Василий Кленин

Русь Чёрная

Книга 1. Темноводье

Словарь некоторых «интересных» слов

(будет пополняться)

Русский

Аманаты — заложники.

Богдойцы — маньчжуры (образовано от «богдыхан»).

Годовщики — служилые люди, обязанные нести службу год.

Дощаник — парусно-гребное быстросборное судно.

Дуванить — лутать, грабить.

Обвод — контрабанда.

Сбитень — горячий сладкий напиток.

Тараса — часть крепостной ограды из двух рядов бревен в виде сруба.

Толмач — переводчик.

Ушура — река Уссури.

Шерть — присяга, шертовать — приводить к присяге.

Шунгал — река Сунгари.

Ясак — дань, ясачить — облагать данью.

Даурский

Аил — деревня, дом.

Батар — профессиональный воин, витязь, богатырь.

Дархан — кузнец.

Каучин хала — старые «расовые» роды.

Онгор — дух мертвого шамана.

Орчэн — эвенки-оленеводы, орочоны.

Суиткен — мизинец.

Тангараг — клятва.

Тенег — глупый (Ходол — дурак).

Улус — династия.

Угдел — страна мертвых.

Хала — семья, род, поколения (халти — принадлежащий к роду).

Хонкор — эвенки скотоводы и земледельцы.

Хотон — город, загон (аналог град, ограда).

Цаяти — суженый судьбой, судьбой данный.

Чакилган — молния.

Чоркир — экстатическое состояние шамана.

Шинкэн хала — новые роды — одауренные тунгусы, монголы или иные народы.

Маньчжурский/китайский/монгольский

Анбан-чжанцзин кит., Амба-джангинь маньч. — военный наместник края.

Гун — князь.

Дутун — командир Знаменного корпуса Фудутун — помощник командира Знаменного корпуса.

Олосы, Элосы — Русское государство, Россия.

Сахарча — так называли дауров Зеи и нижнего Амура.

Солонбуу — так называли дауров, живших выше Зеи.

Сунхуацзян — это Сунгари.

Цзолин — командир нюру (роты) Знаменного корпуса.

Чаханьхан — по-монгольски «белый царь», имеется в виду русский государь.

Год 162

Приказной человек

Глава 1

Плохо увязанная дверь из тонких березовых стволиков от натуги потянулась, вздыбилась, но не поддалась усилию. В землянке раздалась глухая ругань, после чего от мощного пинка створка с треском распахнулась, криво повиснув на ременных петлях. В свежее сентябрьское небо выпорхнуло почти осязаемое облако спертого, застоялого воздуха. А следом, едва помещаясь в проем саженными плечами, выбрались двое раскрасневшихся стрельцов. Рукава закатаны по локоть — видно служилые употели в тяжкой работе. А «работа» вяло болталась промеж них: стрельцы волокли за собой крепкого красномордого мужика с густой бородой, мокрого то ли от пота, то ли от воды, то ли от крови. Изрядно побитый мужик слабо перебирал ногами, невольно помогая своим палачам, но голова его безвольно болталась под чаячьим изгибом могучих плеч. Правда, надышавшись свежим речным воздухом, он все-таки поднял кудлатую голову, чтобы посмотреть заплывшими глазами, куда его волокут.

— Хабаров! — ахнули казаки.

Ахнули неискренне. Как будто не знали, что только их атамана и могли выволочь из землянки, которую самовластно занял Зиновьев. Но одно дело: догадки строить. А совсем другое: самолично увидеть своего атамана Ярофея Хабарова. Такого грозного и барского ранее, а ныне — поверженного, битого, пытанного. Кто-то радостно хохотнул, но основная масса ватаги глядела на стрельцов хмуро. Даже те, кто еще недавно сами участвовали в составлении извета.

Служилые и охочие, без сговору, стали собираться мрачной тучею. Напротив, понимая, как оборачивается дело, уже толпились стрельцы, что пришли с московским дворянином. А за их спинами тихо шелестели по прибрежной гальке темные воды реки. Амуру было плевать на кровавое побоище, призрак которого завитал на голом пятаке меж скопища временных шалашей и землянок.

Многие из стрельцов даже не вздели свои кафтаны (чай, почти лето!), так что практически не отличались от местных. Только нового человека на амурской земле и без одёжи видно. По глазам, всему дивящимся, по походке, слишком самоуверенной.

Две «тучи» недобро оглядывали друг друга. Натертые ратным трудом ладони уверенно сжимали рукояти сабель (покуда еще укутанных в ножны) и ложа снаряженных самопалов. Но, несмотря, на игру в переглядки, все понимали: бою не быть. Амур, конечно, река закудыкина, дальше только море-океян, а вода черна — всё скроет. Но за стрельцами, точнее, за боярином Зиновьевым, стояла воля государева — суровая и неотвратимая. Как пойти против нее, даже здесь, на вольном Амуре? Рано или поздно эта воля найдет любого. Найдет и сотрет в кровавый порох.

А из землянки — в тяжелой шубе и громоздкой шапке меху бобрового — уже шел Дмитрий Зиновьев. Шел медленно, вбивая своими сапожками сафьяновыми каждый шаг. Чтобы чуяла вся земля, что не просто московский дворянин тут вышагивает — а Рука государева и Слово государево. Коим перечить не смеет никто.

— Люди добрые! Служилые да охочие! Послал меня к вам государь наш, Алексей Михайлович, дабы волю его донести, а ваши беды разрешить. Добр и милостив царь-батюшка, и не оставляет своей заботой никого. И узнал я, дворянин Димитрий Иванович, что приказной человек амурский Ярко сын Павлов все эти годы чинил вам разор и притеснения. Велел я изложить народу свои жалобы и вот что проведал: Ярофейко Хабаров тот ради выгоды своей людишек закабалял! Из казенного и надуваненного хлеба курил вина и пиво, продавал те вина и пиво людям, вгоняя их в долги. Выдавал заводные косы и серпы за плату. Отымал пушнину, пуская ее в обвод. Превратил храброе воинство государево в кабальников и холопей своих!

Зиновьев обвел казаков пронзительным взглядом: вот как о вас беспокоюсь, голытьба! И голытьба ответила, всею душой. Мало кто из служилых, да и вольных охочих людишек не задолжал Хабарову: кто полтину, а кто — и саму душу, кою не измерить ни рублями, ни рухлядью соболиной.

— Токмо эти вины еще не вины, — добавил дворянин, дождавшись восстановления тишины. — Донесли вы мне в челобитной вашей, что Ярко Хабаров порушил волю государеву! Прибыв на землю амурскую, чинил местным народам смерть и разорение, обозляя инородцев не только противу себя, но и противу государства Московского! Приказной Хабаров за три года так и не обустроил ни одного острога, не завел на Амуре-реке ни одной пашни! Городки даур, дючер, ачан пожёг, князьцов и народец озлобил! Творил насилие, дуванил туземцев без счету, рухлядь уводил в обвод…

— Неправда то! — заревел вдруг Хабаров медведем. Неведомая сила спружинила в нем, заставила разогнуться, что подручные стрельцы засвистели от натуги. — Никакой порухи государю я никогда не причинял! Самолично, с людьми своими привел дауров, ачанов, дючеров да гиляков к шерти, а богатую землю амурскую — под руку царю-батюшке! Ясак сбирал исправно, дюже богатый — и всё отсылал в Якутск воеводе! Господом-богом клянусь: каждый день радел я только о пользе государевой…

Стрельцы-палачи всё это время пытались скрутить атамана обратно в бараний рог. Да не выходило — столько ярости, столько веры в свои слова было в Ярофеее сыне Павловом. Голос его грохотал над берегом Амура, а казаки да служилые невольно вспоминали крутой норов своего предводителя. Кто-то — с восторгом, кто-то — со злобой и ужасом. Наконец, засадив мосластый кулак в пузо казаку, один из стрельцов выбил из него воздух и заставил снова склониться.

— А посему я, властью данной мне государем Алексеем Михайловичем, — продолжил Зиновьев, стараясь говорить так, будто никто его не перебивал. — Властью данной мне… повелеваю! Ярофейку Хабарова, обвиненного во многих винах, взять животом и свезти на Москву. Там-то и будет установлено доподлинно, где правда, а где — кривда!

