой, вы сказали, что застрелите меня, если я пикну, — отмахнулась женщина, — Но я не пищала, так что все в порядке. Но вы не сказали: вас ограбили? Или вас похитили?

— Да, — Вольф пошевелился, — Ограбили.

Солгал, конечно. Нет, если немножко подумать, то он мог бы сказать, что его похитили злодеи и это, в принципе, было бы правдой, но в своем нынешнем состоянии Вольф не смог бы сплести ложь из нитей правды.

Да и в обычном — тоже.

Словесные кружева — это не его, он человек… мм… прямолинейный.

— А вы кто? — в голубых глазах горели жизнерадостность и любопытство, — Говорите по-нашему, но с каким-то чужим выговором…

6

Когда великий Айслебен решил приблизить церковь к народу, он столкнулся с одной серьезной проблемой: священная книга Картис была написана на древнем языке Эстской империи, на котором говорили священники, ученые, но не простые люди. Впрочем, если бы великого Айслебена останавливали трудности, он не стал бы основателем новой церкви, а так и прожил бы всю жизнь священником в маленьком городке.

Великий Айслебен решил перевести Картис на язык Белых земель.

Проблема была в том, что никакого языка Белых земель тогда не существовало. На огромных просторах, раскинувшихся от Янтарного до Изумрудного моря, люди говорили на дикой мешанине наречий, так, что иногда жители одного села с трудом понимали то, что говорят в соседнем.

Но отношение великого Айслебена к трудностям вы уже знаете.

Он не просто смог перевести Картис, он фактически создал язык Белых земель, единый и одинаковый для всех. Люди читали Картис, люди учились по Картис, и, в конце концов, они заговорили на одном языке. Вернее, слова, которые они употребляли, были одинаковыми, а вот выговор у каждого оставался свой.

Выговор не переведешь.

Так что фюнмаркская женщина могла с легкостью понять айнштайнского юношу, но совершенно точно не могла понять, откуда он. И это хорошо: кто его знает, стала бы она, при всем ее дружелюбии, помогать шнееландцу…

Глава 57

7

Вольф пошевелился, попытался встать… приподняться… стащить с себя одеяло… Получилось только последнее, но и его юноша быстро вернул на место, как только осознал, что из одежды на нем — только бинты.

— Не переживайте, я вас обмыла и вытерла, ни следа крови не осталось.

Именно после этих слов Вольф и начал переживать.

— Кто вы? — сменил он тему, с невольной радостью ощущая, что язык начал слушаться.

— Я Мадлен Саамс! — губы женщины изогнулись алым бантиком улыбки.

Кажется, по этой дороге мы уже проезжали…

— Нет, кто вы, Мадлен Саамс и зачем лечите меня?

— Я — дочка аптекаря, отец с детства учил меня всем медицинским премудростям. Поэтому я вас и лечу. Вот, выпейте укрепляющего отвара.

Вольф осторожно выпростал руку из-под одеяла и взял протянутую кружку. Действительно, отвар. Травы, мёд — остальное он не опознавал. И отвар и вправду оказался укрепляющим — по крайней мере, Вольф почувствовал, что готов на подвиги.

Если сможет встать с кровати.

Он сел окончательно, наконец-то сумев рассмотреть свою спасительницу-целительницу. Да, женщина, лет тридцати, высокая, округлое лицо, пухлые белые руки, но сама — не толстая, и даже пухлой ее назвать сложно, скорее, из тех женщин, которых называют «сочными».

Кто-то другой мог бы и влюбиться, но все мысли младшего сотника, он же лейтенант егерей, сейчас были только о выполнении задания. К тому же он предпочитал другой тип женщин, таких, которые живут только в горах Айнштайна.

— Где мой пистолет?

— Вот он.

Револьвер лежал на столе, на небольшом круглом подносе, между тарелочек и мисочек, накрытый кружевной салфеткой. В этом окружении он выглядел как пирожок сложной формы. Да он даже блестел так, как будто был смазан сливочным маслом!

— Где моя…

Он замолчал. Снова скрипнула дверь, и комнату из угла в угол пересек все тот же маленький сгорбленный человечек. Все так же не обращая ни на кого внимания он пробрел через комнату и исчез за дверью противоположной стены.

Вольфу начало казаться, что он бредит.

Дочка аптекаря, радостно улыбающаяся так, как будто ждала его всю жизнь, бродящий туда-сюда гном, пистолет под кружевами, запахи выпечки и куриного супа… Что вообще происходит?

— Где моя одежда?

— Так вот же она!

Оранжевая форма драгуна, в которой он сбежал из плена, висела на стене. Чистая, заштопанная и отглаженная. Холера, да она, выйдя из-под иглы полкового портного, выглядела хуже!

— Кто вы?

— Я Мадлен Саамс!

Вольф понял, что ему будет сниться в кошмарах ближайший месяц. Нет, не майор ан Гуллен, с его милой страстью к коллекционированию, не плен, не отрубленный палец, нет. Вот эта вот милая, добрая, улыбающаяся женщина.

Ничто не пугает больше, чем непонятное. А что происходит — Вольф не понимал.

Впрочем, то, что в этой красивой форме на улицу лучше не высовываться, он понимал.

— Скажите, а другой одежды у вас нет?

8

— Обязательно приходите к нам в гости еще! Обещайте!

Вольф вздрогнул. Он стоял на улице, перед дверью аптеки, в которой улыбалась и махала рукой Мадлен Саамс — холера, от одного имени мурашки по коже! — переодетый в чистую одежду из многочисленных запасов аптеки. Он не знал, откуда в аптеке столько разномастной одежды и не хотел знать. В руках Вольф держал сумку, в которую сложил оружие и форму кепулианских драгунов, а в другой руке — бумажный сверток, в который Мадлен сложила ароматные поджаристые пирожки.

Ему казалось, что он попал в сказку. Из тех сказок, что рассказывают на ночь и после которых страшно закрыть глаза в темноте.

Он обернулся. Вольф не удивился бы, если бы обнаружил, что аптека, из которой он только что вышел, исчезла.

Нет, она все так же стояла на своем месте, как будто издеваясь. На двери был вырезан единорог.

Вольф медленно пошел по улице. Настолько медленно, чтобы никто не подумал, что он убегает.

Выбросить из памяти странную аптеку и ее странную хозяйку. Выбросить! Сейчас нужно продолжить выполнение задания!

Он сбежал из плена. Перед этим под страхом пыток раскрыв замысел фельдмаршала. Если бы он просто сбежал, например, выскочив из перевозящей его кареты и скрывшись в переулках, то сейчас он мог бы забиться в какой-то темный угол и выжидать. Потому что именно такое поведение было бы ПРАВИЛЬНЫМ. Трус — убегает и прячется. Но он, Вольф, вместо того, чтобы чуть-чуть подумать и побыть таким трусом, вырвался из плена, оставив за собой кучу трупов. Человек, который способен на ТАКОЕ — прятаться не будет. Он, кляня себя за минутную слабость, позволившую выдать тайну, рванет к своим командирам по прямой, чтобы как можно быстрее рассказать обо всем. И он, раз уж показал себя именно таким человеком — должен повести себя как такой человек.

Как можно быстрее рвануть в Шнееланд. А что может быть быстрее железной дороги?

Вольф взмахнул рукой, останавливая извозчика:

— К вокзалу!

Глава 58

Шнееланд

Штальштадт

5 число месяца Монаха 1855 года

Ксавье

1

На столе лежал маленький сверток из плотной ткани. Неизвестной Ксавье, он, в конце концов, не портной и не ткач, а среди тканей, достойных облекать тела аристократов ему она тоже не встречалась.

Содержимое узелка ему тоже знакомым не было, но только по названию. Химиком он, в конце концов, тоже не был. Как и отравителем. И какой конкретный яд им передали — он не знал. Но что это отрава — никаких сомнений. В конце концов, агент бунтовщиков-«музыкантов» намекнул на это достаточно прозрачно.

— Это отрава, — сказал он, бугай, протиснувшийся к ним в комнату и бросивший сверток на стол, — Послезавтра подсыплете ее в суп солдатам. Приказ Младшего.

— А Старший знает? — с убедительным сомнением в голосе поинтересовался Макграт. Только зная бывшего морского пехотинца достаточно хорошо, можно было понять, что он смеется.

Бугай хмуро посмотрел исподлобья:

— Самый умный здесь, что ли?

— Нее, вон, Кэтсхилл поумнее меня будет, точно, — поскромничал Макграт.

Здоровяк посмотрел на рекомого Кэтсхилла, на его вечно унылое лицо, наморщил лоб…

— Я сказал — ты услышал. Сделаете, как сказал Младший, иначе пожалеете.

И вышел.

Морские пехотинцы, вместе с Ксавье, остались задумчиво смотреть на узелок.

— Что будем делать? — первым нарушил молчание малыш Крис.

— Можно убить кого-нибудь, — не раздумывая, произнес Миллер.

— Кого? — Ксавье не столько удивила готовность к убийству, сколько сразило непонимание того, как это, в принципе, может помочь разрешить диллему.

— Кого-нибудь, — пожал плечами Миллер.

— Как это поможет?

— Я не говорил, что поможет. Просто — почему бы и не убить?

— Никого мы убивать не будем… — хлопнул ладонью по столу Макграт.

— Как не будем?!

— Сначала надо решить, что делать. Будем травить солдат или пусть живут, что делать, если не будем и что делать, если будем. А потом, конечно, кого-нибудь убьем.

— Травить солдат нельзя, — решил все же вмешаться в обсуждение будущих убийств Ксавье.

— Почему? — Макграт удивился так искренне, что, похоже, и не шутил вовсе. Наверное.

Ксавье растерялся:

— Они нам ничего не сделали…

— Я в своей жизни поубивал столько людей, которые мне ничего не сделали, что еще пара десятков ничего особо не изменит.

— И я, — осклабился Миллер.

— И я, — неожиданно произнес Кэтсхилл. А с другой стороны — что в этом неожиданного? Кэтсхилл, несмотря на свое унылое лошадиное лицо и облик школьного учителя — все-таки морской пехотинец. А там те, кто никого не убивал, встречаются реже, чем девственницы в гильдии белошвеек. Такая работа…

Ксавье посмотрел на малыша Криса. Тот, в конце концов, тоже…

— Я… — покраснел тот, — Еще… Ни разу…

После чего залился краской до самой шеи.

Хлопок ладони по столу.

— Хватит хвастаться. Будем думать. У нас два пути: сделать, как сказано, или не делать этого…

2

Оба пути, как пришли к выводу в ходе короткого обсуждения, были потенциально опасными.

Подсыпаешь яд — оказываешься пособником мятежников. Никто не сомневался, для чего понадобилось травить охранников оружейного склада — чтобы бунтовщики могли быстро добраться до винтовок, иначе их просто перестреляют, как…

В этом месте возникла неожиданная и абсолютно дикая — для Ксавье — дискуссия на тему, какое сравнение здесь подойдет лучше. Как куропаток? Как уток? Как странствующих голубей?

Странствующие голуби, насколько помнил Ксавье из уроков, обитали на островах Перегрина. По какой причине, он не помнил, но эти птички сбивались в огромные стаи и перелетали с места на место. Перегринцы охотились на них с помощью здоровенных дробовиков, из которых стреляют целыми фунтами свинцовой дроби, практически не целясь.

Да, примерно как голубей восставших рабочих и перестреляют…

Наконец с темы литературных метафор вернулись к более животрепещущим вопросам.

Даже если бунтовщики сумеют вооружиться — подавление восстания всего лишь вопрос времени. Даже если по каким-то причинам — война или лень — войск не будет, то запасов пищи в Штальштадте хватит ненадолго, а подвоз перекроют сразу же. Прошли те времена, когда можно было захватить город, провозгласить коммуну, как в Молленхеке, и два года жить. И то ее все же разгромили. Значит, если они отравят солдат, им придется либо целиком и полностью перейти на сторону мятежников, после чего погибнуть в перестрелке с королевскими войсками, на виселице или на каторге. Либо сразу же бежать из Штальштадта.

Если же они не станут травить солдат, тогда… Тогда им остается надеяться, что бунтовщики, узнав об отказе, весело посмеются и скажут «Ну ладно, тогда не надо», или же, если в сказки никто из присутствующих не верит, то — опять-таки бежать.

— Ну что, — подытожил Макграт, — Так как помирать никому из нас неохота, если бы хотели, то просто остались бы в Брумосе, значит, нужно собирать вещи. Давайте, парни, у нас полчаса на сборы.

Он встал.

— Подождите, — Ксавье искренне не успевал за скоростью принятия решений, — Можно же придумать что-то еще!

— Ты нас с кем-то спутал, Найджел. Мы — солдаты, парни прямые, как нож. Придумывать сложные ходы, и уж тем более, защищать вчетвером этот городок, а ты явно намекаешь на это, мы не заточены.

— Вчетвером? Меня уже не считаете?

— Неа, я не посчитал малыша Криса. Ты в нашей команде, солдат, а значит, уходить мы будем вместе.

— Я…

— Не переживай, Миллер тебя донесет. Где там у нас была веревка и кляп…

— Отставить кляп. Другие предложения есть?

— Есть. Можно сообщить здешним командирам, пусть у них голова болит. Только все равно бежать придется.

— Нельзя. Один из командиров — работает на мятежников. Если не командует ими.

— Тем более. Тут какие-то интриги, а интриг нам на родине… Погоди-ка. А ты откуда все это знаешь?

— Подстерег и подслушал.

Морские пехотинцы переглянулись:

— Найджел… — осторожно спросил Кэтсхилл, — А ты чем на жизнь зарабатывал, до того, как с моста упасть?

Глава 59

3

Убьют командира — разбежится армия. Старая мудрость… или детский стишок, Ксавье точно не помнил. Да это и неважно. Миллер, с народной морпеховской мудростью «Чтобы решить проблему — нужно кого-нибудь убить», неожиданно оказался прав.

Кто командир у бунтовщиков-«музыкантов»? Ну… вообще-то некая неясная личность по прозвищу Дирижер. Смысл прозвища понятен: тот, кто управляет музыкой, в данном случае — злой музыкой, то есть народным бунтом. Вот только этот самый Дирижер окопался где-то в столице, так что убить его не получится. Особенно если учесть, что никто не знает, кто он такой. Ну, или никто из тех, с кем тихонько успел переговорить Ксавье.

Дирижера не достать. Но он и не нужен. Ни Ксавье, ни морские пехотинцы не собирались в одиночку остановить заговорщиков, чьи люди расползлись по стране как белая плесень. Макграт сотоварищи был согласен на то, чтобы им позволили и дальше спокойно жить и работать, не вмешивая в мутные заговоры, Ксавье же удовольствовался бы тем, что сорвал попытку мятежа. Для всего этого не нужно было вылавливать, пользуясь армейской терминологией, фельдмаршала. Достаточно было устранить командующего здешней армией. А кто у нас командует армией заговорщиков в Шнееланде?

Верно. Двойник, он же Младший, самозванец, выдавший себя за младшего сотника Черной сотни по имени Ксавье.

Убить командира — разбежится армия…

Настоящий Ксавье на секунду задумался, нет ли в его желании прикончить мерзавца — личных причин? Желания отомстить? Или же это действительно необходимая часть плана по срыву мятежа?

— Может быть, выманить его вниз? — задумчиво произнес Кэтсхилл.

Кажется, нет ничего сложного в том, чтобы убить человека. Человеческий организм — механизм очень хрупкий, останови насос, перережь шланги, перекрой воздуховод — и всё. Однако когда нужно убить не человека вообще, а конкретного человека — задача крайне усложняется.

Во-первых, Младший не спускался вниз, к рабочим, обитая в верхних ярусах города-завода, проходя по ажурным стальным галереям, перечеркнувшим небо над головами. А если и спускался — то только тайком и для того, чтобы встретиться с сообщниками. Которые отнесутся без понимания к тому, что их командира на их глазах пытается прикончить какой-то паршивый иммигрант. Не станешь же объяснять, что ты вовсе не брумосец, а совершенно даже коренной уроженец Белых земель. Тем более что коренному уроженцу тоже никто не позволит тыкать ножиком в вождя восстания.

Во-вторых же, Ксавье не собирался убивать Младшего сразу. Нет, он не собирался давать волю темной половине своей души и замучить Двойника насмерть в качестве мести за… за что-нибудь. Хотя, возможно, пытать и придется… Ксавье собирался предварительно узнать у Младшего все, что тот знает о мятежниках. А то, что тот расскажет все, что знает — юноша не сомневался.

Драккенские вервольфы были большими специалистами в развязывании сколь угодно туго завязанных языков.

— Ну и как мы его выманим? На бутылку рома? На свист? На смазливую красотку?

— Кстати, с красоткой могло бы и получиться, — хмыкнул Макграт, развалившийся на кровати, — Я бы точно попался.

Морские пехотинцы и Ксавье — то есть, с точки зрения окружающих, пять бывших морских пехотинцев Брумоса — вели совет в комнате, которую занимал Макграт вместе с малышом Крисом.

— У нас нет красоток, — Кэтсхилл, чертивший план операции на листе серой бумаги, нарисовал карандашом несколько стрелочек и зачеркнул строку. Теперь смысл изображенной мозаики не понимал даже он сам. Остальные не понимали этого с самого начала и вообще не понимали, зачем Кэтсхилл что-то там рисует.

— Может, Криса нарядим девчонкой? — зевнул Миллер. Планирование не было его стезей, поэтому он откровенно скучал, в ожидании того момента, когда ему скажут, наконец, кого убить.

— Нет!!! — несчастного мальчишку не на шутку затрясло, глаза налились слезами, и он сжался в комок, обхватив ноги руками и дрожа от страха. Оно и понятно, если вспомнить, от ЧЕГО он сбежал из Брумоса.

— Миллер, не пугай Криса, — отмахнулся Ксавье, заслужив благодарный взгляд голубых глаз из-за острых коленок.

— Он просто подходит…

— Крис НЕ подходит, — отрезал Макграт, — И ты знаешь, почему. Еще варианты?

— Как говорят… где-то… не помню где, — произнес Ксавье — Если корове не принесли травы — корова отправляется за травой сама. Придется лезть вверх.

— Ты ничего не забыл, Найджел? Мы — морские пехотинцы, а не воздушные. Мы не обучены летать.

— Кто сказал — летать? Можно залезть наверх.

— Лазать по всяким верхотурам мы тоже не обучены.

— Кто сказал, что полезете ВЫ?

— Найджел, а ТЫ справишься?

— Своего первого «крестника» я убил в двенадцать.

Морские пехотинцы переглянулись.

— Найджел, ты обязательно расскажешь нам о том, чем зарабатывал на жизнь…

4

Да, галереи для руководства проходили высоко вверху, как тонкие стальные мосты. Но никто еще не смог придумать мост, висящий в воздухе. У каждого моста есть опора, и эта опора стоит на земле. На той самой земле, по которой ходят рабочие.

Возле решетчатой опоры номер семнадцать горел яркий фонарь, видимо как раз для того, чтобы кто попало не лазал по опорам, подобно обезьянам… Дзынь! И вот фонарь уже вовсе даже не горит, только осколки стекла со звоном просыпались на землю, да зашипел газ, выходящий из поврежденного светильника. Казалось бы, при чем здесь умение Миллера метать различные предметы… например, камни? И при чем здесь сам Миллер? И вообще — кто такой Миллер? Может быть, кто-то видел его рядом с фонарем?

Разумеется, на звон стекла вскоре из ночной темноты появились охранники, выругавшиеся нехорошими словами, после чего вызвавшие фонарщика, который, чихая и морща нос от запаха газа, заменил фонарь, так, что в темноте опора номер семнадцать простояла от силы минут десять.

Этого хватило.

Не успели еще осколки упасть на землю, как к стальному узору, устремившемуся ввысь, метнулась бесшумная черная тень.

Руки в черных перчатках из плотной ткани, ухватились за прутья, бросили вверх тело — и Ксавье, перехватывая стальные полосы, взмыл вверх, лишь чуть касаясь ногами прутьев опоры.

Несколько минут — и вот на галерее распрямилась темная фигура в мешковатой одежде.

Говорят, где-то на востоке живут люди-тени. Ловкие обученные убийцы, они носят темные одежды, прячущие их в темноте, проникают незамеченными в любые, сколь угодно тщательно охраняемые дома и убивают того, кто чем-то им помешал… ну или того, за кого им заплатили. Если верить легендам, каждый такой убийца носит на себе целый арсенал, от нескольких мечей, до набора метательных ножей причудливой формы.

Как же они называются…

Размышлениями о забытом названии этих восточных убийц была занята какая-то самая отдаленная часть мозга Ксавье, большая же его часть следила за тем, чтобы владелец этого самого мозга продолжал приближаться к месту, где жил Двойник… А самая большая часть раздумывала над тем, какая холера заставила его подниматься по стальной решетке на руках, если можно было опираться и на ноги? А теперь мышцы рук гудели и ныли, руки слегка подрагивали и, если дело дойдет до схватки — могут подвести? Чем он думал и перед кем красовался?

Кляня себя, Ксавье добрался по галерее до того места, где она охватывала балконом здание, в котором жило руководство заводом. Одно из.

Хорошая новость — окно квартиры Двойника совсем рядом, всего-то футах в десяти.

Плохая новость — это десять футов вверх.

Прижавшись к стене, Ксавье аккуратно ощупал ее и ухмыльнулся. Между кирпичами — широкие щели. В горах Драккена он знал людей, которые поднялись бы по такой стене быстрее, чем иной человек — по лестнице с перилами. Сам Ксавье, к сожалению, такими способностями — и настолько сильными пальцами — не обладал, но для чего дан разум человеку, как не для того, чтобы находить выход там, где тебя обделила природа?

Предплечья и кисти рук Ксавье были переплетены кожаными ремешками, к которым он сейчас привязал когти, выкованные из стали за небольшую плату одним из рабочих — грюнвальдским иммигрантом. Посовещавшись со своими приятелями-морпехами, юноша пришел к выводу, что иммигранта из Грюнвальда навряд ли успели завербовать «музыканты», а, значит, вышеупомянутые не узнают о том, что их невольный сообщник, вместо того, чтобы готовиться отравить охранников оружейного склада, заказывает себе какие-то непонятные когти. Он что, котом себя возомнил?!

Вот и окно, по причине холодной погоды — плотно закрытое, освещенное изнутри. Цепляясь когтями, Ксавье пододвинулся чуть ближе и осторожно заглянул внутрь. Комната. Спальня. Кровать. На тумбочке горит керосиновая лампа.

Никого.

Достать узкий нож — и вправду, как те восточные убийцы… как там их звали… с целым арсеналом пришел — осторожно просунуть его в щель, поддеть задвижку… Хорошо, что мы не в Брумосе, где окна открываются не как у людей — в стороны, а поднимаются вверх… Плохо, что архитектор этого здания явно был из Брумоса! И окно открывается вверх!

Толкнув вверх раму, Ксавье отчаянным рывком бросил свое тело внутрь комнаты. Перекатился по полу, сзади громко стукнула упавшая рама…

Слишком громко!

Послышались шаги и в комнату влетел…

Он. Двойник.

Ксавье сразу его узнал.

Двойник узнал Ксавье. Узнал человека, которого он утопил в реке несколько недель назад.

Линьгуй они назывались, вдруг вспомнил Ксавье название восточных убийц. Лесные призраки.

Глава 60

5

Насколько помнил Ксавье, лесные призраки-линьгуи носили маски демонов. Чтобы дополнительно напугать своих жертв. Пусть те потратят несколько лишних секунд на то, чтобы прийти в себя, чем на то, чтобы подготовиться к отражению атаки. Но, скорее всего, это была все же легенда: опыт вервольфа говорил о том, что бродить ночью по лесу в маске, которая закрывает тебе половину обзора и норовит сползти при резком движении — не самая лучшая идея.

Кэтсхилл не слышал о линьгуях, но использовал тот же подход, предложив Ксавье разрисовать лицо под утопленника — юноша все же рассказал о том, что именно Младший был тем, кто пытался убить его, сбросив в реку — дословно сказав, что это позволит выиграть несколько секунд, пока жертва придет в себя. Возражения, что грима у них нет, Кэтсхилл не принял, за полчаса пройдя по комнатам рабочего общежития, порывшись в своих вещах и смешав добытое в нескольких крохотных мисочках, он получил несколько красок для лица, каковые с энтузиазмом принялся наносить на Ксавье. При посильном участии остальных членов своей команды, которые, разумеется, не согласились упустить такой аттракцион.

— Ну как? — Кэтсхилл протянул своей жертве овальное зеркальце.

Ксавье посмотрел на свой новый облик. Изжелта-белое лицо, темные круги вокруг глаз, ярко-красные губы, растянувшиеся в нарисованной зловещей ухмылке… Темные волосы юноши отливали зеленым. Будь времени чуть побольше — Кэтсхилл наверняка придумал бы, как нацепить на него водоросли и пиявок.

— Похож на утопленника?

— На шута я похож. Только колпака с бубенцами не хватает.

— Так… Колпак мы сейчас быстро сошьем, а вот бубенцы… У нас лишних нет.

— Стоп-стоп! Не надо колпака, я пошутил.

— Да? А может все же — с колпаком? Шут-утопленник — да твой Младшенький помрет от испуга раньше, чем успеет сказать «мяу».

— Мне как раз нужно, чтобы он не помер, пока не промяукает все, что мне нужно знать. Стирай красную помаду, рисуй черную.

6

Облик бледного утопленника с черными губами и черными пятнами вокруг глаз получился настолько убедительным, что Младший замер в дверях, как будто пронзенный ударом молнии. Оно и понятно: заходишь в свою спальню, в которой были закрыты окна и двери, да и находится он на четвертом этаже, а там медленно распрямляется, как будто вырастая из пола, черная фигура с белым лицом…

Лицом человека, которого ты собственноручно утопил.

Нет, через несколько секунд Младший пришел в себя и начал действовать, выхватывая из кармана револьвер. Но эти несколько секунд…

Ох уж, эти несколько секунд. Казалось бы — крошечный промежуток времени, а сколько всего успевает произойти за него. Например, Ксавье успел подскочить к своей жертве и резко ударить в лоб рукояткой ножа, так и зажатого в руке.

Глаза Младшего закатились, и он опустился на пол.

7

Очнулся фальшивый сотник Черной сотни быстро. И понял, что он влип в крупные неприятности.

Младший был привязан к собственной кровати, растянутый на ней, как лягушка, которую мучает жестокий ребенок. Рот завязан, так, что остается только мычать. А над ним нависает жуткое лицо мертвеца.

— Ну здравствуй, Ксавье.

— М? Ммм! Ммммм!!

— Что ты там говоришь? Ты не Ксавье?

Быстрые кивки.

— Правильно. Ксавье — это я.

— Мммм! Ммммм!

— Да, ты верно понимаешь, если я смогу доказать, что настоящий Ксавье — это я, то у тебя будут большие неприятности. Да, еще большие, чем сейчас. Хотя и сейчас, знаешь ли, тебя ждет мало приятного.

Ксавье поудобнее уселся на стул и закинул ногу на ногу, рассматривая свою жертву и поигрывая ножом. Рассказывать Двойнику о том, что, случись чудо и ворвись сюда охранники Штальштадта, то проблемы обрел бы он, Ксавье, а никак не его Двойник. Просто потому, что Двойника знают и для охранников он — свой. Можешь не успеть доказать, что ты настоящий…

— Видишь ли, я знаю, что вы собираетесь здесь устроить…

— Мммм!

— Да, знаю. Но, к сожалению, не во всех подробностях и не всех вовлеченных. Вот ты мне об этом и расскажешь.

— Мммм!

— Нет, «расскажешь», в данном случае — фигура речи. Я не обладаю научным складом ума и не хочу проводить эксперименты, чтобы узнать, будешь ли ты послушным мальчиком и станешь ли кричать и звать на помощь, стоит мне освободить твой рот. Вот твоя рука, которой я оставил некоторую свободу, вот карандаш, вот бумага, вот книжка какая-то… «Прелестная Гвендолин или томление плоти»? Серьезно?! Ладно, сейчас я положу рядом с тобой прелестную Гвендолин, положу сверху бумагу — и начну задавать вопросы. А ты будешь на них отвечать. Но перед этим, чтобы сэкономить нам обоим время, я расскажу тебе кое-что о себе. Видишь ли, я — из Драккена. Слыхал о таком? А о драккенских вервольфах? Вижу, что тоже слышал. Догадываешься, к чему я клоню? Все верно, я — один из вервольфов. А знаешь ли ты, что делают вервольфы Драккена с теми, кто не отвечает на их вопросы? Ничего страшного, я сейчас расскажу…

И Ксавье начал рассказывать.

Спокойным, несколько даже скучающим голосом он рассказывал вещи настолько ужасные, что кровь застыла в жилах даже и у более смелого человека, а от омерзения стошнило бы даже смотрителя анатомического театра. Упомянутый когда-то давным-давно в быстром допросе брандского извозчика «драккенский галстук» на фоне того, что сейчас выслушивал Младший, был вещью практически безобидно и где-то даже гуманной. И самым страшным в этом рассказе было то, что выражение лица Ксавье при этом без всяких угроз говорило о том, что он знает, как ЭТО сделать, делал ЭТО раньше, и, самое пугающее — готов сделать ЭТО со связанной жертвой в случае необходимости.

— …итак, выбор за тобой. Либо ты рассказываешь мне все, что я хочу узнать, либо ты испытываешь на себе вервольфовские придумки и все равно все рассказываешь. Только во втором варианте в этой комнате, залитой кровью и воняющей горелым мясом и содержимым кишечника, наутро останется твое мертвое тело.

Ксавье не стал рассказывать о том, что мертвое тело останется здесь и в первом варианте. В конце концов, гуманистов среди вервольфов не водилось никогда.

Г��ава 61

Беренд

Гнеден

3 число месяца Монаха 1855 года

Цайт

1

Голову прострелило болью. Цайт мысленно поморщился, чувствуя, что не может пошевелиться. Его что, связали? А, нет, он же сбежал от преследующих его фальшивых полицейских, пришел в дом к одной местной жительнице… Да, точно, она накрыла его тяжеленным одеялом, оно давит сверху, вот он и не может пошеве…

Стоп.

Он не сбежал. Его поймали.

Цайт вспомнил. Да, он сбежал, да, он дошел до деревни, да, его приютила милая женщина… Одеяло тоже было. А потом его как-то смогли найти. Он попытался вырваться, и его оглушили ударом по голове. Не зря она так болит… Так что, видимо, он все же связан…

Юноша осторожно попытался шевельнуться. Точно, связан, веревки врезаются в тело. Хотя связан он, надо признать, мастерски: путы не сдавливают конечности, не перекрывают ток крови, но и не позволяют сбросить веревки. Бессознательным связывали, когда мышцы расслаблены…

Так, а где он? И что за голоса слышны?

Он — на лодке, ну или на корабле… на судне, в общем, судя по покачиванию и еле слышному пыхтению паровой машины. А разговоры…

— …a tot khott sprosonja a tut zhe podkhwatil “Chshistaja prawda ja sam widal kak u nikh petun wolochshil polmesjatza kak krajushku”. Potomu ego ii prozvali Podlygalom…

Что-то на берендском, не понять…

Цайт мысленно поклялся обязательно выучить берендский, хотя бы немножко, чтобы не чувствовать себя глухим и немым. Хотя, как говорят, знал бы, когда угли упадут — от пожара бы застраховался. Служба в Черной сотне — вещь непредсказуемая, сегодня тебя в Беренд занесло, а завтра — в Лесс, будь он проклят, или в Перегрин… Не подготовишься. Не зря в школе на улице Серых крыс им давали знания буквально обо всем…

— Ты нет спать, — произнес голос с сильным берендским акцентом над головой Цайта, — Ресница дрожать. Открыть глаз.

Ну что поделать, притворяться бесчувственным уже глупо. Цайт открыл глаза.

Комната… или как там они называются у моряков? Каюта? Кубрик? Бублик? Комната, в общем, на корабле — узкое помещение, два яруса узких коек. На одной из них, на нижнем ярусе, лежит он, Цайт, напротив него сидят три человека. Один как раз и обращался к юноше.

На разбойников, на бандитов, вообще на преступников нисколько не похожи. Тяжелые, чем-то резко пахнущие сапоги… какой-то прогорклый жир, что ли? Черные штаны, темные рубахи, то ли вишневые, то ли бурые, в свете одинокой керосинки, покачивающейся под потолком, не разобрать. Жилетки, у одного — с блестящими металлическими пуговицами, у остальных двоих — то ли роговые, то ли деревянные. Бороды, расчесанные на обе стороны темно-русые волосы, светлые глаза. Крестьяне, похоже…

Это плохо.

Горожанин может пощадить пленника, если тот ему понравится, конечно, не отпустит подобру-поздорову, но, случись пленника убить — рука может дрогнуть, а то и вовсе не подняться. У крестьян не так. Они сызмала привыкли резать поросят, овец, рубить головы курам и уткам, так что, хоть сколько ты ему нравься — при необходимости он тебя так же спокойно зарежет, как режет борова, которому еще вчера чесал холку.

Цайт подумал, что не хочет, чтобы его резали как борова.

Как назло, на глаза ему попался здоровенный нож с рукоятью из оленьего рога, воткнутый в стол, рядом с половиной каравая хлеба. Цайт понял, что, скорее всего, именно этим ножом его и зарежут.

Если он будет плохо себя вести. Например, откажется рассказывать секрет серебряного штейна.

— Кушать, вайс? Пить? — по-доброму спросил один из бородачей.

Вайс? Что еще за вайс?

— Пить.

Что-то за краем поля зрения Цайт забулькало.

— Kak on pitt budet? Ruki zhe swjazany.

— Mitroshka skazal chshtoby ne razvjazyvali khitryj sbezhatt mozhet

— Muchshitt tozhe nekhorosho zhiwaja zhe dusha zhe zh…

Похитители о чем-то заспорили на своем непонятном языке, может, решали, стоит ли тратить на него глоток воды, а может прикидывали, зарезать его сейчас или подождать до темноты.

Кстати, а какое сейчас время дня?

— Сейчас день? — хрипло спросил он. Пить и вправду хотелось со страшной силой.

Бородачи прекратили осуждение, посмотрели на Цайта, затем переглянулись:

— Chshto on skazal?

— Ne po nashemy.

— Grozitsja wrode

— Net sposil chshtoto

— Tochshno grozitsja. Otpustite goworit a to khudo budet. Najdut was goworit gde khochsheshh ii gorlo pererezhut

— Erundu ne meli

Самый молодой из бородачей и самый говорливый получил подзатыльник от самого старшего — по крайней мере, борода у него была самой длинной — после чего старший наклонился к Цайту:

— Что вопрос?

Путем некоторого напряжения больной головы Цайт понял, что его спросили, о чем он спрашивал.

— День? — спросил он.

Бородачи опять заспорили:

— Chshto on sposil?

— Denn, goworit

— Chshto den-to?

— Mozhet khochet uznat kakoj sejchshas denn?

— Kak po wajskomu wtornik?

— Ne znaju

Старший повернулся к Цайту, который начал подозревать, что отвечать ему не собираются, а, видимо, издеваются:

— День, — сказал он, — Два.

Два дня прошло?!

— Два дня?!

Бородач почесал в затылке:

— Нет два день. Ночь день.

Цайт запутался и решил не перегружать ни свой мозг, ни мозг пленителей:

— Пить.

Прежде чем он успел испугаться, бородач выдернул нож из столешницы, и одним движением перерезал веревки на руках. После чего протянул глиняную кружку, расписанную сине-зелеными драконами, а, может, и лошадьми — опознать эти создания, вышедшие из-под кисти деревенского гончара, было сложновато.

— Пить, — ободряюще кивнул бородач, — Mors.

Цайт дернулся. Он вспомнил, что на древнеэстском слово «mors» означало «смерть».

Глава 62

2

— Четыре и пять! Девять!

Кости загрохотали в стаканчике.

— Pjatt ii pjatt! Подставляй лоб! — добавил Цайт по-белоземельски, но Карп понял. Бородач со вздохом подставил лоб, на котором скоро нальется синяя шишка — в кости Карп играл из рук вон плохо.

Три похитителя оказались, в сущности, неплохими людьми. Им быстро надоело держать пленника связанным, они напоили его напитком с жутковатым названием «морс», который оказался всего лишь ягодным настоем, угостили кроваво-красным блюдом с непроизносимым названием borschtsch, оказавшийся обычным свекольным супом. На следующее утро на завтрак Цайту досталось не менее непроизносимое schtschi — всего лишь капустный суп, пусть и очень вкусный…

А потом налетел шторм.

Их кораблик приткнулся к берегу где-то в полпути от Нахайска и раскачивался на волнах, вздрагивая от порывов ветра и тугих дождевых струй, бьющих в круглые окна… как их… иллюминаторы…

Знакомство с берендской кухней прекратилось, ибо отправляться на берег за очередным горшком супа никто не рисковал, приходилось пробавляться хлебом, благо караваи берендского хлеба, темного, почти черного, тяжелого и липкого, как глина, на корабле имелись.

От скуки бородачи познакомились с Цайтом, называя его Цатом, самих же их звали Карп, Тит и Проф. От них же он научился нескольким берендским словам и счету до двенадцати, обогатив, в свою очередь лексикон братьев Kuzzmischi счетом по-белоземельски до двенадцати же.

При игре в кости более крупные числа и не нужны.

Сейчас за троих отдувался Карп, а более осторожный Проф и более опытный Тит — это он умел более или менее говорить по-белоземельски, дружелюбно поглядывая на Цайта, обсуждали какие-то хозяйственные дела:

— …esli khosjain prikazet ubitt mallcshonku?

— Esli, esli… Prikazet, togda ii budem dumatt.

— Zalko ze. Khoroshij, wesjoluj… Da ii sa schto?

— U samogo dusha ne lezit ego w omut, da my z ljudi podnewollnyje…

Карп грохнул стаканчиком, осторожно поднял его… В бороде сверкнула улыбка:

— Pjatt ii sestt! Десять! Podstawljaj lob, wajsschura!

Лоб Цайта зачесался, он уже успел убедиться в мощи толстых карповых пальцев, а в то, что ему повезет выкинуть две шестерки, юноша не верил. Ну, с другой стороны, как говорит тот же Карп: «Коровы в ставках нет»… Цайт бросил кости…

В этот раз корабль качнуло не от ветра, а от разочарованного рева Карпа:

— Dwenadtzatt! Двенадцать! Da kak tak-to, roza ty wajsskaja!!!

3

Два оставшихся брата похохотали над неудачей среднего, потом Тит, на правах старшего, разогнал всех спать, мол, завтра вечер утихнет, и утром отправимся. Короче говоря, завтра в дорогу, всем спать. Некоторое время думали, что делать с Цайтом: с одной стороны — пленник, а с другой — связывать его на ночь как-то и неловко… В итоге его запихнули в какую-то каморку, то ли кладовую, то ли что-то вроде, где можно было улечься только на пол и то с трудом — в стенку упирались либо ноги либо голова. Впрочем, он был сам виноват, ибо сразу же заявил, что спать не хочет и не отказался бы почитать что-нибудь перед сном, чем вверг братьев в тягостное недоумение:

— Schuwstwujet neladnoje, bedolaga…

— Rowno kak buk pered bojnej…

Видимо, книг у них в запасе не было.

Впрочем, Цайт неожиданно оказался слишком плохого мнения об интеллектуальном уровне своих пленителей. Они смогли найти ему книжку, причем даже на белоземельском, «Приключения старого чудака», фантастический роман Вернона Ружа. Даже все страницы были целы. На ошарашенный взгляд Цайта бородачи замялись, что-то пробубнили, но в итоге никак не прокомментировали это событие.

Вместе с книгой ему досталась тяжелая овчинная шуба, несколько свечей, воняющих горелым салом, полупустой коробок фосфорных спичек, кружка воды, каравай хлеба — Цайт попросил покушать что-нибудь перед сном, а ничего, кроме хлеба, на корабле и не было — и даже короткий нож с почерневшим лезвием, при виде которого Цайту вспомнилась старая легенда, в которой как раз фигурировал нож с черным лезвием, вернее, черневшим в руках того, кого ждала скорая смерть.

Будем надеяться, что нет…

Дверь каморки захлопнулась, зашуршала веревка, которой Тит завязал проушины вместо замка, Цайт остался в темноте.

Ну и что будешь делать?

Вольф, например, уже вскрыл бы дверь вот этим самым, неосторожно оставленным ножом, а потом им бы перерезал глотки бородатым братьям и сбежал.

Ксавье, скорее всего — тоже. Только он сначала бы выпытал у братьев все, что посчитал нужным. Ну а потом, конечно, глотки.

Йохан… Вот что сделал бы Йохан, Цайт не знал. Но, учитывая его рассказ о том, что произошло с женой Йохана и ее любовником — и еще десятком непричастного народа — возможно, в этой истории тоже присутствовало бы перерезанное горло в количестве трех штук.

Но он — не Вольф, не Ксавье, и не Йохан. Он как-то не привык вот это вот… с глотками… Да и, откровенно говоря, жалко мужиков. Ну да, похитили, ну да, наверное бы убили, прикажи им кто-нибудь, но ведь по сути — они ничего плохого Цайту не сделали. Если бы можно было им как-то пригрозить и под угрозой оружия заставить отпустить… Но как? И чем? Ножом? Этот огрызок в руке Цайта смотрелся на редкость неубедительно. А ничего другого у него не было. Хотя…

Как говорится: «Если у тебя нет козырного короля, зато есть время — у тебя есть козырной король. Ну или ты сможешь заставить противника так думать».

Ладно. Приступим.

Цайт чиркнул спичкой о стену каморки.

4

Утром юношу, свернувшегося клубком под овчинной шубой, разбудили. Как оказалось, кораблик уже давно сошел с места и на горизонте скоро покажется Нахайск. Ну, вернее, показался бы на горизонте, плыви они по морю, а так он покажется, конечно, из-за речного поворота.

Тит недоуменно повел носом, принюхиваясь к запаху чего-то горелого. Цайт стеснительно показал корку хлеба, которую он ночью поджаривал на свечке, наколов на нож. Нож тут же отобрали, после чего излишне добрый Карп получил подзатыльник и, судя по экспрессивным ругательствам старшего брата, ему описали, что бы могло произойти ночью, если бы пленник оказался чуть более решительным.

Ну да, оставить нож тому, кого взял в плен — откровенная глупость. Вот окажись здесь Вольф, например…

Потом, когда Карп все осознал и проникся, братья заспорили о чем-то еще. Похоже, насколько смог понять Цайт, из-за того, связывать им пленника или пусть уже идет так. Или хозяин все же будет недовольным, если получит подарок без упаковочных веревок. Тем более что он и так будет недоволен из-за задержки.

Нет, Цайту, конечно, было жутко интересно, кто же этот хозяин, но, со значительным шансом на успех, он и так знал имя и фамилию этого доброго дядюшки, который «не обманывает фаранов». Так что гулять до места, где хозяин его ждет, юноша не собирался.

Братья, наконец, пришли к какому-то выводу, видимо, сообразили, что вести связанного человека по городу чревато недоуменными вопросами от прохожих и нездоровым ажиотажем со стороны полиции. Возможно, его все же не свяжут?

5

Идти со связанными ногами было зверски неудобно.

Не совсем связанными, конечно, но как у каторжников — с коротким обрезком веревки, соединяющим ноги. Идти сможешь, пусть и не очень быстро, а вот побежать — нет, не получится. Братья сообразили, что вести его по центральной улице города не нужно, а по задворкам можно провести и связанного. За все время путешествия по узким пыльным проулкам, между дощатыми почерневшими заборами, возле которых еще лежал рыхлый темный снег, им попался только один человек, какой-то мальчишка, который, после рыка со стороны Тита, рванулся вдаль, только комья снега в стороны полетели.

В щели между заборами мелькнул совсем уже узкий проход, за которым, кажется, виднелась большая улица, по крайней мере, там точно был заметен извозчик.

Цайт споткнулся — в очередной раз, ему поэтому и не стали связывать руки — братья по инерции проскочили мимо, остановились, развернулись…

На них смотрело дуло черного револьвера.

— Стоять, — спокойной сказал Цайт.

Братья замерли. В шоке от самого вида оружия, а тем более — от осознания того, что оно находится в руках пленника. Неоднократно обысканного.

— Эээ… — прогудел Карп, качнувшись вперед. И замерев, глядя на револьвер, как змея на дудочку восточного фокусника.

— Ножи — на землю. Noz! — повелительно произнес Цайт, взмахнув своим оружием.

На истоптанный снег упали несколько ножей. Юноша посмотрел на них, перевел взгляд на застывших бородачей. Медленно поднял револьвер на уровень глаз, прищурился…

— Нет убивать, — буркнул Тит, в глазах которого стыла обида.

Преступник всегда обижается, получив отпор от жертвы. Или нет…? Скорее, обида Тита была в том, что они, по-своему, хорошо относились к пленнику и никак не заслужили смерти, которая смотрела на них черным глазом.

— Не убивать, — кивнул Цайт, — Бегите.

Стих хруст снега где-то за забором, юноша быстро подхватил один из ножей, тот самый, с рукоятью из оленьего рога, одним взмахом разрезал веревки на ногах и ввинтился в щель между досками.

Стрелять в спины братьям он, конечно же, не стал.

Во-первых, те и в самом деле отнеслись к нему хорошо.

А во-вторых — трудно застрелить кого-то из куска черного хлеба, вылепленного в форме пистолета и обугленного на пламени свечи.

Глава 63

Графство Кётнер-Гера

Окрестности Риттерзейского озера

5 число месяца Монаха 1855 года

Человек с множеством лиц

1

Правый берег реки нависал высоким откосом над плещущимися водами. По какой-то неизвестной причине берега рек в Белых землях всегда различались — один из них был обрывистым, второй — пологим. Отчего так происходило, никто не знал.

По крайней мере — никто из присутствовавших в помещении.

На правом берегу стоял замок. Вернее, когда-то это был, конечно, замок, в нем жил рыцарь, предок нынешних графов Кётнер — общий для обеих ветвей — а, может, и не предок, а просто родственник, представитель ветви рода, вымершей еще несколько сотен лет назад. Рыцарь этот занимался тем, что с башни своего замка высматривал плывущие по реке корабли, после чего факелами — ночью — или вымпелами — днем — подавался сигнал на противоположный берег и, из зарослей камышей выскальзывали узкие, проворные, как стая волков, суденышки, захватывавшие и грабившие неповоротливые и беззащитные купеческие лоханки… или не менее проворно разворачивающиеся и скрывающиеся в камышах, если купцы оказывались не такими уж беззащитными…

Давно это было, с тех пор логова речных пиратов разгромлены и разорены и превратились вот в такие вот живописные развалины. Впрочем, кое-какая жизнь в замке древнего речного разбойника еще теплилась, существовали какие-то владельцы, которые были бы рады сбагрить груду камней хоть кому-нибудь за любую приемлемую — с их точки зрения и бессовестно задранную с точки зрения любого другого человека — цену, а сейчас в замке обитал старик-смотритель, за небольшую мзду пускавший посмотреть на камни всех, у кого появлялось таковое желание.

Сегодня таких обнаружилось целых пятеро.

Упомянутая пятерка собралась в комнате на верхушке одной из башен. Символичным было бы, если бы это оказалась та самая башня, с которой подавались сигналы разбойничьей флотилии, но увы — жизни часто плевать на символизм, и лестницы в той самой башне давным-давно обрушились. Впрочем, из окон этой башни также хорошо просматривалась река, а большего от нее и не требовалось.

В конце концов, снова сыграть старинную роль башне нужно будет один раз.

Из окон смотрели на реку пятеро.

Мужчина лет сорока, с навсегда застывшим презрительным выражением лица, в старом флотском мундире без знаков различия. Капитан Карл айн Хутхорн. Бывший, его выгнали из Белого флота еще лет десять назад, но он до сих пор требует называть себя капитаном, и среди людей, продолжавших славные традиции речных братств, он известен как Капитан Бэр. А среди ученого люда — как доктор географии Хутхорн, описавший немало недостижимых для изучения рек земного шара. Да, как-то так это в нем сочеталось…

Три человека в матросской одежде, с грубыми красными лицами, при одном взгляде на которые хотелось побыстрее отдать им кошельки и ценности. Команда Капитана Бэра.

И пятый… Одетый в скромную городскую одежду, которую мог бы носить и небогатый — или же прижимистый — купец, и богатый — или же мотоватый — приказчик, и ученый, и дворянин средней руки… да кто угодно. Бэр даже не стал пытаться понять, кто это. Он платит, а там — пусть хоть рога в цилиндре прячет и хвост под фалдами.

— С острова я подам сигнал. Его увидят на том холме, репетят, и уж с холма его видите вы, — коротко повторял план действий Заказчик, — захватываете нужное судно, уводите его в пункт назначения.

Бэр мысленно усмехнулся. «Репетят», значит, то есть «повторяют». Так говорят военные. И руку ты, любезный, ставишь так, как будто все еще придерживаешь саблю, которой нет. Бывший — а может и нынешний — военный…

— Зачем уводить корабль? Не проще ли сразу перебросить груз на наш?

— Не проще. Груз будет спрятан. Спрятан очень хорошо. Настолько хорошо, что его не смогут обнаружить таможенники Белого флота. Так что корабль придется разбирать на части.

— А команда?

— А команду — за борт… или как там в таких случаях говорят в речных братствах?

— «За борт» — это если мертвыми. А если просто побросать и пусть плывут — это «в воду», — просветил один из команды Бэра.

Заказчик чуть сощурился:

— Значит, за борт.

2

В один из захудалых трактиров городка, что стоял неподалеку от реки, вошел человек. В скромной городской одежде. Неподалеку от входа в трактир остановился и, прислонившись к стене, забросил в рот порцию табака плечистый моряк, в котором можно было бы опознать одного из людей Капитана Бэра. Не то, чтобы речные пираты не доверяли своему нанимателю… Они никому не доверяли.

Как говорили древние эстцы, которые тоже не гнушались пиратства: «Praemonitus, praemunitus».

Моряк сплюнул бурую жвачку, достал складной нож и отрезал еще кусок от пачки табака. Он прождал еще долго, но наниматель так и не вышел из трактира. Он вообще оттуда не вышел.

Никогда.

3

Вернее, из трактира не вышел человек в скромной городской одежде, с аккуратными усиками и небольшой острой бородкой. Этот человек, войдя, стеснительно спросил у трактирщика, где у него… кхм… ну… вы понимаете…

В той самой «кхм, ну, вы понимаете» комнатке с дырой в полу, Заказчик исчез. Он постелил на дощатый пол лист газеты, поставил свой саквояж, отклеил бороду, усы, нос, снял парик, стер с лица грим, который мог бы подсказать понимающему человеку, что перед ним — кавалерист (но на загар Капитан Бэр внимания не обратил), после чего человек с неприметной внешностью ввернул в стену крохотный буравчик, повесил на него зеркальце, достал коробку с гримом и через несколько минут превратился в старого седого моряка, с кривыми зубами и шрамом на щеке, как две капли воды похожего на половину клиентов трактира.

Вот этот старик из трактира и вышел, бросив из-под кустистых бровей насмешливый взгляд на торчащего столбом моряка.

Казна Шнееланда, которую уже скоро повезут из Зеебурга на новопостроенном кораблике, стоит того, чтобы немного постараться, верно?

Беренд

Нахайск

5 число месяца Монаха 1855 года

Господин Койфман

Проклятье! Шлюхины дети! Соломину вам в глаз и щепку в ухо!

Господин Койфман от души размахнулся, чтобы хлопнуть дверью, но в последний момент все же ее придержал. Плохое настроение бесплатно, а ремонт штукатурки, если она, не приведи бог, отвалится, все-таки стоит денег.

Нет, ну это же надо! Так все было просто — и так просто все провалилось!

Сначала этот мальчик из гугитской ветви отказался наотрез поделиться с соплеменником той важной тайной, которая считалась давным-давно утерянной. Не то, чтобы Кало Соххер всю жизнь мечтал ее узнать, но, если уж деньги проплывают мимо — кто откажется подставить свой карман, чтоб они проплывали все-таки не мимо него?

Нет, чтить заветы предков — это хорошо и правильно, но, неужели ж нельзя договориться? Если не с предками, то хотя бы с собственной совестью?

Так ведь нет!

Мальчик отказался, и пришлось ввергать себя в расходы, чтобы вернуть его обратно в Беренд и попробовать уговорить еще раз. Так или иначе.

Способ «С и С» хорошо действует всегда.

Так ведь опять же нет!

Сначала все пошло хорошо: как и предполагал господин Койфман, команда корабля не стала играть в героев и сопротивляться полиции — что могло бы привести к нежелательным последствиям в работе с зеебургским клиентом — однако мальчик сумел-таки сбежать. Но потом, как в той берендской сказке «Хорошо, да не очень, плохо, да не очень» — сбежавший мальчик вышел не куда-нибудь, а ровно к дому, где и собиралась команда по его же похищению. Хозяйка дома не растерялась, усыпила его и передала с рук на руки тем, кто должен был доставить мальчика к нему.

И что бы вы думали? Сказка-то на этом не закончилась!

Корабль с тремя братьями-наемниками и ценным мальчиком угодил в шторм — почему, ну почему этих трех неудачников там же не поубивало громом?!! — застрял на сутки, а потом мальчик ухитрился опять сбежать!

Откуда у него мог взяться револьвер? Или эти негодяи его плохо обыскали, или они просто врут в глаза и сами отпустили мальчика!

Проклятые берендцы, только и думают, как бы обмануть бедного фарана!

Койфман подошел к двери в свой кабинет, залязгал ключами, отпирая его, прошел внутрь, шагнул к столу. Дверь за спиной тихо закрылась, щелкнул засов.

Минуточку…

Засов на двери был самым обычным, откованным в кузне, никаких пружин, вроде тех, что пихают в свои замки брумосцы, там не было. Как же он смог закрыться?

Господин Койфман недоуменно повернулся к двери — и уставился в неприятно глядевшее на него дуло револьвера.

Глава 64

Грюнвальд

Флебс. Улица королевы Анны

28 число месяца Мастера 1855 года

Йохан

1

Кашель уже просто душил айн Хербера, а все лекарства они благополучно забыли в экипаже, брошенном возле баррикады. Остатки денег ушли на то, чтобы снять комнату у благообразной старушки, которая была настолько добра, что пустила двух подозрительных личностей без документов, но не настолько добра, чтобы не содрать с них тройную плату. Часть — за комнату, вторую — за то, что без документов, и третью — за то, что происходит что-то непонятное, то есть самое время поднять цену.

Всегда, во все времена найдутся люди, которые решат заработать на несчастье ближнего. При этом искренне возмутятся, если их назовут каким-нибудь нехорошим словом, вроде «стервятника». Они же ничего такого не сделали! Просто хотят заработать немножко денег! Что в этом такого?!

Йохану было некогда размышлять о всеобщем падении нравов в эпоху исторических преобразований. Да и о том, что они со слепым механиком угодили в острые шестеренки этих самых исторических преобразований, он тоже не думал. Юноша вообще не был склонен к пустому философствованию, никак не разрешающему текущие проблемы и трудности:

— найти деньги;

— найти лекарства;

— убраться из города.

Начнем решать проблемы по порядку…

— У вас, случайно, нет зарядов для револьвера третьего калибра?

— Какого? Какой марки?

Йохан взглянул на свое оружие:

— Тут написано «SS».

— Да? Никогда не слышал. Дайте-ка сюда…

Пальцы слепого быстро ощупали револьвер:

— Неплохая копия брумосского «Лама» 50-го года… я бы даже сказал — отличная копия. Жаль. Заряды к нему я оставил на последней квартире…

Йохан вздохнул…

— …но, — неторопливо продолжил механик, — у меня есть заряды к моим револьверам. Как и сами револьверы.

— Откуда?

— Когда мы покинули экипаж — я успел забрать одну из сумок.

Кто бы сомневался, что старый изобретатель оставит свои игрушки. Кстати…

— У вас есть наручники?

— Есть, — нимало не удивился айн Хербер, — Даже с собой. Одну секунду…

Он порылся в объемистой сумке, гремя металлом, достал из нее револьвер, пистолет, изогнутый нож, металлическую перчатку, квадратные часы…

— Ага, вот они. Держите.

Йохан взглянул на покачивающиеся вороненые кандалы с механическими замками:

— Это потом. Когда я вернусь.

Перед выходом из квартиры юноша тщательно обыскал сам себя. Никаких веревок не обнаружил. Что его не успокоило.

2

Ночь — всегда время, не предназначенное для человека. Ночь — время сна, время страха, время хищников, которые пугали еще древних людей, когда они прятались в пещерах, кутаясь в шкуры. Память предков до сих пор заставляет нас бояться темноты, хотя разум при этом говорит, что никаких опасностей там больше нет.

Но разума нужно слушаться не всегда…

Первое, что начинает разрушаться после падения государственной власти — это порядок.

Полицейские перестают патрулировать улицы, а если и продолжают — их начинают убивать. За то, что символизируют старую власть, за то, что порядок теперь нужен не всем, за то, что у них есть оружие, да и просто так. Потому что теперь можно всё.

Мусорщики перестают убирать мусор, дворники — мести улицы, фонарщики — зажигать фонари, и порядок, казавшийся до желанного многими падения тирана обязательным и даже само собой разумеющимся — исчезает, а рассуждения о врожденной доброте человека становятся всего лишь пустыми словами.

По мнению Йохана каждый человек глубоко в душе — зверь, а государство — намордник, который заставляет этого зверя быть человеком.

Подтверждение этого тезиса шло по темной улице навстречу юноше.

Невысокий мужчина, какой-то скособоченный, в рабочей одежде, шагал по тротуару, волоча по земле огромный топор. Топор с шорохом чертил в слежавшемся снегу глубокую борозду, изредка позванивая на камнях и пятнах льда.

Мужчина остановился, исподлобья посмотрел на стоявший у стены здания газетный автомат. Что уж он там увидел: может, он не любил газеты, может — брумосцев, а может, особая причина была и не нужна.

Топор взлетел в воздух и стекла автомата разлетелись в стороны. Следом за ними полетели обрывки газет, куски корпуса, шестеренки механизма… С лязгом взмыла в воздух пружина, покатившаяся о мостовой.

Йохан спокойно шагал в ту же сторону. Именно в той стороне была аптека, а других аптек поблизости он не знал.

Разрушитель остановился, тяжело дыша, и посмотрел на проходившего мимо. Выпрямился, перехватил топор поудобнее… Уронил его вновь, сгорбился, отвернулся и зашагал дальше, волоча свое орудие.

Йохан спокойно шел по своим делам, отгоняя неприятную мысль о том, что мелкий хищник просто испугался, встретив гораздо более грозного зверя.

Вот и аптека.

Он вежливо позвонил в звонок. Потом еще раз. Потом невежливо постучал в дверь. Потом совсем невежливо заколотил в нее ногами.

Никто не отзывался.

Йохан посмотрел вправо. Влево.

Поднял пистолет и выстрелил в витрину.

С грохотом осыпалось стекло.

Он, пригнувшись, вошел внутрь.

Не он это начал, в конце концов…

3

С крыши здания роскошного магазина одежды был виден почти весь ночной город. Когда-то — залитый огнями, светом, музыкой, доносившейся из опер и театров. Сейчас — темный, как будто притаившийся, прячущийся зверь.

Вместо огней окон и фонарей — огни пожаров.

Вместо света — понимающиеся тут и там столбы дыма.

Вместо музыки — выстрелы и крики.

— Это что там, из пушки?

— Да нет, кажется, взорвали что-то.

— А по-моему — пушка.

— Возможно. Не буду спорить.

На крыше сидели двое. Возможно, крыша магазина — не самое лучшее место для возможного ночного времяпровождения, но, если именно ты — тот самый человек, который устроил так, чтобы столица огромного королевства рухнула в пучину мятежа всего за одну ночь, то тебя это не остановит от того, чтобы распить пару бокалов игристого, наслаждаясь видом.

Ты с приятелем ради этого даже притащишь на крышу столик и два кресла.

Сверху сыпались редкие мокрые снежинки, бокалы соприкоснулись с легким звоном.

— Твое здоровье, Фройд.

— Твое здоровье, Штайн.

Глава 65

4

Утром столица государства, ввергнутая в пучину безвластия и беззакония выглядела… обычно. Примерно так же, как и должна выглядеть столица большого и сильного государства.

Легкий снежок припорошил дома, улицы, парки, скверы… да вообще все. Флебс выглядел белым, как свежая, чистая невеста, покрытая фатой… ну или как покойник в саване.

Хотя нет, для покойника в нем было слишком много жизни.

Складывалось ощущение, что все жители города высыпались на улицы. Было буквально не протолкнуться, ничего не напоминало о мрачной и тревожной ночи. Если не считать, конечно, редкие следы, вроде сгоревших домов, черных языков копоти, тянущихся вверх от некоторых окон в остальном целых зданий, осколков торговых автоматов и витрин… мимо одной из таких витрин, оскалившейся стеклянными клыками, Йохан прошел с лицом человека, абсолютно непричастного ни к чему, тем более — к ночному ограблению аптеки.

На каждом перекрестке витийствовали ораторы, радующиеся приходу новой силы — что характерно, на каждом перекрестке разной — которая, без сомнения, поведет страну в пучины процветания и бездны благоденствия.

Да, это были не очень хорошие ораторы, они не дружили с метафорами.

Мимо пробежал мальчишка-газетчик, дующий на красные пальцы — зима внезапно решила дать последний бой — и хрипло вопящий:

— Новые требования Гарки! Читайте! Новые требования Гарки!

Что там требует Гарка и от кого — Йохан узнавать не стал. В конце концов, его задачей было вывезти из страны айн Хербера, и эта задача холерно усложнилась.

Транспорт в Грюнвальде умер как явление. Нет, разумеется, по городу еще катались извозчики — хотя их количество резко уменьшилось — частные экипажи, деловито пыхтели паровики, наверняка в порту загружались и разгружались корабли, но…

Из города было невозможно выехать.

Новое правительство — одно из, Йохан за время прогулки по городу слышал о трех — попыталось надавить на представителей железной дороги с тем, чтобы чего-то от них добиться — чего точно, юноша не знал, но мог предположить, что все сводилось к деньгам — железнодорожники уперлись, после чего…

Дальнейшая судьба упрямых представителей была туманна. Одни говорили, что их арестовали, другие уверяли, что новое правительство отступило, пораженное духовной силой противника, были и те, кто распространял вовсе уж невероятные слухи о том, что осмелившихся пойти против новой власти просто-напросто расстреляли, но эти слухи почитались ложью практически всеми. Все знали, что даже жестокий и кровожадный король не осмелился бы казнить своих противников, тем более — без суда и следствия, а уж новая-то власть, которая покажет всем чудеса справедливости и гуманизма…

Покажет, думал Йохан, она-то покажет.

Он помнил уроки истории, помнил события в Ренче всего-то полувековой давности и понимал, что радующиеся тому, как легко и относительно бескровно произошла смена власти в стране, совершенно без всяких негативных последствий, подобны человеку, прыгнувшему с башни и наслаждающемуся полетом и красивым видом. Только и проблем, что встречный поток воздуха слезу из глаз выбивает. Хуже ведь уже не будет, верно?

Йохан вышел на площадь и потерял нить рассуждений.

Название площади он не помнил, но, судя по взмывающему ввысь собору, она была старинной, возможно, даже — знаменитой. Площадь окружали солидно выглядящие здания, то ли дворцы, то ли здания министерств. В центре высился конный памятник неизвестному генералу. Нет, генерал, скорее всего, был известен и не менее знаменит, чем площадь — в конце концов, неизвестным военным не ставят памятников, верно? — но вот персонально Йохану эта личность была незнакома.

Бронзовая личность в мундире и бикорне натянула поводья бронзового коня и выбросила вперед руку с зажатой в ней саблей, то ли указывая путь верным солдатам, то ли пытаясь уязвить невидимого великана в уязвимые места.

На сабле висела петля, в которой покачивался человек.

Больше всего поражал не сам висельник, а реакция на него прохожих. Вернее — ее полное отсутствие.

— Добрый день, — Йохан не утерпел и остановил проходившего мимо человека в пальто, по виду — чиновника, — Я впервые у вас в городе, насколько часты у вас такие украшения улиц?

— Это министр армии, его повесили тут поутру, — безразлично, хотя и с несколько оторопевшим лицом, произнес прохожий.

— Мне казалось, министр погиб вместе с королем… Человек не может ожить.

— Человек может стать министром вместо погибшего.

Прохожий осторожно обошел замершего Йохана и пошел дальше, по своим делам.

Из Флебса надо уезжать.

Можно убаюкивать себя песнями о грядущем царстве свободы, равенства и братства, но зверь, почуявший кровь, не останавливается.

Никогда.

Железная дорога отпадает. Может, попробовать найти попутчиков с грузом в сторону границы и напроситься к ним? Или попробовать попросту украсть экипаж с упряжкой…?

Мда.

Йохан остановился.

Он подошел к дому, в котором оставил слепого механика, с наказом выпить лекарства, честно добытые ночным грабежом, а подойдя — обнаружил айн Хербера, сидящего на чемоданах возле входной двери.

Как выяснилось, за время отсутствия Йохана милая и добрая старушка-квартирохозяйка мило и просто выставила их за дверь. Дружелюбно оставив уже уплаченные деньги — в тройном размере — себе на добрую память. Попытка айн Хербера воззвать к человеческим чувствам — в конце концов, она выселяла слепого инвалида, полностью заплатившего за проживание — привела к тому, что старушка пришла вместе с тремя мужчинами, которые недружелюбно и немило посоветовали не кривляться и проваливать.

Один из недостатков отсутствия государства, подумал Йохан. Обычно те, кто мечтает оказаться в ситуации, когда тебя не сдерживают законы и узы правил человеческого общества, почему-то считают, что эти узы перестанут сдерживать только их. Ан нет. Если ты можешь ночью пойти и ограбить аптеку — пусть и по очень, очень вескому поводу — то почему не могут ограбить уже тебя?

Он сел на чемодан рядом с механиком. Кстати, чемодан показывал, что узы правил и морали еще очень даже работают. Пока что. Завтра их выгнали бы из квартиры, отобрав чемоданы, послезавтра — обчистив еще и карманы, а через неделю — просто-напросто застрелили бы.

— Что будем делать? — спокойно спросил он у механика.

Айн Хербер пожал плечами и закашлялся. У слепого изобретателя были знакомые в городе, но ни за одного он не поручился бы, что дело не закончится вот так же, как сейчас. Скорее всего, их бы просто не пустили на порог, даже за деньги, которых, кстати и нет.

Кто пустит в дом незнакомцев в смутные времена? Только ненормальный.

Погодите-ка…

Ненормальный?

Глава 66

5

Доктор Реллим плотно набил своими толстыми пальцами курительную трубку, короткую, глиняную, чуть кривоватую. Чиркнул о край спичкой — запахло фосфором, как будто по комнате и без того не плавали облака табачного дыма — и закурил, выпустив аккуратное колечко дыма.

Табак пах так, как будто его смешали с прелым сеном. Курить такое стал бы разве что крестьянин. Похоже, финансы доктора показывают дно…

— Эфир, — взмахнул трубкой Реллим, — присутствует везде. Здесь, здесь, здесь и здесь тоже. Это невидимая, неощутимая, неосязаемая субстанция, пронизывающая всё и вся в этом мире, в этой вселенной. Ни один орган человеческого тела не способен ощутить течение эфира. Чушь, скажут догматики. Бред, возмутятся обскуранты. Это невозможно, скажут маловеры. Ведь по их мнению то, чего нельзя пощупать, измерить, взвесить, запихнуть в банку с формалином и наклеить ярлычок — того вроде бы и не существует. Что можно на это сказать? Тысячу лет назад люди не знали о существовании воздуха. Сто лет назад никто не подозревал о существовании электричества. Десять лет назад никто и не предполагал существование эфира…

К табачному облаку под потолком добавилось еще одно колечко.

— Казалось бы, какая польза от того, что существует какая-то невидимая и неосязаемая субстанция, если само ее существование можно зарегистрировать только особыми приборами, да и то не у всех это получится? Ведь если она всего лишь существует, не оказывая влияния на окружающий нас мир… Вот в этом и ошибка! Сила тяготения тоже существует везде и всюду, не видна и не слышна, не имеет ни вкуса, ни запаха, но любой, кто попытается спрыгнуть с башни — немедленно убедится в том, что она существует, и оказывала несомненное влияние на твое тело, размазанное по мостовой. Точно так же и эфир — существует, пронизывает все, неощутим, но при этом влияет на каждый предмет в мире, от песчинки, которую только что качнул ветерок в пустыне Маут, до обеих лун, вращающихся вокруг нашей планеты. Верно и обратное — как эфир незаметно влияет на предметы, так и каждый предмет в мире влияет на токи эфира, на его течения. Переставь кружку на этом столе — и потоки эфира в комнате изменят свое направление, возможно, при этом одна из струй заденет вон ту дохлую муху в паутине и муха трижды повернется вокруг своей оси. Или дважды. Или вообще ничего не произойдет. Такое малое изменение течений эфира не может привести к сколько-нибудь видимым результатам, как палка, воткнутая в дно реки, не сможет изменить ее ток. Но, если знать что именно и в какое место поместить — река действительно может изменить свое течение от малого воздействия. Определив течения эфира и разместив в нужной точке — или точках — предметы требуемой формы и материала — мы сможем добиться необходимого, видимого результата. Вы знаете, что если на определенный балкон в городе ночью выйдет совершенно обнаженная женщина с рыжими волосами и зелеными глазами — пойдет дождь? Если возле колодца, на расстояние двадцати одного фута, воткнуть в землю четыре высушенных березовых кола, длиной в два фута и толщиной в дюйм — колодец наутро высохнет. Вот на что способна эфиристика — наука о течениях эфира и их перенаправлении. Наука, которую создал, — Реллим сделал драматическую паузу, — я.

Возможно, он ожидал услышать фанфары или аплодисменты, но в комнате было тихо, разве что всхрапнул давно спящий айн Хербер.

— Когда-то давно, — продолжил доктор, не дождавшись фанфар, — людей, умеющих на интуитивном уровне взаимодействовать с потоками эфира, называли волшебника, колдунами, магами… Точно так же называли людей, которых мы сейчас зовем химиками, физиками, оптиками, механиками… В те дикие времена ученые называли себя колдунами, сейчас же — все наоборот, сейчас наука позволяет добиться того, о чем и не мечтали люди Диких веков. Медицина лечит болезни, еще недавно считающиеся неизлечимыми, подзорные трубы, микроскопы, телескопы позволяют заглянуть туда, куда не падал человеческий взгляд, дифференциальные исчислители считают лучше и быстрее сотни человек, паровозы и пароходы везут грузы, станки заменяют десятки человек… И все это — благодаря науке. Не сомневаюсь, что когда-нибудь и эфиристика войдет в повседневную жизнь… если я смогу достучаться до косных и неподвижных мозгов этой научной камарильи! Если бы я не был доктором, пусть и медицины — эти ослы меня даже слушать бы не стали, как не стали слушать великого Обердеблинга с его доказательствами необходимости антисептики!

Йохан вежливо слушал невысокого толстячка-доктора, отмечая суть выслушанного — никогда не знаешь, какая информация тебе пригодится в жизни, а лишние знания никогда не бывают лишними — но считая необходимость участия в разговоре, вернее, монологе, платой за предоставленное жилье.

Когда ему пришла в голову мысль о том, что только ненормальный пустит в текущей ситуации незнакомцев к себе домой, Йохан вспомнил, что знает одного такого ненормального. Доктора Реллима, создателя непонятной «эфиристики», которого пытались изловить коллеги в ночных переулках студенческих кварталов. Они с айн Хербером добрались до квартиры, в которой жил доктор — адрес остался в памяти Йохана — и Реллим действительно оказался достаточно добрым и достаточно ненормальным, чтобы дать им ночлег в своей крохотной квартирке на втором этаже.

Ненормальный, подумал Йохан, которого выслушивание теории мирового эфира настроило на несколько философский лад, не означает «глупый», не означает «сумасшедший», не означает даже «неправильный». Ненормальный — всего лишь НЕ нормальный, то есть тот, кто выбивается из общего понятия о «нормальности». Но, положа руку на сердце — существует ли на свете человек, который в эту норму укладывается? Как говорил один кот из брумосской детской сказки про девочку… как там ее звали… попавшую в волшебную страну говорящих животных и живых слов: «Мы все ненормальные, значит, быть нормальным — ненормально»… да, точно, девочку звали Адель… так вот, есть ли в этом мире — да и в любом другом — человек, который целиком и полностью укладывается в понятие нормальности? Он? Беглый убийца и нынешний агент короля. Доктор Реллим? Создатель новой науки. Айн Хербер? Слепой изобретатель оружия. Кто? Даже какой-нибудь достопочтенный бюргер — и тот тайком от всех может рисовать картины, писать книгу или по ночам в маске крокодила душить чулками проституток.

Парадокс: общество нормальных людей целиком состоит из ненормальных…

— Вы меня не слушаете, — проговорил доктор Реллим, впустив очередное дымное колечко. Еще немного — и из табачных облаков пойдет табачный дождь.

— Слушаю, — вежливо отверг обвинение Йохан.

— О чем я сейчас говорил?

— Не помню.

— Значит, не слушали, — обиды в голосе доктора не было, видимо, он привык к невнимательности аудитории.

— Нет, это значит, что у меня плохая память.

Доктор Реллим усмехнулся:

— Простите, что надоедал вам своими лекциями. Не так уж часто приходится встречать человека, который слушает меня и не пытается заклеймить шарлатаном.

— Я просто недостаточно хорошо разбираюсь в науке.

— Неужели в Шнееланде нет ученых?

— В Шнееланде у ученых нет меня.

— Хм… Интересно, а как относятся к эфиристике шнееландцы?

— Никак не относятся, по причине их полного с ней незнакомства.

— Отлично! — доктор вскочил и потер ладони, — Вы собирались возвращаться в Шнееланд? Я еду с вами!

Он забегал по комнате, собирая вещи.

— Мы еще даже не знаем, на чем выехать из города, — заметил Йохан.

— Какая ерунда, — отмахнулся Реллим, — Возьмем извозчика.

Йохан открыл рот, чтобы ответить…

Закрыл рот.

Открыл.

Закрыл.

Мысль о том, чтобы нанять извозчика до Шнееланда была… ненормальной. Такой же ненормальной, как, к примеру, идея перебросить дивизию солдат к месту боя на множестве нанятых столичных извозчиков, потому что больше не на чем. Мысль была ненормальной. Но Йохану не приходил в голову ни один ответ на вопрос: «Почему так сделать нельзя?».

6

— В Шнееланд?

— Да.

— Далеко.

— Я знаю.

Малый, которого они втроем решили нанять, меланхолично перебросил из угла рта в угол изжеванный окурок дешевой сигары. Невысокий, в закопченной кепке, со шрамом поперек круглого лица, он выглядел как человек, которому одинаково рискованно доверить как вещи, так и жену.

— Дорого, — сплюнул он на грязный снег.

— Мы заплатим, — кивнул Йохан.

Круглолицый выплюнул окурок:

— Тогда поехали.

В голове Йохана всплыли вчерашние рассуждения о нормальности и ненормальности. Похоже, он был прав: кто вообще согласится отправиться за сотни миль только потому, что так захотел клиент.

— А как же ваша жена?

— У меня нет.

— Родители?

— Нет.

— Вещи?

— С собой.

— С собой?

Малый прищурился, а, может, это просто шрам, пересекший бровь, создал такое впечатление:

— Из этого городка пора валить, так что я все равно собирался это сделать. Компанией веселее. Тем более за деньги.

— Это ваше? — кивнул Йохан на то, на чем они собирались убраться из Флебса.

— Неа. Хозяина.

— И что же скажет хозяин?

— Ну, я его не видел со вчерашнего дня, так что или он уже сбежал, или его повесили на ближайшем фонаре. Если нет, то он скажет: «Так и знал, что этому ублюдку нельзя доверять!». Поехали!

Айн Хербер и доктор Реллим уже разместились на поскрипывающих кожаных подушках и нетерпеливо выглядывали из двери. Да, даже айн Хербер. Видимо, механику никогда не приходилось путешествовать таким образом, поэтому он хотел как можно быстрее испытать, каково это.

Найти извозчика им так и не удалось. Не только согласного отправиться в Шнееланд, но и вообще.

Зато удалось найти достаточно ненормального и авантюристичного водителя паровика.

Рекомый водитель сдвинул рычаг тормоза, и паровик, выпустив кольцо дыма из трубы, рванулся вперед.

В Шнееланд.

Глава 67

Фюнмарк

Слаатбург. Вокзальная площадь

25 число месяца Мастера 1855 года

Вольф

1

Площадь перед железнодорожным вокзалом всегда в движении. Одни приезжают, другие — уезжают, одни встречают, другие — провожают. Разумеется, в этой толпе, как и в любой другой, всегда найдутся люди, которые не имеют отношения ни к приезжающим, ни к отъезжающим, ни вообще к поездам.

Вот важно расхаживает полицейский в высоком цилиндре, в темно-синей форме, с саблей на боку, зорко высматривая возможных нарушителей общественного порядка.

— Кошелек! Кошелек украли!

Вот господин в сером сюртуке, по виду — купец средней руки, возмущенно кричит, пытаясь пронзить взглядом окруживших его сочувствующих, поддерживающих и просто зевак, чтобы определить, кто же из них лишил его выручки за продажу мясных туш. Купец подозревает нагловато улыбающегося мальчишку, хотя краденого кошелька у того на самом деле нет. Кошелек лежит в глубоком кармане пальто постно глядящего священника, похожего на вяленую сельдь. Священник не вызывает абсолютно никаких подозрений и именно поэтому мальчишка и опустил краденый кошелек к нему в карман, чтобы потом так же незаметно достать трофей.

Вот скромно одетая девушка, скромно опустившая скромные глаза. И только быстрые взгляды искоса — не подошел ли полицейский? — говорят о том, что девушка уже давным-давно не девушка, так как характер ее работы девственности не предполагает. Проституткам запрещено показываться на вокзальной площади, но где еще можно найти богатого клиента, как не среди выходящих из вокзала? Вот и приходится рисковать…

Так, подождите… А это кто?

Высокий мужчина средних лет, одет неброско, но солидно, так что похож на приказчика серьезного торгового дома. Вот только почему он вытянулся, как будто проглотил портняжный линеал? Отчего одежда на нем несколько не по размеру, да и ежится он иногда так, как будто не привык к ней? По какой причине его рука иногда чуть вздергивается вверх, будто пытаясь придержать невидимую саблю, да и откуда сабля у приказчика?

Будь здесь знаменитый сыщик Рауль Римус, он бы с одного взгляда определил, что перед нами — переодетый военный, а возможно и безошибочно смог бы назвать звание и полк. Однако его здесь нет, знаменитый сыщик, скажу по секрету, в данный момент занят одним очень важным делом, связанным с похищением крупной суммы, так что нам придется просто наблюдать, пытаясь понять, что же может понадобиться на площади у железнодорожного вокзала переодетому военному.

Судя по быстрым взглядам, которые он бросает на мужчин — он кого-то ищет. Кого-то среднего роста, ибо великаны или же напротив — коротышки, провожаются безразличным взглядом, кого-то среднего телосложения, так как пыхтящие и отдувающиеся толстяки переодетому так же неинтересны. И кого-то, имеющего особую примету, так как у каждого, кто заинтересовал переодетого — и чье лицо он не смог рассмотреть — внимательно осматривается левая рука. Кисть левой руки. Я вам больше скажу — мизинец.

Переодетый военный стоит у одного из входов на вокзал — значит, он хочет изловить того, кто попытается войти внутрь. Странно, конечно, в конце концов у вокзала — три входа, кроме центрального и искомая личность может легко…

А, нет. Не может.

У каждого из входов на вокзал стоит точно такой же одетый в гражданское человек, крайне похожий на военного.

Никто не проскочит мимо них на вокзал, будет тут же изловлен и передан с рук на руки командиру. Кстати, а где же их командир?

Ну, возможно, конечно, он находится в расположении, однако, если командиру очень, ОЧЕНЬ хочется лично присутствовать при том моменте, когда будет схвачен этот наглый, мерзкий мальчишка… ну, то есть та, пока неизвестная нам личность, которую выслеживают его подчиненные, то он будет где-то здесь. Особенно тогда, когда подходит время отправления поезда в сторону границы со Шнееландом. Где-то здесь, где-то, откуда можно будет видеть всю привокзальную площадь, видеть, как будет схвачен и скручен будущий — и бывший — пленник, где-то…

Где-то вон там, за высокими стеклами галереи ресторана «Парцифаль».