Здесь дворянин все-таки зло покосился на Хабарова, которого до этого старательно не замечал.

— Матерь Божья… — негромко раздался в толпе казаков тихий отчаянный возглас.

Раздался и тут же испуганно затих. Но болтанувший лишнее пушкарский старшина по прозванью Кузнец все-таки перекрестился.

«Что же он творит, — с тоской подумал Онуфрий сын Степаново московском госте, глядя на окончательно поникшего Хабарова. — Приехал, ни в чем не разобрался… Всех подмял, всех попользовал… А как же мы тут дальше? Без Ярко-то…»

Похожие мысли, кажется, посетили практически весь амурский отряд, все три сотни с гаком. Как-то разом заозирались казаки, принялись по-новому смотреть на черные воды амурские, на стену лесов непролазных по обоим берегам реки.

«Это что же? Мы теперь тут одни останемся? Без Хабарова?» — читалось в каждом взгляде. Последние насмешки над жадным атаманом стихли, усохли, как трава на солнце, ударом косы срезанная.

— Покуда же идет разбирательство, — продолжил Зиновьев. — Назначаю старшим над вами Онофрейку сына Степанова! Где он? Ну-ка покажись!

Дворянин был крайне доволен собой, ибо совершенно неверно понял мертвую тишину, которая окутала амурскую ватагу. Государев посланник уверился, что покорил их, наконец, воле своей. И сейчас, приспустив веки, добродушно ждал, покуда оглушенная новостями толпа медленно выпихивала, выдавливала из своего чрева побледневшего Кузнеца. Наконец, пушкарский старшина вывалился на голый пятак, смял в руке старый колпак и на негнущихся ногах пошел к Зиновьеву.

— Ну, Онушка! — улыбнулся дворянин. — Теперя ты — приказной человек на Амуре! Старший над всеми вашими амурскими людишками.

— Благодарю тебя за щедрость твою, Димитрий Иванович! — Онуфрий переломился в поясе земным поклоном и подмел колпаком сырой песок с редкими пучками еще зеленой травы.

«За что, Господи!» — кричал он в тот же миг в голове своей, проклиная и оказанную ему честь, и весь этот день.

Глава 2

А ведь как хорошо начиналось… Воистину, конец прошлого года мнился счастливым, а вот начало нового словно скинуло его живьем в геенну огненную. Кончалось лето, и дощаники Хабарова под веслами бодро шли вверх по Амуру-реке. Позади осталась свара, летний объезд объясаченных инородцев. Ватага шла наверх в поисках нового места для зимовья. Еще хлебного, еще неизъеденного, где можно прокормить до весны три сотни рыл. И в аккурат при устье Зеи-реки повстречались им корабли Зиновьева. А при Зиновьеве том 150 стрельцов Сибирского приказа, да прочих служилых без счета.

И ведь славная была встреча! Высадились на топком малолесном клине, где не селились ни дауры, ни дючеры. Дворянин пояснил, что послан к ним из самой Москвы по воле великого государя. Поблагодарил всех за службу, за дивные и богатые земли, что Хабаров с казаками примучил к российской державе. Наградил даже! Ярофея золотой монетой, служилым дал по новогородке, а охочим — по московке. Даже даурам дары приготовил — сукно полуаглицкое. Знал же, в чем у местных главная нужда. Порадовал, что Москва свои новые земли заботой не оставила. Что готовится на святой Руси рать несметная — тысяч в пять, а то и поболее. И отправится эта рать на Амур-реку, чтобы прогнать нечестивых монголов и богдойцев. И что надобно эту рать встретить, обустроить и прокормить. Впрочем, уже тогда Зиновьев изволил чуток погневаться, ибо видел, что на Амуре ничего не готово. Но то была лишь зарница — гроза пришла позднее.

Прорвался до дворянина Стенька Поляков. Паскуда. Ужо наговорил ему бунтовщик… А после со всеми своими написал на Хабарова челобитную. Онуфрий ее видал мельком — целая стопка листов. Почитай, не один день извет составляли.

«И где бумаги-то столько нашли? — изумлялся Кузнец и сам себе ответил. — Так, Зиновьев и одарил… Уж ему те листочки с лихвой окупятся…»

Ознакомившись с челобитной, в которой отметилось 130 с лишком имен, посланник государев озверел. Стрельцы тут же повязали Хабарова и племянника евонного Артюшку. Все дощаники обыскали, всю казну вытряхнули. А теперь вот и вовсе Ярко в железа заковывают и собираются на Москву везти. А это при лучшем раскладе — на годы! Но вернее всего — навсегда.

Горестно думать, но, хоть, Поляков и паскуда знатная, а почти всё в челобитной грамоте — правда. Недаром слова Стенькины десятки добрых казаков и служилых подтвердили. Только вот нет в том извете самой главной правды. Той правды, что он, Кузнец, давно уже понял. Всё, что тут, на великом Амуре, русские смогли завоевать, все победы над туземцами и богдойскими людишками — это только лишь благодаря Хабарову. Благодаря его сметливому уму, крутому норову, силе бурнокипящей, что завсегда просыпалась в нем в тяжкие времена. И без Хабарова ничего нового они уже не примучат. А собранное — растеряют. Особливо, теперь, когда все языки поднялись против русских.

Онуфрий, сын Степанов Кузнец, наконец, выпрямился. Как много, оказывается, можно подумать, пока гнешь спину перед барином. Зиновьев улыбался обожравшимся котом, довольный его покорством.

— В вечеру, до заката зайди в мою избу. Многое тебе поведать надобно, — и дворянин повернулся ко всё еще безмолвной толпе. — Расходитеся! На сегодня — всё!

Хабаровская толпа заворочалась нехотя и начала рассыпаться на крохи, словно, кумир из подсохшего песка. Следом за ней начали расходиться и приказные стрельцы.

Обошлось.

Кузнец стоял посреди этого вялого бурления, как воткнутый кол в центре омута. Никому не нужный… самый главный человек на Амуре. Приказной. Всё еще вялые ноги потащили его к реке — ополоснуть помертвевшее лицо. Серая галька заскрежетала под плохонькими даурскими сапогами. Ноги быстро напитались сыростью.

— Ничо, у костра обсушусь, — Онуфрий присел, зачерпнул в ладони чутка попахивающую воду и плюхнул в лицо. — Теплая…

Дивное дело, уже новый год начался, осень на дворе, а река еще не холодна. Разве сравнишь с Якутском, где, почитай, лета и нету вовсе? Онуфрий разогнул ноющие колени и всмотрелся в сумрачную безветренную гладь реки.

— От же темна ты, амурская водица, — вздохнул он. — И Зея, не в пример, светла, и Шунгал-река… Да, после Шунгала и сам Амур уже мутно-белесый… Но не тут. Тут ты, будто, камень жидкий. Буро-черный. Непроглядный.

Знакомые места. Слишком хорошо знакомые. Сейчас просто народишку побольше, да весь берег дощаниками утыкан. В прошлом разе поменьше было. Чуть более года назад они здесь стояли — как раз на этой безлюдной заболоченной стрелке Амура и Зеи. Тут бунт поляковцев и учинился.

— Проклятое место, — сплюнул на воду Кузнец, развернулся и широко зашагал к лагерю. К тому, где ютились хабаровцы.

Уже на полдороге к своему шаткому балагану, состоящему из одного навеса без стен, Онуфрий вдруг замер. Он же теперь приказной! Значит, и землянка Хабарова теперь его! Сухая, с печуркой без дымохода, которая может согреть ночью. Хмыкнул сам над собой, заново сплюнул и повернул к атаманскому жилью. Идучи по тропинке, петлявшей среди гроздей тальника, увидел вдруг группу охочих, что жадно тянулись к костерку, который мало защищал их от речной сыри. И как назло, он прекрасно знал каждого: Улыбка, Огапка сын Трофимов, Шипуня, Рыта Мезенец, Клим Корела, Лука Гнутой, Панафейка Кыргыз. Все поляковские… вернее, они из братков Костьки Москвитина — ближнего подельника Полякова.

Хотел было пройти мимо, как и собирался, но такой ярый огнь в груди разгорелся, что мокрые сапоги сами повернули к костерку.