2

Майор ан Гуллен откинулся на спинку стула и отодвинул эту чумную штору. Ничего ж не видно!

— Может, не стоит? — мягко спросил его заместитель, суб-майор Альбрехт ан Шпигель, — Мы здесь будем как на сцене и если…

— Если что, суб-майор? Вы никогда не были в джунглях, иначе научились бы не только смотреть, но и видеть. Сейчас — утро, солнце восходит и все, что можно рассмотреть с площади — это его отражение в стеклах.

Два драгунских офицера находились в огороженном тяжелыми, винного цвета, шторами отсеке ресторана, за небольшим столиком, на котором скромно стояла бутылка вина и два бокала. Преимущество этого помещения было в огромном окне, выходящем на площадь, а также в том, что никто из присутствующих в зале ресторана не пялился на них.

— Вы уверены, что мальчишка придет сюда?

— Конечно. Он сбежал из плена. Перед этим под страхом пыток раскрыв замысел фельдмаршала. Если бы он просто сбежал, например, выскочив из перевозящей его кареты и скрывшись в переулках, то сейчас он мог бы забиться в какой-то темный угол и выжидать. Трус — убегает и прячется. Но он вырвался из плена, оставив за собой кучу трупов. Человек, который способен на ТАКОЕ — прятаться не будет. Он, кляня себя за минутную слабость, позволившую выдать тайну, рванет к своим командирам по прямой, чтобы как можно быстрее рассказать обо всем. Как можно быстрее отправится в Шнееланд. А что может быть быстрее железной дороги?

Майор самодовольно посмотрел на заместителя и тут же, сощурившись, прильнул к окну.

3

К боковому входу на вокзал, ссутулившись и коротко озираясь, двигался человек. Широкополая шляпа, опущенная на глаза, надежно скрывала лицо, но, по походке, по фигуре, по внешнему виду, можно было предположить, что это — человек молодой. Мужчина, разумеется, одежда-то мужская.

Человек одет в оранжевый мундир кепулианских драгунов, мятый и потрепанный, со срезанными знаками различия. Недавно срезанными — кое-где еще торчали нитки.

Левая рука мужчины была замотана грязным бинтом.

— Он, — прошептал майор, прижав ладонь к стеклу, — Это он, я чувствую… Я всегда их чувствую…

Вторая ладонь ан Гуллена коснулась кармана, в котором лежала небольшая коробочка.

Человек в оранжевом мундире уже подходил к правому входу на вокзал, уже встрепенулся тот из переодетых драгунов, кто контролировал это направление, оба офицера впились взглядами в происходящее на площади…

Горла майора коснулось острое лезвие ножа.

Глава 68

4

Фигурка в оранжевом мундире приблизилась к дверям вокзала — и вокруг нее, как челюсти капкана, сомкнулись люди в черном. Оранжевый задергался, возможно, что-то крича, но сквозь толстые стекла ресторана всякие лишние звуки не проходили.

— Попался, — с удовлетворением произнес суб-майор и повернулся к своему странно замершему командиру.

Все, что успел рассмотреть ан Шпигель — стоявшего за спиной майора, как жуткая тень из страшных сказок про призраков, человека. Того самого, которого секунду назад схватили на площади перед вокзалом.

Ирреальный страх успел кольнуть сердце суб-майора — непонятное всегда пугает — а больше ничего осознать заместителю командира полка и не удалось. Короткий, молниеносный удар в висок рукоятью ножа — и суб-майор осел на стуле.

Ан Гуллен с тоской проводил взглядом своего подчиненного. Вроде бы жив. Впрочем, окажись он мертв — майора это не особо бы расстроило. Тот факт, что для того, чтобы лишить офицера сознания, напавшему даже не пришлось отрывать неприятно острое лезвие от его, майоровой, шеи, расстраивал куда больше. Хоть на секунду, хоть бы на мгновение — а там бы мы посмотрели, кто лучше в ножички играет…

— Кто… ты…? — прохрипел ан Гуллен, уже зная ответ. Он не выжил бы в кепулианских джунглях, если бы не обладал поистине звериным чутьем, — Это ты, мальчишка? Пришел за своим мизинцем?

— Ага, — произнес холодный, как лед, как сталь, как ледяная сталь голос. Голос, в котором не чувствовалось никаких эмоций. Так, наверное, мог бы говорить механический человек из фантастических романов.

Из окна было видно подчиненных майора, которые радостно волокли к ресторану пойманную добычу. Не догадываясь, что добычей уже стал сам майор. Который стоял у самого окна, как в витрине, и вспоминал свои собственные слова о том, что сейчас от площади в окне видно только отражение рассветного неба.

— Как ты понял, — ан Гуллен смотрел на своих солдат, понимая, что они окажутся здесь буквально через минуту. К сожалению, чтобы перерезать горло — даже секунды будет много. Хватит и полсекунды. Майору кепулианских драгунов ли этого не знать…

— Ты охотник, майор, — произнес холодный голос, — ты привык охотиться, расставлять капканы, силки, засады… Ты и не подумал, что дичь может поставить засаду у твоего капкана. На ТЕБЯ.

— Подумал, — прошептал майор, жадно прислушиваясь к тому, что происходит за шторами. Нет, он не ожидал услышать никаких шагов, нет.

Его ребята умели ходить бесшумно.

— Я тоже подумал, — произнес голос.

Чуть вывернув голову, настолько, насколько позволяло острое лезвие, майор скосил глаза, глянув на шторы, закрывавшие выход из помещения. И чуть не завыл по-волчьи: из-за шторы глубокого вино-красного цвета, вытекала тонкая темная струйка. Такого же цвета.

Два солдата, которые должны были сидеть в зале и отреагировать, если в небольшой тамбур между общим залом и помещением, где сидели майор с замом, войдет кто-то посторонний. Не отреагировали. Не успели.

— Кто ты такой? — сейчас в голосе ан Гуллена чувствовался испуг. Ни один человек, который ходит по этой земле, не смог бы так быстро и бесшумно прикончить его ребят и подкрасться со спины к нему самому. Это не человек, это настоящий демон…

Голос промолчал. В дичайшем диссонансе с ситуацией в помещении звякнул колокольчик: раскрылась дверца механической доставки блюд. Прибыл заказ майора. Запахло жареной свининой по-фюнмаркски.

— Как ты догадался, что мы будем ловить тебя именно здесь, на вокзале?

Тянуть время, тянуть. Секунды, несколько секунд — и здесь будут его парни…

— Я не догадывался. Я просто хотел побыстрее уехать из вашей проклятой страны, чтобы предупредить своих о том, что вы раскрыли наши планы.

Что-то показалось странным в этих словах майору, что-то царапнуло его, как хлебная крошка в постели. Но ан Гуллену сейчас было не до крошек, он впервые за долгое время молился, чтобы ребята успели. И, кажется, суб-майор шевельнулся.

— Ты не успеешь. Я рассказал о твоих словах моему командованию. Планы поменялись. Уже завтра наши парни перейдут границу, чтобы схватить вашего хваленого фельдмаршала со спущенными штанами! Долина Миррея — наша! Ваши егеря ничего нам не сделают… а знаешь почему? Они сейчас слишком заняты. Заняты тем, что грызут друг другу глотки!

Ага! Ты дернулся! Значит, ты все же испытываешь чувства, проклятый мальчишка.

— Так что беги, беги изо всех сил! Ты не успеешь!

— Я побегу, — произнес ровный голос, — Я успею. Я успею предупредить.

— Тогда чего же ты не бежишь?

— Я ждал.

— Че…

Нож, уже успевший согреться от близости к коже майора, не шелохнулся. В спину ан Гуллена, командира кепулианских драгун, пробив его сердце, вошел узкий острый клинок второго ножа.

5

Вольф бесшумно опустил на пол мертвое тело, бросил быстрый взгляд на уже начинавшего приходить в себя, но еще неспособного шевелиться офицерика, судя по погонам, суб-майора, и повернулся к выходу.

Скоро здесь и вправду будут драгуны…

Ах, да.

Он шагнул к лежащему навзничь ан Гуллену, похлопал по карманам мундира и извлек из одного из них небольшую коробочку из темно-вишневого дерева, наверное, одного из тех, что растут в тропиках.

Щелкнула, открываясь, крышка.

Внутри, на черной бархатной тряпице, лежал мизинец.

— Это мое, — сказал Вольф мертвому майору и беззвучно вышел из кабинета.

Глава 69

6

— Он сказал… сказал… майор спросил… почему он не бежит?

Тело не слушалось ан Шпигеля, голова кружилась и болела так, как будто на шее суб-майора, по народному поверью, сидели два зеленых чертенка и лупили по ней сковородками, лицо было белым, как алебастр, зрачки стянулись в точки величиной с булавочную головку. Перед глазами плыло, звуки резко отдавались внутри черепа, мысли ворочались медленно, прямо как… как язык суб-майора, который тоже не слушался.

Ан Шпигель честно пытался сосредоточиться, но получалось плохо.

— Не бежит? — переспросило одно из цветных пятен, стоящих перед кроватью суб-майора.

— Не бежит, — тот обрадовался, что смог поймать и сформулировать хоть одну мысль.

— Кто не бежит? — брюзгливо спросило второе пятно, — О ком вообще речь? Кто напал на ан Гуллена?

— Мы, — уточнило третье пятно, неприятно-оранжевое, аж глаза резало, — перешли реку, чтобы захватить…

— А вот этого, — сказало первое пятно, — мы не слышали.

— Да, ваше превосходительство. Мы захватили в плен одного из шнееландских лазутчиков, перешедших реку с неизвестной целью.

— Захватили с неизвестной целью? — спросило брюзгливое пятно.

— Нет, захватили с известной целью. Узнать планы шнееландцев.

— Узнали?

— Да, ваше высокопревосходительство. Мы захватили… в смысле, нам повезло, и лазутчик оказался одним из офицеров. Командир тех егерей, которые находятся в долине реки Миррей под видом крестьян.

— Так, мне об этом не докладывали. Я знаю о группе егерей, которых мы планировали…

— Это ловушка. Пленный рассказал, собственно, подтвердил то, что мы подозревали, — доложило одно пятно другому, — малая численность сил в долине предназначена для того, чтобы мы атаковали небольшой группой, которая после нападения будет разгромлена отрядом егерей, размещенных в деревнях в долине под видом крестьян. Ловушка придумана драй Флиммерном…

— Старик еще жив?

— Жив и сейчас находится в долине Миррей. Видимо, он решил организовать свою последнюю победу.

— Но, благодаря вам и погибшему майору, его планы разрушены, я полагаю?

— Да, при условии, что наш пленный не успеет добраться до своего командира и не предупредит о том, что мы все узнали. Впрочем, даже если и успеет — это не поможет. Во-первых, драй Флиммерн попросту не успеет перебросить войска, рядом с долиной Миррей их сейчас нет. А во-вторых — сейчас егерям немножко не до сражений…

— О, вы имеете в виду того доктора?

— Совершенно верно. Когда силы оккупантов нашей долин слегка ослабнут — мы введет войска для защиты населения от зверств шнееландской солдатни. Зверства будут, вы же помните.

— Так, это я понял. Я не понял только одно — зачем майор потащил этого пленного в ресторан?!

7

День уже клонился к вечеру, уже давно отвезли в часовню убитого майора, пришел в себя, был допрошен и опять потерял сознание суб-майор ан Шпигель, которого перед этим стошнило прямо на сапоги генерала ан Кастера, оставшегося жутко недовольным этим фактом. Был допрошен бродяга, которого драгуны на вокзале приняли за беглого пленника. Как сообщил бродяга, к нему подошел какой-то мальчишка в городской одежде и предложил за небольшую плату нарядиться в мундир кепулианских драгун — со срезанными знаками различия, естественно — замотать руку тряпицей и в таком виде пройти внутрь вокзала. Для чего это все было нужно — бродяга не знал, что, впрочем, не спасло его от тюрьмы.

Драгуны провели в толпе перед вокзалом остаток дня, подозревая, что ушлый шнееландец попытается рискнуть и все же сесть на один из поездов, идущих в сторону Шнееланда. Но вот уже вечер наступал, ушел последний поезд на Восток… Ушли и драгуны.

А поезд пошел себе дальше.

Постукивая колесами по стыкам рельсов, размахивая дымной бородой из высокой трубы, черный, лоснящийся, как породистый пес, паровоз двигался вперед, таща за собой вереницу разноцветных вагонов, то разгоняясь на прямых участках, то чуть притормаживая на поворотах или подъемах.

Вот один из таких поворотов, рельсы изгибаются крутой дугой, так, что из окна паровоза можно было бы рассмотреть хвост поезда, если бы поезд при этом не обходил высокий круглый холм. На вершине холма чернели развалины древнего замка, а вокруг, помимо железной дороги, теснились домики бедных окраин.

Это хорошо, что холм закрывал от машиниста то, что там происходило в хвосте поезда. Из-за одного из почерневших дощатых заборов выскочил человек и, пользуясь тем, что поезд сбавил ход, быстро пробежал вдоль рельсов, запрыгнув на тормозную площадку последнего вагона.

Скрипя зубами и поминая чуму, холеру и прочие заразные болезни, Вольф — а это бы, несомненно, он — ощупал свою руку. Во время прыжка в подживающей ране стрельнуло болью так, что казалось, она открылась вновь. Нет, вроде бы все в порядке, по крайней мере, кровь не проступила сквозь повязку.

Вольф вздохнул и посмотрел на удаляющийся от него в вечерние сумерки фюнмаркский городок, в котором ему отрезали палец, ранили в руку… и вообще мерзкий городишко. Впрочем, надо признать, здесь есть и приличные люди, вроде той странноватой женщины в аптеке. Надо будет попросить драй Флиммерну, чтобы ей тайно переслали деньги… Хотя это некрасиво. Нет, не деньги, а то, что он не отблагодарит ее лично. Ну или хотя бы письмом. Точно, надо будет написать письмо. И деньги. И еще надо будет отправить деньги тому купцу, которого он подстерег на улице и заставил отдать кошелек. Этим поступком Вольф не гордился, но без денег ловушка для заносчивого майора ни за что бы не получилась. Так что — деньги нужно будет вернуть. Без благодарственного письма купчина обойдется.

Юноша вздохнул еще раз. Наконец-то всё кончилось.

Вернее, не всё — впереди еще война с Фюнмарком — но это-то как раз просто: ты стреляешь в ту сторону, откуда стреляют в тебя, кто остался стоять на ногах, тот и победил.

Закончились сложности.

Шнееланд

Долина реки Миррей

25 число месяца Мастера 1855 года

Сержант Штайнц

Приклад врезался в оскаленное рыло, брызнула кровь.

— Держи их, держи! — прохрипел сержант, командир третьего взвода 45-ой егерской роты. Потом ударил еще раз прикладом, и еще.

Наконец-то дверь удалось захлопнуть. В нее тут же заколотились, рыча и хрипя.

— Окна?

— Заколочены, мой сержант!

Хорошо. Хорошо, что в крестьянских домах такие небольшие окошки. Иначе эти твари могли бы и прорваться внутрь, а так — есть надежда отсидеться до рассвета.

Штайнц отогнал от себя неприятную мысль о том, что с рассветом все не закончится. В конце концов, на них нападают не упыри и вурдалаки и не демоны из ада.

Хотя…

Может быть, будь это демоны — было бы попроще. В конце концов, в демонов можно стрелять из ружья и рубить их тесаками. Второй вопрос — поможет ли, подействует ли, но до сих пор сержанту не встречалось созданий, которые исправно не дохли бы от доброй стали и не менее доброго свинца.

А в этих… стрелять не станешь.

В конце концов — это тоже солдаты. Твоего же полка.

Глава 70

Шнееланд

Штальштадт

6 число месяца Монаха 1855 года

Ксавье

1

Ксавье ошибся.

Потому что можно быть драккенским вервольфом, скользившим неслышной тенью по ночному лесу и наводившим нешуточный ужас на берендских контрабандистов. Можно убить своего первого «крестника» в двенадцать лет, да и потом не остановиться. Можно отлично владеть шпагой и пистолетом, пытать и убивать, быть сотником Черной сотни…

Можно.

И все равно в глубине души ты останешься восемнадцатилетним мальчишкой, который верит в чудо. В то, что достаточно убить одного, самого главного, злодея — и тут же победит добро. Солдаты злодея превратятся в огородников и учителей танцев, приспешники растеряют свои подлость и коварство, а все злодейские планы отправятся в преисподнюю, где им самое место.

Это действительно работает.

В сказках.

А в жизни… В жизни, несмотря на то, что весь Штальштадт трясло с самого утра после неожиданного и жестокого убийства агента бунтовщиков, известного, как Младший, он же — фальшивый младший сотник Черной сотни Ксавье, так вот, даже после этого убийства планы бунтовщиков не поменялись.

Прибежавший мальчонка сказал, что «Молот просил передать, чтобы они не забыли». Все продолжается. Все продолжается…

Ситуация вернулась к тому, с чего началась. Подсыпать яд солдатам — а Ксавье вчера, во время… кхм… опроса Младшего, точно узнал, что в свертке отрава — и тем самым поставить себя вне закона или же отказаться это сделать, и тогда нужно будет уходить из Стального города, потому что предательства мятежники не простят. Или…

— Кэтсхилл? — повернулся Макграт.

— Нет, — сразу же отрезал тот.

— Ты же учился.

— Я не на волшебника учился! А чтобы сварить вам снотворное за полчаса, а именно столько осталось до обеда — нужно быть волшебником.

Да, жаль. Идея была хорошая: не травить солдат, а усыпить их. С одной стороны — вроде никого не убиваешь, с другой — у бунтовщиков не будет к тебе претензий, солдаты-то обезврежены…

Нет, идея все же плохая. Бунтовщики заподозрят неладное, если выяснится, что солдаты все же выжили, а для тех, кто будет расследовать мятеж, глубоко непринципиально, КАК именно были нейтрализованы солдаты.

Макграт побарабанил пальцами по столу:

— Значит, если мы отравим солдат — они, несомненно, умрут. А если не отравим — значит, не умрут… Погоди-ка… А если они отравятся, но не до конца?

— Это как? — Миллер провел точильным бруском по лезвию одного из своих ножей.

— Ну, например, доза яда оказалась слишком слабой. В конце концов, это же рабочие, а не медики, не рассчитали, бывает. Что тогда?

— Ну, наверное, прослабит их, да и все.

— Вот! — Макграт поднял палец вверх, — Так что, если вдруг начнется суматоха — к нам никаких вопросов не будет, сами виноваты, что такой слабый яд подсунули. Ну а у солдат вообще никаких подозрений не будет: попался тухлый кусок мяса в рагу, бывает.

— Слабительное я вам тем более не сварю, — отрезал Кэтсхилл, для убедительности скрестив руки на груди.

— А варить тебе его и не надо, — на лице Макграта расплывалась улыбка, — У нас тут неподалеку целая аптека, а замки на ней — девчонка ногтем откроет.

Кэтсхил задумался:

— Есть еще риск. Этот Молот, тот бугай, что притащил нам отраву, может точно знать, какая там доза, и заподозрит неладное.

— Заподозрит, заподозрит… — Макграт опять принялся выбивать пальцами мелодию, то ли «Да здравствует королева», то ли «Наш отряд шагает сомкнутыми рядами», а может и вовсе «У моей девчонки два больших кувшина», чувством ритма Макграт не особо владел.

Заподозрит…

Ксавье подскочил:

— Не заподозрит! Я вчера, когда… разговаривал с Младшим… спрашивал про яд. Так вот — Молот, один из его ближайших помощников, должен был сам подбросить отраву, наша задача была — только пропустить его на кухню без вопросов.

— Вообще не вижу, как нам это поможет.

— Молот ничего не заподозрит, если будет мертв.

Морпехи переглянулись.

— А я сразу сказал, — пробурчал Миллер, — надо убить кого-нибудь.

— Значит, действуем так, — подытожил Макграт, — Молота — под молотки, а солдат травим слабительным.

— Зачем? — не совсем понял стратегического замысла Ксавье, — Зачем и то и другое?

— Про то, что солдат должны отравить — наверняка знают многие. Это только подробностями, чем и как — может владеть только Молот, так что если солдаты будут в полном здравии — будет подозрительно. Так что ты, Кэтсхилл, вместе с малышом — в аптеку, а мы с Миллером — за Молотом.

— Молота буду убивать я, — поднялся Ксавье.

— Молота будем убивать мы с Миллером, — отрезал Макграт, — Потому что ты, Найджел, не спорю, парнишка лихой, но тут нужно все сделать тонко. Чтобы со стороны выглядело так, как будто Молот сам поскользнулся и неудачно упал. Чтобы ни у кого не возникло вопросов, отчего он упал аккурат на ножик, да еще семь раз подряд.

— А мне тогда что делать?

— А тебе, Найджел, достается самое сложное. Будешь ждать нас и молиться, чтобы все прошло, как следует. Ну и можешь пожрать нам что-нибудь сообразить.

2

Замок щелкнул и Кэтсхилл выпрямился. Со стороны все выглядело так, как будто он на секунду наклонился перед задней дверью аптеки, только отмычка блеснула. Выглядело бы, если бы здесь был кто-то, кроме него. Малыш Крис сейчас отвлекал аптекаря, задавая ему кучу разнообразных вопросов в торговом зале. Аптекарь, отчаянно скучавший, был только рад почесать языком и совершенно точно в ближайшие несколько минут не собирался выходить в складские помещения.

А больше времени Кэтсхиллу и не понадобится.

Он быстро пробежал пальцами по этикеткам, наклеенным на бутылки темно-коричневого стекла, с жидкостями и порошками.

— Не то, не то, не то… Фенолфталеин.

3

— Эй, Молот.

Здоровяк-кузнец раздраженно обернулся. А, это те повара…

— Чего вам? — в голосе Молота явственно слышалась злость, но это не относилось к ситуации. Он просто всегда был злой.

— Я хотел спросить… — подошел тот, что поменьше, его приятель, что покрупнее, остался стоять у входа в переулок, вернее, узкую щель между строениями, как будто…

Что-то это напомнило Молоту, но колыхнувшая злость не дала оформиться мысли:

— Что спросить?! Вам неясно сказано?

— Так, говорят, командира убили, может, все откладывается?

— Ничего не откладывается! Какого еще командира?

Крупный повар у входа в переулок лениво повернул голову вправо-влево, как… Как будто стоял на страже. Понять это Молот успел. А отреагировать — нет.

Резкий тычок в солнечное сплетение выбил из него воздух, а потом жесткие руки впечатали Молота, одного из руководителей восстания на заводах Штальштадта — теперь уже бывшего руководителя — виском в угол стены.

Глава 71

4

Рашпиль был недоволен.

Один из ближайших помощников посланника Дирижера, Младшего, недовольно ходил из угла в угол своей комнаты в общежитии.

Всё не так! Всё не так!

Кто-то убил Младшего в ночь перед выступлением. Кто? Тайная полиция? Но они бы арестовали или выкрали, зачем убивать?

Придурок Молот ухитрился навернуться с лестницы и проломить свою тупую башку, в которой — вот удивление! — был мозг. Успел он закинуть отраву в жратву солдат или нет? И кто теперь вместо него будет кончать брумосских поваров, чтобы те не растрепали лишнего?

Хорошо, все же, что нашлись эти брумосцы. Своих, белоземельских, как-то… тяжело было бы… Хоть Дирижер и говорит, что все рабочие мира — братья, но Рашпиль считал, что все рабочие, конечно, братья… если они белоземельцы. Брумосцы — такие братья, что лучше б такой родни не было. Мерзкие они какие-то, подлые, склизкие, одно слово — брумосцы.

Ладно.

Рашпиль хлопнул себя по коленям. Дирижеры умирают — музыка продолжается.

5

— Чего это каша такая?

— Какая такая? — вежливо переспросил подавальщик у солдата, брезгливо смотревшего в миску.

— Вкус у нее… какой-то не такой.

— Может, крупа из новой партии, а может — мясо с душком попалось, — безразлично пожал плечами подавальщик. Он за качество еды не отвечал, а этот солдат семнадцатой роты его давно уже достал: то ему капуста кислая, то варенье сладкое…

Солдат дернулся:

— Ты что нас, тухлятиной кормишь?!

— Я не готовлю, только подаю, — подавальщик слегка струхнул, коря себя за длинный язык и неумение придержать его вовремя.

— А ну-ка, зови сюда поваров!

Из дверей на кухню вышел огромный повар, вытирающий руки черным фартуком:

— Кому здесь не нравится моя стряпня?

Теперь струхнул уже солдат, который был меньше повара раза в два. А ожидать поддержки от остальных не приходилось — он и их тоже успел достать вечным нытьем и жалобами.

— Ваш… — солдат указал на подавальщика, который уже успел проклясть тот момент, когда обмолвился про тухлое мясо, тот день, когда напросился в подавальщики и теперь проклинал тот день, когда услышал слово «Штальштадт».

— Это не наш, — отрекся от подавальщика Миллер — а это был, конечно, он, — У нас на кухне своя группа.

— Вот этот… сказал, что вы в кашу тухлое мясо положили!

Голос нытика разнесся по столовой и все начали с подозрением смотреть в свои тарелки.

— Врет, — лениво сказал Миллер, — Мы в нее мясо и вовсе не клали. Сегодня привезли партию консервов.

Тут уж занервничали все.

6

Способ сохранения мяса без порчи, называемый консервированием, придумали, конечно, ренчцы. Кто ж еще додумается до такой пакости? Нет, конечно, когда ты в походе и никакого приварка нет, а все куры в окрестных деревнях уже таинственным образом исчезли — тогда появление фур с жестяными банками было просто спасением. Вот только иногда солдаты, отведавшие безвкусного мяса из таких банок, умирали. Сначала их несло с обеих концов, потом начинало двоиться в глазах, заплетаться язык… А потом — хана.

Поэтому консервы солдаты ели очень осторожно.

7

— Вы сами-то свою стряпню пробовали?

— А ты думаешь, мы для себя отдельно готовим?

Миллер упер руки в боки, нехорошим блеском сверкнул огромный кухонный нож за его поясом, лишь чуть-чуть не дотягивающий до гроссмессера.

— Если мы… Если у нас…

Придраться к повару было сложно — не они решали, что сегодня приготовить, да что положить в еду. Это рассчитывали особые ученые, которые составляли этот… как его… что-то с крысами связанное… а, ратцион! Вот этих бы ученых их крысиным ционом накормить!

— Если у меня…

В кишках у солдата что-то булькнуло. Он схватился за живот.

— Вот! Видишь! Мне уже плохо!

Зал, полный солдат, загудел. Все начинали прислушиваться к себе и некоторые тоже улавливали глубоко в своей требухе коварное бурление. То тут, то там раздавались испуганные возгласы.

Нытик, вцепившийся в живот — тот уже ощутимо резало — повернулся к повару… И замер.

Здоровяк-повар побледнел и держался, согнувшись, за свое пузо.

— Что-то мне нехорошо… — пробормотал он и мелкими шажками двинулся на кухню, все ускоряя шаг.

После этого в солдатской столовой началась сущая паника.

Забытый всеми подавальщик тихонько прокрался к выходу из столовой, возле которого скучал мальчишка в огромной кепке, развлекающий себя подбрасыванием камешков вверх.

— Беги к Надфилю, скажи — зайцы нафаршированы, скоро будут готовы.

8

Мальчишка что-то прошептал на ухо Надфилю, огромному слесарю, как и все рабочие обедавшему в огромной столовой. Тот кивнул и, без задержки, грохнул кулаками по столу:

— Да что ж это такое?! Сколько можно это терпеть!

Еще один удар кулаками. И еще. Вот отзвуком послышались удары от других столов, они повторялись, множились, и вот уже в столовой звенящим ритмом зазвенела злая музыка.

Музыка мятежа.

Много ли надо, чтобы поднять человека на мятеж? Да немного. Пошепчи ему на ухо что он живет плохо — а кто не считает, что мог бы жить и лучше? — собери недовольных в толпу, раскачай ее магнетизирующим ритмом, а потом крикни «Вперед!».

— Вперед! — рявкнул Надфиль, вскакивая и переворачивая стол, и следом за ним поднялись все.

Из дверей столовой хлынула нерассуждающая толпа, в головах которой гремел ритм злой музыки и прыгали только короткие мысли «Ломать! Крушить! Бить! Убивать!». Более длинные мысли, например: «Зачем это делать?» и «Что будет потом?» — уже не помещались.

Но вожди мятежа, в отличие от всей остальной массы, не могли себе позволить не думать. Над ними-то вождей не было и за них думать было некому. Поэтому вожди не могли не задумываться над тем, что сейчас появятся солдаты охраны, и безоружных быстро расстреляют и рассеют.

Нужно оружие. Нужны оружейные склады, которые уже некому оборонять, кроме небольшой кучки дежурных солдат и которых толпа сомнет в мгновение ока. А вот когда у толпы появится оружие — вот тогда игра пойдет на равных.

Тот, кто собирается стрелять — тот должен быть готов быть застреленным. Иначе это не солдат, а палач.

Конечно, склады закрыты на замки…

Надфиль сжал в кармане дубликаты ключей. Хорошо быть слесарем.

9

Обломки оловянной кружки таяли и плавились в чугунном ковшике с длинной деревянной ручкой, стоявшем на наскоро разведенном котелке. Еще немного — и там заплещется серебристая жидкость…

— Что там, Крис?

Мальчишка выглянул из-за угла:

— Сейчас… Еще немного… Шкипер еще не… Давай!

Глава 72

10

Еще на подходе к дверям склада Надфиль почувствовал неладное.

— Солдаты, — сказал он, останавливаясь, — Где солдаты?

Отряд взбунтовавшихся рабочих остановился за его спиной.

— Зачем нам солдаты? — недоуменно спросил один из них, — Нет — и слава богу, тревогу подать не смогут.

— По тревоге и так никто не придет… Но охрана-то должна быть!

Охрану, по плану — ведь успешное стихийное восстание должно быть хорошо спланировано заранее — нужно было устранить. Для чего у Надфиля и еще одного парнишки из литейных цехов, стрелявшего как бог — если бы где-то существовал бог стрельбы из револьверов — были припасены два револьвера, тайком собранные в мастерских.

План… Этот план сегодня и без того идет не по плану! Где эта холерная охрана?!!

11

Холерная охрана, возможно, с радостью бы ответила, но как-то сложно говорить, когда тебя — посреди солнечного дня! Посреди ровной площадки! — скрутили так, что ты даже не успел заметить, кто это был. Еще сложнее говорить, когда ты лежишь в какой-то кладовке, связанный по рукам и ногам, как добрая граубаденская колбаса, особенно — если тебе в рот запихнули тряпку, вкусом нисколько колбасу не напоминающую!

Хотя, если бы солдаты узнали, что благодаря таинственным налетчикам, они избавились от участи быть застреленными — возможно, они бы меньше злились и посылали проклятий. И при встрече ограничились бы разбитым носом и всего лишь парой-тройкой выбитых зубов. В знак благодарности. Чтоб этим чумным налетчикам пусто было.

12

Чумные налетчики, совершенно не беспокоясь о целостности своих носов и зубов, сидели в комнате общежития и развлекались, играя в карты. В самом деле, если за твоим окном творится бунт или революция — что, по сути, одно и то же, только с разных точек зрения — то чем еще будет заниматься нормальный человек?

— Странный, — меланхолично заметил Миллер, рассматривая свою сдачу.

— Согласен, — кивнул Макграт, который рассматривал только одну карту, размышляя, скинуть ее или все же играть честно.

— Как будто в романе живет, — вздохнул Кэтсхилл, которого, с его совершенно одинаково унылой рожей при любом раскладе, давно уже не пускали за карточный стол, особенно, если играли на деньги. Впрочем, таких дураков не нашлось и сейчас.

Малыш Крис крутил головой, переводя взгляд с одного товарища на другого, и, наконец, душа не выдержала:

— Вы про кого? Про Найджела?!

От обиды за нового приятеля огромные голубые глаза Криса налились… нет, не слезами, как можно было бы ожидать, взглянув на девическое лицо, а здоровой злостью.

— Да нет, — Макграт рассеянно отмахнулся и что-то еле слышно прошелестело, — При чем тут Найджел… Про таких, как мы с Найджелом, романов не пишут. Во-первых, солдатам вообще не везет на романтику, про каких-нибудь пастухов стихи сочиняют, целые поэмы… а кто будет сочинять стихи про солдат да морских пехотинцев? Не родился еще такой человек. А во-вторых, малыш, есть вещи, которые нужно не в романах описывать, а в сундуках закрывать, да поглубже в землю зарывать, чтоб лет сто не нашли. А то и еще больше. Некоторые вонючие тайны и через сто лет не перестанут вонять…

— А про кого тогда?

— А про того, кто придумал этот дурацкий план с отравлением солдат. Что за дешевая поза — отравить? Подсыпать яд, в котел, а потом, блистая обнаженными кинжалами, рвануться в бой с голой грудью наперевес… ну или как-то так, я в сочинении этой розовой патоки не силен.

— Так кинжалов же не было…

— И слава богу. А то я и вправду бы решил, что здешний главный начитался дешевых романах в мягких обложках по двадцать форинтов.

— А как по-другому-то?

— Малыш, ты сколько с нами уже? Мы тебе сегодня показали — как. К тому моменту, когда кто-нибудь очухался, мы бы, на месте этих шутов, уже вынесли весь склад, запалили его с четырех сторон и пожарили бы стейки.

— Макграт… — тихо сказал Кэтсхилл.

— Чего?

— Ты карту-то на место верни. Что там у тебя? Нищий Востока?

— А ты откуда расклад знаешь? — усмехнулся Макграт.

13

Ключ, неделю назад сделанный по отпечатку на куске глины, вошел в замочную скважину… Вошел… Вошееел…

Не вошел.

Что за холера? Ведь по размеру же сделан…

Надфиль склонился над замком… и со злостью ударил кулаком по массивной двери. Из замочной скважины, как будто та дразнила серебристым языком, свисал потек металла.

Кто-то залил замок расплавленным оловом. Теперь, чтобы его открыть, нужен таран. А двери на этом складе специально сделаны так, чтобы таран понадобился не из маленьких.

— Какая…?!!!

Все нет так!!! Нет — ВСЕ НЕТ ТАК!!!

Некогда! Некогда отчаиваться! Ребята ждут оружие! Иначе их просто перестреляют как курей!

— Где… Где… — взгляд Надфиля забегал по обступившей его толпе, — Карл! Ты! Бегом тащи сюда горелку! Какая-то гнойная чума залила замок оловом, будем выплавлять.

— Может, лучше кувалды? — деловито предложил кто-то.

— Точно! — скривился Надфиль, — А еще скрипку и флейты! Чтобы был аккомпанемент барабанам, которые вы здесь устроите! Горелку!!

14

В комнату бывших морских пехотинцев заглянуло запыхавшееся лицо — все остальное тело осталось в коридоре — обвело их заполошным взглядом и крикнуло:

— Айда! Злая музыка играет!

После чего по пустому коридору застучали быстрые шаги. Которые становились все медленнее и медленнее, пока не замерли совсем. Как будто до человека внезапно дошло, что никто не торопится подскакивать с места с криком «Да как же мы это прозевали!» и бежать следом.

— Вы чего? — заглянуло вновь то же самое лицо, лицо юнца, лет шестнадцати-семнадцати, то есть того самого возраста, когда вопрос «Зачем?» в голову не приходит.

— В карты играем, — Макграт даже не повернул головы.

— Так… Музыка же… Восстание!

— Ага, мы знаем.

— А чего не идете?!

— Не хотим.

— Вы что, против рабочих?!

— Да нет.

— За кровососов?

— Нет. Просто не хотим.

Юнец уже было открыл рот, может, чтобы задать еще один вопрос, может, чтобы что-то закричать, но тут неожиданно заметил рядом с собой Миллера. Который, несмотря на свои размеры, умел быть незаметным.

До поры до времени.

Тюк.

Еще один макет граубаденской колбасы в человеческую величину закатили под кровать.

— Макграт, мы насчет карты не закончили.

15

Последний капсюль лег в гнездо барабана — средний сотник Коль не доверял этим новомодным патронам — револьвер удобно лег в руку.

Что за дрянь творится?! Ведь все же было под контролем, все мятежников вылавливали еще до того, как они успевали стать мятежниками — и вот тебе и на! В Штальштадте — злая музыка!

В Стальном городе!

Да после такого провала пожизненная каторга за счастье покажется.

Коль повернулся к двери и посмотрел на револьвер.

Не на свой, к сожалению.

Револьвер находился в руке смутно знакомого юнца в рабочей одежде, с тонким еле зажившим шрамом на лице. Который смог бесшумно проникнуть в его комнату, а проникнуть в комнату офицера Черной сотни — это достижение, которое не каждому под силу.

— Кто вы такой? — спросил Коль.

Потому что если тебя не застрелили сразу — есть шанс договориться.

Юноша чуть шевельнулся, всего немного изменилась осанка, слегка развернулись плечи, приподнялся подбородок — и перед Колем предстал не молодой простолюдин, а аристократ, чьи предки вышли минимум из Эстской империи, на котором даже рабочая куртка теперь сидела, как мундир полковника.

— Младший сотник Ксавье, — коротко представился незваный гость, — прибыл по предписанию командира сотни.

Мир перед глазами Коля качнулся. Всего на мгновенье.

— Младший сотник Ксавье был убит вчера.

— Младший сотник Ксавье — это я. А вот кого вы принимали за меня все это время — вопрос. Не очень сложный, впрочем — под моим именем к вам прибыл эмиссар Дирижера.

Глава 73

Беренд

Нахайск

5 число месяца Монаха 1855 года

Цайт

1

Господин Койфман быстро оглянулся и, еле успел отметить взглядом темный силуэт, которого еще вчера в том месте не было, если, конечно, никто не решил внезапно подарить ему статую в человеческий рост, а таких дорогих подарков ему точно никто не мог сделать, кроме, разве что, шурина, но тот, вроде бы, не приезжал уже с полгода… Да где же этот проклятый револьвер?!

Ага!

Он разогнулся, выхватывая из стола короткий револьвер. Курносый ствол, чуть подрагивая, уставился на непрошенного гостя.

А, нет. Прошенного. И даже званого. И даже жданного. Но только не сейчас и не так.

— Пэтэр, мой мальчик, разве родители не говорили тебе, что тайком залезать в чужие кабинеты — нехорошо?

— Нет, не говорили, — Цайт отлепился от стены, к которой он прижимался, прячась за дверью, и, не обращая ровно никакого внимания на револьвер, сел в кресло. Закинул ногу.

— Я ведь мог бы тебя застрелить, мальчик. Я и сейчас могу.

— Нет, не можешь, — лениво усмехнулся Цайт.

— Нет, могу.

— Нет, не можешь.

— Могу.

— Нет.

— Могу.

— Нет.

— Это еще почему?

— Потому что я в твоем кабинете, дядюшка Кало… мы же из одной ветви, хоть и разных семей, почти родственники… так вот, я в твоем кабинете уже почти час. И мне было скучно.

— Ты намекаешь на то, что обыскал стол? И нашел револьвер?

— Более того, я из него и патроны достал.

Господин Койфман торжествующе усмехнулся:

— Ты забыл, что я фаран, мой мальчик. Это револьвер специально лежал в верхнем ящике, чтобы служить отвлечением для тех, кто вздумает на меня напасть. В нем и так были холостые заряды. А настоящее оружие, с боевыми патронами — во втором ящике.

— Дядюшка… Я же тоже фаран. И хитрость с двумя кошельками я прекрасно знаю. Когда я сказал, что нашел твой револьвер, я говорил как раз про тот, что лежал во втором ящике…

— Ты еще слишком молодой фаран. И не подумал, что кошельков может быть и три. Второй револьвер — тоже отвлечение, а настоящий — в тайнике под ним.

— Ты про тот, который открывается, если сдвинуть вперед деревянную планку на левом боку ящика? Не нужно недооценивать молодость, дядюшка, особенно молодость фарана.

Рекомый дядюшка с сомнением посмотрел на безмятежного Цайта, потом поднял револьвер дулом к потолку, и, зажмурившись, нажал на курок… или как там называется эта железка?

Курок — ага, вот он, курок! — звонко щелкнул.

— Я же говорил, — зевнул Цайт и встал, — Теперь, мой дорогой дядюшка, когда мы закончили валять дурака, давай поговорим как серьезные люди.

— Ты влез в мой кабинет. Я могу позвать полицию, и тебя арестуют.

— Нет, не можешь.

Койфман вздохнул.

— Ладно, я сразу спрошу: почему?

— Потому что ты, дядюшка, фаран. А фаран не станет угрожать там, где можно договориться. Хотя…

Глаза Цайта прищурились:

— Когда ты, мой дорогой дядюшка, вместо того, чтобы договариваться, натравил на меня своих людей… А еще говорил, что мы, фараны, не обманываем друг друга.

Господин Койфман сел в кресло за столом. Побарабанил пальцам по зеленому сукну:

— Ой, дорогой Пэтэр, ты что, обиделся? Только не говори мне, что ты пришел сюда отомстить одному старику, желавшему тебе только добра. Иначе ты меня разочаруешь, ведь месть — это так невыгодно, так…

— …не по-фарански, — закончил Цайт, — Нет, сначала, конечно, я был несколько… недоволен. Но потом у меня было время подумать. Ведь ты действительно не хотел причинять мне вреда. Думаю, даже попади я к тебе — мы бы пришли к переговорам. Мы же фараны, верно? Мы знаем, что кроме грубых и прямолинейных угроз, пыток, шантажа и запугивания существует множество других способов добить своего, верно? «Перечный лист», «перегринская вилка», «сухое помело» или там «клубника со льдом»…

— «Клубника со льдом»? Что-то новое… а, нет, вспомнил. У нас ее называют «соленый мёд».

— Вот-вот. Так что, сбеги я от твоих наймитов или согласись с тем, что они приведут меня к тебе — ситуация бы выглядела точно так же: мы договариваемся.

— Тогда в чем был смысл всей этой суматохи, которая не стоила потраченных нервов, здоровья, я уж молчу про время и деньги?

— Смысл был, дядюшка Кало. Ведь теперь мы договариваемся на равных.

Старик-фаран вздохнул:

— Ох уж эта молодежь… Никакого уважения к старшим. Вот я в твои годы тоже к ним не прислушивался, и вот, смотри до чего дошел: юнцы ставят мне условия.

— Не ставлю.

— Но ведь собирался, верно? Не пришел же ты для того, чтобы раскрыть мне секрет покойного Готфрида, да сдохнет Лесс.

— Да сдохнет. Нет, секрет штейна я, конечно, не расскажу. Это не мой секрет и я не могу им распоряжаться. Но, дядюшка, ты же помнишь, что фараны называют честной сделкой?

— Между своими или между чужими?

— Честная сделка с чужаком — это когда оба расстаются в полной уверенности, что обманули второго. Я про сделку между двумя фаранами.

Господин Койфман вздохнул. Сделка между двумя фаранами считалась честной, если оба оставались недовольными.

Глава 74

2

Спустя два часа обе договаривающиеся стороны несколько охрипли, но не потеряли задора, чему несколько помогли две перемены чаю с любимыми берендцами… Цайт так и не смог повторить это название, в котором, казалось, сплелось шипение всех змей разом… в общем, с такими маленькими круглыми печенюшками с начинкой.

— Нет, — проговорил, наконец, господин Койфман, вытирая лоб платком, — Мне все же повезло, что я столкнулся с тобой. Встреть я твоего отца — он бы из меня всю кровь выпил.

Цайт несколько помрачнел.

— Извини, мой мальчик, — искренне расстроился Койфман, забывший о том, что произошло с семьей юноши.

Есть вещи, над которыми фаран НЕ ДОЛЖЕН шутить.

— Дело давнее, но рана не болит меньше от того, что прошло много времени, — Цайт мрачно отпил из кружки. Вот насколько хорошо у берендцев печенье, настолько же, будем честными, отвратителен чай. Хотя, казалось бы, они находятся гораздо ближе к чайным плантациям Востока, и должны получать качественный продукт… возможно, и получают, но вот это их пристрастие добавлять в чай наборы трав… На одних печеньках не проживешь.

— Ты все же не хочешь перейти в семью? — безразличным голосом спросил Койфман. Ровно настолько безразличным, чтобы казаться действительно безразличным.

— Нет, дядюшка, не хочу. Я и есть моя семья и, пока мои родители, мои братья и сестры, пока они не отомщены — другой семьи у меня не будет.

— Ты ради этого связался… с теми, с кем связался?

— Да, — коротко сказал Цайт.

Два фарана, старый и молодой, помолчали.

Разговоры были закончены. Достигнута ровно та стадия, которая называется удачной сделкой. Цайт, пусть и не раскрыл секрет штейна полностью, но будет поставлять необходимые добавки, что, может привести — или не привести — к раскрытию секрета помимо его желания, зато выбил скидку для будущих поставок в Зеебург, от которой, как он надеялся, можно будет уговорить Озерного рыцаря отрезать кусочек в пользу его, Цайта. Господин Койфман так и не получил то, что хотел, да еще и потерял деньги на поставках в Зеебург, зато получил возможность поставок контрабандного серебра под видом штейна и уже прикидывал пару схем, которые можно будет запустить.

Обе стороны остались равно недовольны, а, значит, сделку можно признать успешной.

— Ну что ж, дядюшка Кало, пожалуй, пора мне. И так я подзадержался, а ведь мне еще до Белых земель добираться. Там меня ждут.

Цайт поставил пустую кружку на разноцветный жестяной поднос.

— Мальчик мой, ты можешь остаться переночевать в моем доме. Пароход в сторону границы все равно уйдет только утром.

— Нет, мой добрый дядюшка, я тебе все же не настолько доверяю, — Цайт весело сощурился.

— Как?! — возопил Койфман, — Мне казалось, мы пришли к доброму согласию, ты, в конце концов, разделил со мной соль!

— Вот соли в этих вкусных штучках я как-то и не заметил. К счастью и сонного зелья — тоже, иначе это несколько подорвало бы зарождающееся доверие.

— Как ты мог такое подумать!

— Если бы я такое не думал — то просто не дожил бы до встречи с вами. Посему — позвольте откланяться.

С этим словами юноша легко встал с кресла и шагнул к выходу из кабинета. Миг — и дверь за ним закрылась.

Господин Койфман подскочил к двери, раскрыл ее… В коридоре никого не было. Мальчик как будто в воздухе растворился.

— Если завтра мои люди попытаются перехватить тебя на пароходе, это подорвет наше доверие? — спросил старик-фаран в пространство.

— Нисколько, — произнес откуда-то веселый молодой голос, — Это будет интересно.

Интересно, интересно… Интересно, где он планирует взять деньги, в конце концов, пароходы бесплатно не возят. Койфман повернулся, закрывая дверь в свой кабинет — и на глаза ему попался его собственный сейф.

Нет. Не может быть. Там кодовый замок.

С другой стороны — мальчику было скучно…

Господин Койфман подошел к стальному сейфу, предвкушающе улыбаясь. Если и вправду… то он еще больше начнет уважать этого мальчика.

Рычажки со щелканьем задвигались в пазах.

Семь. Семнадцать. Пятнадцать.

Седьмая книга священной Картис — а фараны тоже верили в нее, отличаясь только формой обрядов — Семнадцатая глава. Пятнадцатый стих.

Стих, любимый именно фаранами. Несмотря на то, что ни один народ в Картис не назван по имени, фараны считали, что пятнадцатый стих семнадцатой главы — именно о них.

«И будут те, кого многие назовут обманщиками, я же назову самыми правдивыми. И будут те, кого назовут преступниками, я же скажу, что нет на свете людей честнее их».

Тяжелая дверь сейфа бесшумно распахнулась.

Деньги на месте.

Бумаги нетронуты. Даже бутылка перцовой настойки… погоди-ка…

Как раз на пачках купюр лежали две записки. Койфман развернул верхнюю…

«Пятнадцатый стих семнадцатой главы?! Серьезно?! Дядюшка, немедленно смени шифр!» — было написано на ней прыгучим мальчишеским почерком.

Вторая бумажка была распиской в том, что позаимствованные деньги будут возвращены, как только представится таковая возможность.

Мальчишка…

Койфман закрыл сейф и весело рассмеялся.

Глава 75

3

— Ой, извините…

Чернявая девушка налетела на Ермолая, пискнула что-то в свое оправдание и рванула к пристани, отчаянно размахивая руками — сходни от парохода уже собирались убирать.

Ермолай мельком глянул ей вслед и снова обшарил взглядом окрестность. Нет, мальчишка так и не появился…

Странные они все-таки, эти фараны. Хочешь, чтобы твой племянник — или кто он там тебе — помогал, ну так скажи ему об этом, будет кобениться — высеки по-родственному, он и присмиреет. Ну или если у того совсем никакого уважения к старшим не осталось, тогда уж и тебе нет никакого резона с ним нянчиться. Ноги в огонь — и вся недолга. Нет же, эти фараны все в какие-то игры играют, как дети малые с куклятами. То отпусти мальчишку, то поймай мальчишку, то привези сюда, то отпусти отсюда… Вот и сейчас: мальчишка сбежал, а ты его лови, но так, чтобы не дай бог не повредить ему.

Ермолай мысленно гордился собой. Он, как-никак, хоть и из деревенских, но уже давно в городе живет, с самого детства, так что на этих увальней, которые дальше собственной бороды ничего не видят, считал себя непохожим. Отчего господин Койфман и дает ему сложные задания, вроде выследить и доставить. А эти бородачи? Да даже привезти мальчишку, которого уже поймали, связали, вам в руки отдали — и то неспособны оказались. А уж слежка — это для них и вовсе эстская грамота. Да они не смогли бы узнать этого мальчику, даже если бы столкнулись с ним лоб в лоб!

Сходни оттащили и пароход, прогудев, начал медленно отваливать от пристани, шлепая плицами колес, из высокой трубы валил столб дыма. У борта собралась толпа уезжающих, машущих второй толпе, провожающих, руками, платками, шляпами и вообще всем, что поддается размахиванию и чем можно махать в приличном обществе.

Ермолай вздохнул и пожал плечами. Ну, значит, мальчишка оказался умнее своего дядьки и не полез на пароход. И то верно — с чего бы ему играться в какие-то игры?

4

Цайт облокотился о борт, глядя на удаляющийся берег. Ну, со стороны дядюшки Кало это попросту издевательство. Когда они договорились, что он докажет свою самостоятельность тем, что сможет уехать из Нахайска, несмотря на попытку людей дядюшки его выследить и остановить — он не имел в виду, что ему нужна фора. А ничем иным, чем форой, попытку остановить его с помощью нескольких деревенских увальней, которые торчали посреди площади, и которым не хватало только знамени с надписью «Мы ловим Цайта!», юноша посчитать не мог.

Даже обидно было на усилия, потраченные на то, чтобы изменить внешность.

— Скучаете? — рядом изящно, по крайней мере, по своему собственному мнению, оперся о край борта какой-то смазливый типчик. Острая бородка, усы шильями вразлет, блестящий цилиндр, бархатное пальто в талию, с роскошным воротником. И масляный взгляд.

Цайт демонстративно окинул незваного компаньона взглядом:

— Не настолько.

Чем не сбил спесь с самозваного Альмаро ни на секунду.

— Я могу составить вам компанию на время путешествия. Мы оба из Белых земель и…

— Составьте ее кому-нибудь другому.

— Но вы путешествуете без компаньонки и я подумал…

— О, вы умеете думать? Неожиданно. Но я бы на вашем месте потренировалась в этом, без сомнения незнакомом вам деле, еще немного.

До сего момента Цайт считал, что, когда в романах мужчина переодевается в девушку и другие мужчины наперебой начинают оказывать этой «женщине» знаки внимания — это выдумка писателей. Однако вот сейчас он вовсе не в романе — и что? Стоило переодеться девушкой — как тут же нашелся тот, кто предлагает скрасить «ее» одиночество, имея в виду, что девушка должна скрасить ЕГО одиночество. С другой стороны: девушка, по одежде — горожанка из небогатой семьи, путешествует одна, без обязательного сопровождения, да еще и так демонстративно отставила свою… кхм… Да он принял его за легкодоступную особу!

— Вы принимаете меня за легкодоступную особу? — тут же спросил Цайт у своего потенциального кавалера. Тот смутился так, что ответ был ясен и без слов.

— Так вот, если вы немедленно не прекратите мне докучать, как весенний кот, то из кота превратитесь в тигра.

— Каким это образом?

— Очень просто. Я вам лицо расцарапаю.

Кавалер, наконец-то исчез, в поисках более легкой добычи, а Цайт, поправив юбки, растрепанные ветром, спрятав под шляпку прядь черных волос — даже перекрасился! — опять облокотился о борт — и пусть пялится, кто хочет, он девушка неприступная — и задумался над тем, что его ждет дальше.

А дальше его ждало Озерное рыцарство и много-много серебряных монет, что нужно было перетащить через озеро так, чтобы их не смогли отобрать таможенники Белого флота. Которые, без сомнения, обыщут каждый кораблик и каждую лодчонку, даже утке заглянут в глотку, чтобы увидеть, не скрывает ли она контрабанду.

Монеты — не серебро, в штейн не переплавишь.

Что тут можно придумать?

Риттерзейское озеро

Зеебург

5 число месяца Монаха 1855 года

Вольдемар Бирне

— Доктор Бирне…

— Я не доктор и никогда им не был! Чтобы получить ученое звание — нужно стать одним из ученых ослов, а я, смею вам заметить, далеко не осел.

Драй Зеебург ничего не сказал, но в душе его разгорался огонь сомнения. Когда ему порекомендовали «физика, склонного к неожиданным подходам в решение практических задач», он не знал, что это означает «сумасшедший изобретатель, нетерпимый к любой критике».

Высокий, тощий как палка Вольдемар Бирне, выслушав необходимые требования к перевозке груза и нимало не задаваясь вопросами, касательно характера этого самого груза, тут же раскритиковал предложенный вариант, не оставив от него не то что камня на камне — вообще ничего достойного упоминания, тут же предложил свой собственный. Выслушав который Озерный рыцарь тут же пожалел о том, что связался с Бирне.

Нет, его образ рыцаря, застрявшего во временах так пятивековой давности — всего лишь образ, игра на публику, он не чужд прогресса и даже слышал о подобном, конструкция Алкмара в Брумосе или же эксперименты берендского короля. Но все эти проекты не выходили за пределы «забавных игрушек», здесь же ему предлагается рискнуть, причем рискнуть значительной суммой, потеряв которую… Да можно будет сразу вспомнить традиции славных предков и закреплять меч острием вверх.

— Мастер Бирне, вы уверены?

— Разумеется, да! Все расчеты проверены мною неоднократно, все получится.

— А… Вы раньше строили что-нибудь подобное?

— Разумеется, нет! Откуда у меня деньги на такие эксперименты?

Слово «эксперимент» Зеебургу окончательно не понравилось. Пусть деньги потрачены относительно незначительные — для него, не для бедного физика, перебивающегося репетиторством и расчетами — но, тем не менее… За эту сумму, потраченную на металл, работу кузнецов, сварщиков, механиков, оптиков, стекольщиков… За эту сумму он хотел бы услышать что-то более надежное, чем «эксперимент».

С другой стороны…

Рыцарь посмотрел на покачивающийся в тайной гавани корабль. Узкий, длинный, чем-то похожий на щуку, с небольшой рубкой и двумя мачтами, он вызывал в душе… Чувство, которое, наверное, испытывали его предки, бросаясь с мечом в безнадежную схватку и выходя из нее победителями.

У них все получится.

— Моя малышка пройдет мимо кораблей этого вашего Белого флота и те не смогут заметить ее, даже если будут пялиться прямо в ее сторону. Мои расчеты говорят, что все получится, а цифры не врут никогда.

У них все получится.

Да поможет им Бог…

Глава 76

Грюнвальд

На границе с Зоннеталем

3 число месяца Монаха 1855 года

Йохан

1

В салоне паровика пахло чесноком и горячим сыром. Нет, еще здесь пахло четырьмя мужчинами, которые провели в этом салоне несколько дней, не имея возможности сменить одежду и принять ванну, но запах выпечки перебивал всё.

С водителем паровика им повезло. Не только в том, что он вообще согласился доставить их в Шнееланд на своем паровике — вернее, хозяйском, но… в общем, долгая это история… — но и вообще.

Нандор — так звали водителя — оказался гарком, что, с одной стороны, не мешало им, так как на стремление Гарки к независимости им всем четверым было плевать, в том числе самому Нандору, а с другой — помогало в тех случаях, когда их маршрут пролегал по тем местам, где гарки составляли большинство. А после встречи с несколькими зоркими людьми, которые что-то имели против гарков — что-то, кроме тех ружей, из которых они начали стрелять — маршрут паровика «Беглец» пролегал исключительно через такие места.

Прозвище паровик получил как раз после той стычки, после которой он обзавелся шикарными пулевыми пробоинами в борту, а его пассажиры — двумя старыми ружьями. Нандор сказал, что теперь их можно приравнять к боевому экипажу корабля, а каждому кораблю положено название. После чего кипящий в крови азарт дал выход несколько странному поступку — они написали варианты названия на бумажках, сложили их в старый цилиндр водителя, после чего айн Хербер, как человек беспристрастный, достал один из них. Победил вариант «Беглец», причем никто не признался, чья это была бумажка. Выбором Йохана был «Черный котел».

В той стычке был обнаружен и второй плюс Нандора — он не растерялся и мгновенно проломил голову гаечным ключом тому лохматому разбойнику, который полез в кабину управления. Ключ по размерам и тяжести напоминал увесистую дубинку и, по словам водителям, этому ключу было не впервой прохаживаться по черепам тех, кто собирался перераспределить имущество других в свою пользу.

Да, третьим плюсом того, что в их команде оказался Нандор, был его богатейший опыт. Складывалось впечатление, что он исходил или изъездил абсолютно каждую дорогу, дорожку, тропинку или просто расстояние между деревьями, из тех, что существуют в Грюнвальде. Водитель всегда знал, куда свернуть, где их ждет деревня, где — городок, где можно набрать воды и где купить угля, где можно объехать и где — позавтракать, где можно было бы искупаться, будь на дворе лето и где живут призраки после пожара на мельнице.

Да, был и большой минус — водитель оказался не просто кладезем, а целой бездной фольклора, каковым не уставал делиться с тем, кому не повезло составить ему компанию за штурвалом паровика.

По общему размышлению, они решили ехать без остановок — делая перерывы только на то, чтобы купить еды, добавить в топку угля или долить воды — а так как Нандор, несмотря на весь свой жизненный опыт, железным все же не был — кстати, историю о Железном Гарке, работавшем на сталелитейном заводе он тоже рассказывал — поэтому кому-то приходилось его подменять. Чаще всего это был Йохан, как самый молодой. Айн Хербера единогласно постановили за рычаги не пускать. Да, он хотел.

Последней остановкой перед границей, за которой заканчивался хаос, воцарившийся в Грюнвальде, и начиналось спокойствие Зоннеталя, была небольшая деревушка, в которой косились на их паровик так, как будто впервые видели это детище прогресса. Пока Йохан заливал в котел воду из колодца на площади, Нандор притащил из корчмы лангоши — горячие масленые лепешки со сметаной, сыром и чесноком.

— Долго до границы? — Йохан проглотил последний кусочек теста, вытер пальцы платком и крикнул в окошко водителю.

Паровик шумно выдохнул и начала сбавлять ход.

— Да уже приехали!

2

— Это хорошо, что военные, — задумчиво произнес Нандор, когда они встали в длинную очередь повозок, карет и телег, извивавшейся змеей перед границей.

Дорогу действительно перекрыли военные, чьи синие мундиры сновали между повозками, уткнувшимися в черно-белый полосатый шлагбаум.

— Что в этом хорошего? — безразлично поинтересовался Йохан.

— Тем, что военные — не таможенники. Они не умеют искать.

Это действительно хорошо. В тайнике под днищем паровика было спрятано оружие. И если ружья, добытые в той короткой перестрелке возле каменной ограды кукурузного поля, Йохан не задумываясь выкинул бы в реку с ближайшего моста, то аэроружье айн Хербера нужно было все же доставить. Хотя бы из упрямства, столько ее тащили.

— Кто такие? — к их паровику подошел офицер, за спиной которого блеснули штыки винтовок двух солдат.

— Карл Фабер из Зойдбурга, приезжал по торговым делам, возвращаюсь домой.

Офицер перелистнул бумаги юноши и, не отдавая их, поднял глаза. Быстро осмотрел паровик, его заляпанные грязным снегом бока, пулевые пробоины, перевел взгляд на остальных пассажиров:

— Это кто такие?

— Мой дядюшка Хельмут, он калека, не может сам позаботиться о себе, везу его к родне.

Офицер быстро отвернулся от слепых глаз айн Хербера — увечья, особенно такие, как слепота, вызывают содрогание у здоровых людей.

— Вы кто?

— Водитель, — пожал плечами Нандор, — Клиенты платят — я еду.

— Это твой?

— Хозяина.

— Документы на вывоз есть?

Йохан начал понимать, что паровик у них сейчас отнимут. Военные, похоже, восприняли пост на границе как возможность личного обогащения. Совсем недавно какого-то купца, убеждавшего, что у него нет денег, ударили прикладом в живот и утащили куда-то в сторону.

— Есть, — внезапно влез в разговор доктор Реллим, который стоял в сторонке настолько тихо, что про него все забыли.

— Что есть? — вздрогнул офицер.

— Документы. Вот тут у меня… — толстые пальцы доктора развернули перед лицом офицера лист бумаги, круглое лицо Реллима расплылось в улыбке, — постановление Флебского университета на выезд за пределы страны для осуществления научных изысканий.

— Где здесь про… — офицер встопорщился было усы.

— А вот, внизу.

— А печать…

— Вот она, слева.

Офицер сдулся. Он несколько ошарашено и оглушено посмотрел еще несколько секунду в ту точку, в которой только что висела грозная бумага, уже свернутая в рулон и убранная в саквояж предусмотрительного доктора.

— Пропустите их! — рявкнул он, взмахнув рукой.

Солдат дернул за веревку, черно-белая жердь взлетела вверх, открывая им путь.

Путь домой.

Наконец-то.

3

— Доктор, — когда они уже катили по дорогам Зоннеталая, Йохан повернулся к Реллиму, — откуда у вас постановление Флебского университета?

— Откуда у меня постановление Флебского университета? — пожал плечами низенький доктор, — У меня его нет. Зато есть написанное на древнеэстском позапрошлогоднее письмо ректора университета о проведении раскопок в курганах Гарки. На официальном бланке, с печатями и подписями, очень солидно выглядящее.

Доктор подмигнул:

— Рано еще списывать со счетов старика Реллима, он еще кое на что способен.

Глава 77

4

— А вон за теми холмами, по легенде…

То, что они покинули уже не только Грюнвальд, но даже Зоннеталь, нисколько не остановило Нандора, его знание легенд, сказок, баек и быличек было воистину безграничным.

Например, сейчас он вспомнил легенду о Белом драконе. Которая была распространена среди жителей Белых земель, и даже Йохан что-то слышал об этом драконе.

По этой самой легенде когда-то все люди жили в мире и согласии, до тех пор, пока все не перессорились. Причина ссоры легендой называлась очень невнятно, видимо, тот, кто ее придумал, сам понимал, что в счастливой вселенной всеобщего мира и согласия всеобщая ссора должна была начаться по какой-то очень важной причине. Это только в нашем мире, далеко не таком благостном, войны начинают из-за украденного поросенка, пролитого меда, разбитого в драке лица или просто так, по живости характера. Но придумать такую глобальную причину создатель легенды не смог, сразу перейдя от всеобщей любви к всеобщей ненависти.

В общем, люди внезапно испортились и как давай драться между собой. Дрались, дрались, чуть было совсем друг друга не истребили, но тут появился Белый дракон и остановил это всеобщее самоистребление.

Описывался Дракон тоже довольно-таки противоречиво: то его крылья могли накрыть собой все Белые земли, то он оказывался способен сесть на трон — обычный человеческий трон — и жениться на обычной, человеческой девушке. Возможно, конечно, Дракон мог менять облик, от гигантского создания, до вполне человекоподобного, но об этом в легенде опять-таки не было ни слова.

Метод «принуждения к миру» опять-таки не описывался. Как подозревал Йохан, потому что суть метода была в том, чтобы сожрать — или сжечь, дракон был вполне себе огнедышащим — самых рьяных, тех, кто больше всех рвался в драку, тех, кто не понимал слов увещевания, а остальные, рассмотрев угольки, внезапно поняли, что жить нужно дружно. По одной из версий легенды, всеобщую войну за восемь дней остановил другой дракон, Железный, а Белый просто оказался единственным, кто смог остановить Железного и удержать от того, чтобы добить выживших. Железный дракон покорился Белому и стал его ближайшим помощником и верным другом. Совсем мельком упоминались и другие драконы, составлявшие свиту Белого.

В общем, так или иначе, но Белый дракон смог остановить кровопролитие и стать мудрым и благородным правителем человечества. По крайней мере, той части человечества, которая обитала в Белых землях. Опять-таки неясно, были ли земли названы по дракону или же он получил свое наименование по землям, над которыми распростер, так сказать, свои крыла.

Правил дракон долго, по легенде — ровно сто лет, но, видимо, как и любой правитель, даже самый лучший, Белый дракон имел недоброжелателей, которые, в конце концов, не имея возможности победить в честной схватке, одолели его коварством. Был найден предатель, который отравил правителя-дракона. Впрочем, отравить насмерть его не смогли даже самым страшным ядом — дракон всего лишь впал в сон, который никто не смог побороть.

Тогда ближайшие помощники Белого дракона — возможно, те самые другие драконы во главе с Железным — подняли бесчувственное тело своего повелителя и друга и отнесли к высокой горе. Чарами они заставили гору расступиться, после чего вошли внутрь. Гора закрылась.

С тех пор, по легенде, под горой спит на каменном троне великий Белый дракон, а вокруг него тем же вечным сном забылись его соратники. Но, говорит легенда, сон этот далеко не вечен. Когда придет на Белые земли враг, настолько жестокий и коварный, что начнет угрожать самому существованию жителей Белых земель — тогда откроются веки Белого дракона, раскроется гора, под которой он спал, распахнутся огромные крылья — и вновь будут объединены Белые земли под этими крыльями.

Гора, под которой спал Белый дракон, находилась как раз неподалеку от дороги, по которой катил заляпанный грязным снегом паровик из Грюнвальда. Впрочем, тот же Нандор честно предупредил, что гора эта — всего лишь одна из тех, которых называют местом драконьего сна. Есть такое место и в Шварцвальдских горах, и в промерзших скалах Севера, и даже в Грюнвальде, и еще в нескольких местах.

С легендами всегда так — никогда не дождешься от них точного и ясного указания…

Дорога взлетела вверх по холму, по ней, натужно пыхтя и проскальзывая колесами, взобрался паровик — и перед пассажирами паровика открылся вид на расстилавшийся вдалеке Бранд. Столицу Шнееланда.

Конец их путешествия.

— Интересно, — хмыкнул доктор Реллим, — А про Бранд у нашего гида по колдовским уголкам Белоземелья есть какие-нибудь истории?

— А как же, — усмехнулся Нандор, — Дьявольский холм и Ведьмина башня, Бездонный колодец и Призрак дамы в черном… Еще рассказывают легенду про сам Бранд. Говорят, он построен так, что его улицы, дома, башни и дворцы сложились в колдовской узор, благодаря которому город — ожил. Теперь Бранд обладает собственной душой и собственной нечеловеческой волей, так что никто из жителей столицы не может сказать, действует ли он по собственной воле или же им управляет Бранд…

— В какую только чушь люди не верят, — произнес доктор Реллим, создатель эфиристики.

Глава 78

Шнееланд

Бранд. Улица Серых крыс Школа Черной сотни

10 число месяца Монаха 1855 года

Йохан

4

На угольно-черном лице сотника Симона блеснула белоснежная улыбка:

— Отлично, младший сотник. Отлично. Задание выполнено. С определенной задержкой, конечно, но сроков вам и не ставилось. Да и революция в Грюнвальде может быть засчитана как, по выражению ренчцев, высшая сила. В целом же вы заслужили похвалы: механик доставлен, чертежи его конструкций — с ним вместе, да еще и образцы.

— Образец, — безразлично произнес Йохан.

Он стоял в уже давно знакомом кабинете начальника школы, старшего сотника Симона, перед знакомым столом, и, почему-то не чувствовал ни радости от похвал, ни удовлетворения от успешно выполненной работы… Ничего. Только усталость. Не телесную, нет, душевную усталость, как будто на душе у него лежит огромная гора, которую, подобно великанам из древнеэстских мифов, приходится держать на собственных плечах.

— Образец, — не стал спорить Симон, — У нас, в Бранде, уже делались попытки создать духовое ружье, но не удавалось достичь необходимой герметичности. Айн Херберу удалось. Так что теперь у нас в руках — новое оружие, бесшумное и смертоносное.

— Айн Хербер упоминал, что оно дорого в производстве и капризно в обслуживании, — все тем же бесцветным голосом произнес Йохан.

— А мы и не будем вооружать им рядовых солдат. О, этому ружью найдется применение…

Глаза сотника мечтательно зажмурились.

— Тем более на нас отныне работает сам айн Хербер, а это означает…

Симон оборвал сам себя:

— Также вы доставили в Бранд еще двух человек…

Лицо Йохано все же дрогнуло:

— Что с ними?

— Похвально, — неожиданно отозвался старший сотник, — Беспокойство о своих людях — похвальная черта. К сожалению, пока не могу сказать ничего об их дальнейшей судьбе. Доктор Реллим — мошенник и шарлатан, его эфиристическая теория опровергнута и разгромлена всеми ведущими учеными, которые вообще взяли на себя труд сказать о ней хоть пару слов. Так что… Пока он передан Шеленбергу, и, кажется, смог его чем-то заинтересовать. По крайней мере, вместе с уже нашим шнееландским прожектером, доктором Бруммером они работают над очередной конструкцией, право, мне недосуг узнавать, в чем там ее суть…

Чернокожий сотник встал и прошелся туда-сюда по кабинету.

— Что касается вашего водителя… Неожиданно им заинтересовался его величество.

— Король Леопольд?!

— У нас нет другого правителя. Кажется, короля заинтересовали сказки, которые знает ваш грюнвальдский сказочник. Возможно, его величество хочет издать сборник сказок, а может быть просто хочет слушать их перед сном… Не знаю. Больше ничего не хотите меня спросить?

Йохан медленно перевел взгляд на Симона.

— Я могу узнать о…?

— О ваших друзьях? Разумеется. Их задания также выполнены, как и ваше. Пострадал разве что Вольф, он ранен.

— Серьезно?

— Здоровью Вольфа уже ничего не угрожает, но досчитать до десяти по пальцам он больше не сможет.

— Он участвовал в войне с Фюнмарком?

— Я бы не стал называть эту ПРИГРАНИЧНУЮ СТЫЧКУ, — выделил голосом Симон, — войной.

— Нет так нет.

Стычка так стычка. Ну, а то, что в результате этой стычки кто-то потерял земли, а кто-то приобрел и с обеих сторон погибли люди — мелочи, не стоящие упоминания.

— И Вольф в ней не участвовал. По крайней мере, в битве. Его задача была иной.

— Ксавье?

— Он еще не приехал.

— Цайт?

— Цайт… — старший сотник остановился у огромного окна и посмотрел наружу, — Цайт движется сюда таким образом, что не может дать о себе знать, но с ним все в порядке. Должно быть в порядке, иначе о его провале узнали бы не только мы, но и газеты. Впрочем, судя по пришедшим ранее докладам — задание будет выполнено. Ваш приятель — крайне изворотливая личность.

— Мне позволено будет отправиться на помощь Цайту?

— Нет. Это его задание и он должен выполнить его сам. Зачем мне офицеры, которые не могу работать самостоятельно? Это первая причина. Вторая — сейчас ты, Йохан, будешь отдыхать. Встретишься с друзьями, с девушками, развеешься… А потом готовься к новому заданию. Очень важному. Очень серьезному. Для начала — будешь изучать брумосский.

— Кого-то нужно будет вывезти из Брумоса? — голос Йохана опять стал безразличным.

— Ну же точно не для того, чтобы ограбить брумосское посольство, — усмехнулся Симон, — Узнаешь в свое время. Сейчас — отдыхать. Это приказ!

Йохан встал, коротко поклонился и вышел из кабинета старшего сотника, пропустив внутрь еще одного смутно знакомого младшего сотника, тоже, очевидно, вернувшегося с задания.

Вольф ранен, Ксавье не приехал, Цайт пропал… Отдыхай, Йохан и ни о чем не беспокойся…

В памяти всплыл теплый образ Каролины айн Зоммер. А нужен ли он ей? Нужен ли…

Он машинально взял со столика в приемной газету, пробежал глазами заголовки, большая часть которых была посвящена событиям в Грюнвальде…

Замер. Впился в газетную страницу взглядом.

Больше буквы, броский заголовок.

«Душитель во Флебсе?».

Под ним многословно и путано рассказывалось о том, что знаменитый — знаменитый! — убийца, известный в Белых землях по прозвищу Душитель, похоже, сменил область своего обитания и кровавых утех — откуда взялась кровь, если жертв душили, журналист не уточнил — и теперь развлекается в охваченном огнем революции Флебсе. Так, несколько женщин… были найдены задушенными… одна из них — 25 числа месяца Мастера…

День, когда он, Йохан, приехал в Флебс.

Еще одна… Последняя была найдена… Была найдена… Была найдена…

Йохан усмехнулся. Потом издал короткий смешок. Потом рассмеялся. Он хохотал и хохотал, глядя сквозь выступившие слезы на прибежавших в приемную людей, он хохотал, не в силах остановиться, чувствуя, как огромная скала, придавившая и расплющившая его душу, терзавшая его последние месяцы, треснула и разлетелась на мириады осколков.

Последняя девушка была убита Душителем во Флебсе. 3 числа месяца Монаха. Во Флебсе. Третьего числа. В день, когда его, Йохана, во Флебсе не было, совершенно точно и однозначно.

Душитель — не он. Он — не Душитель. Душитель — не ОН!

Йохан смеялся, смеялся, смеялся…

Глава 79

Шнееланд

Долина реки Миррей

28 число месяца Мастера 1855 года

Вольф

1

Солдаты спрыгивали с лодок в речную воду и брели к берегу, расталкивая сапогами льдинки и части сгнившего тростника, качающиеся у берега.

Майор фюнмаркских пехотинцев, прищурившись, с удовольствием оглядел простиравшуюся перед ним долину реки Миррей. Которая слишком долго была под властью проклятых шнееландцев и, наконец, перейдет в руки достойного хозяина.

И что самое приятное — без всякого труда.

Возможно, даже, часть этой плодородной земли получит он сам…

Река за спиной майора чернела от лодок, в которых были посажены, пожалуй, все войска, которые только были в наличие у Фюнмарка на границе со Шнееландом на полуострове Штир. Если кто-то решит вдруг высадить десант с моря — получится, наверное, неудобно. Но риск, как известно, дело благородное… Там дальше еще что-то было про шампанское и про красное дерево, но в данном случае — риска не было.

Никакого.

Подлые шнееландцы думали, что фюнмаркцы попадутся в их примитивную ловушку, поверят в то, что в долине осталась только кучка егерей, и нападут малыми силами, которых тут же сокрушат остальные егеря, замаскированные под местных крестьян. Каким глупом надо быть, чтобы в это поверить? Не зря говорят, что бывшего знаменитого полководца айн Флиммерна настигло, наконец, старческое слабоумие. Нет, они ударят всей мощью! Раскатают этих егерей, как тесто для банкетстаафа, а потом, пока Шнееланд подтянет войска — которых поблизости нет и быстро прийти они не успеют — закрепиться в долине… И ждать. Дальше уже работа для дипломатов, которые быстро докажут, что фюнмаркские войска в долине только для защиты мирного населения от кровавых расправ. Да, мирного населения тут практически и нет. Зато кровавые расправы есть.

Спасибо фюнмаркским гениальным ученым — в колодцы долины был добавлено особое вещество. Вещество, от которого люди сходят с ума, становятся агрессивными и бросаются друг на друга. Причем, так как это вещество действует на разум — под действием этого вещества люди не способны к таким сложным вещам, как стрельба из огнестрельного оружия. Просто мозгов не хватит. Впрочем, мозгов у шнееландцев и так никогда не было… Агрессивные будут убивать друг друга руками, зубами, ногами, подручными предметами… Короче, те, кто уже успел погибнуть, станут мирными жертвами кровавых расправ, пытавшимися уйти под добрую руку короля Фюнмарка, а те, кто еще жив — кровожадными солдатами шнееландской армии.

Откуда-то со стороны деревни хлопнул выстрел.

Офицеры невольно пригнулись.

— Чего вы боитесь, трусы? — недовольно рявкнул майор, — Даже если там кто-то и сохранил разум, с такого расстояния они даже в сарай…

Над головами пригнувшихся прокатился влажный шлепок, какой бывает, когда овальная пуля егерского штуцера пробивает лобную кость и превращает мозг в кашу.

Майор с кровавой дырой на лбу начал заваливаться набок.

2

На чердаке раздался звук подзатыльника.

— Хватит тратить заряды! Ты с такого расстояния даже в сарай не попадешь!

— Так они же идут, капрал! Идут!

— Вот и подожди, пока подойдут поближе…

Остатки егерей, выживших после того, как несколько дней отбивались от сошедших с ума бывших товарищей — двое из них, визжа и рыча, пытались сейчас загрызть друг друга под окном — забаррикадировались в одном из деревенских домов, наиболее подходящим с точки зрения тактики… или как там это называется на ученом языке?

Несколько вылазок за едой и водой, отбиты несколько нападений безумцев — которые, к счастью, нападали не только на сохранивших разум, но и друг на друга — а остальное время — ожидание.

Старик-фельдмаршал, сидевший в углу, вздохнул.

Да, не так он все видел. Не так… Не совсем так.

Всеобщее сумасшествие для него тоже оказалось сюрпризом, как и невозможность дать бой и отступить. Да что там говорить — курьера послать и то риск.

— Сержант!

— Да, мой фельдмаршал!

— Сколько человек готовы?

— Все и никто, мой фельдмаршал!

— Прекратить загадки.

— Прошу прощения. Любой готов отправиться курьером, но никто не хочет бросать товарищей!

— Тогда, — драй Флиммерн, старчески прищурившись, посмотрел на накатывающуюся на долину темную волну, — Тогда курьерами будут он, он… и вот он.

В полумраке чердака скрипнули зубы. Кто-то сожалел, что фельдмаршал не доверился им, кто-то не хотел бросать друзей.

— Вперед, сынки! Выживите, хоть один…

3

— Вон, смотри, еще один! У колодца…

Фюнмаркские солдаты осторожно двигались по пустой улице вымершей деревне. Вымершей — в буквальном смысле слова, то тут, то там лежали тела ее жителей. Вот, у стены дома, женщина с явно перегрызенным горлом, а рядом уткнулся лицом в сугроб мужчина в крестьянской одежде, с проломленным черепом. Вон там, оскалившись в небо, лежит еще один, с намертво зажатым в кулаке ножом.

Следы безумия, охватившего долину…

А сейчас Фелих заметил еще живого безумца. Огромный мужчина в разорванной одежде, не обращая внимания на промозглый ветер и на шагавших по улицей людей — впрочем, он стоял к ним спиной — жадно глотал колодезную воду из ведра.

Замер.

Руки разжались, ведро, чавкнув, упало в грязь.

Мужчина развернулся всем телом, не поворачивая головы, как волк. Застывшее лицо, мутные глаза, залитые безумием.

Сумасшедший коротко рыкнул, шагнул вперед…

Выстрел.

Мертвое тело рухнуло наземь.

— Вон, смотри, там в кустах еще один! — ткнул пальцев зоркий Фелих.

Грохнул залп.

Курьеров, посланных фельдмаршалом, осталось двое…

Глава 80

4

Под сапогом чавкнуло. Сержант, проверявший караулы у лодок, оглянулся.

— Солдат, куда идешь?!

— По приказу господина лейтенанта, мой сержант…

— Какого еще лейтенанта?!

— Лейтенанта ан Буншотена, мой сержант!

— Что, во имя волос святой Катарины, ему понадобилось в реке?!

— Осмелюсь доложить — вода, мой сержант!

Сержант сплюнул. Точно, здесь же в долине отравлены все колодцы. Ну, не отравлены, но воду из них пить не рекомендуется.

— Проваливай…

Молодой солдат с подбитым глазом, в мешковато сидящей форме, помахивая медным котелком, запрыгал в сторону прибрежных кустов. Пошуршал там и выглянул, раздвинув ветки:

— Осмелюсь обратиться, господин сержант… Посмотрите на то, что я обнаружил.