— Ну, ссученышы! Понаписали свои изветы? — зло рыкнул он на привставшую ватагу.

Поляковцы смотрели на него исподлобья. Обе стороны понимали: говорить нечего. Понимали, да видать не до конца.

— А что нам было делать, Кузнец? — отчаянно выкрикнул жидкобородый Огапка. — Он же всех нас закабалил, ирод! До портов последних раздел! Весь дуван второй год забирает! Уже и порох со свинцом ссужает!

— На твоем месте, борода козлиная, я бы вино ведрами не пил. Глядишь, и не имал бы долгов, — процедил пушкарь.

— Легко тебе говорить, дядька, — гаденько возразил кто-то из толпы (они все отвечали только из-за спин первого ряда). — Ты-то один из немногих, кого Ярко в долги не вогнал. Ближник — одно слово.

Лицо Кузнеца полыхнуло. Захотелось чесануть кулаком по морде наглой, да не дотянуться. В своих у Хабарова Онуфрий никогда не ходил. И вообще, на Амур-реку попал только в 158 годе, с подкреплением, что пришло к ватаге Ярофея из Якутска. Но, правда в том, что атаман его щадил. Ценил пушкарские и ковальские таланты, так что кабалить и не пытался. Даже подарки порой дарил. Кузнец воспринимал то, как должное. А теперь его вишь — ближником хабаровским величают.

— Правду, ведь писали, Кузнец! — ударил кулаком в грудь Рыта Мезенец. — Всю, как есть! За нее мы и супротив Хабарова пошли. И челобитную про то писали — чтоб по правде было. Ты вспомни Банбулаев городок! Вспомни, какие так вокруг хлеба стояли — зрелые, налитые! И ячмень тебе, и овес, и греча… А он, чертов кум, нам косы в долг давал! Косы в казне, а он нам без платы работать не дозволял… Такая уж там землица была: черна да жирна… А он те поля обиходить не дал…

Рыта снова ушел в свои крестьянские мечты о ковырянии в земле, даже свои отмахивались.

— Ну, и кому она нужна правда-то ваша? — оборвал казака-мужика Онуфрий. — Что вы с этой правдой, да без Хабарова делать будете? Кто вас теперя поведет, кто путь укажет, что от ворога убережет?

— А то уже твоя головная боль, приказной! — гадливо захихикал кто-то из-за чужих спин.

— Ах, моя?! — Кузнец уже жаждал драки. — Ну, поглядим, чья она, когда вы кору осиновую жрать, аки бобры начнете!

— Угрожаешь, Кузнец? — насупились поляковцы и подступили к новому атаману.

Глава 3

— Вот же дурни, — устало закатил глаза Онуфрий, вдруг утратив вкус к драке. — Какие же вы дурни. Да неужто не ведаете, что Хабаров всё для походу у Францбекова в долг брал? И самопалы с пушками, и косы ваши дурацкие с порохом. Всё в долг! На себя! И ему отдавать то надобно. Он же нам всем купил — вот ЭТО!

Он обвел руками всё вокруг: гнилой подлесок, тальник прибрежный, да смурные амурские воды… Вышло как-то малопривлекательно.

— Жизнь новую в земле новой и богатой! Как ты, Рыта, говоришь? Черной да жирной! Всё нам! Надо только всех местных к шерти подвести, ясак исправно собирать, да богдойцев усмирить. А потом — гуляй, рванина! Но только он… Слышите, остолопы? Только Хабаров знал и понимал, как это всё провернуть! Понимаете? — в сердцах Кузнец махнул рукой и пошел дальше. Никто из поляковцев ничего ему в спину не крикнул.

У приказной землянки стоял обжитой бивак, где валялся пяток мужиков. Все они, так или иначе, состояли при бывшем атамане. Высмотрев самого знакомого, Кузнец крикнул негромко:

— Сашко, сбитень есть?

Слегка придремавший Дурной резко вскочил на ноги.

— Да, Куз… Атаман?

— Зови, как звал, — отмахнулся приказной. — Согрей, да неси в избу. Горло дерет от всего этого…

В землянке было темно и душно. Онуфрий не стал притворять криво-косую дверцу. Огляделся. Внутри стоял полный разор: стрельцы перевернули всё, на что раньше налагал лапы свои Хабаров. Загребущие лапы, тут поляковцы не лукавили. Но где иначе? В Якутске всё под себя греб Францебеков, что просыпалось меж его жирных пальцев, дьяки подбирали. А на Амуре Хабаров греб в шесть рук.

Как везде…

Пожав плечами, Кузнец перевернул в богом данное положение опрокинутый стол, сколоченный из неотесанных полубревнышек. Только уселся на чурбак, а толмач Дурной уже согнулся и лез в проход с дымящимся котелком.

— Вот, ягод свежих подбросил, — смущенно пояснил он и добавил. — Полезно…

Кузнец давно хотел забрать болтуна к себе. Сашко Дурной весьма наловчился стрелять, что из самопала, что из пищали, что из пушечки. Хороший вышел бы пушкарь. Только Хабаров всё время держал его неподалеку. Как раз за язык его болтливый. Вернее, уменья его толмаческие. Все дела с ачанами да натками через Дурнова вели.

Кузнец налил горячего сбитня в деревянную чарку.

— Саблей-то рубишь? — укоризненно спросил он. Насколько Дурной хорошо стрелял, настолько плохо же владел копьем и саблей. Видно, батька его, купчишка рисковый, сынка сызмальства к делу не приучил. А теперь ратное дело у парня никак не шло.

— Рублю, — буркнул толмач, враз утративший всю свою словоохотливость.

— Оно и видно: повдоль костра развалился и сопел в три дырки! — хмыкнул Кузнец. — Бери саблю и ступай к реке: ставь руку на тальнике да на воде.

— Вода ж холодная! — возмутился Дурной.

— Поговори мне тут! — рыкнул Онуфрий; былой огонь в груди снова закипел. — Позор рода казачьего!.. А ну, метнулся зайцем!

Дурнова, как ветром сдуло. Подражая ветру, Кузнец подул в чарку. Пригубил сбитня. Вкус был с непривычной кислинкой, но пилось приятно. Теперь-то можно в тишине и покое думку подумать…

— Приказной здеся? — светлое пятно дверного проема загородили почти черные фигуры стрельцов. Онуфрий невольно положил руку на саблю. Стрельцы стояли в своих серых кафтанах, застегнутых на все пуговицы, с пищалями и саблями. Разве что берендейками не обвешались.

— Дмитрий Иванович звал тебя к закату, — пояснил воин постарше. — Пора ужо.

Когда Кузнец выбрался наружу, тот добавил:

— Государев посланник велел тебя привесть и еще какого-то Треньку Чечигина.

— Третьяка? Так он на дощаниках.

Пока нашли Чечигина, пока обернулись до зиновьевской землянки, закат уже давно отгорел. Но дворянин на опоздание не озлился.

— Садитесь, — указал он служилым на свободные места рядом с еще одним неоструганным столом. — Вот что Онуфрий сын Степанов: видел я, что не очень ты обрадовался назначению…

— Господин… — вскинулся в притворном протесте Кузнец, но его остановили нетерпеливым жестом.

— Мне-то не бреши, — скривился Зиновьев. — Вижу я вашего брата насквозь. Но пойми: не мог я никого из ближников Хабарова на его место поставить. Шило на мыло. А про тебя толкуют, что ты — себе на уме. И Степан Поляков за тебя поручился.

«Тьфу! Ммать его… — еле удержался Онуфрий. — Дожил. Паскудина за меня поручается…»

А еще подумал, что не так уж и наобум дворянин действует. Много разузнал, долго готовился ко дню сегодняшнему. Значит, хана Ярофейке…

— Себе-то себе, — выдал он вслух. — Да у меня по пушкарской части дел невпроворот…

— Чай, вспомощнички найдутся, Онушка, — улыбнулся дворянин. — Да ты не кручинься! Долг твой приказной ненадолго. Я, как с вашей дыры в места людные выберусь, сразу на Москву гонца пошлю. С грамотой, где всё обскажу про ваши дела. Как Ярко тут всё попортил, но и как вы без яго всё выправляете… Смекаешь? А на Руси, чай, уже и войско готово — тут его на Амур и пошлют. Так что до следующих льдов будут на Амуре такие воеводы, что тебе о грузе власти беспокоиться ужо непотребно будет.