Что там мог найти этот мальчишка? Увидел страшное незнакомое чудище — панцерфиш? Или какой-нибудь замаскированный тайник контрабандистов? Или…

— Ну, что там у тебя? — сержант подошел ближе, всмотрелся в темную каемку воды, между кустами и камышом.

— Да вот, в воде…

Ну, что там?

Сержант склонился над рекой, пытаясь рассмотреть что-то на дне.

5

В дверь телеграфной комнаты забарабанили так, как будто кто-то рожает или началась война…

Война?

Лениво потягивающийся телеграфист резко подскочил. Его предупреждали о том, что однажды понадобиться отправить очень, очень срочное сообщение, чтобы он всегда был готов к этому. Что это будет — телеграфисту не сказали, но нужно быть совсем уже дураком, чтобы не догадаться, что такое срочное может быть в сообщении, передаваемом в драгунский полк.

Лязгнула задвижка, дверь распахнулась, впуская внутрь двух егерей. И по их внешнему виду, если бы телеграфист не понял этого раньше, то догадался бы сейчас — война.

Грязные, как будто бежали всю дорогу, от долины Миррей до железнодорожной станции — а это несколько часов — у одного перебинтована голова, у второго — порван рукав, как будто его грызли собаки.

— Срочное сообщение по коду «28»! — прохрипел один из них. Второй, отпихнув в сторону телеграфиста, схватил чайник и, зашипев, принялся жадно глотать горячую воду.

Ну точно. Код «28». Война.

Телеграфист быстро выдохнул, успокаивая внезапно задрожавшие пальцы и сел за аппарат. Когда он взялся за деревянный грибок ключа — руки уже не тряслись.

— Готов.

— Полковнику айн Блаугеру — фельдмаршал драй Флиммерн. Начало. Повторяю — начало. Повторяю — начало.

За спиной телеграфиста лязгнул чайник, второй егерь отодвинул занавеску, чуть не столкнув один из горшков с геранью, и вгляделся в пустошь, по которой вилась дорога к долине реки.

— Что там?

— Кажется, один все же увязался.

— Один — не страшно.

Телеграфист проглотил вязкую слюну, с почти слышимым шорохом прокатившуюся по внезапно пересохшему горлу, но рука продолжала четко отбивать код.

«Начало. Повторяю — начало. Повторяю — начало».

6

Мимо по улице протащили тело в мундире егерей, даже сейчас, после смерти, сжимавшего окровавленные кулаки.

— А я говорил ему — не пить из колодца. Глупости, глупости, что понимает этот мальчишка…

Фюнмаркский майор заложил руки за спину и повернулся к группе пленных, сидевшей на лавке у дома. У егерей были связаны за спиной руки, старика-фельдмаршала, из уважения к его званию и возрасту — не тронули. Да и что он может сделать, даже с развязанными руками, если еле ходит?

— Ну что, господин фельдмаршал, в этот раз вы проиграли? — майор просто лучился самодовольством.

— Все когда-то случается в первый раз, — вежливо ответил тот, щурясь на поднимающееся к зениту весеннее солнце. Драй Флиммерн крайне напоминал дряхлого крестьянина, которого дети вывели на улицу, погреть старые косточки на солнышке. И не скажешь, что он, вместе со своими бандитами, прятался на чердаке этого самого дома, да еще и отстреливался от фюнмаркских молодцов. Ну, не сам отстреливался, конечно, но его егеря попили немало крови, задержав полки фюнмаркских освободителей на целых, хе-хе, сорок минут. Возможно, егеря так и не сдались бы, но после обещания поджечь дом решили, что ни одна страна не стоит того, чтобы ради нее так глупо умирать.

Кроме Фюнмарка, конечно.

— Ловушка с переодетыми егерями была неплоха, признаю, — со снисходительностью победителя заявил майор, — Но мы раскусили ее и ударили гораздо, гораздо большими силами. Ну и внезапное, хе-хе, безумие ваших солдат нам здорово помогло.

— Травить колодцы?

— Это был научный эксперимент, — лениво отмахнулся майор, — Мы справились бы с ваши и без него, просто сэкономили жизни наших солдат. А сейчас, когда надо готовиться к обороне долины — каждый солдат на счету. Ваши ближайшие войска ведь… милях в ста отсюда?

— В ста двадцати, — не стал отрицать драй Флиммерн.

— Сюда они прибудут, если вы успели послать кого-нибудь сообщить о нашем прибытии, а вы наверняка успели — дня через четыре?

— Суточный переход — тридцать миль, так что да, где-то так и получится, — снова кивнул шнееландский фельдмаршал.

— Разрешите обратиться, мой майор! — откуда-то сбоку подскочил молодой сержант с рассеченной бровью и перебинтованной рукой, видимо, успевший познакомиться с зубами безумцев, — Послан генералом ан Ворстом для охраны пленников!

Кто бы сомневался… Генерал не упустил возможность присвоить себе звание «того, кто смог победить самого драй Флиммерна». Но майоры с генералами не спорят. Если хотят остаться майорами…

Майор махнул сержанту рукой и склонился над фельдмаршалом, подставившим лицо солнечным лучам и блаженно жмурившимся:

— Я не понимаю… Почему вы так спокойны?! Вы проиграли, Шнееланд потерял земли, ваша армия не успеет… Почему вы так спокойны?!

Глаза старика раскрылись, выцветшие, бледно-голубые:

— Вы поймете, майор. Вы обязательно поймете.

7

Грохотали сапоги по деревянным сходням, блестели штыки, мелькали ярко-синие драгунские мундиры.

— Первая рота… — слышались крики офицеров, — Вторая рота… Третья рота…

За происходящим, открыв рот, наблюдал один из местных жителей, мелкий торговец по фамилии Пфайффер. Наконец, он сбросил с себя оцепенение и пошел в сторону городка. Все быстрее и быстрее, пока, наконец, не побежал.

Торговля тряпьем не приносит большого дохода, поэтому, когда незнакомые люди с нездешним выговором предложили ему ежемесячное пособие всего лишь за то, чтобы он пообещал тут же сообщить, если драгуны, расквартированные неподалеку от города, вдруг соберутся куда-то выступать. За каждое такое сообщение обещали платить немаленькую сумму и честно ее выплачивали уже два раза, когда драгуны отправлялись куда-то на учения.

А уж за сегодняшнее предупреждение — премию выплатят гораздо, гораздо больше!

Он, пыхтя и отдуваясь, влетел в здание телеграфа:

— Срочная телеграмма! Срочная телеграмма!

— Куда? — лениво спросил телеграфист, не оборачиваясь.

— В Фюнмарк!

— Кому в Фюнмарк? — все так же лениво поинтересовался тот, не двигаясь с места.

— Пошевеливайся давай! Это срочно!

— Да нет, господин Пфайффер, — ленивое выражение лица сползло с телеграфиста как маска, острые взгляд кольнул, как шильями, и торговец вдруг понял, что совершенно не знает, кто это такой. Хотя, казалось бы, сколько было выпито пива вместе в здешней пивной…

— Вам торопиться уже некуда, — продолжил внезапно ставший пугающим незнакомцем телеграфист, — Поэтому присаживайтесь и рассказывайте, кому вы должны были отправить телеграмму, что в ней сообщить…

Пфайффер шагнул было назад — и наткнулся спиной на двух человек, которые, казалось, просто материализовались за его спиной, подобно вампирам из пугающих мистических романов. Еще более пугающих от того, что лица этих людей были закрыты черными шелковыми масками.

Перед глазами торговца появился значок в виде щита. Непроницаемо-черный, с серебряной каймой.

Лучше бы это были вампиры…

Глава 81

8

— Все?

Майор осмотрел сложенные в ряд тела безумцев. Мда… Что-то непохожи они на кровавых бандитов из шнееландской армии. Больше похожи… да, на мирных жителей. Ладно, просто кровавые бандиты, устроившие кровавую расправу, кроваво… то есть, трусливо бежали, устрашенные мощью армии Фюнмарка. Пусть над этим работают дипломаты, он — всего лишь военный, исполняющий приказы. Дали приказ захватить… то есть, освободить долину Миррея — они захва… освободили. А остальное — не их работа.

— Все? — снова спросил он.

— Несколько штук, кажется, убежали в сторону железнодорожной станции. По крайней мере, ребята их видели в той стороне.

Ладно, несколько — пусть. Бедные люди, сошедшие с ума от ужасов, творимых здесь… подождите…

— Здесь есть железнодорожная станция?

9

Нет ничего беспомощнее, чем армия вторжения, застигнутая на марше, или на этапе постройке оборонительных укреплений. Когда ничего не готово, траншеи не вырыты, фашины не связаны, флеши не поставлены…

Когда армию противника ждали только через несколько дней, а она пришла сейчас.

Со стороны красного закатного солнца, со стороны железной дороги, на долину реки Миррей катилась волна шнееландских драгун.

Вся 10-ая драгунская дивизия.

В чем задача драгуна? Прибыть на коне на поле боя, спешиться и вступить в бой. Что главное в этой задаче? Правильно, как можно быстрее оказаться там, где противник тебя не ждет. И если скорость коня не позволяет этого сделать… Мы живем в 19 веке господа, веке прогресса, веке пара и стали, веке машин.

Драгуны прибыли к долине Миррея на поездах.

Грузовые вагоны со сдвижными боковыми дверями, наскоро переделанные, вмещали каждый по 42 драгуна. В состав каждого поезда, двинувшегося к Миррей, входило 15 вагонов. Всего таких поездов, в которые погрузились драгуны, было семь. Можно было бы и больше, в конце концов, в Шнееланде хватало солдат…

Паровозов больше не было.

Две тысячи драгун 10-ой дивизии одновременно высыпались из вагонов, уже достаточно злые, потому что четырехчасовая поездка в плотно набитом грузовом вагоне — это не тот опыт, после которого ты станешь лучиться добротой и любовью к людям.

Высыпались и двинулись вперед.

Показать, чья здесь земля и кто здесь оккупанты.

10

Майор, пробегавший по улице, остановился. Все пленные были закрыты в одном из домов, но сейчас старый фельдмаршал стоял у двери, опираясь на костыли. Рядом замер сержант-конвоир.

— Вы знали! — майор подскочил к фельдмаршалу, гневно размахивая руками, — Вы знали, что так будет!

— Не знал, — покачал головой драй Флиммерн, — В конце концов, я вам не гадалка, что видит будущее. Я это спланировал.

— Ловушка! — выкрикнул майор, — Она была двойной!

— Совершенно верно. Приманкой были не те егеря, что расположились лагерем. Приманкой были ВСЕ егеря в долине. Помоги мне присесть, мой мальчик…

Сержант поддержал старика, пока тот опускался на лавку, так и стоявшую у стены.

— Вы должны были раскусить первый слой моего орешка, почувствовать себя очень умными и бросить в долину все возможные войска. Оставив беззащитным полуостров Штир. Который сейчас займут НАШИ войска.

Драй Флиммерн хрипловато засмеялся:

— Иногда удобно быть стариком. Все считают тебя… проклятье, все время забываю это слово…

— Реликтом? — вежливо подсказал сержант.

— Нет, реликт — это что-то редкое и ценное… Не помню… Куском окаменевшего дерьма, в общем. Все почему-то считают, что ты не следишь за прогрессом и не сможешь при планировании операции предусмотреть перевозку войск на поездах. Только потому, что во времена твоей молодости не было никаких поездов…

Майора трясло от злости, он понимал, что сейчас должен быть со своими солдатами, но он, как заколдованный, стоял столбом посреди улицы и слушал тихую речь старика, который смог обмануть всех.

— И вот ваши войска в долине и отсюда им уже не вырваться. Сдавайтесь, майор, — просто сказал фельдмаршал.

Майор вздрогнул. Сдаться? Сдаться?! Сейчас, когда ты вот только что считал себя победителем?

— Нет! — выкрикнул он, — Мы не сдадимся! Я не сдамся! Мы умрем здесь… или отступим…

На последнем, ненавистном любому военному, слове голос майора взвизгнул, как пила паровой лесопилки, наткнувшаяся на железный лом вместо мягкой древесины.

— Отступите? — мягко спросил фельдмаршал, — На чем?

И в этот момент вдоль берега Миррей, захватывая лодки и разворачиваясь для удара в спину и без того не готовым к обороне фюнмаркцам, обрушилась 12-ая драгунская дивизия.

Еще две тысячи солдат.

Ведь в семи поездах, по пятнадцать вагонов, в каждом из которых едут сорок два человека… Сколько всего? А в 10-ой дивизии их всего две тысячи.

Майор выхватил револьвер. Направил его на спокойно улыбавшегося старика, прямо в лицо. Осталось только взвести курок…

Револьвер опустился и повис в безвольной руке. Нет, в майоре еще осталась честь, говорившая о том, что убить безоружного — это подлость.

Рука майора вновь поднялась, револьвер развернулся и был протянут фельдмаршалу рукояткой вперед:

— Прошу принять мою капитуляцию, фельдмаршал.

Драй Флиммерн кивнул и тяжело поднялся, опираясь на костыли. После чего кивнул молодому сержанту, так и стоявшему рядом:

— Прими оружие майора, Вольф.

11

Два человека, до этого момента сидевшие на лавочке возле станции, с ленивым интересом наблюдая за прибытием военных поездов и последовавшей суетой, поднялись и шагнули вперед.

Прибыл пассажирский поезд. А пассажирскому поезду в Шнееланде хоть война, хоть революция, хоть камни с неба — он всегда придет по расписанию.

Два человека, высокий худой и низкий широкоплечий, шагнули к поезду. Потом сделали еще шаг. И еще.

А больше и не успели.

— Стойте! — раздался за их спинами крик, — Да это же те, кто отравил колодцы!

Доктор Рамм, не поворачиваясь — с чего бы ему обращать внимания на поиски каких-то отравителей, при чем здесь он вообще? — попытался было пройти вперед, но дорогу к поезду ему и его рыжеволосому помощнику Адольфу, уже преградили драгуны, отреагировавшие на восклицания егерей.

— Стоять!

В грудь доктора и Адольфа уставились штыки. Сзади бежали егеря, сбоку подходил драгунский офицер:

— Господа, вы арестованы по подозрению…

Доктор Рамм хладнокровно поднес ко рту крохотный стеклянный пузырек и проглотил содержимое.

Пузырек выпал из вмиг ослабевших пальцев и разбился вдребезги. По перрону покатился цилиндр: доктор, вытянувшись как палка и побледнев, рухнул плашмя наземь, его круглая лысая, как бильярдный шар голова, ударилась о камни с прямо-таки костяным стуком, точь-в-точь бильярдный шар.

— Что это с ним? — офицер озадаченно склонился над телом доктора, потом повернулся к Адольфу, который продолжал стоять с хладнокровным видом, — Он отравился? Что это за дрянь он выпил?

Офицер взялся за запястье доктора, но пульса там не прощупывалось.

— Это разработка доктора, — спокойно произнес Адольф, — Он назвал ее «Смертельный сон».

Глава 82

Шнееланд

Штальштадт

6 число месяца Монаха 1855 года

Ксавье

1

Двое бежали по стальной галерее, одной из тех, что паутиной расчертили все небо над Штальштадтом.

— Секретный цех номер два? Ты уверен?

— Я — нет, но Лжексавье четко сказал, что одной из целей восставших будет цех, где делают «рыцарей». Может быть, их делают в секретном цехе номер два или тайном цехе номер три или таинственной мастерской номер семнадцать — я не знаю, вам виднее.

Сотник Коль чуть поморщился, вспомнив, в каком виде был найден его помощник… вернее, тот тип, который притворялся его помощником две недели. Нет, в его жизни бывало всякое, в Черной сотне было не очень много людей, которых можно было бы смутить видом убитого человека, но…

— Где ты научился так… спрашивать?

— Я был драккенским вервольфом.

Средний сотник мысленно отметил для себя: если вдруг возникнет вероятность того, что он попадет в лапы этих самых вервольфов — застрелиться сразу.

— Как они планируют войти в цех? Там же рота охраны.

— У тринадцатого склада тоже была рота охраны.

Только через несколько шагов до Коля дошло:

— Склад оружия не охраняется?!

— Охраняется, — коротко ответил Ксавье.

2

Узкий огонь горелки лизал внутренности замка, истекавшего серебристыми каплями олова, которое какой-то… кто-то… залил в замок, напрочь исключив возможность его открыть. Ничего… Сначала откроем замок, потом возьмем оружие… А потом найдем этого… литейщика…

Надфиль воткнул ключ в замок и, шипя — раскаленный металл обжигал даже через брезентовую перчатку — надавил на него. Ключ повернулся, механизм замка щелкнул. Раз и другой.

Готово.

— Стоять, — произнес недовольный голос за спиной рабочих, сгрудившихся возле двери.

На площади перед складом полукругом стояли солдаты. Бледные, измученные, какие-то очень недовольные. Но винтовки они держали крепко.

— Мне сказали, — произнес офицер, стоявший в центре полукруга, — что здесь какие-то мерзавцы пытаются вскрыть склад с оружием. Моя задача — перестрелять эти мерзавцев, так что, если здесь есть приличные, законопослушные люди — отойдите в сторону и не мешайте нам целиться.

Толпа заколебалась. С одной стороны — никому не хотелось оказаться тем самым мерзавцем, которого сейчас застрелят. Но с другой — оказаться мерзавцем, который бросил своих друзей, не хотелось и того более.

Дилемма.

Которую разрешил поступок Надфиля.

В голове одного из вождей восстания не было сомнений по поводу того, уходить ему или нет. Зато было четкое понимание того, что он стоит рядом с открытой дверью склада, за которой — сотни винтовок, револьверов… Оружие.

Которое совсем рядом. Только протяни руку. Открой двери и протяни…

Надфиль резко развернулся и схватился за ручку двери. Потянул ее на себя…

Загрохотали выстрелы.

Уйти не успел никто.

3

У входа в цех номер два — вывеска гласила, что это «цех проката стали номер девять», но те, кто хотел знать, знали, что там внутри на самом деле — все было не так. Все было тихо и мирно. Светило солнце, голубело небо, у дверей лежали два мертвых солдата…

Не все повара были такими, как у роты охраны тринадцатого склада.

Здесь не было ни стрельбы, ни таинственно попавшего в замок олова, ничего из того, что могло бы помешать людям, возжелавшим попасть внутрь — собственно, попасть внутрь.

Один из них тащил мертвого солдата в раскрытую дверь цеха.

— Может, переодеться в форму? На всякий случай, вдруг… — пропыхтел он.

— Вдруг сюда прибегут восставшие и увидят стоящего у двери солдата? Необычный способ самоубийства. Имеешь шансы войти в историю.

— Да ну тебя…

Тела скрылись внутри, дверь захлопнулась.

И снова все стало тихо и спокойно. Только вдалеке слышались выстрелы, да, совсем на пределе слуха, раздавался топот двух пар ног по стальному настилу.

Глава 83

4

— Замок, — констатировал Ксавье, когда они вместе с сотником Колем уткнулись в запертую дверь на верхнем ярусе цеха. Вернее — перед верхним ярусом, так как внутрь они еще не попали.

Немножко мешала запертая дверь.

— Я знаю, что здесь замок, — Коль досадливо дернул плечом и достал ключи, — Ты же не думаешь, что я отправился сюда для того, чтобы похлопать по карманам и сказать: «Холера, я забыл ключи в другой куртке!».

Ксавье промолчал, хотя примерно так и подумал. Профессионализм Коля и так вызывал у него большие сомнения, так что забытые ключи вполне удачно вписались бы в сложившийся образ.

Замок лязгнул.

— Теперь код… — пробубнил себе под нос сотник, — Проклятье, я же его забыл…

Коль бросил взгляд через плечо на Ксавье и, с видимой досадой обнаружил, что тот никак не отреагировал на данное заявление.

— Ладно, — проворчал Коль, — я пошутил. Девять… Семь… Девять…

Рычажки задвигались, щелкая и останавливаясь в необходимых пазах.

Замок лязгнул еще раз.

— Теперь тихо… Они не должны обнаружить, что за ними кто-то следил…

— Кто — они?

— Те, кто сюда пробрался… Если, конечно, кто-то пробрался…

Два сотника Черной сотни, средний и младший, тихо двигались по стальной решетке галереи, окружавшей цех внутри высоко под потолком.

Ксавье не удержался и посмотрел вниз. Мальчишки всегда остаются любопытными мальчишками и неважно, сколько человек они убили до этого.

Посмотрел — и замер, вцепившись побелевшими пальцами в перила галереи.

Не от боязни высоты, нет. От того, что увидел внизу.

Цех. Огромный, наполненный станками, механизмами, машинами, перекрещивающимися тут и там приводными ремнями (визуальная иллюзия, конечно, кто ж будет и вправду перекрещивать ремни…), вон та махина у дальней стены — несомненно, паровой молот, раскатывающий в тонкие листы слитки стали.

И повсюду — изделия.

Части изделий.

Части Изделий.

Поначалу в голове Ксавье все это не складывалось воедино. Что это? Что должно получиться, если собрать все эти части вместе?

Вон те огромные шестеренки, величиной с тележное колесо… Выгнутые листы стали… Горы заклепок… Короткие отрезки труб и трубок, иногда прямые, иногда изогнутые… Огромные квадратные листы стали, похожие то ли на оконные решетки странной формы — если кому-то, конечно, нужна решета, в которой больше стали, чем отверстий для света — то ли на еще более странной формы надгробия…

Что это? Что это такое?

Взгляд Ксавье переместился чуть в сторону — и остановился, прикипев к ранее незамеченным частям.

Стальной цилиндр, похожий на рыцарский шлем-топфхелм. Громадный, высотой, наверное, по пояс обычному человеку, то есть, нужно быть великаном для того, чтобы надеть такой шлем. Великаном огромным, таким, чтобы…

Чтобы поднять вот этот меч.

На стене цеха висел меч. Цвайхендер, судя по виду, но… Длина этого меча составляла футов пятнадцать, не меньше.

Меч для великана.

Ксавье оглянулся, посмотрел на сотника Коля:

— Так это правда? — задушено произнес он, — Это правда? Здесь, в Штальштадте делают стальных рыцарей для будущей войны.

— Делают, — хладнокровно, странно хладнокровно кивнул Коль, — Эти рыцари — один из тайных козырей Шнееланда, а, как ты сам понимаешь, такие козыри нужно скрывать до того момента, пока не сможешь бросить их на стол, чтобы победить в игре.

Ксавье понял. Он все понял. Механический рыцарь, движимый силой пара, управляемый тем, кто сидит внутри, закованный в непробиваемую стальную броню, от которой пули будут отлетать, как маковые зерна, а ядра пушек — как косточки от вишен, вооруженный мечом… Такой рыцарь на самом деле сможет царить на поле боя, так, как это делали рыцари древности… Ну, пока не изобрели луки. Правильно, появление таких рыцарей надо скрывать. Чтобы «луки» для паровых гигантов-рыцарей не придумали слишком быстро.

И в этот момент, момент нешуточной гордости за свою страну — Ксавье не взялся бы определить, гордится ли он Шнееландом или всеми Белыми землями в целом — в этот момент он услышал голоса.

Внизу, между замершими машинами и станками, ходили люди. Люди в серых рабочих куртках и кепках, но что-то подсказало юноше, что к рабочим цеха они не относятся. Это те самые бунтовщики, которые должны были ворваться в этот цех по плану покойного Младшего-Лжексавье. Ворваться, чтобы…

Слух уловил в тихих голосах нездешний выговор. Чужой.

— Ренчцы… — прошептал Ксавье, впиваясь в чужаков взглядом и медленно доставая револьвер.

Жаль, жаль, что они не взяли винтовки — а ведь у сотника в кабинете они были, были! — но ничего, вторженцев не больше десятка, в два револьвера они смогу их упокоить…

— Сотник, — прошептал Ксавье не оборачиваясь, — эти люди не должны уйти живыми. Ни один. Я сейчас перейду на ту сторону цеха по галерее, у меня это тише получится, и тогда мы сможем их перестрелять, как… — совершенно некстати вспомнился глупый спор Макграта сотоварищи о наиболее подходящей метафоре — Просто перестрелять.

Ксавье уже сделал было шаг…

Жесткая ладонь зажала ему рот, а в висок уперся ствол револьвера, старого, капсюльного, но от этого не менее смертоносного.

— Не надо, — сказал сотник Коль, — Не надо этого делать. Они должны уйти.

Глава 84

5

Ксавье не стал мычать и вырываться. Судя по захвату, сразу сделать этого не удастся, Коль успеет его пристрелить!

Но каков предатель! Он думал, что здесь среди офицеров Черной сотни затесался только один негодяй, агент бунтовщиков Младший, а здесь еще и работающий на другую страну Коль. Который оказался настолько хитер, что не раскрылся Лжексавье и тот до самого конца был уверен, что его начальник — честный шнееландец.

Но и спокойно стоять, ожидая, пока совершится измена, Ксавье не собирался Его рука медленно-медленно, так, что и не заметишь, как незаметно движений солнечного зайчика, поползла к карману, в котором прятался нож. Сейчас, Коль, сейчас… Еще немного — и ты увидишь, как растет картошка…

Внизу, тем временем, не подозревающие о происходящем над их головами ренчцы бродили по цеху… Хотя нет, не бродили, они перемещались с точной целью — увидеть и запомнить как можно больше из того, что находилось в цеху. Больше всего их, конечно, поразил меч: один из шпионов, до сегодняшнего дня притворявшийся мирным рабочим, Ксавье, кажется, даже видел его раньше, протянул руку к клинку меча. В романе Вернона Ружа он, несомненно бы, порезался о лезвие, однако Ксавье прекрасно знал, что в жизни никто не станет оттачивать лезвие меча — тем более, такого огромного — до бритвенной остроты. Ведь задача цвайхендера — рубить, прорубать доспехи, отсекать руки, ноги, разрубать кости. Не разрезать шелковый платок на весу…

— Ай! — любопытный ренчец отдернул руку от меча, порезавшись.

Надо же, подумал Ксавье, чья рука уже почти достигла ножа. Ну и зачем?

Пальцы сомкнулись на рукояти.

— Я убираю руку, — жарко прошептал ему на ухо сотник Коль, чем вызвал, надо сказать, не самые приятные ассоциации, — Не кричи.

Не кричать? Ксавье замер. Почему? Разве он с теми, кто находится внизу — не заодно?

Тем временем Коль медленно отступал в проход, из которого они и вышли на галерею цеха. Отступал, увлекая за собой Ксавье.

— Пусть думают, что никто не видел их проникновения. Ренчцы должны думать, что проникли в тайну «рыцарей».

Коль убрал руку и быстро отпрыгнул, уходя от взмаха ножа. Поднял руки вверх, на большом пальце правой повис револьвер.

— Я не враг. И не предатель, если ты это успел подумать. Ренчских шпионов я вычислил почти сразу. Они давно уже крутились возле цеха «рыцарей», но если бы им удалось проникнуть сюда слишком легко — что-то заподозрили бы.

— Что ж ты бунтовщиков тогда не вычислил? — прошипел Ксавье, не убирая ножа и внимательно следя за каждым движением Коля.

Тот отвел глаза:

— Дурак потому что. Поверил Ксав… ну, тому мальчишке, который приехал по твоим документам.

— Что ж ты его не проверил так, как меня? — буркнул настоящий Ксавье, потихоньку расслабляясь. Когда он назвался младшим сотником, то Коль устроил ему почти допрос, пытаясь проверить, действительно ли он обучался в школе на улице Серых Крыс, задавая вопросы вплоть до того, сколько ступенек перед входом в школу.

— Проверил. — буркнул Коль — Кстати, в отличие от тебя, он знал, сколько перед школой ступенек. Хорошо подготовился… гаденыш…

— Подготовили. Это был человек Дирижера.

— Ничего. И Дирижеру его дирижерскую палочку поломаем.

— Так почему мы отпускаем шпионов.

— Потому что они думают, что увидели то, что хотели. А на самом деле — они увидели то, что хотели МЫ.

Шпионы Ренча увидели, что в цехах Штальштадта делают механических рыцарей. И должны сообщить об этом руководству. Чтобы… что? Чтобы руководство поверило в то, что у Шнееланда есть — или будут — боевые машины в виде рыцарей. А раз они должны в это поверить…

— Никаких рыцарей нет, верно? — вздохнул Ксавье, — Это всё обман?

— Это всё — гешайтфалле. Ловушка для умных. Рыцарей нет, но они есть.

6

Мятеж захлебнулся уже к вечеру. Безоружные, лишившиеся части руководства, не такие уж и многочисленные на самом деле, бунтовщики-«музыканты», чья сила до сего дня была в их неотличимости от честного рабочего, превратились в толпу людей, которых рассеивали и расстреливали солдаты охраны города. Тем более, что солдаты уже узнали о том, что их товарищи были отравлены, отчего были переполнены злостью и желанием отомстить. Не вдаваясь в подробности, кто именно был отравителем.

Так часто случается, когда поднявшие народ на мятеж и совершившие большую часть преступлений вожди скрываются, а пули и смерть достаются тем, кто поверил в их призывы.

Даже если кто-то из солдат и сочувствовал втайне идеям злой музыки — сегодня он предпочитал об этом молчать.

И только в долине, расстилавшейся перед городом, были видны несколько темных точек, все больше и больше удалявшихся от стен Штальштадта.

Устроившиеся на заводы под видом ренчских рабочих шпионы наконец смогли выяснить то, что интересовало их нанимателей.

Шнееланд действительно строит механических рыцарей.

Шнееланд готовится к войне.

Но теперь, когда о тайном козыре стало известно — ничего не стоит придумать способы противодействия. Верно?

Глава 85

Река Гнеден

Графство Кёстнер-Грейц

11 число месяца Монаха 1855 года

Цайт

1

Газета с раздражением шлепнулась на столик, что стоял в салоне парохода. Раздражение, разумеется, принадлежало не газете, а Цайту, которого уже начало раздражать все вокруг.

Идея переодеться девушкой для того, чтобы провести дядюшку Кало, казалось забавной только первые два дня. Потом эти юбки, корсет, чулки… как вообще женщины в этом ходят?! Цайт мысленно поклялся, что если он когда-нибудь станет правителем чего-нибудь, то первым его указом станет переход женщин на УДОБНУЮ одежду! Со смертной казнью через ношение корсета для тех, кто попытается воспротивиться этому под предлогом непристойности!

Вторым минусом торопливо выбранного образа были вечные приставания. Нет! Мужчины к Цайту как раз и не приставали, возможно, потому, что девушка из него получилась не очень смазливая — или просто «ее» портило злобное выражение лица, надолго у него поселившееся — а вот женщины… Если бы, если бы они приставали с непристойными целями или хотя бы были красивыми! На пятый день Цайт уже был согласен хотя бы просто на симпатичных. На седьмой — лишь бы не очень страшных. Нет! Все блюстительницы морали были красивы, как перегринские обезьяны. Ах, девушка не должна ездить одна! Ох, девушка не должна смотреть на мужчин во время разговора! Ух, девушка не должна вообще говорить с мужчинами! И находиться в одном помещении с ними! В идеале — даже ехать с ними на одном корабле. Сарказм для девушки, вроде вопросов, может ли она находиться с мужчинами на одной планете, не допустим тем более. Про курение, крепкие напитки — даже и не спрашивайте…

Такое ощущение, что некоторые женщины просто ненавидят представительниц своего пола.

Светлым пятном было бы то, что Цайта поселили в одной каюте с другой девушкой, настоящей. И та — о, чудо! — была юна и красива. То, что к ней прилагались две тощие, как вяленые щуки, тетки — и злобные, как еще ни разу не вяленые — это было бы полбеды. Но, видимо, благодаря воспитанию двух недовяленных щук, девушка не выпускала из рук Картис, и не то, чтобы ходить голой при «подружке», или там переодеваться при ней — она даже юбки стеснялась поправить, если на нее смотрят! Даже если смотрит Цайт… в смысле, другая девушка. Она, щучья воспитанница, еще и тихим голоском, глядя в пол и краснея — очень мило, надо признать, краснея — сказала, что лицезрение непристойного обнажения другой женщины может пробудить в девушке наклонности, осуждаемые богом и людьми, после чего Цайт понял, что ему не обломится ничего. Даже на посмотреть.

Так что газета просто стала последней каплей.

Вы только посмотрите, сколько всего интересного творится в мире!

В Грюнвальде уже две недели бушует революция. Убит король, вместе со всеми министрами. Гарка объявила о независимости, и теперь одновременно пытается отстоять эту самую независимость, доказывая остаткам Грюнвальда, что каждый народ имеет право на свое государство, и пытается удержать в своем еле-еле обретенном государстве какое-то кнежевство, которое тоже решило объявить о своей независимости. Кнежевству Гарка доказывала уже, что отделение территории от государства есть акт измены и предательства.

Вообще, нет более жестоких угнетателей народов, чем те народы, которые вырвались из-под угнетения.

Одновременно на севере Белых земель чуть не вспыхнула война: фюнмаркцы непонятно с какого перепугу решили, что Шнееланд послал войска в долину Миррея для того, чтобы там поубивать мирных жителей. Видимо, чисто для развлечения, потому что причина для таких действий со стороны Шнееланда называлась крайне невнятно. Скорее всего, как предположил Цайт, фюнмаркцы просто в очередной раз решили оттяпать себе плодородные земли, воспользовавшись тем, что шнееландских войск поблизости не было. А придумать более или менее убедительную причину не смогли или поленились. Да еще и прохлопали войска под самым боком, которые тут же зажали долину Миррея в огромный капкан, поймав в него приличный кусок фюнмаркских войск. Не останавливаясь на этом, шнееландцы пересекли реку — как ехидно заметил корреспондент, на фюнмаркских же лодках — и захватили весь полуостров Штир. Фюнмарк ощетинился, но щетиниться ему было особо нечем — часть войск в плену, часть в колониях, а остальные так сразу не снимешь, потому что другие соседи — а Фюнмарк славился своим умением заводить друзей — как-то нехорошо оживились. В итоге, все закончилось подписанием мирного договора, которым Штир признается временно переходящим под управление Шнееланда. С выплатой приличных сумм репараций. Там ведь еще всплыли истории со стрельбой фюнмаркских солдат по мирным крестьянам…

На прошлой неделе полыхнуло на востоке Шнееланда: в Штальштадте началось восстание на заводах. Началось… и закончилось: солдаты, не церемонясь, подавили мятеж или, пользуясь языком газетчиков «утопили в крови мирные выступления голодающих рабочих».

Остальные заметки, вроде бесследно исчезнувшего знаменитого сыщика, которого пытались привлечь для поисков какой-то герцогини, также бесследно исчезнувшей, прошли уже мимо глаз Цайта. Он разве что невольно хихикнул над рассуждением газетчиков о том, кто теперь будет искать самого сыщика, и уж не вместе ли с той самой герцогиней он исчез. Зато бесстрашный исследователь лорд Маунт снова нашелся в джунглях Трансморании. Так что это не эпидемия загадочных исчезновений, а просто совпадение.

Да и плевать на бесстрашного лорда и Рауля Римуса с его герцогиней, мир им да любовь!

Цайт точно знал, что во всех этих интересных событиях поучаствовали его друзья. По крайней мере, они были направлены как раз в те самые места, где все это происходило.

Вольф наверняка повоевал с фюнмаркцами, может быть, даже получит медаль. Или орден. Уж этот задира точно не упустил возможности.

Ксавье в Стальном городе тоже отличился. Навряд ли он стрелял по восставшим рабочим, не в его это стиле, а вот выследить зачинщиков и аккуратно, как умеют драккенские вервольфы, их зарезать — это к гадалке не ходи, так все и было.

А Йохан в Грюнвальде… Хм. Может, это он устроил эту революцию? Да нет, навряд ли, один человек не может устроить революции… Даже двое не смогли бы, точно. Может, Йохан был тем, кто взорвал короля Грюнвальда? Правда, Цайт понятия не имеет, зачем ему это могло понадобиться — или, если уж на то пошло, зачем это могло понадобиться Шнееланду, который с Грюнвальдом даже не воевал и не собирался — но то, что Йохан не мог просто сесть на дилижанс и уехать из горящей страны… Хотя нет, Йохан как раз мог. Он не любитель всего вот этого вот, когда с одной стороны все пылает, а с другой все горит.

В общем, все его друзья отличились. А он? Что сделал он? В юбках сбежал из Беренда? Великий подвиг, ничего не скажешь… Даже талеры, которые он должен был переправить в банк Бранда — и те, наверняка, еще в подвалах Изумрудного замка. Или нет? Вот смеху-то будет, если, пока он здесь отбивается от всяких щук, монеты давным-давно уехали в Бранд…

С палубы послышались восторженные возгласы, и Цайт привстал в кресле, чтобы посмотреть в окно, чему так радуется народ.

За широким стеклом расстилалась ровная, как лист голубовато-серого стекла, гладь Риттерзейского озера.

Путешествие закончено.

Глава 86

Зеебург

Изумрудный замок

12 число месяца Монаха 1855 года

Цайт

2

— Вы уверены?

— Разумеется, госпожа Аманда!

Цайт зарычал, но холерный конструктор не обратил на этот звук никакого внимания. Вот и поди пойми: он так своеобразно шутит или вполне серьезен, просто относится к той редкой, ушибленной на голову, категории людей, которые всегда называют человека так, как его представили при первой встрече. Один такой, известный Цайту, называл своего знакомого полковника, не иначе как «рекрутом», потому что тридцать лет назад, при их первой встрече, убеленный сединами полковник был еще мальчишкой-рекрутом, черным и тощим, как вороненок.

Мысль мастера Бирне вообще странствовала очень извилистыми путями, смутными и неочевидными большинству людей, читай — любому, кого можно назвать «нормальным».

Когда рыцарь Зеебурга вызвал к себе Вольдемара Бирне, то он предполагал, что мастер изготовит что-то вроде плавучей капсулы. Плывет лодка, за ней, под водой, на буксире, следует капсула с монетами. В случае опасности — трос отцепляется, капсула остается под водой, никак не связанная с судном, в итоге ее невозможно отыскать при любом обыске. Попробуй, найди на корабле то, чего на корабле нет, то, что находится в нескольких десятках футов от корабля, под водой, и никак с ним не связано! Таможенники уплывают, один из команды корабля, умелый ныряльщик, как следует из названия его рода занятий — ныряет, снова подцепляет трос к капсуле, путешествие продолжается.

Оставалась сущая малость — рассчитать объем капсулы, так, чтобы она не всплывала и не тонула. Пустяк. Однако, уяснив задачу, мысль Бирне отправилась теми самыми извилистыми путями.

Плавучесть капсулы сильно зависит от плотности воды, ее температуры, подводных течений, то есть — от множества факторов, в результате, вместо ожидаемого нахождения в точно рассчитанной точке в толще воды капсула может опуститься на дно, на радость будущим подводным археологам, если когда-нибудь, лет через сто, изобретут такую профессию, либо всплывет на поверхность, на радость уже вполне современным таможенникам. Оба варианта одинаково плохи, даже первый — монеты могут оказаться на глубине, недоступной самому лучшему ныряльщику. Что делать? Надо управлять погружением капсулы, поднимать, если она тонет и топить, если всплывает. Но сделать это можно только с помощью чего-то вроде троса, каковой тут же выдаст всю хитрость. Значит, нужен кто-то, кто будет находиться под водой рядом с капсулой и управлять ею (необходимость такого пустяка, как дыхание, мастер не принял в расчет). Но если этот кто-то находится под водой и управляет капсулой — почему он не может двигать ее вперед? А если может — в чем тогда смысл существования судна на поверхности воды?

Вместо подводной капсулы Вольдемар Бирне построил подводный корабль.

Сейчас это, с позволения сказать, судно, качалось на воде у причала. Издалека — очень издалека — оно походило на обычный деревянный корабль, разве что несколько более длинный и узкий, чем полагается быть приличному кораблю. На самом же деле деревянный верх был не более чем ширмой, под которой прятался склепанный из стальных листов короб, в который предполагалось загрузить весь накопившийся запас серебряных монет, затем набрать в баки воды, погрузиться… и двинуться вперед.

— Я слышал краем уха об экспериментах одного перегринского инженера с подводными судами… Его два раза с трудом успевали достать из воды, когда люк захлестывало волной и субмарина тонула.

— Субмарина… Что за дурацкое название?! Терпеть не могу древнеэстский! Субмарина! Сразу представляется, что находишься под какой-то девахой по имени Марина! Нет! Мой корабль будет называться «подводная лодка»! «П-лодка», если вам угодно, но никаких Марин я не потерплю!