Царев посланник довольно рассмеялся. А потом враз посерьезнел.

— Но до той поры попотеть придется, пушкарь. Войско то встретить надобно. Да не так, как вы меня приветили. Вот тебе две памяти, — Зиновьев протянул Кузнецу две тонкие стопки пожухлой бумаги. — Тута я подробно обсказал про всё, что тебе потребно. Главное же: на верховьях амурских, в устье Урки велю тебе завести пашню. Чтобы через год уже свой урожай был. Если ниже заведешь — говорят, тут землица получше — то тоже годно. Кроме того, ставьте остроги постоянные, обжитые. Тако же в верховьях — в Лавкаевом или Албазином городке. И тута! — Дмитрий Иванович для убедительности ткнул длинным пальцем в стол.

— Худое тут место, — скривился Онуфрий. — Песок до болотина.

— Глянь на том берегу. Но чтобы острог подле устья Зеи стоял! Место больно важное. Вот… Поставишь остроги и собирай ясак исправно. Объясачивай новые племена, приводи их к шерти…

— Маловато людей на про всё это, господин мой, — развел руками свежеиспеченый приказной.

— А помогу тебе в той беде, — хитро прищурился Зиновьев. — Со мною, окромя стрельцов, 180 служилых. Оставлю их у тебя годовщиками — до 163 года они при тебе служить станут. Ну как? Выручил? Столько рук умелых, столько сабель вострых да пищалей снаряженных!

— Выручил, Дмитрий Иванович, — поклонился Кузнец, привстав.

— Плохо ты кланяешься, Онушка, — нахмурился московский гость. — Вроде и низко, а будто кость обсосанную с миски кидаешь… Ладнова, мне твоих костей недолго едать. Второе! И дело это тоже Ярофейке поручено было, а он, подлец, не сполнил! Тренька, ты ведь должен был идти в земли богдойцев послом и убедить их хана замириться и давать ясак государю.

Чечигин, который было расслабился от долгого чужого разговора, резко вскочил и принялся мять шапку руками.

— Так, господине…

— А почто не ходил? — Третьяк опустил глаза и молчал.

— Да как же идти, Дмитрий Иванович! — влез Кузнец. — С прошлой зимы они на нас войною ходят. И воев у богдойского хана, говорят, тыщи. Ентими тыщами Шамшакан ихней уже Никанскую землю почти под руку взял. А та Никанская земля — это сорок городов, а людей тамо тьма. Ну, как таких объясачить?

— Ну, хорошо. Почему посол тут на дощаниках валяется, а не к хану на поклон идет?

— Война ж, — поник Онуфрий. — До богдойцев по Шунгал-реке дойти можно, но тамо дючеры живут. Они богдойцев родичи. В лицо нам низко кланяются, а спину покажешь — стрелу враз засадят. Не пройдет тамо посольство. Только с войском…

— Вот войну с богдойцами прекратить и надо! — стукнул дворянин кулаком по столу. — Передать их хану, что русский царь-батюшка могуч, что держава его велика. Что желает он мира и торговли. Ясно?!

— Ясно, — спокойно ответил Чечигин. Он, кажись, уже принял судьбу.

— Тогда соберешь воев надежных пяток — и двинешь на Шунгал-реку. Грамоты нужные и дары хану я тебе дам.

Зиновьев повернулся к своим писчикам, отдавая распоряжения.

— Тренька, возьмешь с собой Протаса, — жарко зашептал Чечигину Кузнец. — Он лучшей всех тропы тайные находит… Только с чертьми теми не рискуй — жарко станет, сразу на Амур возвращайтесь…

Третьяк ответить не успел — Зиновьев уже уставился на шептунов из-под нахмуренных бровей.

— Что еще?

— Не гневись, Дмитрий Иванович… Но дозволь узнать: а что с Хабаровым?

Глава 4

— Об тате этом печешься?! — Зиновьев тут же разозлился пуще прежнего. — На Москву свезу вора-Ярофейку! Там его дьяки мудрые судить будут. Со мной поедут Поляков с Москвитиным, чтобы живым словом челобитную подтвердить. А еще толмачей и аманатов заберу… Кстати, начеркай мне имена их, дабы не забыть.

— Всех? — тихо уточнил приказной.

— Всех-всех… И мужиков, и баб! Ведаю я, — дворянин на миг по-волчьи оскалился. — Местные тоже на Москве дознавателям свое расскажут. А что люди не расскажут, то бумаги поведают. Мои писчики уже заглянули в ясачную книгу — ой, много тамо интересного! Так что и книгу возьму, и прочие записки Ярофейкины. Всё, что он при себе в торбах да мешках держал, на вас наживаясь. Ну, и рухлядь ясачную уж захвачу: коли я ужо тут и на Москву еду. Собрали-то ясак?

— В низовьях только, — отрешенно ответил Кузнец. — До верхнего Амура в сём годе еще не добирались.

Зиновьев забирал всё. Выгребал подчистую, благо, повод был отличный: Ярофейку-вора изобличил. Значит, хватай всё, что плохо лежит! А что из того до Москвы доедет — одному Богу известно.

«Вотт радости у поляковцев, — не без злорадства подумал Онуфрий. — Наказали лихоимца Хабарова. Ну, теперя нате — получите благодетеля из Москвы…»

— Онофрейка! — Зиновьев возвысил голос; видать, Кузнец так ушел в думы свои тяжкие, что не услышал дворянина. — Ступай, говорю! С памятями ознакомься с усидчивостью. Да то, что велел — утром сполни!

Поклонившись в пояс (пусть гад еще одной костью подавится!) Кузнец махнул головой Чечигину и вышел на свет Божий. Света, правда, не было: небеса наливались чернотой. Реку уже только слышно было. Лишь пятна десятков костров манили к себе мошек и людей.

Туда и пошел.

Странно дело: от дневного противостояния местных и пришлых и следа не осталось. У первого же костра Кузнец приметил серые да синие единообразные кафтаны стрельцов, а супротив — знакомые ряхи казаков Васьки Панфилова.

— Ты на барина-то зря не наговаривай! — со страстью в голосе вещал долговязый воин Сибирского приказа с курчавой рыжей бородой. — Он ведь с Москвы сюда ехал Хабарова награждать! Былой воевода якутский-то в приказ такого напел, что вы тута все радетели дела государева! Как не похвалить. А, когда на Лену прибыли — там уже новый воевода. И ентот Ладыженский Дмитрию Ивановичу ужо совсем другие песни поет. Что немчин поганый Францебеков в Якутске всё разворовал, и что Хабаров — евонный подельник. А на Амуре он не дела вершит, а мошну набивает. Которую они с Францебековым в обвод уводят. Пришли мы, значит, на Урку, опосля, на Амур — и что видим? Пустынь! Албазин городок заброшен, прочие пожжены. Даурцы ваши при виде дощаников в леса бегут. Полей нет. Вот скажи мне: отчего у вас тута так?

— Емеля, вот ты чудной! — усмехнулся амурец-сосед (Онуфрий догадался, что эти бойцы раньше где-то служили вместе, может, в Енисейске или вообще за Урал-Камнем). — Тебе ли не знать! Мы же — вои! Люди ратные. Во! А сюда пришли — и обомлели. Тута Емеля, как нигде на всей Сибири! Дауры, дючеры — народы сильные, гордыи! Городки ставят, у князей дружины конные, да с сабельками, с копьями вострыми! И никто ясак запросто так платить не желает. Пока Ярко в Якутск с докладом ездил, Рашмак малыми силами на Лавкаев улус позарился — что ты! Еле ноги унес. А вот Хабаров с новыми людьми пришел — и мы как пошли походом по реке! Емеля, мы словно воинство ангельское шли — неостановимое! Кажный городок берем! С приступом, с огненным боем. А они нас стрелами жалят, конные наскоки вершат! Лавкаев городок, Албазин, Атуев, Дасаулов, Чурончин… А что в Гуйгударовом было! Только представь: три града, три стены земляные да бревенчатые. А за стенами: дауров сотни многие. Казалось, не сдюжим, но Господь всё сладил — взошли на первую стену. И на вторую, и на третью! Пушки помогают зело. Пушки-то местным неведомы. Побежали даурцы…

Страстно рассказывал казак. Замерший в тени кустов Кузнец сам вспомнил те славные дни побед. Снова перед глазами встал город, дымом окутанный; злые лица дауров, не желающих идти под государеву руку. И Хабаров, как скала, стоящий посреди этого ада. Атаман, зычно орущий: «Вперед!», и ватага пошла на приступ! На врага, превышающего их в разы и разы…

— Ну, а потом чо? — не унимался стрелец Емеля, ратующий за правоту своего начальника; даже историю славную дослушивать не желал.