— Мастер… Вы несколько отошли от интересующего нас вопроса касательно того, что перегринские суб… подводные лодки тонули вместе со своим изобретателем.

— Его два раза спасали!

— Так-то оно так… Только лодка тонула три раза. Тело так и не нашли, как и саму лодку.

— Джон Сегвейер был идиотом! Два, ДВА раза его лодка тонула потому, что люк находился слишком низко и его заливало волной. И что сделал этот кретин? Что он сделал?

— Что?

— Да ничего! И в третий раз люк остался таким же низким! Налетела волна — и всё!

Мастер кричал и размахивал руками, но он вел себя так все то время, что Цайт его знал, то есть уже сутки, с того самого момента, как с парохода сошла «госпожа Аманда», имевшая неосторожность именно так представиться сумасшедшему конструктору ненормальных лодок.

— Умный учится на своих ошибках, а дурак не учится ничему и никогда! А мудрый человек и я — учатся на ошибках чужих! В моей П-лодке сделана высокая рубка, люк находится в самом верху. Волна не зальется туда никогда. Если, конечно, вы не начнете погружение с открытым люком, но в этом случае вам не поможет уже ничего. Потому что кретинизм, как известно, неизлечим.

Цайт мысленно попытался представить процесс перемещения на такой вот… П-лодке… Залезаешь по лестнице на вон тот железный стакан, который торчит посередине, чуть прикрытый деревянными щитами, чтобы издалека походить на обычную рубку… Внутри, где и так мало места, до приличная часть его занята ящиками с серебром, пробираешься в нос, где Бирне обещал поставить рычаги управления… Открываешь клапаны набора воды в баки… С криком «Я кретин!!!» бежишь завинчивать люк, про который благополучно забыл… Лодка медленно уходи под воду… бррр, даже представлять страшно, потому что ты в этот моменты — внутри железной коробки, а из освещения у тебя — только два круглых иллюминатора на носу, делающих жутковатое суденышко похожим на крайне удивленную акулу… Но ты, собрав свои… свое мужество в кулак, все же дожидаешься того момента, когда судно полностью скроется под водой… кстати, не забыть уточнить у мастера, как при этом дышать… надеюсь, он не забыл об этом пустяке?… Погрузились… А потом…

— Мастер Бирне, а какой двигатель стоит на лодке?

Потому что паровой двигатель сожрет весь пригодный для дыхания воздух внутри лодки за секунды, а потом задушит остатки экипажа дымом. А торчащая из-под воды дымящая труба делает идею подводной лодки несколько… абсурдной.

Мастер Бирне замахал руками еще сильнее — еще чуть-чуть и он взлетит — разражаясь проклятьями и ругательствами. Как оказалось, в данный момент двигатель подводной лодки наотрез отказывается в нее залезать.

Лодка была на мускульном ходу.

Глава 87

3

— Три, четыре!

Цайт и Ганс синхронно закрутили два вентиля на противоположных сторонах узкого помещения. Послышался глухой шум воды, поступавшей в цистерны.

Деревянный настил пола под ногами качнулся. Сзади тихо забормотал молитву Отто.

— Поехали… — прошептал Цайт.

Никуда они, разумеется, еще не поехали. Подводное судно, П, чума ее порази, лодка, пока начала свое движение только в одном направлении. В том, в котором нормальные корабли, излаженные не сумасшедшими конструкторами, свое путешествие обычно заканчивали.

Вниз.

Отто продолжал молиться и Цайт, при всем своем равнодушии к религии, испытал постыдное желание к нему присоединиться. Не зря говорят, что все моряки, даже пираты — религиозны (пусть и несколько… по-своему…). Когда твоя судьба зависит исключительно от капризов природы и таких же, как ты, разгильдяев, а твоя смерть плещется, отделенная от тебя всего парой дюймов дерева — волей-неволей захочешь получить более солидную поддержку.

Тем более, у них сейчас положение гораздо жутче, чем у моряка какого-нибудь клипера. Узкое помещение, освещаемое только крохотной лампой-спиртовкой, да еще тускло светят два иллюминатора впереди, насколько серый утренний свет может пробиться к ним через толщу озерной воды. И вода, в отличие от тех самых моряков, у них ВОКРУГ, и между тобой и водой — тонкий железный лист. А для дыхания у тебя — только две трубки, которые уже не кажутся такими широкими, как в тот момент, когда ты находился СНАРУЖИ.

Только ваффенкнехт Зеебурга, носивший короткое, распространенное в этих краях, имя Фриц, спокойно стоял на своем месте, ожидая команды. Хотя медленно гулявшие под кожей лица желваки и пальцы, пощипывающие кончик длиной бороды, и говорили о том, что он тоже не так уж и спокоен.

Цайт и Ганс, Отто и Фриц — вот и вся команда первого в Белых землях подводного судна.

Больше самоубийц не нашлось.

Конструктор корабля, Вольдемар, душу его, Бирне, оказался клаустрофобом и наотрез отказался быть первым испытателям своей холерной лодки. Майер, отчаянный и лихой моряк, заявил, что запихнуть его внутрь этого чумного гроба смогут только мертвым. И вообще — ему фаранская гадалка предсказала, что он умрет под водой. На замечание Цайта, что предсказания фаранских гадалок такие же честные, как и фаранские товары, Майер отмахнулся, сказав, что Цайт ничего не смыслит ни в гадалках, ни в фаранах. Короче говоря — нет!

Понаблюдав за этими препирательствами, Цайт понял, что под водой поплывет он. Нет, ему тоже было страшно, жутко страшно, но… Если не он, то кто? И Цайт шагнул вперед и сказал: «Я».

Следом шагнул матрос Майера, Ганс, на молчаливый вопрос не менее молчаливо пожавший плечами.

На этом добровольцы кончились.

А выбор был не очень большой, матросы Майера, да те несколько зеебургцев, которых их властитель мог привлечь к строительству лодки, не опасаясь распространения тайны. Ни один из них не хотел лезть в железную душегубку. Даже по приказу. Даже за деньги. До угроз дело не дошло, да и любой бы понял, что тот, кого привлекли к сложному заданию угрозами — звено ненадежное, а дело и без того рискованное. Крайней рискованное. Может быть, даже — смертельно.

Майер смог уговорить еще и Отто. Драй Зеебург, отчаянно махнув рукой, криво усмехнулся и сказал: «Всю свою армию с вами отправляю!». После чего послал за ваффенкнехтом Фрицем. Который, судя по всему, по приказу господина готов был отправиться хоть в огонь, хоть в воду. Хоть под воду.

Стрелка манометра медленно ползла по циферблату, отмечая глубину погружения. Пока еще не доходя до красной черты, показывающей, что лодка окончательно скрылась под водой.

Три фута до полного погружения… Два фута… Один…

— Мы под водой, — сглотнул Цайт, слюна прокатилась по внезапно пересохшему горлу.

— Господи, спаси наши души, — прошептал Ганс.

Отто продолжал бормотать. Цайту на короткое время стало страшно: а если матрос сейчас не выдержит и сорвется в истерику? Четверо — минимальное количество, необходимое для движения лодки.

Внутри лодки темнело — она продолжала уходить под воду, света, проходящего через иллюминаторы, поступало все меньше и меньше. А погрузиться нужно было еще минимум футов на десять, чтобы судно как можно меньше было видно с поверхности воды и чтобы две высокие дыхательные трубки торчали над водой всего фута на два, не больше. Они, да еще смотровая трубка, призматический перископ, через которую можно было увидеть, в каком направлении плывет лодка…

— Перекрывай!

Вентили закрутились в обратную сторону, лодка по инерции прошла еще фут глубины… И замерла.

— Готовы! — крикнул Цайт в ближайшую дыхательную трубу.

Сейчас там, на поверхности — на поверхности… даже звучит страшно… — должны разобрать деревянный каркас-обманку, обмотать окончания труб тряпками, символизирующими комок водорослей, чтобы обмануть возможного наблюдателя. Хотя, надо признать, целеустремленно скачущие по волнам водоросли — зрелище не менее необычное, чем разрезающие воду непонятные трубы, но, по крайней мере, они не вызывают ассоциаций с чем-то рукотворным.

— Готово! — гулко прогудело из трубы.

Цайт вздохнул. А вот теперь — поехали…

Четверка подводников взялась за рукоятки колес, расположенных на стенах подводной лодки, налегли изо всех сил…

— Пошла… Пошла…

Медленно, медленно начали вращаться колеса, через систему шестерен передававших энергию на гребной вал.

Провернулся винт, сделал оборот… Еще один… Еще… Все быстрее и быстрее…

Подводная лодка, похожая на гигантскую щуку, стронулась с места и двинулась в свое первое путешествие.

Глава 88

4

Заполошный карась ткнулся в иллюминатор и исчез, вильнув куда-то вправо.

— Проваливай, а то под одеяло запихаем, — проворчал Цайт, напряженно глядя сквозь стекло и поворачивая луч фонаря.

В трактире Зеебурга, где ему почти сразу же предложили «зеебургских карасей в халате», юноше и объяснили, что это означает и чем отличается от «карася в халате». Как выяснилось — пивом. Карась под одеялом — это рыба, обмакнутая в кляр, жидкое тесто из муки, воды и яйца, и зажаренная на сковородке. А карась в халате — то же самое, только вместо воды в тесто идет пиво. Вкусно.

Понятное дело, Цайт не собирался вылавливать этого самого карася, чтобы жарить, просто, когда ты пытаешься высмотреть, достаточна ли глубина дна для прохода лодки, а тебе в глаза лезут всякие караси…

Нет, показалось. Дно не поднимается.

— Продолжаем.

Фриц и Отто послушно налегли на рукояти.

Набрав ход, лодка уже не требовала для вращения винта всех четырех членов команды, так что они крутили его по очереди, два через два. Скорость все равно увеличилась бы ненамного, зато они все вымотались бы.

Цайт сел прямо на пол, на деревянный настил, под которым лежали ящики с монетами — Бирне использовал груз, который нужно доставить, в качестве балласта — отхлебнул из фляжки, протянутой Гансом.

Всем хорошо подводное плаванье, вот только уж больно медленное. От острова до входа в реку — пятнадцать миль. А крейсерская скорость их славного корабля — три мили в час. Поэтому пугающее и завораживающее поначалу, их путешествие превратилось в скучное и выматывающее. Из развлечений — только караси в иллюминаторах, ну или стайка сигов сверкнет серебристыми бочками.

Цайт поднялся и шагнул к перископу. Приблизил глаза к окулярам…

— Холера!!!

Откуда они взялись?!

Время подводного похода специально было выбрано так, чтобы корабли Белого флота плавали в другой стороне озера. Или у моряков это как-то иначе называется…? Чума их порази, этих моряков, с их выдуманным языком, он не моряк, в конце концов, и вообще — сейчас не время об этом думать!

Прямо по курсу поднималась черная стена корабельного борта. Они могли пройти под днищем, осадка канонерок Белого флота — семь-восемь футов, а глубина их погружения — футов десять… Их, но не дыхательных трубок! Они сейчас врежутся в корабль, трубки сломаются и… И, пожалуй, всё. На корабле даже не поймут, что их ударило и уж точно не заметят медленно тонущей подводной лодки. Разве что удивятся фонтану пузырей…

Все это пронеслось в голове у Цайта за мгновение, пока он пытался понять, что делать. Затормозить — не успеют, большая инерция, свернуть — не смогут, лодка крайне неповоротлива, ее строили не для маневров, а для передвижения по прямой, остается…

— Ходу! Прибавьте ходу!

Он дернул тяги, уходящие внутрь дыхательных трубок, где-то там наверху лязгнули задвижки, закрывающие входные отверстия.

Господи, пронеси…

Цайт крутанул штурвалы рулей глубины.

Лодка клюнула носом и пошла вниз. В темноту.

Стрелка манометра дернулась и поползла вправо, показывая глубину погружения. Одиннадцать футов… Двенадцать… Пятнадцать… Двадцать…

Еще немного и стрелка ляжет на медный цилиндрик ограничителя. И останется только молиться — прочность конструкции дальше этой глубины конструктор не гарантировал. Зато демонстрация того, что может произойти с лодкой, на примере раздавленного куриного яйца была… наглядной.

Черная тень прошла по иллюминаторам.

Они проплывали под кораблем.

Они проплыли под кораблем.

Проплыли!

Цайт открутил рулевые штурвалы обратно и, глядя на то, как стрелка начала отсчитывать футы обратно, сел на пол. Ноги не держали.

Получилось.

Сейчас трубки выйдут на поверхность, и можно будет открывать их обратно. Не забыть подключить продув, иначе вода, которая в них набралась, прольется внутрь…

Получилось.

— Да чтоб я еще хоть раз опустился под воду… Даже в ванне — никогда!

5

Молодой матрос, случайно глянувший за борт канонерского судна Белого флота, тихо молился, глядя на то, как под его кораблем проплывает в глубине огромная темная тень.

— Лепел… — пробормотал матрос, — Лепел…

А он еще посмеивался над теми, кто верил в легенды об озерном чудище Риттерзее…

Матрос отвернулся, понимая, что никому из команды не станет рассказывать о том, что только что произошло. Все равно не поверят. Никто не поверит…

Только в кабаке.

За спиной фыркнуло. Матрос зажмурился и начал молитвы по новой.

6

«Ненавижу технический прогресс», — подумал человек, наблюдавший за тем, что происходило внизу, возле тайного причала, спрятавшегося в одной из бух острова.

Он раньше никогда бы не подумал, что скажет это, но — он ненавидит технический прогресс. Нет, раньше он ему нравился, технический прогресс давал ему много интересных вещей, вроде газовой горелки, которая так славно режет металл любого банковского сейфа. Но одно дело — когда прогресс на твоей стороне, и совсем другое — когда он против тебя.

Он видел, как строили непонятный корабль, видел, как на него погрузили ящики, в которых не могло быть ничего, кроме монет, видел, как внутрь корабля залезли несколько человек, как втянулись внутрь странные высокие мачты…

А потом корабль, вместо того, чтобы отправиться в плаванье, был разобран.

Вернее, разобран был деревянный каркас. Под которым корабля не оказалось.

Он исчез.

Человек, наблюдавший за происходящим, был умен. Он сразу понял, что произошло. Проклятый драй Зеебург построил не простой корабль. Это был корабль подводный. И сейчас он погрузился под воду и ушел в плаванье.

Вместе с монетами, которые человек уже считал своими.

Проклятье.

Команда Капитана Бэра напрасно будет ждать сигнала. Как им объяснить, что корабль, который им нужно захватить — вон там, под водой, только два пучка водорослей торчат? Нет, если бы он сейчас мог мгновенно перенестись туда, к речным пиратам — он бы что-нибудь придумал. Но он здесь. А объяснить суть своей придумки с помощью сигналов — не сможет.

Проклятье.

Человек аккуратно сложил подзорную трубу. Его обошли. Его переиграли. Пусть даже никто из тех, кому он проиграл, вообще не знал о том, что ведется игра.

Он — знал. И теперь он знает, что проиграл.

Это… неприятно.

Шнееланд смог вызвать у него неприятные эмоции. И теперь Шнееланд за это заплатит. Пока еще человек понятия не имел, как и когда, но заплатит. Заплатит точно. Заплатит стократ.

Проклятье.

Человек начал медленный спуск по скале, на которой он прятался. Эта история уже закончена. Нет смысла здесь оставаться.

Что до Капитана Бэра… Он не дождется, ни сигнала, ни Заказчика, которого считает военным, что, если он успел кому-то рассказать об этом, поведет погоню по ложному следу. А через сутки подействует яд, который он дал капитану вместе с его речными пиратами и след оборвется окончательно.

Проклятье.

Глава 89

Шнееланд

Бранд. Гостиница «Худе и Хеннике»

20 число месяца Монаха 1855 года

1

Холодный не по-весеннему дождь стучал в окно гостиничного номера, как будто ему тоже было холодно, и он хотел согреться.

Ксавье поморщился и задернул шторы.

После того, как он прибыл в Бранд и доложил о результатах своей поездки в Штальштадт — неожиданно выяснилось, что ему теперь негде жить. В школе на улице Серых крыс уже обитало новое поколение будущих сотников, молодых и глупых (неужели мы были такими же каких-то… несколько месяцев назад?! Казалось, прошли годы и годы…), в казарме Черной сотни ему были рады, но казарменная жизнь Ксавье уже слегка поднадоела. В принципе, он и так собирался снять номер в гостинице, но, получив на руки денежное довольствие за месяц и удивившись полученной сумме — юноша полагал, что заслуживал гораздо меньшего — Ксавье решил плюнуть на все.

Жизнь у человека одна, никому еще не удалось забрать с собой на тот свет даже паршивого гроша, а опыт первого задания, полученного в Черной сотне, говорил о том, что эта самая жизнь еще и может окончиться в любой момент.

Так к чему копить и экономить?

Кажется, он начал понимать старинных солдат-наемников. Разодетые как попугаи, тратящие заработанные буквально кровью деньги на выпивку и веселых девиц, да что там девиц — иногда просто выбрасывающих деньги на ветер, не умеющие и не желающие копить «на старость»… Глупцы? Как посмотреть? Судьба наемника — ежедневно совать голову в пасть дракона, и чем чаще ты это делаешь, тем меньше шансы, что ты сможешь выдернуть ее обратно в очередной раз. Ну а коли так — к чему думать о будущем, давайте сделаем ярким настоящее!

Охваченный очень похожими чувствами, Ксавье снял номер не просто в гостинице — в «Худе и Хеннике», самой новой, самой дорогой и самой роскошной гостинице столице. Построена она был настолько недавно, что журнал клиентов раскрылся с ощутимым треском, отчего усатый портье еле заметно поморщился.

В номере на третьем этаже — на который Ксавье взлетел на бесшумном пневматическом лифте — к услугам гостей были ванна и туалет, газовые светильники и мягкая мебель, пушистые ковры и механическая органетта для проигрывания музыки, небольшой ящичек с заводной рукояткой и набором механических дисков, усеянных крохотными штифтами. На лакированном боку органетты скромно висела полированная латунная табличка, говорящая о том, что сделана она не где-нибудь там, а в самом Брумосе. Ксавье посмотрел на нее, хмыкнул и, когда консьерж ушел, достал нож, тот самый, вместе с которым они прошли штальштадский мятеж, и осторожно отвинтил винтики, державшие пластинку. Посмотрел на скрытые под ней аккуратно выжженные цифры. Брумос, говорите… Юноша мог бы поклясться, что был знаком с теми, кто собрал эту механическую игрушку.

Еще в номере было паровое отопление, отчего промозглая погода за окном уже не казалась такой мерзкой. Особенно, если ты находился в мягком кресле с бокалом чего-нибудь этакого.

В дверь постучали.

Ксавье поставил свой имбирный лимонад на столик и поднялся. В бок, как бы намекая, ткнулся рукоятью нож. Все спокойно, верный друг, все спокойно… Мы в гостинице, посредине столицы, за поясом у меня — ты, а за пазухой — револьвер.

Все спокойно.

Дверь открылась…

— Вольф?

Бледный сероглазый юноша в мундире Черной сотни наклонил голову:

— Ксавье.

Он шагнул внутрь, закрыл за собой дверь — и стиснул своего друга в объятьях:

— Ксавье!

Тут же, как будто устыдившись порыва, он отстранился и посмотрел Ксавье в лицо.

— Вольф, проходи, располагайся… да вообще будь собой! Где тот бесшабашный Вольф, которого мы знали? И куда он потерял один из своих пальцев?

— Фюнмарк.

— Ты был в долине Миррея?

— Это долгая история. Я потом ее расскажу, когда придут Йохан и Цайт.

— Как вы меня нашли?

Вольф сощурил глаза, в которых, впрочем, плясали смешинки:

— Ты что, прятался от нас?

— Нет, но ведь и найти человека в многотысячном городе… Да еще такого, который и сам полчаса назад не знал, где будет жить…

— Нет ничего невозможного для Черной сотни! — Вольф разместился в кресле, отхлебнул из бокала и сморщился, — Что за дрянь ты пьешь?!

— Это не дрянь, — Ксавье отнял бокал, — ты же знаешь, что я не пью алкоголь, вот и не лишай меня моего напитка. Сейчас я закажу тебе шнапса. Я помню завет твоего отца «Не пей, то, что пенится…».

Ксавье потянулся к шнурку вызова, но Вольф отмахнулся:

— Сейчас ребята принесут. Мы твои привычки тоже помним…

В дверь постучали. За ней обнаружился счастливый Цайт, с корзиной, полной бутылок вина. Один.

— Йохан, — ответил он на невысказанный вопрос, — Скоро придет. Он наносит визит.

— Так как вы меня нашли, холеры? — Ксавье чувствовал, как его накрывает волна чистого, безмятежного счастья. Друзья рядом, что еще нужно?!

Цайт посмотрел на усиленно притворяющегося серьезным Вольфа и расхохотался:

— Да очень просто! Ты же записан в книге жильцов. Нет так уж и много на этом свете младших сотников Черной сотни по имени Ксавье. Да, я думаю, и на том свете их тоже не толпы.

— Вы обходили гостиницы Бранда?

— Собирались. Но сначала решили, что надо где-то поселиться. И тут нам с Вольфом пришла в голову одна и та же мысль — жизнь коротка, да еще и никогда не знаешь, насколько именно она коротка, так что, как говорили древние эсты, а эти голоногие парни знали толк в красивой жизни: «Carpe deas!»

— Diem, знаток древнеэстского. Богини — чуть позже. Так вы, значит, получили деньги, решили пожить красиво — и просто пришли в эту гостиницу?

— Ну да, — пожал плечами Вольф.

Расхохотались все трое.

Глава 90

Шнееланд

Бранд. Королевская улица. Дом святой Катерины

20 число месяца Монаха 1855 года

2

— Добрый день, господин сотник.

— Добрый день.

— Госпожа айн Зоммер?

— Нет, к сожалению, еще не приехала. Может быть, кофе?

— Нет, благодарю вас. До свидания.

— До свидания.

За последние… мм… дней десять… да, точно, десять дней, это превратилось в некий ритуал: прийти на Королевскую улицу, постучать в двери, посмотреть на профессионально-непроницаемое лицо консьержа, выслушать сообщение о том, что госпожа айн Зоммер из шестой квартиры, к сожалению… Выслушать вежливое — но с каждым днем все более и более искреннее — предложение выпить кофе — и уйти.

Десять раз.

Десять дней.

Каролина не приехала.

Нет, разумеется, она не обещала ждать его, не обещала… да ничего, в сущности, не обещала. Может, он все придумал? Может, все взгляды, улыбки, разговоры… все это не означает ровным счетом ничего? Он все придумал?

Холодный разум сумел-таки пробиться через пылающие глубоко внутри, как торфяные пожары, чувства и высокомерно заявить, что они, Чувства, могут воображать себе все, что захотят, но он, Разум, может их, Чувства, заверить: он, пусть и отходивший на задний план, тем не менее, продолжал анализировать все происходящее вокруг своего хозяина и на сто процентов уверен — нет, вышеупомянутые взгляды, улыбки, разговоры и все такое прочее — не выдуманы. С тем же успехом Чувства могут посчитать выдумкой саму Каролину айн Зоммер, мол, их хозяин, тоскуя от… ну, от чего там обычно тоскуют юноши… так вот, от тоски он все себе придумал, сочинил, что он встретился с самой прекрасной девушкой на свете, и теперь живет в ожидании встречи с собственной выдумкой.

Чувства робко напомнили, что Каролину айн Зоммер видел еще, как минимум, консьерж. На это Разум заявил, что консьерж может оказаться точно такой же выдумкой, плодом больного воображения. И вообще — может, все вокруг выдумка? Не существует Бранда, не существует Черной сотни и уж точно никто не принимал в нее невесть откуда взявшегося сына мясника с выдуманным именем. Который никого не убивал, тем более — свою жену, которая не могла ему изменять, потому что безумно любила. Это его убили, прокравшийся в дом грабитель вонзил ему нож в спину и оставил умирать. А все происходящее — цветные картины, с безумной скоростью порождаемые умирающим мозгом за секунду до окончательной гибели.

«Может, не надо?» — робко спросили напуганные такой жуткой теорией Чувства. «Правильно» — сказал Разум, — «Не надо. Не надо выдумывать всякую ерунду! Каролина уехала по делам и скоро приедет. Это факт… вернее, два факта, но это неважно. А все остальное, страхи и переживания — и есть выдумка, фантом, скрежет шестеренок мозга, которые давным-давно не смазывали.

А что является лучшей смазкой для мозгового механизма?

Шнееланд

Бранд. Гостиница «Худе и Хеннике»

20 число месяца Монаха 1855 года

3

Цайт, размахивая руками, живописал свой подводный поход, Вольф, хитро прищурясь, слушал, иногда подкидывая реплики, Ксавье, чей номер оккупировали два болтуна, веселый и азартный, просто молчал, наслаждаясь компанией.

— И вообще, — говорил Цайт, — расскажи мне кто-нибудь заранее, что плаванье под водой — настолько скучное занятие, я бы ни за что в мире не согласился бы на это!

— А так ты за что согласился? — усмехнулся Вольф.

— А так… Знаешь, стою я на пристани, решают, кто полезет в эту лодку. Никто ж не знает еще, какая это скучища, все боятся… И я боюсь. Но плыть-то кому-то надо! И понимаю, что не могу дальше бояться, поэтому вызываюсь сам. К тому же… — Цайт посмотрел на потолок номера, как будто там могло найтись что-то интересное, кроме цветочной росписи в розовых тонах — я перед этим прочитал газету. Йохан — в Грюнвальде, где полыхнула революция, Вольф — на войне с Фюнмарком, Ксавье — и тот ухитрился ввязаться в заварушку с мятежом… А я? Мне даже похвастаться будет нечем!

— Ну, — лениво потянулся Вольф, — мне тоже хвастаться особо нечем. Я войну пропустил.

— Ага, а палец ты где потерял? В трактирной драке?

— Почему потерял? — деланно обиделся Вольф, — Вот он.

С этими словами он достал из кармана черного мундира маленькую плоскую шкатулку из темно-красного дерева.

— Фу, Вольф, — не менее деланно воскликнул Цайт, — Зачем ты таскаешь с собой эту гадость?!

— Это не гадость, — в этот раз, кажется, Вольф обиделся всерьез, — Это мой палец.

В дверь постучали.

— Открыто! — дружно крикнули два голоса, а потом их обладатели покосились на Ксавье, мол, ничего, что мы тут распоряжаемся, практически в твоем доме. Тот лениво отмахнулся бокалом с лимонадом.

В номер вошел Йохан. С напряженно-стянутым лицом человека, который о чем-то глубоко переживает. Или человека, которого поцеловала Госпожа Зима, чей поцелуй, как известно, превращает человека в ледяную статую. Второй вариант показался всем присутствующим наиболее вероятным: чтобы Йохан — и какие-то чувства? Невероятно!

Предполагаемая жертва Госпожи Зимы прошла к столу, на котором уже находились несколько пустых бутылок вина — хотя полных было все же больше — достал из-за пазухи еще одну бутылку, чье бледно-зеленое стекло и квадратная форма говорили о том, что в ней вовсе не вино, а кое-что покрепче, а рисунок и надписи на том самом зеленом стекле — о том, что шнапс не из дешевых. Не тот, что гонят из картофеля и продают на риск покупателя.

Йохан, по-прежнему ни говоря ни слова, налил себе из принесенной бутылки в свободный бокал и выпил залпом. Забросил в рот кусок колбасы с блюда, прожевал, пробормотал «У меня в Нибельвассере лучше была», осмотрел своих друзей…

Лицо юноши дрогнуло, как будто потрескалась и осыпалась ледяная корка — Цайт потом клялся, что видел на полу крохотные льдинки, но ему никто не поверил, и правильно сделал — глаза, до этого момента похожие на кусочки льда, весело прищурились…

— Ребята! Как я рад вас видеть!!!

Глава 91

4

— Ничего там, в Беренде, необычного нет. Все точно так же, как и у нас, только говорят непонятно.

— Я бы не стал связываться с берендианами. Все они мерзавцы и негодяи, — дернул щекой со шрамом Ксавье, у которого был слишком специфический опыт общения с берендцами, поэтому воспринимать их в сколько-нибудь положительном ключе он не мог, как не могла собака одобрительно отзываться о кошках, — Зачем вообще наш король ведет с ними дела?

— Серебро. У Беренда много.

Ксавье опять дернул щекой, но промолчал, оставшись при своем мнении.

— Как говорят брумосцы, — вставил Йохан, — «birds of a feather flock together».

— Что эта белиберда должна означать? — спросил Вольф, размышлявший над тем, какой кусочек колбасы утащить с тарелки.

— Э… Птицы одного пера держатся вместе…

— Вот сейчас понятнее не стало.

— Это пословица. Вроде нашей «Равный с равным всегда рядом».

— Где это так говорят? — озадачился Вольф.

— На Востоке.

— Там, где пустыни, бамбук и чай?

— Нет, там, где Шварцвальдские горы, леса и граница с Берендом, — Ксавье поискал глазами кувшин с лимонадом, но его кто-то куда-то убрал со стола.

— А, на востоке Белых земель… У нас на юге говорят: «Свой своему поневоле брат». Народная белоземельская поговорка.

— С каких это пор берендиане стали нам равными? — раздраженно буркнул Ксавье, так и не найдя кувшин, подозревая, что его выпили, и испытывая нехорошее и недоброе желание первый раз в жизни напиться. Дружба Шнееланда с Берендом несколько выбивала его из колеи.

— Ну, сам подумай, как к нам, белоземельцам, относятся Три империи?

— Как к дикарям, — пожал плечами Ксавье, быстро понявший, к чему клонит Йохан.

— А к Беренду?

— Да так же, в сущности.

— Что хотят сделать с Белыми землями Три империи?

— Что?

— Поделить. Немножко не спрашивая, хотим мы этого или нет. А когда переварят Белые земли — кто будет следующим на очереди?

— Все равно. Я бы не стал дружить с берендианами. Они только и думают о том, как воткнуть нож тебе в спину.

Цайт пожал плечами. Его опыт общения с обитателями земель за Шварцвальдом был несколько… небольшим. И единственным человеком, который действительно попытался обмануть его — был фаран. А даже диковато выглядящие бородатые похитители, которые везли его в Нахайск, были, в сущности, хорошими людьми. Хотя и разбойники, конечно.

Йохан тоже промолчал, не желая развития неприятной темы. Он уже жалел, что вообще спросил у Цайта, как прошло его путешествие в Зеебург. Зачем вообще говорить о неприятном, если можно не говорить? Они встретились впервые за несколько месяцев, возможно, уже завтра опять разлетятся в разные стороны, так зачем портить себе настроение? Йохан вообще был человеком, не склонным к долгим переживаниям… если они, конечно, не успели запустить корни достаточно глубоко в сердце, как, например, с той историей, когда он подозревал, что ночной убийца-Душитель — это он. Даже после того, как он совершенно точно узнал, что не мог им быть, так как находился от места последнего убийства за много миль — даже тогда нет-нет, да и начинал шевелиться в душе очередной ядовитый корешок: «А вдруг все же я? А вдруг там был не Душитель?». Или точно так же, медленно, но верно, проросли в его душе чувства к одной золотоволосой девушке, так, что теперь извлечь их наружу можно, только изранив все сердце. А вот переживания по поводу того, что он до сих пор с ней не встретился — уже исчезли, растворились, испугавшись, видимо, выпитого. Ведь человек, способный выпить залпом бокал шнапса — способен на что угодно.

— Кстати, Йохан, — Вольф, наконец, выбрал себе колбасы, разложил ее по ломтику хлеба в вольном беспорядке и из-за спины стеклянный кувшин с зеленовато-золотистой жидкостью, — с чего это ты вдруг по-брумосски заговорил? Ты ж его не знал.

— Вольф, негодяй, верни мой лимонад!

— Так это твой? То-то я думаю, острый какой-то. Держи… А мой где?

— А свой ты уже выпил, — Ксавье дернул шнурок, призывая горничную.

— Ага, понятно… Кстати, у тебя там какое-то письмо под креслом лежит?

— Где? — Ксавье перегнулся через подлокотник, вглядываясь в пол, — Ааа, это из Драккена, родственники прислали.

— Мда? — Цайт задумчиво приподнял бровь. Где-то он уже видел герб вроде того, что на этом конверте: оскаленная клыкастая морда волка анфас, с несколько пришибленным и удивленным видом…

— Да. Драккен — графство маленькое, мы там все друг другу родственники, — Ксавье запихал конверт обратно под кресло.

— О чем я говорил? — Вольф наморщил лоб, вспоминая.

— О моем брумосском языке, — напомнил Йохан.

— Точно. Так с чего ты решил его выучить?

— Не я решил.

Повисла пауза.

— Понятно… — медленно произнес Вольф, — Тебя, значит, планируют…

— Пока сказали выучить, — пожал плечами Йохан — А там — не знаю. Может, Брумос, может, Перегрин, может, колонии. А может вообще Ренч или Лесс, под видом брумосца.

— Знаю я одних брумосцев… — усмехнулся Ксавье, невольно вспомнив своих штальштадских приятелей-морпехов. Он честно предложил импоехать с ним, но Макграт, коротко переглянувшись со своей командой, развел руками и сказал, что заводская кухня их вполне устраивает. Им как-то до смерти надоело резать глотки и питаться флотским сыром, твердым, как кирпич и вкусным, как кирпич. Хотя нет, кирпич вкуснее. Так что распрощались они мирно, единственный, кто искренне расстроился отъезду Ксавье, был малыш Крис.

— Как вы думаете, куда нас в следующий раз пошлют? — Цайт озвучил вопрос, который возник в голове у всех. Опыт первого задания показал, что отправить сотников могут буквально куда угодно, и поручить тоже что попало. От поездки в соседний городок, чтобы привезти оттуда старичка, знающего старинный рецепт сушеной вишни, до похода в преисподнюю, с целью притащить оттуда рог какого-нибудь демона покрупнее. Желательно вместе с самим демоном.

Все помолчали. Йохан был единственным, кто мог строить предположения о своем задании, но был достаточно умным, чтобы понимать — слишком мало информации. Одного знания брумосского недостаточно, чтобы уловить суть будущего приказа. У остальных не было и этого.

— Я бы под воду опять спустился, — неожиданно произнес Цайт.

— Ты ж говорил, что это скучно! — раздался тройной удивленный вскрик.

— Так это в озере скучно! Что там интересного, кроме карасей? А вот если бы на такой же П-лодке… тьфу, подводной… привяжется же… на таком же корабле, только побольше, на морском дне и чтобы не самому винт крутить — я бы не отказался. Знаете, сколько на дне морей кораблей лежит? А сколько в них золота? А…

— А какая там глубина… — насмешливо протянул Ксавье, — Хрупнет твоя П-лодка, как яйцо под поездом, не успеешь.

— Ну, можно и не корабли, — легко отказался Цайт, — Например, Голденберг поискать.

— Золотую гору. Гору. На дне моря.

— Так Золотая гора — это просто название! Это может оказаться, например, остров с золотыми россыпями, река или вообще название долина!

— Или морская отмель, усеянная золотым самородками, — ехидно-понимающе закивал Ксавье, — как в последнем романе Вернона Ружа «Золотое дно».

— А ты откуда знаешь, что там написано? — прищурился Цайт. Ксавье дл сих пор не был замечен в любви к ренчскому писателю-фантасту.

— Мне было скучно, — буркнул Ксавье, несколько застеснявшийся своего невольного увлечения беллетристикой, — А ты, Вольф, куда бы отправился?

В комнату вошла горничная с подносом и разговор на минуту остановился.

— Я бы, — проговорил Вольф, после того, как отдышался, он опять схватил имбирный и с непривычки поперхнулся, — Я бы… Не знаю… Если уж совсем мечтать — я бы полетел. А что? На воздушном шаре!

— Как в романе Вернона Ружа… — расхохотался Цайт.

— Не читал я вашего Ружа, знать не знаю, что там у него в романе! — фыркнул Вольф, — Люди летают, а я воздушный шар только на картинках видел. В детстве. А так бы хотелось…

Он мечтательно закрыл глаза.

— Наш суровый воин, оказывается, имеет детскую мечту, — улыбнулся Ксавье, — Как мило.

— А ты сам? — не открывая глаза, спросил Вольф. То ли он мысленно проплывал над землей в огромном баллоне, то ли ему просто было лень, — Куда бы хотел отправиться?

— Не знаю, — сказал Ксавье, — Я только знаю, куда я НЕ хотел бы. Туда, где много людей, механизмов, пара и угля. Мне это в Штальштадте надоело.

Разговор продолжился, переходя, как это всегда бывает, когда встречаются друзья, с одной темы на другую, от размышлений о будущем, до воспоминаний о детстве, от забавных историй, которые когда-то с кем-то произошли, до печальных и даже трагических случаев, действующими лицами которых был рассказчик. Вольф вспомнил о том, как ему пришлось стать уличным грабителем, чтобы выбраться из Фюнмарка, и как он потом объяснял командиру, зачем пересылать деньги какому-то фюнмаркскому купцу. А потом еще и в фюнмаркскую аптеку. Цайт в связи с этим вспомнил роман приснопамятного Вернона Ружа про одного чудака, Ксавье — историю, произошедшую в старину в Драккене, то ли с предком Ксавье, то ли с тогдашним правителем, из рассказа это было не очень понятно. Йохану пришлась к слову история Перегрина, в которой происходило примерно то же самое, только не там, не с тем и не так, но история была слишком хороша, чтобы умолчать о ней из-за таких пустяков…

Разговор длился и длился и никто из юношей, хотя они и подозревали, что судьба и начальство очень скоро опять раскидает их в разные стороны, не знали, что в этих разговорах они почти сумели угадать то, что их ждет.

А еще четверо друзей не заметили одной маленькой, почти незначительной детали. Они все были из разных стран, но начали говорить о себе, как о белоземельцах.

И не только они.

Разные осколки Белых земель медленно, незаметно, со скрипом и скрежетом, начали прирастать друг к другу.

Рождалась новая страна.

Рождалась Четвертая империя.

Глава 92

Шнееланд

Бранд. Королевский дворец

1 число месяца Служанки 1855 года

1

Карта, разложенная на столе, радовала глаз. Ранее разноцветная, как лоскутное одеяло в доме рачительной крестьянки, сейчас она стала однотонной, просторы Белых земель заливал голубой цвет.

Цвет союзников.

Почти исчезла серость колеблющихся, тех, кто не был противников Объединения, но и не склонялся в его пользу. Колеблющихся, как травяной ковер над болотной трясиной: попробуешь опереться — и исчезнешь навсегда, только чавкнет. Переговоры, уговоры, обещания, предложения — и каждый, с кем велись переговоры, в конце концов соглашался, что быть вместе, быть единой страной, быть Империей — лучше, чем стоять одному, глядя на то, как к тебе приближаются волки других империй. Не все, конечно, не все согласились. Пока еще не все. Остальная серость еще думает, надеясь отсидеться, как обезьяна на дереве из древней восточной легенды, наблюдавшая за схваткой двух тигров. Обезьяны редко думают и уж точно никогда не рассчитывают на то, что победивший тигр обратит на них внимание. А он обратит. Обязательно. И обязательно вспомнит о тех, кто ему помогал в схватке. И особенно — о тех, кто не помогал.

Правда, внушало некоторое сомнение самое большое голубое пятно. Королевство Орстон. Хотя согласие на Объединение от короля Максимиллиана III и получено, но… Своеобразие мышления Максимиллиана, называемое сторонниками «эксцентричностью», а противниками — «безумием», известно далеко за пределами Орстона. За ним нужен присмотр, нужен контроль. Который обеспечат шнееландские войска. Которые тоже не бесконечные. Проклятье. Некоторые союзники требуют больше войск, чем противники…

Красноты ярых противников Объединения и так было немного, а сейчас остались только три пятна. Великое герцогство Леденбергское. Самый сильный, самый яростный противник, суровые северные парни, чье государство существует уже тысячу лет. С ними нельзя силой, нельзя делать из них противников, которые будут считать новую власть злом и всячески ей сопротивляться. Никому ни в одном государстве не нужны партизанские войны, тайные общества, взрывы и выстрелы. С ними — только договариваться, только убеждать. И уже есть мысли о том, как их убедить… И вольные города Блюменберг, на севере, и Аргенторат, на западе. Там все просто: их бюргершафты, пусть формально и избираемые горожанами, но состоящие из золотых семей города, просто боятся за свои карманы. Пообещать им, что ничего не изменится — и они твои.