— А потом богдойцы пришли… — тихо сказал амурец. — Мы тогда как раз в землице ачанской зимовали. А богдойцы, брат, это уже совсем другой разговор. Все вои в бронях, на конях, да знамена полковые у их. Ровно бояре наши или мурзы татарские. И много их… Говорят, хану богдойскому и монголы подчиняются, и никанцы… Они еще и врасплох нас застали. Но Господь и тут смилостивился! Одолели мы их!

— А потом?

— Запотомкал ты, Емелька, по самое горло! — сплюнул казак. — Потом Поляков-иуда бунт учинил! И пришлось Ярку по всему Амуру за ним гоняться да усмирять. Одна война на Амуре… Только зазеваешься — стрелу словишь или на саблю напорешься…

«Верно бает, — вздохнул Кузнец. — Нету мира на Темноводной речке. Мало того, что местные за свои отчины зло бьются. Мало того, что с югов богдойцы нахаживают. Так еще и сами с собой до смерти бьемся».

По счастью, тогда боя настоящего не было. Хотя, Хабаров так зол был, что велел пальбу начать по городку беглецов. Из ружей, да из пушек. Кого-то потом забили палками до смерти, прямо на глазах бунтарщиков. Тут-то поляковцы струхнули. Началось торжище по сдаче. Иуды вымолили себе прощение и безопасность, Но Хабаров все-таки главных «воров» — Полякова, Иванова, да Шипунова с Федькой Петровым — в железа заковал…

«А теперя сам в них сидит… — вздохнул Кузнец. — Вот и гадай, куда сраку опустить, чтобы на ежа не сесть».

Расхотелось ему дальше мужиков слушать. Тихонько, спиной вперед вернулся на тропку и побрел к уже своей землянке. Заплутал слегка. Леший снова колобродить начал, даже здесь, где и леса толком нет. Но стоит солнышку закатиться, как знакомые места враз становятся неведомыми. Ровно в чужие края тебя сила враз закинула. И дерева иными кажутся, и прочие приметы. Это явно нечисть морок наводит. Тута ноги надежнее глаз становятся, лучше им довериться. Правда, здесь, в устье Зеи, отряд Хабарова стоял лишь вторую седмицу — ноги не привыкли еще.

Когда добрался до своего нового жилья, обнаружил, что бивак перед землянкой пустует. А поодаль, в зарослях черемухи раздавались глухие удары и сдавленная ругань. Судя по диковинным, но явно срамным словам — били Дурнова. Не уживался купчёныш с казаками, особенно, с молодыми, у которых кровь кипит. Да что греха таить: часто толмач вел себя так, что прям просился по уху получить.

«Влезть, что ль? Разнять охламонов? — задумался Кузнец. — Или просто кликнуть, чтобы жратвы какой поискал? Глядишь, буйняки и отстанут».

Раньше только то и спасало Дурнова, что был он при атамане толмачом. Это, когда убедил, что по-гиляцки лучшее Козьмы балакает. Всегда на виду. Уцепить трудно. Но, надо признать, что в груди Сашки тоже дурной крови хватало, так что за атаманским тулупом не таился. А то и сам драки искал.

«Ну, и нехай сам разбирается, — отмахнулся Онуфрий. — Некогда мне нянькаться. Надо отдохнуть перед завтревом. Дел-то куча».

Он решительно пролез в низкую дверь. Только вот отдохнуть новому приказному не довелось. Так как в землянке его поджидали.

Глава 5

— Поздорову… атаман, — голос был очень хорошо знаком Кузнецу.

— Отчего ж «атаман»? Меня на круге не выкликали…

— А куды ж деваться — коли тебя приказным сам московский дворянин поставил. Ты теперь и царев слуга и воинам атаман…

Онуфрий приморгался к темени и уже мог рассмотреть «гостей». Все ближники Ярковы — писщик Ивашка Посохов, есаул Васька сын Панфилов, Тит Осташковец и…

— Артюха! Ты как тут? — изумился Кузнец. Племянника Хабарова — Артюшку Петриловского — повязали вместе с опальным дядей. А он у Ярофея всей мягкой рухлядью ведал: и казенной, ясаком собранной, и скрытной — что прежний атаман копил помаленьку, обирая кабальных казачков.

— Отпустили, — сипло ответил племяш атаманов. — Как людям про Ярко объявили, так и выпустили. Но ни списков, ни книг не возвернули…

— Онофрейко, ты на нас волком не гляди, — Васька по-хозяйски уселся за стол. — Мы не со злым умыслом пришли. Понимаем, что не ты сего почета просил. Вышло так. Просто теперь понять хочется: как дальше-то жить будем?

— Маловато у меня для вас ответов, братья-казаки, — развел руками сын Степанов.

— Ну, ты с Зиновьевым разговор имел? — низкий Посохов в самые глаза Кузнецу норовил залезть.

— Имел… Ну, ежели по московской воле — то жить мы будем так: надобно до прихода войска царского остроги по Амуру поставить. Один — прямо тута. Пашни завести, ясак собирать, богдойцев замирять, местных шертовать.

— И всё мы? — усмехнулся Панфилов. — А богдыхана им пленить не потребно? Ладно, не об том разговор: как войску дальше жить? Счас стрельцы уплывут — и мы один на один с поляковцами останемся. А они нынче в силе; вишь, Москва теперя им верит.

— Ну, утешься, — хмыкнул Кузнец. — Зиновьев вместе с Хабаровым и Стеньку Полякова забирает. И подельника его, Костьку. Так что иуды без головы остаются. Да и не одни мы будем: дворянин нам почти две сотни годовщиков служилых оставляет.

— Эвон как… — протянул басом Тит. — Третья сила. И за кого она будет?

— Скоро узнаем, — невесело ответил Васька.

— Скажи-ка, Кузнец… А что еще забирает Зиновьев? — неуверенно спросил Петриловский.

— Ой, годно спросил, Артюха! — приказной аж разулыбался дурной улыбкой. — В самую сердцевину заглянул. Всё забирает. Все меха забирает: и ясак, что мы приготовили, и то, что у Ярко в закромах полеживало!

— Сука… — непонятно в чью сторону выдохнул Петриловский.

— Не ной, Артюха! — хлопнул его по плечу Тит. — У вас с дядькой по всему Амуру, небось, схроны поныканы! Чай, не обеднеешь!

— А я еще не всё сказал, — остановил мрачное веселье в избе Кузнец. — Все книги счетные да ясачные наш барин тоже забирает.

— Да как же? — ахнул писщик Ивашка. — И как мы теперь по людям за рухлядью пойдем? Городков и улусов — без счету. Кто помнит, сколько они должны?…

— Помнишь, Артюшка? — поинтересовался Васька Панфилов.

— Что-то помню, что-то нет, — мрачно ответил былой хозяин казны. — На то и книги, чтобы в голове цифирь не держать.

— А ежели мы в новый год меньше прежнего соберем, — ужаснулся Ивашка Посохов. — Что тогда воевода скажет…

— Просто ободрать местных хорошенько! — заявил Тит. — Небось, хватит.

— То ты их раньше не обдирал, — съязвил Кузнец. — Только скока хвостов из того в твоей суме оставалось? А? Ныне также себе откинешь — а ясаку не хватит! Обдирай не обдирай, а жадность меры не знает. Особливо, без ясачной книги…

— Что еще у тебя в рукаве? — оборвал отповедь приказной Васька.

— И еще имею. Всех аманатов, всех толмачей из местных — тоже на Москву забирают.