Зеленым цветом отмечены только три страны. Шнееланд, Зоннеталь и Зеебург. Те, в ком можно быть уверенным. Те, кто не подведут и не предадут. Друзья.

Самая главная победа последних месяцев — с карты полностью исчезла чернота. Чернота врага. Чернота Грюнвальда. Нет ее больше, как нет и самого Грюнвальда, распавшегося на части после революции. Эти самые части пока отмечены серым только потому, что никак не могут определиться, сколько же их, кому какие земли принадлежат и кем управляются. После этого жители новообъявленных государств будут рады присоединиться к кому угодно, лишь бы им за это пообещали спокойствие, сытость и защиту. Свобода, равенство и братство — вещи хорошие, вот только свобода не насыщает желудок, равенство не дает уверенности в том, что будет завтра, а братство не защищает от разбойников и грабителей. Бывший Грюнвальд войдет в состав белеземельской империи. Не весь, конечно. Гарка останется Гаркой, свободным, независимым государством. Хотя и поступали уже намеки от ее нынешних новоявленных правителей о том, что они готовы предложить свою армию на службу кому угодно — но нет. Гарки — это гарки. Не белоземельцы, чужой, пришлый народ. Они всегда будут восприниматься чужаками, а так как у них, в отличие от, например, фаранов, есть своя земля — всегда останется опасность сепаратизма. Они хотели свободы? Пусть живут свободными. Заодно послужат примером для тех, кто захочет независимости — как она выглядит, свобода.

Ах да, еще и Штир. Полуостров, отнятый у Фюнмарка, главное достоинство которого даже не в землях — в самом расположении полуострова, в возможности перекрыть Штирский пролив. Которая раньше была у Фюнмарка. А теперь ее у Фюнмарка нет. Зато у Шнееланда уже есть планы построить огромный форт, крепость на самом окончании полуострова, мыса Роквелле, чтобы пушки Шнееланда — а в Штальштадте уже склонились над листами бумаги конструкторы, которые обещают крупнокалиберных гигантов, способных перекрыть весь пролив — царили над ключом в Янтарное море.

Все это хорошо, но даже если все Белые земли зальет голубой цвет — это еще не станет причиной для того, чтобы назвать их едиными. Чем отличается толпа от отряда, картина от набора пятен, текст от кучки букв? Структурой. Связями. На карте их не видно, но Белые земли уже начинают потихоньку стягиваться воедино, сшитые стальными нитями железных дорог и таможенных договоров, торговых контрактов и военных гарнизонов.

Империя, прячущаяся под маской кучки раздробленных разномастных государств, потихоньку показывает свое лицо.

Известный Неизвестный, никому не знакомый настоящий правитель Шнееланда, собирающийся стать правителем все Белых земель, навис над столом, на котором лежала карта.

Здесь заседал совет. Не Тайный совет, который глупцы считают истинной властью в королевстве, хотя сегодняшний совет, безусловно, и был тайным, совет, которому не удосужились присвоить какое-нибудь название. Истинная власть не нуждается в красивых ярлыках пафосных наименований и цветной мишуре орденов и званий.

— С таможенным союзом все ясно, частностями займется айн Грауфогель…

Мэр Бранда коротко наклонил голову.

— Что с операцией «Открытое забрало»?

Министр земель айн Шелленберг, не вставая — ритуалам здесь было не место — произнес:

— Все прошло так, как и планировалось, сведения о наших стальных рыцарях ушли агентам Ренча.

— Именно те сведения, что и должны были уйти? — лениво осведомился Первый Маршал, думавший о чем-то своем. А может быть, представлявший, как стальные рыцари, которых он уже считал своими, врываются на поле боя, сея смерть и панику.

— Разумеется.

— Что с «Червем»?

— Червь прогрыз гору.

— Это я знаю, министр. Что дальше?

— Железная дорога еще не состыкована, возникает небольшая проблема с шириной колеи…

— Она решаема?

— Без сомнения.

— В таком случае — не пора ли нам запускать «Голденберг» и «Полюс»?

Известный Неизвестный обвел взглядом своих соратников.

Глава 93

Шнееланд

Бранд. Гостиница «Раубаль»

8 число месяца Монаха 1855 года

Дирижер

1

Недоумки. Кретины. Дегенераты. Отбросы общества. Ошибка господня.

Человек, сидевший в кресле, допил вино и с размаху бросил стакан в стену. Поморщившись как от мерзкого вкуса, так и от звука разлетевшегося стекла.

Что, что можно поручить этим рабочим, если в каждом из них мозгов — и на порцию гехирнброта не хватит! Что, что такого сложного он поручил?! Поднять восстание на заводах? Да с этим справляются рабочие вожаки, такие же грязные, тупые рабочие, как и те, кого они баламутят! А он, он отправил к ним Людвига, замечательного мальчика, умного, тонкого чувствующего… С ним практически не надо было работать, вкладывая в его светлую голову нужные мысли — он все понимал и так. И чем закончилось дело? Людвиг убит, восставшие расстреляны, вместо удара в сердце Леопольда — жалкий пшик, как у того неумехи-кузнеца из детской сказки. Хорошо еще, что он воспользовался своим собственным принципом «Не праздновать победу до самой победы» и не отправил Леопольду письмо с сообщением о том, кто нанес ему сокрушительный удар. Сокрушительный, ха, ха. Вот бы этот жалкий жирный вор посмеялся…

Мысли в голове человека, известного как Дирижер, начали успокаиваться, подобно волнующемуся морю, на которое вылили бочку масла. Масло в данном случае послужили некие соображения.

Мятеж провалился, это да. Но, будем честными, провалился он не в последнюю очередь из-за того, что кто-то убил Людвига и вожди восстания — бараны, считающие себя таковыми — растерялись. Людвига кто-то убил… Кто? Тайная полиция? Не может быть. Зачем им это? Они, скорее, арестовали бы его, так что Людвиг не был бы найден мертвым, он просто исчез бы. Тогда кто? Какой-нибудь «вождь», возжелавший самому стать правой рукой Дирижера? Агенты заграничных разведок? Ведь кто-то же вломился в секретный цех по производству каких-то механических рыцарей. Кто-то еще? Кто-то неизвестный ему, Дирижеру, невидимый противник, наносящий удары из-за угла?

Придется ехать в Штальштадт самому, выяснять, что произошло, задавать вопросы… Никого другого не пошлешь, второго Людвига у него нет, да и не сможет никто, кроме него, так просто войти в Стальной город и уж тем более — получить ответы на вопросы. Ему — отвечают. Даже если не хотят.

Пальцы Дирижера погладили отполированный стальной набалдашник трости.

Вождь рабочих Шнееланда, человек, возникший ниоткуда, встал с кресла и взял в руки скрипку, лежавшую на столе в открытом футляре. Он прижал ее подбородком, взмахнул смычком — и гостиничный номер наполнили звуки музыки.

Музыка всегда его успокаивала. Даже ТАМ.

Брумос

Викт. Улица Булочников

1 число месяца Служанки 1855 года

Рауль Римус

Ступеньки звонко прогудели под быстрыми шагами. Распахнулась дверь, легкий сквозняк взметнул занавески, пошевелил бумаги, лежавшие на столе в кабинете, качнул узкие перистые листочки пальмы, росшей в горшке в углу.

— Госпожа Баттон, вы завели себе хаморею изящную? — пальцы вошедшего скользнули по листьям. Пальцы правой руки, левая осталась затянута в черную кожу перчатки.

— Сейчас это очень популярное в Викте домашнее растение, — нравоучительно произнес дребезжащий женский голос из-за занавески, и в помещение вошла сухонькая старушка, в чепце, — Добрый день, господин Римус, я вижу, вы вернулись?

— Совершенно верно, госпожа Баттон, совершенно верно!

Знаменитый сыщик Рауль Римус — а это был, без всякого сомнения, он — плюхнулся в кресло, прямо поверх белого полотняного чехла, не обращая внимания на поднявшийся столб пыли и неодобрительное выражение лица своей домохозяйки.

— Я вернулся, полон сил и энергии, готовый к новым свершениям!

Шляпа, сдернутая с головы и метко брошенная, спланировала точнехонько на бронзовую голову брумосского генерала. Рауль Римус провел ладонью по своей лысине, которая занимала всю голову без остатка, разве что на висках еще держали последние плацдармы седые волосы.

— Что тут у нас произошло за время моего отсутствия?

— Вас искали, господин Римус, — укоризненно произнесла старушка.

— Среди них были люди с обнаженными клинками, заряженными пистолетами и словами на устах «Мы отомстим!»?

— Нет.

— Тогда это неинтересно.

— Вас искали люди из правительства.

— Наверняка хотели поручить мне поиски сбежавшей герцогской дочки. Неинтересно! Все неинтересно! Госпожа Баттон, а сделайте мне, пожалуй, чая по-идрински!

— Ваш ужасный питтландский напиток закончился, — с плохо скрываемым торжеством произнесла госпожа Баттон.

— Я же пил его перед отъездом!

— Вот на этом он и закончился.

— Ну, тогда сегодня я побуду брумосским патриотом. Плесните мне в чай бренди. И пару ломтей холодного мяса.

— Сегодня начался месяц Служанки, господин Римус. Пост.

Госпожа Баттон постоянно пыталась приобщить своего постояльца к благочестивой жизни, но все время проигрывала.

— Вы никогда не задумывались, почему пост начинается в месяц Служанки, а не Монаха? Ведь, казалось бы, поститься в месяц Монаха логичнее? Или же те, кто сочинял календарь, были людьми с житейской сметкой и понимали, что служанки постятся гораздо чаще монахов? Ну, раз мясо отменяется — нет ли, случайно, к чаю ваших замечательных кексов?

— У меня всегда есть кексы, — с достоинством произнесла старушка и удалилась.

Когда она исчезла — вместе с ней исчезла и улыбка сыщика. Он задумался о чем-то, о чем-то крайне неприятном, судя по выражению лица, и взгляду, уставившемуся в одну точку, но видевшему явно вовсе не узор на обоях.

Он машинально стянул перчатку с левой руки, обнажив блестящую сталь тонкого механизма. Металлические пальцы медленно пробарабанили по столешнице, оставляя круглые следы на тонком слое пыли.

Рауль Римус планировал.

Шнееланд

Бранд. Королевская улица. Дом святой Катерины

1 число месяца Служанки 1855 года

Каролина айн Зоммер

У окна стояла девушка, глядя вниз, на протекавшие по улице потоки людей, экипажей и грязной воды, которая лилась с неба. Вернее, с неба она лилась чистой, а грязной становилась уже на земле, омыв закопченные крыши, не менее закопченные стены и мостовые, грязь на которых не поддавалась точной идентификации.

О чем она думала, глядя на улицы? Возможно, о том, о чем может думать только тонкая, хрупкая девушка с золотыми волосами и глазами ангела. Но кто знает, о чем думают такие девушки? Возможно…

О любви?

— Госпожа Зоммер? — деликатно постучал в дверь консьерж. В обязанности которого, конечно, не входило бродить по этажам, стучаться в двери квартир и рассказывать жильцам о том, что к ним кто-то там пришел. Но ему искренне было жаль мальчишки, который каждый день с таким печальным лицом выслушивал слова об отсутствии жилички из шестой квартиры. Да и девушка она славная… Пусть у этой парочки всё получится.

— Да, Карл?

— К вам гость.

— Кто?

— Молодой сотник.

Девушка порывисто повернулась, волосы взметнулись облаком, глаза радостно раскрылись:

— Йохан?! Он пришел!

Шнееланд

Долина реки Миррей

1 число месяца Монаха 1855 года

Профессор Виктор Рамм

Тело профессора безжизненно покачивалось на лавке, завернутое в белую ткань. Иногда на стыках рельсов вагон дергался, тело чуть сдвигалось к краю, и сидевший на краю лавки рыжеволосый здоровяк поправлял его положение связанными руками.

Два солдата со скукой наблюдали за этими движениями.

— Откуда у тебя эти шрамы? — спросил, наконец, один из них пленника.

Разговаривать с арестованными, вроде бы, не полагается, но, холера, несколько часов сидеть молчком, глядя на двух отравителей, мертвого и еще живого?!

— Вот этот, — здоровяк указал подбородком на запястье правой руки, вокруг которого бугрился толстый фиолетовый шрам, как будто руку когда-то отрубили, а потом прирастили обратно, — когда мне руку отрубили, саблей, во время нападения. Профессор потом прирастил обратно.

— Как он это сделал?! — солдаты видели много отрубленных рук, ног и прочих частей тела, но не слышали, чтобы кто-то мог пришить их обратно.

— Профессор — гений, — отрезал здоровяк.

— Ну ладно, эту тебе отрубили. А вторая?

Вокруг запястья левой руки синел точно такой же шрам.

— А эту мне профессор отрезал. А потом прирастил.

— Зачем?!

— Чтобы у меня было две руки.

— Нет, зачем отрезал?

— Чтобы посмотреть, получится ли у него второй раз или это была случайность.

Солдаты ошарашено помолчали. Наконец один из них продолжил:

— А больше он тебе ничего не отрезал?

— Нет — спокойно ответил странный здоровяк, — Только вшил мне дополнительные мускулы.

— Зачем? — прозвучал обычный вопрос тех, кто слышал об экспериментах профессора Рамма.

— Чтобы я был сильнее обычного человека.

С этими словами Адольф, помощник профессора Рамма, повел плечами и толстые веревки, которыми он был связан, лопнули, как нитки. Среагировать солдаты не успели: мощные руки ухватили их за головы и стукнули друг о друга.

Не обращая на поникших солдат внимания — треска не было слышно, значит, живы — Адольф достал из-под лавки сумку профессора, которую везли как улику, извлек футляр с хирургическими инструментами и блестящим скальпелем распорол ткань, которой был обмотан профессор. Следом из металлического футляра был извлечен тонкий шприц.

Игла вонзилась в окоченевшую руку профессора, прямо через ткань костюма. Поршень двинулся, выдавливая содержимое шприца в мертвое тело.

Или казавшееся мертвым?

Ресницы профессора дрогнули, губы чуть раскрылись, приподнялась грудь, втягивая в себя воздух. Если бы в купе было совершенно тихо, то, наверное, можно было бы расслышать, как начало биться сердце.

Глаза «мертвого» профессора Рамма открылись.

— Я все сделал, как вы велели, профессор, — почтительно сказал Адольф.

— Если бы ты все сделал неправильно, я бы этого не узнал, так что мог бы и не сообщать мне эту лишнюю информацию.

Виктор Рамм приподнялся и сел на лавку. Посмотрел на лежавших на полу солдат:

— Мозг обычного человека, — произнес профессор, — крайне ограничен и способен к восприятию только небольшого кусочка полученной информации, отбрасывая остальное за ненужностью. В названии «Смертельный сон» все обращают внимание на слово «смертельный». И никто не обращает внимания на слово «сон».

Глава 94

Шнееланд.

Бранд. Городская тюрьма

1 число месяца Служанки 1855 год

Северин Пильц

— Твари дикие! Собаки лишайные! Уроды ярмарочные! Выпустите меня!

Вцепившиеся в решетку мощные пальцы трясли ее так, что сомнения в ее прочности нет-нет, да и закрадывались. Но, конечно, не у тех, кто уже видел, как эту решетку пытались выломать. Да вот взять хотя бы нынешнего беспокойного постояльца.

— Ты, говорят, здесь уже второй месяц и каждый день устраиваешь вот такие представления, — лениво произнесли из темноты за соседней решеткой, — Не надоело?

— Неа, — произнес бунтарь, — вдруг и вправду выпустят?

— Ты в это веришь?

— Неа. Но вдруг?

В соседней клетке зашуршала солома — постоялец перекатился с боку на бок:

— Тебя вообще за что посадили?

— За то что я — Северин Пильц, — гордо заявил крикун.

— Да ты что?! — фальшиво изумился голос, — тот самый Северин Пильц?! А кто такой Северин Пильц?

— Не бреши, — Пильцу надоело стоять у решетки, и он убрел в темноту камеры, — Ты меня прекрасно знаешь, я по голосу чую.

— Как же ты это по голосу ухитряешься понять? Или ты из колдунов?

— По голосу я понимаю, что ты — Липкий Фриц, а, значит, знаешь меня, как монашка — дырки в заборе. Ты мне еще за ту игру пару бренчалок задолжал.

— Северин, друг, это, правда, ты? — из фальши в голосе невидимого Фрица можно было чеканить монеты.

— А то ты сразу не понял.

— Нее, не может быть. Мой дружбан Северин не стал бы сидеть в этой вонючей конуре и орать на потеху страже. Он бы давно отсюда смотал… да его бы и не свинтили вовсе, уж такой он ловкач, мой дружбан Северин…

— Я, может, и не сопротивлялся вовсе, — проворчал из темноты Пильц, — Я, может, если бы захотел, давно бы отсюда удалился.

— Только не хочешь, — хмыкнул голос, — Ну и замок на двери, конечно, немножко мешает.

— Такие замки моя бабушка свои старым желтым ногтем открывала.

— Как жаль, что здесь нет твоей бабушки. И вообще у тебя ее нет, ты же сирота. Сам рассказывал, что кроме тебя, да сеструхи, никого…

— Вот ты неумный, — фыркнул Пильц, — Раз уж я на свет появился — значит, у меня мама с папой были. А у них, значит, свои мамы тоже были. Мама папы, да мама мамы — вот уже две бабушки.

— Так ты ж не знаешь ни одну из своих бабусь, откуда ж тебе знать, что она там может своим ногтем сделать.

— Ну, в кого-то ж я пошел такой ловкий.

Голос замолчал, сраженный нерушимой логикой. Или ему просто надоело разговаривать.

Пильц тоже замолчал, лежа на старом соломенном матрасе. Только одинокий желтый глаз по-кошачьи посверкивал в темноте.

Что-то он задумывал. Наверное.

Шнееланд.

Бранд. Королевский ипподром

1 число месяца Служанки 1855 год

Доктор Реллим

Дым бил из выхлопных труб мощными толстыми струями, превращая крылатый механизм, замерший посреди ипподрома, в сказочного дракона.

— Давай! — крикнул, перекрывая грохот парового двигателя, человек, наблюдавший за происходящим со стороны.

Помощники дернули рычаг, вернее — длинную веревку, привязанную к рычагу. Добровольно садиться внутрь этого механизма дураков пока не находилось.

Внутри что-то взвыло, винт, до сего момента печально висевший на носу конструкции, раскрутился, превратившись в воющий мерцающий диск, и крылатый механизм, подпрыгивая на редких неровностях, покатился к дальнему концу ипподрома.

— Сейчас… — шептал человек, наблюдавший за ним, — Сейчас… Сейчас поле…

Не полетел.

Механизм натужно рычал, иногда, казалось, он даже отрывался от земли своими колесами и пролетал некоторое расстояние… Но нет, тут же шлепался обратно и лопасти крыльев покачивались вверх-вниз, как будто хотели взмахнуть и взлететь, но у них тоже ничего не получалось.

— Холера! — взревел профессор Бруммер, с силой ударил себя кулаком в ладонь и добавил несколько слов, безусловно, не красящих не только профессора физики, но и, пожалуй, портовых грузчиков. После чего бросился к двери в помещения, отданные ему под лабораторию.

Но ведь должно же получиться! Ведь все рассчитано же!

Господин министр даже смог предоставить в распоряжение профессора новейшую модель дифференциального исчислителя. Вместе со специалистом по его обслуживанию, потому что сам Бруммер ничего не понимал в этом сплетении блестящих рычажков, заводных колес и крохотных штифтов. Он понял только одно — если правильно ввести данные, то эта машинка пожужжит, пожужжит, звякнет колокольчиком и выдаст цифры, над расчетом которых вручную придется корпеть не одну неделю. Да, он проверял эту машину. И сейчас мог поклясться, что профиль крыла рассчитан верно, исходя из всех параметров, влияющих на подъемную силу.

У двери, на бревне, через которое должны были перепрыгивать лошади, в абсолютно неподобающей позе сидел грюнвальдский выскочка, доктор Реллим, самозваный основатель шарлатанской науки. Реллим качал ногами и грыз орехи, по-плебейски сплевывая скорлупу наземь.

— А я говорил, что ничего у вас не получится, — спокойно заметил он.

Бруммер промолчал. Проклятый Реллим и вправду так говорил, но у профессора складывало ощущение, что, если он все же сдастся и спросит, что же не так с его летательным аппаратом, то получит ответ как в старой потешке про колдуна, который взял деньги за то, чтобы сказать, кто украл лошади, и совершенно честно и правильно ответил «Воры».

От этого грюнвальдца всего можно ожидать.

— Не хватит мощности двигателя, — Реллим как будто не заметил хмурого молчания собеседника.

— Мы ее увеличили, — не выдержал профессор.

— Вместе с ней увеличился вес. Мощности опять перестало хватать. А если вы попробуете увеличить подъемную силу, делая крылья шире и больше — вы опять упретесь в увеличивающийся вес. Это игра без шансов на выигрыш, бесконечная гонка. Вы никогда не сможете подобрать нужную комбинацию чисел, как никто не мог догнать лягушку в той древнеэстской апории.

— Лягушку можно догнать, — огрызнулся Бруммер.

— А вашу громыхалку можно заставить взлететь.

— Может, вы еще и знаете — как?

Глаза Реллима блеснули:

— Знаю.

Ренч

Марис. Столичный парк

1 число месяца Служанки 1855 год

Капитан Жан Северус

В самом центре красотки Марис, столицы веселого и безмятежного королевства Ренч, населенного добрыми и приятными людьми — по крайней мере, по мнению самих ренчцев — раскинулся зеленый парк. Ну, зеленым он бывал, конечно, все же летом, но и сейчас, когда давно началась весна, солнце сияет, поют птицы, а сердца раскрываются навстречу любви — парк успел подернуться зеленой дымкой пробивающейся травы, распускающихся почек, первых робких молодых листочков.

По узкой аллее, под сенью таких прозрачно-зеленых веток, шагает человек. Высокий, худощавый, из тех, кого называют «жилистыми», в темно-синей морской форме, без знаков различия, небольшой капитанской шапочке, с окружающей подбородок окладистой шкиперской бородой, то есть такой, которая оставляет окрестности губ бритыми, чтобы уголек во время корабельной качки случайно не подпалил волосы.

Все это, а также суровое обветренное лицо, светлые прищуренные глаза, размашистая походка — все это говорит нам о том, что по аллее гуляет моряк. И первое впечатление нас не обмануло — это действительно моряк. Знаменитый капитан Северус, человек, поклявшийся достичь Северного полюса и даже сменившего фамилию в честь своей мечты, чем, надо признать, расстроивший своего старика-отца, почтенного буржуа.

Капитан совершил уже три попытки, лишился трех кораблей и полного доверия инвесторов, но не лишился веры в то, что он, именно он, будет тем человеком, который достигнет полюса.

Даже сейчас, посмотрите внимательно — капитан, сам того не подозревая, выбрал аллею, которая идет строго на север, хоть проверяй по стрелке компаса. Его взгляд, устремленный вдаль, видящий то, чего не видят другие — он устремлен именно на север.

Аллея делает небольшой изгиб — пусть скучные и чопорные брумосцы прокладывают тропинки в парках по линейке, ренчцы не пытаются изменить природу там, где в этом нет смысла — и, разумеется, капитан Северус не стал идти по прямой, топча ботинками клумбу. Нет, он спокойно огибает ее, но его взгляд, он, как стрелка компаса, продолжает твердо смотреть в сторону полюса.

Капитана всегда отклоняло на север.

Леденберг.

Лабагов. Трактир «Две ели»

1 число месяца Служанки 1855 год

Фройд-и-Штайн

За столом у окна небольшого трактира — а откуда взяться большому трактиру в городке, в котором еле-еле тысяча жителей наберется, а дорог через него не проходит — сидели двое. При первом взгляде в них не было ничего необычного — простые парни, среднего достатка, в скромной одежде, зашли перекусить, чем пошлет бог и хозяин трактира. Ну, разве что еще посмотреть на вытянувшийся вверх шпиль здешней церкви, который торчал посреди городка, как гвоздь посреди табурета. Больше в Лабагове посмотреть было не на что.

На первый взгляд — обычные люди. На второй, третий и так далее — тоже. Не было в них ничего необычного, хоть ты глаза сломай. Ну, разве что можно было сказать, что в них наблюдалась какая-то общая схожесть, как будто за столом сидели два брата, да еще один из них носил бороду, а второй был брит.

— Куда нас направят, когда закончим здесь, Фройд? — спросил один другого.

— Не знаю.

— По слухам — в Перегрин.

— А что Перегрин сделал плохого Шнееланду?

Оба расхохотались. Ведь согласитесь, смешная шутка получилась, как будто небольшое королевство может чем-то угрожать раскинувшемуся на полматерика государству. А даже если и захочет — неужели для этого оно пошлет всего двух человек?

Что они могут сделать, верно?

Конец второй части

Эпилог

Брумос.

Поместье лорда Бриана

14 число месяца Служанки 1855 год

Сэр Гай и сэр Бриан

Что может быть лучшим развлечением для брумосского лорда, чем охота на лис? Скачка на разгоряченном жеребце по бескрайним полям, лай собак, мелькающий вперед хвост рыжего хитреца, кипящая кровь, азарт, волнение?

Ничего. Если тебе, конечно, уже не семьдесят лет.

Увы, но в таким почтенном возрасте скакать на коне, перепрыгивая через кусты и ограды, уже не выглядит таким уж великолепным времяпровождением, как в молодости, когда кровь была горяча, а голова тоже еще не остыла. Что же остается старикам?

Тогодан.

Игра, которая, по мнению многих властителей, более подходит размеренному и хладнокровному характеру истинного брумосца, чем всякие там скачки и прыжки. Огромные поля, покрытые зеленой травой (летом — подстриженной, сейчас, по весне — только-только пробившейся сквозь недавно оттаявшую почву), восемнадцать лунок, набор клюшек с рукоятью из гикори, а крюком — из прочной перегринской хурмы, мяч…

И никого рядом.

Ни слуг, чье присутствие иногда кажется назойливым, а иногда — опасным, ни женщин (не зря же название тогодана расшифровывают как «ТОлько ГОспода, ДАм Нет»), никого, кроме тебя и твоих старых друзей. Спокойная прогулка от лунки к лунке, неторопливые разговоры, которые не сможет подслушать никто, ведь подкрасться к двум сэрам, стоящим посреди зеленого поля для тогодана сможет только призрак, а, хотя призраки и считаются обычными обитателями брумосских замков, но никто и никогда не слышал о призраке поля для тогодана.

Есть, конечно, мальчик-кэдди, который таскает за тобой сумку с клюшками. Ведь ни один лорд не станет сам таскать тяжести, у него всегда есть для этого специально обученный человек. У настоящих брумосских охотничьих ружей даже нет антабок — в отличие от простолюдина, вынужденного тащить свою ружье на плече, брумосский лорд идет на охоту налегке, а ружье несут за ним сзади.

Но кэдди всегда можно оставить в отдалении, так что разговор между двух лордов никто не смог бы подслушать.

Совершенно никто.

— Грюнвальдцы и фюнмаркцы нас разочаровали. Одни — тем, что не смогли удержаться от этого глупого мятежа, вторые — тем, что не только полезли в войну со Шнееландом раньше срока, но еще и ухитрились проиграть ее, попав в немудреную ловушку и подарив повару Штир.

— Мятежом произошедшее в Грюнвальде сложно назвать. Как сказал поэт: «Если заговор увенчался успехом — это уже не заговор».

— Прошло всего несколько месяцев. Еще рано говорить о том, увенчался ли он успехом или нет. Грюнвальдцы вообще смогли найти тех, кто убил короля?

— Они их даже не ищут. Грюнвальдцам несколько не до того.

— Да, они делят власть и землю, нарезая свою страну на государства, существующие не больше нескольких дней. Это, конечно, неплохо и приносит определенную выгоду Брумосу, но Шнееланд остается нетронутым, несвязанным и продолжающим готовиться к войне. Еще немного — и война с ним станет просто невыгодной, а ведь в это мероприятие уже вложены немалые деньги.

— Сэр Бриан, вы слышали о «шнееландских рыцарях»?

— Вы о той странной информации, которую добыли ренчцы? Якобы на заводах Шнееланда строят огромных механических людей на паровом ходу, которые смогут мечами разметать любую армию подобно древним рыцарям?

Сэр Гай, не ответив сразу, повернулся и, прищурившись, посмотрел вдаль, на темнеющий лесок:

— Вам не кажется, что вон там блеснуло стекло подзорной трубы?

— Возможно, — безразлично пожал плечами сэр Бриан, — там находятся мои лесничие.

— Предусмотрительно… Так вот, к вопросу о паровых рыцарях…

— Брумосские ученые считают, что создание такого рыцаря невозможно. Даже если удастся его построить, конструкция будет слишком неустойчива. Если же даже предположить, что получилось добиться необходимого баланса — огромный рыцарь будет слишком медлительным, неповоротливым и, опять-таки неустойчивым.

— Вы полагаете, что ренчцы ошиблись? И угроза со стороны шнееландских рыцарей нам не грозит?

— Нам — несомненно.

Два старика тихо рассмеялись.

— А вот ренчцам, в случае большой войны… Нет, скорее всего, тоже не причинит особого вреда. На первых порах — да.

— Как показали события в Фюнмарке, белоземельцы научились очень быстро побеждать.

— Считаете, Ренчу будет необходима помощь?

— Разумеется, нет. Пусть Ренч справляется сам. А нам… Нам нужно подготовить несколько занимательных сюрпризов на тот случай, если война пойдет слишком быстро. Считаю, что нельзя позволять победить Шнееланд слишком быстро. И уж тем более слишком быстро не должен победить сам Шнееланд. В идеале победа должна оставить все на своих местах, только ослабив участников событий. Напомните, как звали того мальчика с его любопытной идеей…?

— Марк?

— Да, он самый. Пожалуй, все же можно поддержать его. Чтобы шнееландские рыцари в случае некоторых затруднений у Ренча, столкнулись с рыцарем Брумоса.

Они подошли к грину, на котором белел мячик. Легким толчком патера сэр Гай загнал его в лунку и махнул ожидавшему в отдалении кэдди.

— Вам не кажется это забавным, сэр Бриан? — спросил он.

— Что именно?

— Несколько месяцев назад мы собирались поделить Белые земли между Тремя империями — и вот мы уже рассчитываем на проигрыш Ренча в войне? Вам не кажется, что Шнееланд усиливается слишком быстро?

— Определенные опасения это вызывает, не спорю. Но мы всегда знали, что Повар готовится к войне, информация о рыцарях всего лишь сняла с него маску мирного обжоры. Впрочем, благодаря нашим газетам и так большинство жителей Трех империй считает Шнееланд в частности и Белые земли вообще кровожадными дикарями, только и ждущими удобного повода, чтобы напасть на мирных соседей, убить всех мужчин, изнасиловать всех женщин и сожрать живьем всех младенцев. Так что готовиться к войне он может сколько угодно, если Шнееланд нападет первым — обретет гнусную славу агрессора. Мы уже не в восемнадцатом веке, где можно отнять часть земель у соседа просто потому, что они тебе нужнее, сейчас нужно хотя бы делать вид, что ты восстанавливаешь справедливость. И Повар… или кто там сейчас у них принимает решения, Первый маршал?… прекрасно это понимает, поэтому первым не нападет никогда. Значит, война начнется тогда и только тогда, когда это понадобится НАМ.

С этими словами сэр Бриан воткнул флажок в лунку, с силой, как его предки вонзали копье в поверженного противника.

Шнееланд, вместе с остальными Белыми землями, уже проиграл войну, которая даже не началась.

По крайней мере, так думают брумосцы.

Конец

Краткий справочник по миру Белых Земель

(для тех, кто хочет знать, как правильно пить брандиш, кто такие питландцы, как заварить чай по-идрински и какую колбасу делают в Гроубадене)

Айн — приставка при белоземельской фамилии, обозначающая дворянское происхождение. Первоначальное значение приставки — «из», «айн Тоттенбург» — «из Тоттенбурга», в настоящее время обозначает, что человек, ее носящий, является дворянином, но не является владельцем земли, по которой получил дворянское звание он либо его предки.

Айнц — портовый город в Шнееланде, на побережье Янтарного моря. Служит торговыми воротами между Шнееландом и его колонией в Трасморании.

Айнштайн — графство на юго-западе Белых земель. Граничит с Лессом и Грюнвальдом (с Грюнвальдом — до 1855 года). Территория графства покрыта горами, основа экономики — сельское хозяйство (апельсины, оливковое масло).

Айслебен — священник (1468–1531), вдохновитель церковной реформы, приведшей к расколу Всеединой вселенской церкви и образованию Кардиналистской церкви. Является основоположником современного белоземельского языка — перевел Картис на язык Белых земель, фактически создав его на основе местных наречий и диалектов.

Александр Шони — ренчский путешественник и авантюрист (1824 — ?). Автор нескольких книг о своих приключениях в джунгях Трансморании и Перегрина. Пропал без вести во время последней экспедиции в Южный Перегрин.

Алкмар — Генри Алкмар, брумосский инженер (род. в 1757 году), известнее своими экспериментами по постройке подводного судна. Неудачными.

Амадинские острова — группа островов, расположенных в океане на юго-востоке материка. Состоят из 550 островов, из которых населены — 25. Колония Брумоса, используется как место ссылки преступников, также, по соглашению с Брумосом, отдельные острова используются Грюнвальдом в качестве каторги.

Амаристан — небольшое государство в Инспектании, известное своими коврами. Хотя ковры в нем и не делают — Амаристан торгует коврами, изготавливаемые мастерами других стран.

Амберленд — город в Брумосе, центр производства паровозов, вагонов, рельсов и железнодорожного оборудования. Родина Джорджа Уилэма.

Амбротип — изображение, полученное с использованием амбротипии — технологии записи изображения с использованием светочувствительного материала, йодистого серебра. Впервые разработана в Ренче, в 1825 году.

Анна Холборн — брумосская писательница (1782–1836), основной жанр — фантастика, мистика, наиболее известное произведение «Замок на скале», рассказывающее о столкновении девушки с призрачной угрозой, впоследствии оказавшейся людскими материальными кознями

Белые земли — историческая область на западе материка. Граничит с Янтарным морем на севере, Шварцвальдскими (Чернолесскими) горами на востоке, Грюнвальдом и Лессом — на юге, Фюнмарком и Ренчем — на западе. Площадь 397 тысяч квадратных миль, население — 58 млн. человек. Основной язык населения — белоземельский. Единое государство отсутствует, в Белых землях находятся 37 государств: четыре королевства, пять великих герцогств и семь обычных, три епископства и два вольных города, девять графств, пять баронств и два рыцарства

Белый дракон — сверхъестественное существо белоземельской мифологии, огнедышаший дракон, остановивший период бесконечных войн между людьми Белых земель, объединивший все их под своим крылом и ставший первым (и единственным) правителем всех Белых земель. Правил ровно 100 лет, был отравлен недоброжелателями и впал в вечный сон, который продолжается до сих пор. Спит под горой, вместе со своей армией золотых драконов (точное место сна неизвестно, существует до 13 легенд, указывающих на гору, под которой, якобы, спит Белый дракон. По легенде, в случае необходимости вмешаться Дракон проснется и вновь объединит Белые земли под своей властью. Историками считается персонификацией зимы, на что недвусмысленно указывает его цвет.

Белый флот — флотилия Шнееланда на Риттерзейском озере. Основная задача — борьба с контрабандными потоками, идущими в Белые земли из Беренда и южных государств. Состоит из 25 канонерок.

Беренд — обширное государство на северо-востоке материка. Граничит на севере с Белым морем, Шварцвальдскими (Чернолесскими) горами на западе, на юге — с Красным морем, граница на востоке отсутствует (хотя Беренд и заявляет свои права на всю территорию Белого леса до самой восточной оконечности материка). Площадь — 6,5 миллионов квадратных миль, население — 69 млн. человек. Основной язык — берендский, основное население — берендцы (берендиане), с некоторым вкраплением аборигенов Белого леса. Королевство, текущий правитель — король Горменц. Флаг — желтый, с черным орлом, распахнувшим крылья. Герб — распахнувший крылья орел.

Берендиане — драккенское название берендцев, жителей Беренда.

Бернардо Морано — лесский авантюрист, путешественник и писатель (1733–1773), прославился своими любовными похождениями, множеством разбитых женских сердец, отчего выражение «Морано» стало синонимом обольстителя, коллекционирующего женские сердца. Убит на дуэли братом одной из своих жертв. Автор книги «Моя жизнь». Отдельными исследователями считается, что большая часть любовных подвигов Морано им преувеличена либо вымышлена.

Бессрочный отпуск без уведомления командования — на жаргоне морской пехоты Брумоса — дезертирство

Бондман — река в Белых землях, вытекает из озера Риттерзее, и впадает в реку Риназ.

Брави — название лесских наемных убийц, объединенных в различные «школы» в зависимости от предпочитаемого способа устранения жертвы. Действуют в основном в Лессе и побережье Зеленого моря, но также отмечены случаи их использования в других государствах, вплоть до Перегрина.

Бранд — столица королевства Шнееланд. Население — 300 тыс. человек. Основан в 1225 году. Герб — медвежья голова. Мэр города — Ханс айн Грауфогель

Брандиш — пиво низового брожения. Варится в Бранде, Шнееланд. Считается верхом пивоваренного искусства, подается в небольших стаканах, «на два глотка» или, для особых ценителей — в стаканах «на один глоток». Процесс варки брандиша находится под строгим контролем брандской гильдии пивоваров, пивоварни, имеющие право варить брандиш, и пивные, имеющие право его продавать, носят особый знак — медвежья голова с королевской короной.

Братское награждение — белоземельский обычай, каждый правитель после коронации получает от других правителей Белых земель, придерживающихся этого обычая, высший орден государства. Так как в белых землях расположены более трех десятков государств — короли, герцоги, графы и бароны усыпаны орденами.

Бреннензель — в переводе — «Крапива», брандская газета, специализирующаяся на юморе, карикатурах, забавных происшествиях, овощах необычной формы и тому подобном

Броккенброк — самая высокая гора Белых земель, расположена на границе королевства Орстон и королевства Грюнвальд. Высота — 9 тысяч футов.

Брумос — островное государство на северо-западе материка. Площадь — 170 тысяч квадратных миль (без учета колоний), население — 30 млн. человек. Основной язык — брумосский, основное население — брумосцы, с некоторым вкраплением иммигрировавших и везенных жителей колоний. Обладает обширными колониями по всему миру, общая площадь колоний — 9,6 млн. квадратных миль, населений колоний — 400 млн. человек. Королевство, текущий правитель — королева Александрина (род. в 1805 г.). Флаг — красно-синий, с белым восьмиконечным крестом. Герб — лев с обнаженным мечом.

Брумосские морские пехотинцы — отряды Королевской морской пехоты флота Ее величества. Форма — черный мундир с белой грудью, желтые нашейные платки, белые брюки, низкие сапоги с просторным голенищем.

Вайсы — берендское прозвище жителей Белых земель

Вайс — лучший сорт каменного угля, отличающийся насыщенным черным цветом, сильным блеском (за который и получил свое название), большой теплотворностью

Валентайновский замок — вид сейфового замка, с циферблатом, на котором нужно набрать определенный код для открытия замка, и дополнительным механизмом, исключающим подбор кода на слух.

Вассерлинсен — город в Шнееланде, рядом с которым расположены каменоломни, где добывают известняк.

Венн — замок в Шнееланде, построен в 1054 году, с 1375 года используется как тюрьма для знатных или особо важных пленников.

Вернон Руж — ренчский писатель (род. в 1816 году), основной жанр — приключения, фантастика, к 1855 году написано и опубликовано порядка 20 романов и повестей, из которых можно назвать «Сквозь тысячу островов», «Золотое дно», «Приключения старого чудака», «Граф Лешеньяк»

Вестник Бранда — брандская газета, закрылась в 1832 году

Викаристы — презрительное наименование приверженцев Всеединой церкви среди относящих себя в Кардиналистской церкви

Викт — столица королевства Брумос. Население — 300 тыс. человек. Основан в 1225 году. Герб — крылатый рыцарский шлем. Прозвище — Фог-сити, связанное с постоянным смогом

Вирджин Хант — брумосская оружейная фирма, основана в 1733 году

Всеединая церковь — церковь, основанная на вере в Единого Бога, Господина нашего. Существует с 4 века, основы веры изложены в священной книге Картис, написанной, предположительно, в 1 веке (отсчет годов текущей эры ведется от момента написания Картис). Название «всеединая» отражает ее стремление распространить собственное влияние по всему миру, однако в настоящий момент не соответствует действительности — в 1039 году от Всеединой церкви отделилась Оригинальная церковь (распространяет влияние в восточной части материка), в 1508 году — Кардиналистская церковь (распространяет свое влияние в Белых землях и северной части Перегрина). Глава Всеединой церкви — Викарий Господина.