Тишина повисла в землянке.

— Он что, нарочно? — тихо пробормотал есаул. — Закопать нас в этой земле амурской хочет? Или не ведает, как мы с даурами да дючерами рубимся? Что будет, когда те поймут, что их аманатов за край света увезли?

— …Потечёть по Амуру-батюшке ворожья да наша кровушка, — напевно протянул Тит-здоровяк.

— Ой, не каркай ты! — рявкнул Васька.

Все невесело переглядывались. Каждый ясно понимал, что, как только Зиновьев отчалит, как только призрак властной Москвы скроется за поворотом, беда накроет всех темным покрывалом. Войско на пороге кровавой резни, а вокруг злобные враги, которых держит лишь страх. Страх, который смог посеять Ярко Хабаров. Человек-скала.

Нету боле этого человека.

— Экая поза неудобная, — скривился Артемий Петриловский. — То ли даурская стрела под лопатку залетит, то ли царская дыба руки из плеч выдерет.

— Надо грамоту написать! — оживился Посохов. — В Якутск воеводе. Расписать в ней всё-всё обстоятельно: как Зиновьев всё забрал. Как лишил нас всего, чтобы радеть о воле государевой… Вот уйдут стрельцы — и сразу послать людишек на Лену с жалобами…

— Ты уже советовал! — фыркнул Тит и стал пищать, передразнивая Ивашку. — Напиши первым, Ярофей Павлович, всё обстоятельно про бунтовщиков напиши, все вины на них повесь… Ну и где толк от той писульки? Поляковцы год спустя свой извет накарябали — и Ярко в железах сидит.

— Так то не наша вина, — надулся Ивашка Посохов. — Мы же с Ярофеем… Павловичем еще Францебекову писали, а в Якутске уже Ладыженский сел. Ясно, что он Зиновьеву ту грамотку и не показал даже. А покажи — так другой разговор был бы.

— Бы да бы, — отмахнулся Васька. — Что гадать о несбыточном. Обвалился Францебеков и Ярофейку за собой потянул. Тут что с Зиновьевым, что без оного… Ну, может, на Москву бы Хабарова не повезли. Всё решено уж было…

— Ты напиши, Ивашка, — неожиданно подал голос Кузнец. — Напиши обстоятельно, а завтрева мне покажешь. Я поправлю, что не так.

Все удивились тому, что Онуфрий поддержал вдруг писщика. Да и сам тот понимал, что от грамоты толку не будет. Но ему не нравилось, как хабаровцы строят планы в приказной избе, а самого приказного ни в зуб не ценят. Будто никто он тут. Пустое место.

«Не пойдет так, братцы» — нахмурился Кузнец и решил тут же поддержать слабого, чтобы усилить разлад среди подельников. А Посохов явно слабейший. За есаулом Васькой, за Титом Осташковцем — люди. У Артюхи Петриловского иная сила — мошна и связи торговые. Они все, конечно, нужны Онуфрию. А надобно, чтобы он им был нужен.

— Значит, слушайте меня, господа-казаки. Коль уж я приказной, то и приказы идут от меня. Грамоту в Якутск пошлем. Ясачить людишек местных будем полной чашей, но никто — слышите! — никто на сей раз по своим торбам ничего таить не будет! Лучше излишку дадим, чем недоимку сыщут. А коли не согласны — завтра же к Зиновьеву пойду и подскажу, у кого обводную рухлядь стрельцы могут поискать. Ну?

Хабаровцы набыченно молчали. Первым, как ни странно, кивнул Петриловский.

— Ну, коли уж здесь встали — то и острог начнем строить. Сильно не тужась. До холодов поставим несколько тарас, да хрящем засыпем. Место дурное — зато и в Якутск, и в Москву отпишем — сполняем, мол. А с холодами на низ снова пойдем. Там для зимования места поспокойнее, народишко — посмирнее. Заодно по дороге дючеров пощиплем, пусть урожаем поделятся.

Как ни странно, а ярковы ближники приободрились. Встали, натянули шапки и потянулись к выходу. Кузнец ажно проводил их до выхода и сам выбрался на воздух перед сном. На биваке развалился Дурной и отчаянно храпел, раззявив пасть, как певчий в церкве. Черно-красные угли костра почти не давали света, так что непонятно было: цела ли у Сашко морда? Но вид у спящего здоровый.

«Может, он, наконец, не только получать, но и давать по мордасам выучился?» — хмыкнул приказной. И пошел спать.

А утро встретило его надсадным воплем, обещающим, что новый день не станет легче прошлого:

— Кузнец, беда! Девка Яркова сбегла!

Глава 6

Онуфрий тут же выбрался наружу, в чем спал. Резкий свет утреннего солнца полоснул по глазам, приказной сощурился, пытаясь разобраться, что происходит. На биваке толпилось с полдесятка воев, только Дурной семенил с котлом к реке — за водой, видимо.

— Кто орал? — слова из пересохшей глотки вылезали с трудом.

— Я, приказной, — шагнул вперед старый казак. — С дощаника, где аманатов держали, одна девка утекла. Ночью.

— Какая? — тихо спросил Кузнец, уже понимая, про кого они речь ведут.

— Ну, ясно какая. Яркова. Чалганка.

— Черти полосатые, — выдохнул Онуфрий. — Продрыхли всю ночь!

— Господом богом клянусь! — вскинулся старик. — Сторожа всю ночь бдела, как положено!

Кузнец только отмахнулся. Конечно, спали. На берегу ведь шесть сотен русских воинов — огромный табор! Кого сторожиться?

«Вот же непруха, — бегали мыслишки в голове приказного. — Именно нынче! Слава Богу, не подал я еще Зиновьеву списки аманатов. Тадыть совсем беда была бы…»

— Веди к дощанику! — велел он казаку.

Нет, не случайно. Вовсе не случайно пропала полоненная даурская девка именно в эту ночь. Все знали, что Хабаров ее для себя держал. И порою, ночами к себе забирал. Все те крики слышали. И умыкнуть Чалганку раньше было невозможно — Ярко изо всех душу б вытряс… И завтра невозможно — всех аманатов Зиновьев заберет.

«Будто ведал кто», — всё более ясно понимал Кузнец.

А кто ведал? Ночные гости из дружков Ярофейкиных — так оно им надо? Ну, и ближники Зиновьева еще, но тем-то вообще на незнакомую полонянку плевать.

У дощаника, где держали аманатов, всё было пристойно. Остальные сидели крепко связанные, вещей поворовано не было.

— Как в воду утекла, — стенал старый сторож. — Глянь, атаман, на берегу никаких следов нету… Ну, окромя наших, сапожных.

— А ты, дурила, думаешь, что девка даурская не может в сапоги обуться?! — не удержался Кузнец.

— Да где ж вона сапоги найдет… — начал было казак, да не договорил, додумавшись до того, что стразу заподозрил Онуфрий.

«Украли Чалганку… В самую нужную ночь. И сапоги дали! Но кто ж знал?»

Взгляд Кузнеца метался по берегу в поисках догадки. Люди суетились и бродили взволнованными мурашами, шумно переговаривались. И словно одно пятно покоя: сидит себе Сашко Дурной на урезе и песочком котел от копоти чистит. И ничто купченка не волнует…

«Постой-ка!» — замер Кузнец.

И вспомнил минувшую ночь. Как с хабаровскими ближниками прощался. Как храпел у погасшего костра толмач. Так громко и старательно, чтобы все поверили — спит Сашко давно и надежно. Спит! А не подслушивает под стенкой землянки слова тайные. Про то, что московский дворянин собрался всех аманатов на Москву свезти.

«От сука!»

А Дурной ровно в этот миг как бы невзначай покосился на приказного. Пытливо глянул, исподтишка. Да взгляды их взяли и пересеклись. И оба они всё поняли. Толмач отвернулся, встал и начал нарочно неспешно уходить от Кузнеца.

— А ну, стой, падла! — не очень громко прорычал Онуфрий.

Тут-то купченыш и припустил! Вдоль берега, в сторону Зеи, где сплошные протоки да кочкА болотная.

— Держи Дурнова! — заорал уже во всю глотку приказной. — Ловите паскуду!

Народу на берегу была тьма. Сразу кто-то кинулся навстречу Сашке. Тот заметался туда-сюда, понял, что окружают, грянул шапкой оземь и бросился промеж дощаников прямо к Амуру. А плавал Дурной зело быстро — это Кузнец знал. Правда, с самого берега не поплывешь. Пока толмач до глубины доберется, темные воды амурские будут ему ноги хватать да опутывать.

— Бегом! Хватай, пока не утек!

И ведь почти удалось. Дурной уже по пояс вошел, уже занырнул. Но тут какой-то продравший зенки мужик с дощаника, еще не понимая, что происходит, увидел, как все за одним гонятся — и прямо с борта плюхнулся на спину толмачу. Завязалась драка в воде, и Сашка даже одолевать начал. Но тут остальные набежали, скрутили беглеца и потащили к приказному.

— Где, Чалганка, паскуда? — тихо прошипел Кузнец.

Измордованный в короткой стычке Дурной вдруг неожиданно гордо поднял голову, улыбнулся и ответил, глупо шлепая распухшими губехами:

— Уже далеко, атаман… Не найдете.

— Сорок плетей ему! — рявкнул приказной. — И после каждого десятка спрашивайте, куда бабу дел.

Отвернулся, но, опомятуясь, быстро крикнул вдогон:

— Да подальше его уволоките! Не надобно нам, чтоб зиновьевские то видели, да вопросы задавать начали.

Порку Дурнова утаить, конечно, не удалось. Узнавая про то, все охочие и служивые бросали дела и шли на место правёжа. Еще бы: такая веселуха всех ждет! И купченыш не подвел: уже после третьего удара принялся орать, аки баба, которую насильничают в места срамные. Повеселил казачество, нечего сказать! Правда, окромя веселья, толку от порки не было.

— Ну, что сказал-то?

— Ничего, Онуфрий Степанович… Только ревел и отпустить молил.

— Повязать, гниду. Посадите в пороховую — уж оттуда-то никто не убегёт.

А потом Кузнецу не до этого стало. Зиновьеву передали аманатов да местных толмачей без Чалганки — и всё вроде обошлось. Даже к лучшему: уж эта полонянка такого бы наговорила на Хабарова! А так утекла — и, словно, не было ее. Сам же Зиновьев спешно собирался уходить с Амура. Оно и понятно: это здесь еще почти летнее тепло стоит. А на верхнем Амуре уже поди настоящие сибирские холода. А ведь пришлым еще по Урке подниматься, еще дощаники по Тугирскому волоку тащить. Так и до снегов можно застрять, прежде чем в Лену выберутся.

Зиновьев познакомил Кузнеца с есаулами, которых решил оставить на Амуре. И выяснилось, что командовать годовщиками Онуфрий может только через оных. Сам же отдавать новым людям приказы не в праве. И менять есаулов — тоже. Всё меньше и меньше нравилось приказному это пополнение. Будто не в помощь его оставили, а для слежения.

Но всё равно с новыми есаулами — Трофимкой да Симанкой — Кузнец вел себя по-доброму. Хабаровской дружине он нарочно не говорил, но для себя тогда поставил еще одну задачу: крепко подружиться с годовщиками. Потому ни на хабаровцев, ни на поляковцев у него особой надежи не было. Васька Панфилов да Петриловский поди решили, что новый приказной им одним служить будет… Но Онуфрия то не устраивало. Надобно либо с есаулами задружиться, либо самих годовщиков подмять. В обвод.

Красно-расписные планы, однако ж, пришлось закинуть в кубышку дальнюю, ибо эти самые годовщики подкинули новых бед. Вернее, не они сами… В общем, уже перед отплытием московского барина стало ясно, что за оставляемых на Амуре людей, Зиновьев не выдал ни одного мешка хлеба. Совсем ничего! Кузнец, когда то прознал, кинулся к стрельцовым дощаникам, которые уже вовсю снаряжались.

— Господине! Дмитрий Иванович, помилосердствуй! — стоял он по колено в воде, выкликая московского посланника. — Что же ты творишь?!

Стрельцы нахмурились и начали доставать пищали да самопалы. Зиновьев, правда, тоже отсиживаться не стал, вылез к борту.

— А за енто ты, Онушка, Хабарова свово благодари! — хищно усмехнулся он. — Ярофейка-то складно отписывал государю-батюшке про пашни заведенные, про острог Албазинский обжитой. Вот на Москве и решили, что у вас, чай, своего хлеба в избытке… Ну? Скажешь спасибо атаману бывшему?

— Да я кому хошь, хоть черту лысому, спасибо скажу! — ярился уже Кузнец. — Ты мне только объясни, чем мне людишек кормить? И твоих людишек тоже!

— Мои со мной уходят, — мрачно ответил московин. — А ты ищи. Вы ж вон с голоду допрежь не померли. Хоть, не пахали, не сеяли… аки птицы библейские. Значит, есть на Амур-реке хлебушек. Вот и ищи.

Если бы сейчас в руках у Онуфрия имелся пистоль, он бы пальнул в эту морду сходу. А так… только и оставалось качать грудь мехами кузнечными и смотреть на царскую рать, которая подчистую разорила амурское воинство, забрала вожака, на котором всё держалось, и оставила на берегу этих вод черных, посреди враждебных инородцев.

— Смотри, Онушка, наказы мои сполнить не забудь! — подлил маслица в огонь дворянин. А потом отвернулся, будто и забыв о существовании приказного, и рыкнул. — Вёсла на воду!

Я рад, читатель, что тебе интересна книга, раз ты добрался уже сюда) Буду стараться и дальше! Ты же можешь смело подписаться на мою страницу, прожать товарищеский лайк, от которого я стану работать с удвоенной силой)

Глава 7

— Ну, хоть порох да свинец дал…

В землянке Хабарова было тесно. Все набольшие люди старого войска да есаулы годовщиков — все собрались на круг. Кузнец, прямо и не таясь, пояснил, с чем остался амурский отряд. Выросший почти до пятисот человек, кстати. Правда, сейчас такая силища грозила бедою: имевшиеся у казаков запасы еды на все пятьсот ртов уйдут за пару седмиц. И даже щедрые амурские леса да рыбный Амур такую ораву не прокормят.

— Думаю, ни о каком остроге нам и мыслить не надо, — подытожил приказной, когда маты и ругань в сторону уплывшего Зиновьева стихли (даже новые есаулы присоединились к общему хору). — Васька, все ли дощаники у нас вычинены?

— Все, Онуфрий, — степенно кивнул Панфилов. — Хоть, завтра в путь.

— А сколь мы там сможем новых людишек разместить?

Есаул прикинул и загрустил.

— Ну, ежели по тридцать и более пихать… Нет, всё равно человек за сто не влезут! Беда, приказной.

— Тогда, вместо острога рубим плоты, господа-казачество. Соберем лесу сырого, наделаем плотов просторных. Нам бы только до низовий дотянуть. Ну, и глядите: за десять дён не управимся — будем как Васька Поярков.

— Это как? — не понял намека Трофимка сын Никитин, что из новых есаулов.

— Мертвечину жрать! — хохотнул здоровяк Тит.

Годов 20 назад именно Василий Поярков с казаками первым пришел в амурские земли. Сразу, по привычке, стал гнуть местных об колено. Да силенок у него для того маловато было. Зимой, на Зее еще, тунгусы и дауры заперли их всех в зимовье и держали осадою. Казаки так оголодали, что принялись трупы глодать. С тех пор на Амуре местные народцы всех лоча (так здесь русских прозвали) считают людоедами.

То ли эта угроза, то ли святые угодники вспомогли, но плоты смастерили менее чем за седмицу. Хорошо хоть, к западу от лагеря стояла гряда холмов, на которых кое-где рос приличный лес. Пока одни валили сосны, другие с утра до ночи ловили белорыбицу речную, охотились, обтряхивали орешники, искали дупла с пчелами и прочая. Хоть, какая, а еда.

Еще стругали последние вёсла, как Кузнец начал собирать войско и распределять по дощаникам. Решил он сделать так, чтобы старые амурцы вперемежку с новыми сидели. Тут-то и вскрылось.