Вуберн — Бенджамин Вуберн, брумосский ученый, изобретатель, военный, полицейский (1738–1799). Известен исследованиями в области природы тепла и электричества, изобретением невидимых чернил (что некоторыми считается доказательством его причастности к шпионажу), армейской полевой кухни, камина оригинальной конструкции, вубернской похлебки, паровой отопительной системы и многого другого

Вубернская похлебка — разработанное Б. Вуберном дешевое и питательное блюдо, содержащее все необходимые питательные вещества и предназначенное для кормления солдат, заключенных, бедноты и т. п. Состоит из перловки, гороха, картофеля, уксуса, соли, воды и сухарей

Ганс — настольная игра, суть которой в перемещении по игровому полю фишек на то количество номеров, которое выпадет на игральных костях. На некоторых номерах игрок или пропускает ход, или возвращается в исходную точку, или платит «игровой» штраф. Побеждает тот, кто первым пришел на последнее поле

Гарка — также — Большая степь, историческая область, входящая в состав Грюнвальда (до 1855 года), ранее населенная кочевыми племенами, объединенными в родовые союзы. Основное население — гарки. Площадь — 99 тыс. квадратных миль. Численность населения — 8 млн. человек. С 1855 года — независимое государство, королевство Гарка. Флаг — зеленый, с узкими синими полосами по верхнему и нижнему краю. Герб — старинная королевская корона Гарки, полусфера с крестом на макушке.

Гарки — народ, населяющий историческую область Гарка. Высокие, смуглые, черноволосые, физически сильные, воинственные люди, в старину — кровожадные кочевники, пришедшие в Большую степь со стороны (точное происхождение гарок смутно и науке неизвестно, существует несколько версий), в настоящее время — костяк армии Грюнвальда (до 1855 года)

Гаттон — оно же Гаттонбергское епископство, государство в составе Белых земель. Управляется епископом Гаттонбергским, является одним из трех государств Белых земель, где до сих пор сохраняет власть Всеединая церковь. Разрешены пытки.

Герольд Бранда — брандская газета, основана в 1850 году. Редактор — Вольдемар Мессер. Газета известна своими оскорбительными нападками на Белые земли, белоземельцев, Шнееланд, его короля, армию и Первого маршала, как за авторством Мессера, так и перепечатанные из румосских, лесских и ренчских газет (с обязательным указанием происхождения). Финансируется Первым маршалом.

Герцог Голдмурский — один из древних герцогских родов Брумоса, имеющий право на наследование королевского трона (третий в очереди)

Гехирнброт — шнееландское блюдо (за пределами Шнееланда практически неизвестно), горячая закуска к шнапсу: жареные телячьи мозги на кусочке черного хлеба.

Гешайтфалле — белоземельское выражение, означающее «ловушка для умных». Краткая суть: если тебе нужно что-то скрыть — прячь это не под одним слоем, а под двумя. Умный человек не поверит в первый слой прикрытия, начнет доискиваться до истины, найдет второй слой и посчитает, что раз его скрывали — это и есть истина. На самом же деле истина скрывается еще глубже.

Гли оччи верде — лесская школа брави, чей образ действия — скрытные проникновения с тихим убийством заказанного человека с помощью холодного оружия

Гнеден — река, исток которой находится в Беренда, протекает через Шварцвальдские горы и впадете в озеро Риттерзее. Является единственным торговым путем, соединяющим Беренд с западом материка.

Гольденберг — также Монтеоро, мифическая гора, находящаяся в Трансморании, насыщенная золотом до такой степени, что в ее пещерах оно просто лежит под ногами, а в ручьях, стекающих с горы — вместо гальки. Попытки найти Гольденберг по состоянию на 1855 год успехом не увенчались

Горменц- Горменц Первый, король Беренда. Происходит из династии Ларришей, по происхождению не являющихся берендцами, что объясняет значительное отличие королевских имен и названий от употребляемых остальным населением Беренда.

Горная смесь — народное средство от кашля. В стакане горячего молока размешать столовую ложку меда и столовую ложку сливочного масла, остудить до теплого состояния, добавить один взбитый желток, четверть чайной ложки соды. Пить по одному стакану в день, мелкими глотками

Горные егеря Драккена — тайная полиция драккенских герцогов, занимается как выслеживанием контрабандистов, связанных с Берендом, так и преследованием инакомыслящих. Отличается жестокостью и кровожадностью, прозвище в народе — «вервольфы».

Госпожа Зима — белоземельская персонификация зимы, молодая женщина в белом, чьи объятья замораживают человека насмерть, а поцелуй превращает в ледяную статую. Серьги Госпожи Зимы — сосульки.

Гроубаденская колбаса — колбаса, изготовляемая в городе Граубаден, Шнееланд. Отличается большой толщиной, в связи с чем, чтобы исключить разрыв оболочки и обеспечить удобство подвешивания при хранении, граубаденская колбаса перевязывается веревкой по всей длине. У каждого мясника Граубадена, делающего такую колбасу — свой собственный узор, образуемый при перевязке.

Грош — медная монета, одна сотая талера, основная денежная единица Белых земель. В каждом государстве чеканится свой собственный грош.

Грюнвальд — королевство в Белых землях. На юге граничит с Зеленым Морем, на западе — с Ренчем, на севере — с Айнштайном и Зоннеталем. Площадь — 198 тыс. квадратных миль, население — 32 млн. человек. Королевство, текущий правитель — король Карл Второй. Столица — Флебс. Флаг — бело-зеленый, с двумя коронами, грюнвальдской и гаркской. Герб — черный грифон.

Дева Весна — белоземельская персонификация весны, молодая женщина в зеленом.

День святой Валентины — он же День пива и мяса, празднуется 1 числа месяца Купца. По преданию, у святой Валентины, была кружка, в которой никогда не кончалось пиво и бесконечное кольцо колбасы, поэтому в день ее памяти нужно пить пиво, есть мясо и веселиться. Праздник считается простонародным, однако отмечается и аристократией, заменяющей пиво на игристые вина.

Джафа — государство на юго-востоке материка, в Инспектании.

Джон Сегвейер — перегринский инженер и изобретатель (1811–1851), считается (в Перегрине) первым создателем подводной лодки, несмотря на то, что его субмарины затонули три раза из трех, в последний раз — вместе с изобретателем, тело которого так и не нашли.

Джордж Уилэм — брумосский изобретатель (1766–1833), изобретатель паровоза (вернее, первой рабочей модели, ранее паровозы изобретались Иллеганом в Брумосе и Вуа-Ваконом — в Ренче).

Диего Альмаро — ренчский поэт и путешественник (1790–1815), прославился своими любовными похождениями, отчего выражение «альмаро» стало синонимом галантного любовника, способного оставить счастливой любую женщину.

Дикие века — период от распада Эстской империи до объединения разнокалиберных племен в государства. Характеризуется падением уровня науки, знаний, нравственности и бесконечными войнами. Продолжался с 4 по 10 века.

Дифференциальный исчислитель — механическое устройство, позволяющее осуществлять сложные математические расчеты в мгновение ока. Изобретен грюнвальдским ученым Иоганном Мюллером в 1851 году.

Длинное ухо — на воровском жаргоне — стетоскоп

Драй — приставка при белоземельской фамилии, обозначающей дворянское происхождение. Первоначальное значение приставки — «в», «драй Тоттенбург» — «в Тоттенбурге», в настоящее время обозначает, что человек, ее носящий, является как дворянином, так и владельцем земли, по которой получил дворянское звание он либо его предки. Обычно является признаком древности рода.

Драккен — графство на востоке Белых земель, прилегающее к Шварцвальдским горам. Основа экономики — разведение овец, торговля древесиной, охота. Управляется герцогами Драккен (называется графством, так как родовые земли герцогов расположены за горами и в настоящий момент захвачены Берендом). Площадь — 11 тыс. квадратных миль. Население — 1 млн. человек. Флаг — черно-желтый, герб — бегущий волк.

Драккенский галстук — разновидность казни, практикуемой в Драккене: горло человека разрезается, и язык вытягивается наружу через разрез, обычно еще у живого человека.

Драккенский узел — удавка

Древнеунгарский — язык государства Унгар, считающегося родиной шахмат. В переводе с древнеунгарского «шах мат» означает «король убит»

Древний Эст — империя (единственное государство в истории, считающееся империей), существовавшая с 7 века до новой эры вплоть до 4 века новой эры, охватившее своим влиянием большую часть запада материка, северную часть Трансморании и имеющего колонии во всех частях мира, от Беренда до Перегрина. Распалось под грузом внутренних противоречий.

Единорог — символ волшебного исцеления, ввиду чего используется как символ аптек.

Железный Гарка — сказочное существо гаркской мифологии, кузнец, целиком состоящий из металла, что позволяло ему ковать кулаками и гнуть раскаленный металл пальцами. По легенде Железный Гарка был расплавлен и из его тела сделано волшебное оружие. Часть тела Железного Гарки, по преданию, вплавлено в корону гаркских королей.

Железный дракон — сверхъестественное существо белоземельской мифологии, ближайший помощник Белого дракона.

Заргаад — государство, предположительно существовавшее до новой эры на территории Инспектании. История Заргаада темна и непонятна.

Заум — белоземельская мера веса, равная 300 фунтам.

Зеебург- рыцарство на острове в Риттерзейском озере. Площадь — 5 квадратных миль, население — 3 тыс. человек. Основа экономики — рыболовство. Текущий глава государства — рыцарь Генрих драй Зеебург. Герб — черный меч в лазурном поле. Флаг — черно-голубой.

Зект — игристое вино, производимое в Зоннетале.

Зеленое море — расположено между западной частью материка и Трансморанией.

Злая музыка — белоземельское название мятежа, народного восстания.

Зоннеталь — королевство в Белых землях. На юге граничит с Грюнвальдом, на востоке — с озером Риттерзее, на севере — с Шнееландом. Площадь — 24 тыс. квадратных миль, население — 4 млн. человек. Известно производством игристых вин, фарфора. Королевство, текущий правитель — король Антон. Флаг — бело-зеленый. Герб — золотой лев.

Зойдбург — город в Зоннетале, известен своими красками.

Идрин — остров, расположенный рядом с Брумосом. Принадлежит последнему, но в составе Брумоса не входит, считается колонией. Основа экономики — выращивание картофеля, разведение овец, винокурение. Идринское виски конкурирует с питландским. Жители острова в Брумосе считаются пьяницами, поэтому любое брумосское выражение со словами «идринское», «по-идрински» относится к выпивке или алкоголю.

Изумрудный замок — название фамильного замка рыцарей Зеебурга. Происходит от зеленоватого цвета гранита, из которого выстроен замок, хотя легенды упорно утверждают, что причина названия — в изумрудных шахтах, расположенных под замком.

Инспектания — историческая область, расположенная на юго-востоке материка. В отличие от Беренда и Трасморании, занимающих, соответственно, весь северо-восток и юго-запад материка, Инспектания делит юго-восток с Орентисом (самой восточной частью юго-востока) и Синисом (центральной частью), таким образом, Инспектания — самая западная часть юго-востока, непосредственно прилегающая к Ратайским горам. Большую часть Инспектании занимают пустыни.

Иоганн Мюллер — грюнвальдский механик и изобретатель (1801–1851), создатель дифференциального исчислителя. Убит неизвестными.

Календарь — год состоит из 14 месяцев: Короля (летний месяц), Королевы, Кардинала, Герцога (осенние месяцы), Графа, Барона, Рыцаря, Купца (зимние месяцы), Мастера, Монаха, Служанки (весенние месяцы), Крестьянина, Нищего, Вора (летние месяцы). Каждый месяц составляет 28 дней.

Капуччи бьянко — лесская школа брави, чей образ действия — убийство с помощью дистанционного оружия (лук, арбалет, в крайне редких случаях — огнестрельное оружие)

Караси по-зеебургски в одеяле — блюдо, распространенное среди населения берегов Зеебургского озера, караси, зажаренные в кляре из муки, воды и яйца

Караси по-зеебургски в халате — блюдо, распространенное среди населения берегов Зеебургского озера, караси, зажаренные в кляре из муки, пива и яйца

Кардинальская церковь — церковь, отделившаяся от Всеединой в 1508 году, стараниями великого Айслебена. Основные отличия — священная книга Картис читается на белоземельском языке, священники-пасторы обязаны соблюдать обет нестяжательства, отсутствие единой главы церкви — в каждом государстве формальным главой является кардинал (от чего церковь и получила свое название), также дающий обеты (не носить одежду из тканей, кроме шерстяных, не выпускать из рук железные орудия, носить на шее цепь, как знак смирения и т. п.)

Карл айн Хутхорн — известный географ (род. 1813 г.), описавший множество рек, ранее недоступных для исследования (Перегрин, Синис и т. п.). Известен своей замкнутостью и скрытностью.

Карл Гарлоу — брумосский аристократ (1790–1815), обвиняемый в совращении своей кузины, обвинение не было доказано, но широко обсуждалось в газетах, отчего выражение «гарлоу» стало синонимом беспринципного сладострастца, готового на все, лишь бы заполучить в свои сети приглянувшуюся ему жертву.

Картис — священная книга церквей, объединенных верой в Бога Господина нашего и разъединенных взглядом на ритуалы.

Картофель по-айнштайнски — жареный картофель, политый медовой водой. Любимое блюдо айнштайнцев

Квартеросетте — лесская школа брави, чей образ действия — убийство с помощью подстроенных несчастных случаев. Считается самой опасной школой брави, чему немало способствует тот факт, что любая гибель более или менее известного человека от несчастного случая приписывается Квартеросетте

Кениг — карточная игра, цель которой собрать выигрышную комбинацию или вынудить всех соперников прекратить участвовать в игре

Кепулианские драгуны — колониальные войска Фюнмарка, расположенных на Кепулианских островах (от которых и получили название). Отличительная черта — оранжевые мундиры, за которые получили прозвище «Рыжие драгуны».

Кепулианские острова — группа островов на юго-востоке континента, колония Фюнмарка. По большей части покрыты джунглями, населенными дикарями. Основной поставщик мускатного ореха.

Кётнер-Гера — графство на юго-востоке Белых земель. Граничит с Шнееландом на севере, расположено к северу от реки Гнеден. Текущий правитель — граф Деннис драй Кётнер. Считается старшей ветвью рода Кётнер

Кетнер-Грец — графство на юго-востоке Белых земель. Граничит с баронством Шварценберг на юге, расположено к югу от реки Гнеден. Текущий правитель — граф Максимиллиан айн Кётнер. Считается младшей ветвью рода Кётнер

Клермон Ферран — ренчский философ, физик, математик и писатель (1608–1647), создатель теории случайностей и случайного выбора

Кнежевство — историческая область на юге Грюнвальда (с 1855 года — на юге Гарки), населено лесными гарками, считающими себя отдельным народом (самоназвание — марлаки, «местные жители», в связи с чем пытающиеся объявить о своей независимости от Гарки. По состоянию на 1855 года — безуспешно.

Колесо Феррана — азартная игра, представляющая собой вращающееся колесо с 36 секторами красного и чёрного цветов. Игроки могут сделать ставку на выпадение шарика на цвет, чётное или нечётное число, диапазон или конкретное число. Крупье запускает шарик над колесом рулетки, который движется в сторону, противоположную вращению колеса рулетки, и, в конце концов, выпадает на один из секторов. Выигрыши получают все, чья ставка сыграла

Королевские егеря Шнееланда — зеленый мундир с красными обшлагами, черное кожаное кепи, с бронзовой эмблемой в форме полумесяца, на которой пишется номер полка (или роты, если она выделена из состава полка). В отличие от других солдат имеют право носить бороды.

Красные кварталы — название рабочих кварталов во Флебсе, столице Грюнвальда. Свое название получили от дешевых кирпичных домов первых трех кругов. Делятся на круги, в зависимости от того, какие рабочие проживают: Первый круг — люди, чья работа связана с постоянным контактом с горожанами (приказчики, дворники, извозчики и т. п.), Второй круг — люди, которые постоянно находятся в Красных кварталах, но могут выходить в город при необходимости (торговцы, снабжающие Красные кварталы, аптекари, врачи и т. п.), Третий круг — люди, которые выходят в город только во время выходных, и то не на каждой улице (основная масса заводских и фабричных рабочих), Четвертый круг — люди, которые не выходят в город никогда (рабочие, чей труд связан с вонючими или ядовитыми веществами, калеки). В центре Красных кварталов находится Сердце — трущобы, куда никто не заходит без крайней нужды. Количество людей, выходящих из Сердца, всегда меньше, чем количества людей, которые туда зашли.

Крестьянские карпы — название карасей на берегах Риттерзее

Круа — небольшое государство на северо-западе материка. Граничит с Ренчем и Фюнмарком. Основа экономики — оружейное производство, ювелирное дело, кондитерские изделия.

Кукен — пресонаж народных лесских пьес, глупый толстяк, которого постоянно все обманывают, а жена изменяет. Секрет Кукена — секрет, который известен всем.

Лабагов — небольшой город в Леденберге. Население — 1030 человек. Известен церковью, в которой хранятся мощи местночтимой святой Каролины.

Лам — оружейная фирма Брумоса, крупнейший производитель пистолетов на северо-западе материка. Два из трех пистолетов произведены «Ламом». В силу налаженности производства и торговых связей отказывается от производства револьверов с патронами, считая их ненадежными в сравнении с капсюльными. Эмблема — выставивший рога баран.

Ланбургское епископство — небольшое государство на востоке северо-западной части материка, примыкает к Шварцвальским горам, граничит с Шнееландом и Леденбергом. Основа экономики — серебряные рудники, банковское дело, развитое епископством еще со времен Диких веков. Флаг — черный крест на белом фоне. Герб — глаз дракона.

Лангоши — гаркское блюдо, мягкие лепешки, выпеченные с маслом, подаются со сметаной, чесноком и сыром.

Лахс — река, длина — двадцать две мили. Вытекает из горного озера Лахс, впадает в озеро Лаут. Судоходна

Лёвенбург — вольный город на юге Белых земель, на побережье Зеленого моря. Основа экономики — торговля, также, в силу большой доли фаранов — подделки (хотя их количество сильно преувеличено слухами). Флаг — красно-бело-желтый (слухи о том, что полосы на флаге символизируют медь, серебро и золото, неверны). Герб — жемчужина на синем фоне.

Левиафаны — крупные морские животные, обитающие в северной части океана. Выглядят как рептилии до 60 футов в длину, с ластами и длинной шеей, кожа покрыта прочной чешуей. Являются объектом промысла.

Леденберг — государство на севере Белых земель, на побережье Янтарного моря. Площадь — 11 тысяч квадратных миль. Население — 1,5 млн. человек. Королевство. Основа экономики — рыбная ловля, торговля, мореплавание. Флаг — бело-черно-белый. Герб — черный орел с опущенными крыльями.

Ледяное стекло — разновидность хрусталя, выглядящая как замороженный лед.

Леопольд Седьмой — король Шнееланда (род. в 1815 году). Полный титул — правитель Верхней марки и Убервальда, властитель Никозии

Лепел — вымышленное чудовище, якобы обитающее в Риттерзейском озере. Выглядит как огромная щука с многочисленными (от четырех до двенадцати, по разным рассказам) когтистыми лапами, благодаря которым может не только плавать в озере, но и выходить на берег, пожирая неосторожных обитателей прибрежных деревень.

Лесная королева — мифологический персонаж драккенских легенд. Властительница лесов, покрывающих склоны шварцвальдских гор, считается покровительницей лесной живности, а также всех тех, чья жизнь связана с лесом — охотников, лесорубов, егерей.

Лесс — государство на северо-западе материка, на побережье Зеленого моря. Площадь — 188 тысяч квадратных миль (без учета колоний), население — 29 млн. человек. Основной язык — лесский, основное население — лессцы, к проживанию других национальностей на своей территории относятся крайне отрицательно. Въезд жителей колоний, не являющихся лессцами, в метрополию запрещен, фараны в Лессе находятся вне закона. Обладает обширными колониями по всему миру, общая площадь колоний — 5,8 млн. квадратных миль, населений колоний — 60 млн. человек. Королевство, текущий правитель — король Мануэль Второй (род. в 1805 г.). Флаг — красно-желто-зеленый, с белым прямым крестом в центре. Герб — лев в короне, с яблоком в левой лапе.

Линеал — портновская линейка

Линьгуй — организация наемных убийц на востоке Орентиса, аналог лесских брави. Предпочитают холодное оружие, специализируются не только на убийствах, но также и скрытных проникновениях в охраняемые помещения, похищениях людей, диверсиях, шпионаже (в отдельных случаях — кражах). По легендам линьгуи во время исполнения заказа носят маски демонов, чтобы напугать возможных свидетелей, фактически же маски демонов используются редко, так как свидетелей линьгуи предпочитают не оставлять в живых.

Лионо неро — школа лесских брави, основное направление — взрывы и поджоги. Самая тайная школа, так как состоит, в основном фаранов, находящихся в Лессе вне закона.

Локерланд — провинция в Фюнмарке, известная своим рыболовством.

Локерландская селедка — селедка, засоленная особым способом: отрезается голова, сливается кровь, селедка потрошится, кроме желчного пузыря, после чего солится и замораживается. Подается с мелко нарезанным соленым огурцом и репчатым луком, во время еды поливается оливковым маслом.

Лорд Маунт — Джон Маунт, брумосский исследователь центральной Трансморании (род. в 1812 году), в отличие от большинства брумоссцев, считающий шварцев равными остальным людям.

Любовная косточка — пирожное из заварного теста, в виде трубочки, наполненной кремом и покрытой помадкой

Майкл Бэр — брумосский поэт (1774–1799), известен как автор нежных лирических стихов, а также как участник брумосско-ренчской войны 1792 года, фехтовальщик и дуэлянт. Убит ревнивым мужем.

Майстербир — пиво, получаемое низовым брожением при низких температурах, поэтому обычно варится зимой. Называется майстербир так как последний месяц, когда можно сварить это пиво — месяц Мастера.

Малиновая вода — отрава, используемая воровками и проститутками для приведения своих жерств в бессознательное состояние с последующим ограблением. Вкуса и запаха не имеет, название — дань своеобразному чувству юмора преступниц.

Марис — столица королевства Ренч. Население — 900 тыс. человек. Основан в 52 году. Герб — молодая девушка в легком платье.

Маут — пустыня на северо-востоке Трансморании.

Меерсбург — город в королевстве Орстон, находится на берегу Ритерзейского озера, населен рыбаками.

Механикус — стиль в одежде, украшениях и прикладном творчестве, впервые появился в Брумосе. Основа стиля — наличие механизма, детали которого (шестеренки, зубчатые колеса, пружины), могут находиться в движении.

Миррей — река на севере Белых земель, на границе между Шнееландом и Фюнмарком. Долина реки поделена между двумя государствами и до 1855 года являлось предметом раздора. Перед впадением в Янтарное море раздваивается, один рукав проходит по территории Фюнмарка, второй — Шнееланда, каждое государство считает, что именно его рукав — продолжение Миррея, а на территории соперника находится приток (Линс — в Фюнмарке, Рехс — в Шнееланде).

Молленхек — город в великом герцогстве Шмакальден. Известен тем, что в 16 веке, с 1519 по 1520 года, в нем захватила власть группа сектантов-милленаристов, основавших коммуну, в которой все люди были названы равными. Распалась под гнетом внутренних противоречий, лидеры коммуны казнены.

Монашка — жаргонное название большой и толстой бутылки

Музыканты — название бунтовщиков и мятежников в Белых землях

Нахайск — город на юге Беренда, через который осуществляется торговля с Белыми землями и остальным северо-западом материка.

Необыкновенные приключения Адель — детская книга, написанная в 1827 году Брумосе, о приключениях маленькой девочки, попавшей в волшебную страну. Запрещена в Брумосе, как безнравственная.

Никозия — колония Шнееланда в Трансморании. Площадь — 32 кв. мили. Полезные ископаемые отсутствуют, ценная древесина отсутствует, плодородные почвы отсутствуют, промысловые рыбы и животные отсутствуют.

Необычные истории недоверчивогочеловека — изданная в 1799 году книга, сборник историй о преступлениях, имевших место в различных странах северо-запада материка, Считается так называемым протодетективом, так как в отдельных историях идет речь о раскрытии загадочного преступления и поисках виновного. Автор неизвестен.

Нибельвассер — город в королевстве Зоннеталь. Население 45 тыс. человек. Известен своими скотобойнями и мясной промышленностью, в частности — кровяной колбасой. Рядом с городом находится место гибели короля Германа Второго (1123 год).

Обердеблинг — Филипп Обердеблинг, грюнвальдский врач-акушер, доктор медицины (1803–1850), основоположник антисептики. Покончил с собой в результате травли.

Объединенная железнодорожная компания — белоземельская компания (зарегистрирована в Зоннетале), построившая единую железнодорожную сеть Белых земель. Считается монополистом железнодорожных перевозок в регионе.

Озерный замок — резиденция рыцаря Зеебурга, находится на одноименно острове в озере Риттерзее. Другое название — Изумрудный замок.

Оказаться по ту сторону травы — белоземельское выражение, означающее «умереть».

Орден святого Франциска — орден Шнееланда, выглядит как четырехугольный прямой квадратный крест белой эмали. Вручается за заслуги перед королем, однако, в связи с тем, что святой Франциск Алатский являлся основателем монашеского ордена молчальников, существует традиция вручения ордена святого Франциска за заслуги, которые королю известны, но разглашению не подлежат.

Орстон — королевство в Белых землях. На юге граничит с Грюнвальдом, на западе — с Риттерзейским озером, на востоке — с Шварцвальдскими горами. Площадь — 22 тыс. квадратных миль, население — 6 млн. человек. Королевство, текущий правитель — король Максимиллиан Третий. Флаг — бело-голубой. Герб — голубой лев. Известно своеобразием мышления королевской династии.

Ослик — на жаргоне — жертва шулера или любого мошенника.

Пайяит — другое название целлюлозы

Панцерфиш — разновидность рыб, отличающихся наличием панциря, подобного панцирю рака (в отличие от чешуи карпов или гладкой кожи сомов). Считаются отличной закуской к пиву.

Паровик — транспортное средство, повозка, приводимая в действие паровым двигателем. В отличие от паровоза передвигается по дорогам общего пользования.

Патриотическая партия — общественная организация Шнееланда, противостоящая Объединению Белых земель, так как считает, что в подобном случае Шнееланд утратит свою идентичность.

Питер Сигал — грюнвальдский композитор (род. в 1810 году), автор многочисленных вальсов и маршей, прославившийся своими опереттами.

Питланд — историческая область на севере Брумоса, до 1705 году — независимое королевство. Основа экономики — разведение овец, винокурение, сыроварение, рыболовство. Питландское виски конкурирует с Идринским. Жители Питланда в Брумосе считаются пьяницами, также имеют репутацию тугодумов. Питландцы традиционно носят клетчатую одежду (ранее — плащи, в настоящее время — все предметы одежды), каждый клан имеет свою расцветку.

Приобщение к большинству — распространенный на северо-западе материка эвфемизм, означающий убийство.

Приобщение к застольному братству — зоннетальский застольный обычай совместного распития. Имеет три ступени: после первой выпившие считаются друзьями, после второй — братьями, после третьей — возлюбленными (третья ступень используется только между мужчиной и женщиной)

Проказницы из Клемборо — оперетта Питера Сигала (1855 год). История трех сестер, обманывающих своих глупых мужей.

Разрешение сомнений — иносказательное название дуэли

Рам — брумосская фирма, основной производитель ружей для брумосской армии.

Ратайские горы — горный хребет, отделяющий юго-восток материка от юго-запада. Является естественным продолжением Шварцвальдских гор. Не изучены в достаточной степени.

Рауль Римус — знаменитый сыщик из Брумоса, частный детектив (род. в 1805 году). Несмотря на то, что является героем многочисленных книг, существует в реальности и действительно раскрыл множество запутанных преступлений по всему северо-западу материка.

«Револьюшн‑2» — марка брумосских паровозов.

Ренч — государство на северо-западе материка. Площадь — 287 тысяч квадратных миль (без учета колоний), население — 46 млн. человек. Основной язык — ренчский, основное население — ренчцы, с некоторым вкраплением иммигрировавших и везенных жителей колоний. Обладает обширными колониями по всему миру, общая площадь колоний — 4 млн. квадратных миль, населений колоний — 100 млн. человек. Королевство, текущий правитель — король Людовик Третий (род. в 1794 г.). Флаг — белый, с золотой ладонью, поднятой вверх. Герб — пчела.

Риназ — самая большая река Белых земель, соединяет почти все государства, является основной водной транспортной артерией

Риттерзейское озеро — площадь 574 квадратные мили. Максимальная длина — 63 мили, максимальная ширина — 14 миль, максимальная глубина — 800 футов. Судоходно. Богато рыбой: синий сиг, сом, щука, лосось, кумжа, окунь — всего 26 видов. Граничит с королевствами Шнееланд и Орстон, графствами Кётнер-Гера и Кёстнер-Грейц и баронством Шварценберг. Полностью принадлежит рыцарству Зеебургскому

Роквелле — мыс на северной оконечности полуострова Штир

Ротеворт — газета Бранда, специализирующаяся на скандальных новостях.

Свиной пирог — название шляпы с невысокой цилиндрической тульей и широкими полями.

Священная конгрегация — учреждение Всеединой церкви, основной задачей которого является борьба с еретиками и сектантами. В отдельные периоды своей деятельности также занималось охотой на колдунов, ведьм, гомосексуалистов, фаранов. Печально известно многочисленными казнями приговоренных на кострах (считалось, что мучительная смерть очищает душу от грехов). В настоящее время сосредоточилось на борьбе с сектантами, еретиками и фаранами. Сожжения на кострах не практикуются.

Сестры-магдаленки — послушницы монашеского ордена Всеединой церкви, орден святой Магдалены. После перехода Белых земель под руку Кардиналистской церкви деятельность монашеских орденов запрещена в большинстве государств, ордена распущены, имущество отошло государству.

Сирез — самая яркая звезда Северного полушария

Слаатбург — город в Фюнмарке, неподалеку от границы со Шнееландом.

Слатийские горы — невысокие горы, находящиеся на севере Шнееланда, вдоль реки Миррей.

Смерть — в фольклоре Белых земель Смерть выглядит как мужчина, чьего лица никто не запоминает (при изображении лицо Смерти рисуется пустым), в белых одеждах аристократа и со стальным крюком, которым он вырывает души умерших из тел.

Спирали — существа, населяющие реки Трансморании. Выглядят как небольшие полупрозрачные змейки, держатся стаей у берега. При попадании в воду чего-то съедобного или живого существа — съедает его. Реки, зараженные спиралями, категорически запрещено пересекать вплавь.

Спонгилловая мазь — мазь для сведения синяков, изготавливается из вытяжки морских водорослей

Способ «С и С» — жаргон контрабандистов. Чтобы провезти контрабанду через границу нужно либо Серебро (заплатить таможеннику) либо Сталь (убить таможенника)

Стеклянные острова — острова в северной части Янтарного моря. Круглогодично покрыты снегом, от чего и получили свое название.

Стоппардская дуэль — название шутливой перепалки, в которой необходимо отвечать на вопрос вопросом и запрещено повторять уже заданный вопрос.

Странствующие голуби — птицы, обитающие на Перегринских островах. Перемещаются огромными стаями, являются объектом промысловой охоты.

Тайная полиция Шнееланда — организация, преследующая врагов короля (инакомыслящими не занимается). Принадлежность к Тайной полиции является секретной, сотрудники при необходимости задержания носят маски, знаком принадлежности к тайной полиции является значком в виде черного эмалевого щита с серебряной каймой. Девиз тайной полиции Шнееланда — Sanus non sanato (Здорового — не лечи)

Тайный совет — высший государственный орган Шнееланда (после короля). В Тайный совет входят король (как глава совета), Первый маршал, канцлер, кардинал, казначей, министр земель, мэр столицы.

Талеры — серебряная монета (в некоторых государствах — банкнота), сто грошей, основная денежная единица Белых земель. В каждом государстве чеканится свой собственный талер

Темная комната — традиционное шнееландское название для помещения, куда поступают шифрованные письма.

Тотенбург — родной замок Вольфа в Айнштайне.

Трансморания — историческая область, расположенная на юго-западе материка. Покрыта джунглями, на севере — пустынями. Населена шварцами. Прибрежные области Трансморании объявлены колониями различных государств, центральная часть не исследована.

Три империи — объединяющее название для королевств Брумос, Ренч и Лесс. Несмотря на то, что ни одно из этих государств формально империей не является.

Тройной хлеб — название солдатского пайка: три ломтя хлеба с колбасой, сыром и ветчиной.

Убервальд — историческая область Белых земель, прилегающая к Шварцвалдским горам. Принадлежит Шнееланду.

Увидеть, с какой стороны растеткартошка — белоземельское выражение, означающее «умереть».

Фараны — народность, населяющая северо-запад материка. Своей государственности не имеют, во многих государствах поражены в правах, в Лессе — вне закона. Смуглокожие, черноволосые, черноглазые. Обладают репутацией мошенников и мастеров подделок.

Фейт — карточная игра. Один из игроков (банкомет) держит и мечет банк, второй — делает ставки на то, в какую сторону ляжет загаданная карта.

Фея — жаргонное название проститутки

Флаг Смерти — обычай, применяемый в государствах северо-запада материка: в случае смерти короля государственный флаг приспускается на собственную ширину. Считается, что его место занимает невидимый флаг Смерти.

Флебс — столица королевства Грюнвальд. Население — 180 тыс. человек. Основан в 866 году. Герб — черный огнедышащий орел. Известен старинным Флебским университетом, композиторами, театрами, оперой и выпечкой.

Фоксхаунд — галстучный узел

Фридрих Эшерсхейм — белоземельский химик (род. в 1785 году), основатель органической химии, открыл способ получения ацетилена.

Фулчестер — город в Брумосе, центр сталелитейной промышленности

Фюнмарк — государство на северо-западе материка. Площадь — 13 тысяч квадратных миль (без учета колоний), население — 1,8 млн. человек. Основной язык — белоземельский, жителями страны называемый фюнмаркским. Обладает колониями на Кепулианских островах, а также на севере Стеклянных островов, общая площадь колоний — 614 тыс. квадратных миль, населений колоний — 100 тыс. человек. Королевство, текущий правитель — король Виллем Третий (род. в 1798 г.). Флаг — оранжево-голубой. Герб — цветок тюльпана.

Хаморея — домашнее растение, цветок, ставший популярным в Брумосе в середине пятидесятых годов. Привезен из колоний

Цопфстиль — архитектурный стиль, популярный в конце 18 века. Характеризуется повышенной декоративностью, демонстративным отрицанием прямых форм и симметрии, множеством украшений, орнаментов, популярен мотив ракушек.

Чай по-идрински — чай с добавлением виски. Чем больше виски — тем более идринским является чай.

Черная сотня — армейское подразделение армии Шнееланда, подчиняющееся лично королю. Солдаты Сотни набираются из смертников (приговоренных к смертной казни преступников), офицеры (сотники) — из добровольцев, проходящих обучение в школе Черной сотни на улице Серых крыс (Бранд). Офицеры Черной сотни делятся на старших сотников (один — командир Сотни, знак различия — погон с тремя серебряными звездами), средних сотников (порядка двадцати, выполняют наиболее ответственные задания, знак различия — погон с двумя серебряными звездами), младших сотников (около сотни, выполняют остальные задания, находятся в стадии проверки). Форма — черный мундир с черной вышивкой на груди.

Чернолесские горы (Шварцвальд) — горный хребет, отделяющий северо-восток материка от северо-запада. Естественным продолжением Шварцвальдских гор являются Ратайские горы. Через Шварцвальд существует только один крупный торговый путь — по реке Гнеден. Покрыты еловыми лесами.

Черные горы — драккенское название Шварцвальда

Черный Жакоб — мягкая кожаная дубинка, наполненная утяжелителем (дробью, например)

Чертова колючка — народное название чертополоха. Считается, что ружье, окуренное дымом чертовой колючки, никогда не даст осечки и промаха.

Шарп — брумосский часовых дел мастер

Шварцвальд — то же, что Чернолесские горы.

Шварцерфельзенское рыцарство — государство на севере Белых земель. Площадь — 107 квадратных миль, население — 10 тыс. человек. Основа экономики — сельское хозяйство. Размер армии — 10 мушкетеров. Герб — черный треугольник вершиной вверх на белом фоне. Флаг — клетчатый черно-белый.

Шварцы — чернокожее население Трансморании. Считаются дикарями и в большинстве случаев таковыми являются, в то же самое время были случаи организации шварцев в государства и противостояния попыткам колонизации (безуспешного).

Шеелит — другое название глицерина

Шильдбург — в фольклоре Белых земель — город, населенный дураками, о которых рассказывают анекдоты.

Шмакальден — великое герцогство в Белых землях.

Шмакальденский курцхаар — выведенная в Шмакальдене порода легавых охотничьих собак, с короткой шерстью.

Шнееланд — государство в Белых землях. Площадь — 87 тысяч квадратных миль, население — 4 млн. человек. Обладает колонией в Трансморании. Королевство, текущий правитель — король Леопольд Седьмой (род. в 1820 г.). Флаг — бело-розовый. Герб — спящий кот.

Шодефон — Питер Шодефон, белоземельский часовых дел мастер, создатель заводных кукол-андроидов

Штайнгезихт — карточная игра, разновидность кенига, игра с двумя карманными и пятью общими картами, используемыми всеми игроками при составлении комбинаций

Штальштадт — также называемый Стальным Городом, город на востоке Шнееланда, у Шварцвальдских гор, центр промышленности королевства.

Штарк — крепкий ром, настоянный на трававх, изготавливаемый в Айнце на винокурне Гуго Штарка. По легенде состоит из 99 ингредиентов, один из которых — сам ром. Сотым компонентом штарка считается серебро стаканов, из которых его пьют.

Штейн — сплав серебра с набором дополнительных присадок, имеющий вид черного пористого камня.

Штир — полуостров на севере Белых земель, глубоко выдающийся в Янтарное море

Штирский пролив — выход из Янтарного моря в открытый океан. До 1855 года перекрывался кораблями Фюнмарка, после 1855 года — кораблями Шнееланда.

Эстская грамота — в берендском языке — нечто непонятное, хотя и явно имеющее какой-то смысл.

Эстский язык — язык Древнего Эста, в настоящее время — международный язык общения ученых, докторов, священников.

Эфиристика — наука о движениях мирового эфира, невидимой и неощутимой субстанции, тем не менее, неким образом влияющей на осязаемый мир. Является лженаукой, так как существование мирового эфира доказано не было.

Эшерсхеймит — углеродистый кальций

Янтарное море — море на северо-западе материка, простирается от Белых земель на юге до Стеклянных островов на севере и от северной оконечности Шварцвальдских гор на востоке до Штирского пролива на западе. Получило название от выбрасываемого на берег янтаря.

Nota bene

Опубликовано Telegram-каналом «Цокольный этаж», на котором есть книги. Ищущий да обрящет!

Понравилась книга?

Не забудьте наградить автора донатом. Копейка рубль бережет:

https://author.today/work/142748

Content

Костин Константин Константинович Железом по белому

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Глава 37

Глава 38

Глава 39

Глава 40

Глава 41

Глава 42

Глава 43

Глава 44

Глава 45

Глава 46

Глава 47

Глава 48

Глава 49

Глава 50

Глава 51

Глава 52

Глава 53

Глава 54

Глава 55

Глава 56

Глава 57

Глава 58

Глава 59

Глава 60

Г��ава 61

Глава 62

Глава 63

Глава 64

Глава 65

Глава 66

Глава 67

Глава 68

Глава 69

Глава 70

Глава 71

Глава 72

Глава 73

Глава 74

Глава 75

Глава 76

Глава 77

Глава 78

Глава 79

Глава 80

Глава 81

Глава 82

Глава 83

Глава 84

Глава 85

Глава 86

Глава 87

Глава 88

Глава 89

Глава 90

Глава 91

Глава 92

Глава 93

Глава 94

Эпилог

Краткий справочник по миру Белых Земель

Nota bene