— Двенадцать служилых пропало, приказной, — растерянно подытожил есаул Панфилов. — И… и Дурной еще.

Онуфрий сын Степанов уже так привык к дурным вестям, что лишь рукой махнул. Сашку-толмача тоже выпускали из пороховной, чтобы он, гад, не отсиживался, а со всеми работал. Ну и вот… Васька Панфилов называл имена беглецов… и всё страннее становилось. Сначала вроде шли в списке одни поляковцы, но потом и хабаровские пошли. А Козьма сын Терентьев так вообще на Дурнова вечно зуб точил.

— Проверьте, что пропало, — устало велел он.

Проверили скоро.

— Иудины выкормыши с собой утащили топоров с десяток. Ну, которыми лес валили, — бодро начал перечислять Артюха Петриловский. — Мешок муки — чуть ли не последний. Два кисета соли, пороху фунта три, свинца отож. Но самое главное — воры в казну влезли и шестнадцать соболей умыкнули да две шапки!

Кузнец посмотрел прямо в ясны очи казначею. Артюшка взгляда не отвел, хотя, любой дурак понимал: на кой в диком лесу им эти соболя сдались! На зиму беглецам больше волчьи шкуры впору пойдут. Или медвежьи.

— Это всё?

— Всё, — кивнул Петриловский. — Ну, не считая своего, что у них было.

— Своего? — вскинулся Кузнец. — Они — служилые казаки! И в поход их за счет казны снаряжали. Так что своего у них: порты да крестик нательный!

Выкрикнул и затих.

«Вот и стал ты, Онушка, Хабаровым» — сообщил себе приказной человек.

Промысловые люди, что с лесом накоротке, легко нашли следы воров, которые уводили куда-то на север. Вдогон идти? Ну, и сколько дён это продлится? Войско-то на пороге голода: рыбу уже вместо хлеба жрут. То разве еда?

— Ну, и нехай в своих болотах сгниют! — сплюнул в сердцах Онуфрий и велел снаряжать дощаники.

Первым делом, решили навестить ближайшего соседа — Кокурея. Этот даурский князец жил немного ниже по Амур-реке, на ее правом берегу. Единственно, в чем отличался этот хитрый старикашка — он был первым, кто не стал противостоять хабаровскому войску, которое в 159 годе с огнем и мечом прошло по всей даурской и дючерской землям. Так что, если выше по Амуру все крепости были основательно порушены и пришли в запустение, то городок Кокурея и дальше жил.

Был он совсем небольшим (не сравнить с крепостью князьца Толги, что ниже по течению), но стоял вдали от реки. Так что внезапно подступиться к нему было непросто. Казаки сошли на низинный берег и крепким отрядом двинулись к даурам. Вокруг них на ветру колыхались озера полей злаковых или пастбищных лугов.

— Ты глянь-ко! — изумленно воскликнул кто-то из служивых. — Они ржу косят!

Вдали, действительно, мельтешили пешие фигурки дауров. При виде русских они начали разбегаться, но вруках у них и впрямь имелись косы да серпы.

— Чево это они? — стали дивиться русские.

Жать злаки было рановато. Особенно, рожь. Ей бы еще пару седмиц постоять, чтобы колос забурел да силой налился.

Хлипкие ворота крепостицы оказались заперты. Но Кузнец был готов к такому повороту, потому велел захватить малую железную пушечку. Она, конечно, стену не проломит, но разве эти дикари что понимают. Онуфрий с любовной неспешностью установил малое орудие, отмерил порох, заколотил ядро и поднес фитиль. Пушчонка грохнула, заполонив понизье дымом, который быстро сдул ветерок с реки.

— Открывай, Кокурейка! Государевы люди к тебе явились! Не перечь воле Белого Царя — худо будет!

В городке поднялся галдеж, бабьи крики, полные страха. Казаки тихо посмеивались. Наконец, створки распахнулись, и к «государевым людям» вышел сам Кокурей в затасканном халате со следами былой роскоши.

— Ясак плачен! Плачен! — замахал он руками.

— Ну, кто ж так гостей встречает? — нахмурился Васька Панфилов.

И казаки толпой повалили в городок, тесня князька с его суматошными попытками остановить «гостей». Дауры, при виде русских, разбегались по низеньким избам. Казаки деловито заглядывали за тыны, во тьму крошечных дверных проемов. Кто-то деловито хватал под мышку курицу или какую-нибудь мелкую утварь.

— Слышь, Кокурейка! — с широкой улыбкой повернулся к князьцу Онуфрий. — Так уж и быть, не буду я брать с тебя ясак. Ты его к весне готовь. Но видели мы, что твои дураки ржу косят неспелую. Почто так?

— Земля дурна, — набычившись, подбирал даур неудобные русские слова. — Рожь плохой. Всё плохой. Не хочу урожай.

Звучало дико, но Кузнец не хотел разбираться.

— Богато живете, — хмыкнул он. — Так ты, можа, мне свой хлеб отдашь? Коли тебе он ни к чему?

Кокурей на миг задохнулся, когда слова русского «князя» дошли до него.

— Ой-ай! — заголосил он. — Берись! Натка, всё берись! Берись и уходи!

Старенький даур ткнул пальцем в крепкий берестяной балаган. И прикрыл почти безбородое лицо ладонями, покрытыми сетью вспухших жил.

— Айда, мужики! — махнул своим людям приказной.

Дощатые двери выбили, и казаки с жадностью кинулись к внушительным ямам. Конечно, ячменя, ржи, гречихи, гороха в амбаре совсем немного осталось — накануне нового урожая так всегда. Но ежели с умеренностью подойти, то запасов зерна войску хватит на три седмицы. А то и месяц.

— Ай, спасибо, Кокуреюшка! — потеплел голосом Кузнец. — Хороший ты даур! Не то, что иные. Непременно скажу об том Белому Царю! Чтоб, значит, и на Москве знали, какой есть на Амур-реке лучший из князей.

Кокурей натянуто улыбался, не понимая и половины из сказанного. Он ждал только одного: когда страшные лоча выйдут, наконец, за крепостные валы.

— Хорошо у тебя, князь, да нам в путь-дорогу пора, — увидал Онуфрий думы даурца. — На прощание дай нам провожатого. Кого молодшего из семьи своей.

Кокурей, усыпленный интонациями русского предводителя, поначалу не сообразил. Но, когда смысл сказанного дошел до него, вдруг резко скинулся, снова замахал руками и закричал:

— Нет! Мой дасть аманат! Курген дасть! Нет! Все гость уходить! И ты уходи, лоча!

— А я вот в дому твоем гомон да топот слышу, старик, — нахмурился Кузнец. — Надо проверить!

— Нет! — и Кокурей заверещал что-то на своем дикарском языке. Без толмачей и перевести было некому. Но казаки и так поняли, что ничего хорошего князек-поганец не сказал: дауры вокруг вдруг забегали, принялись хвататься за дреколье, а у кого-то в руках и оружие появилось. Блеснула сталь.

Глава 8

— К бою! — зычно крикнул Васька-есаул. Конечно, русское войско городок этот раскатает по бревну, но большая часть осталась у кораблей. Внутрь вошли чуть больше сотни, разве кокурееву роду больше потребно?

Оказалось, надо. Словно, в ловушку сами лапу сунули. И даже самопалы не снарядить, не говоря уж о пушчонке.

— Ничо, — с улыбкой протянул Васька Панфилов. — В сабли возьмем нехристей!

«Ох, не надобно драки» — покачал головой Онуфрий. Резко шагнул к Кокурею, схватил его за отворот халата и дернул на себя. Да так, что с евонной головы шапка слетела, разметав пегие волосья. Нож из-за поясницы сам впорхнул в ладонь, и черно-серое железо впилось в куриную шею старика.

— Вели своим палки-то положить, — процедил он даурскому князьцу. — Не доводи до греха, дед.

Кокурей скорчился, задергался нервно, дрожа от холода железного на шее своей. Взгляд его, полный ненависти, буровил приказного человека, но Кузнец с холодом в глазах ждал. Ждал с каменной твердостью в руке.

— Ган Дархан, — прошипел он, пряча страх за злобой, и отдал короткий приказ. Дауры нехотя сложили оружие.

— Пойдем к тебе домой, — усмехнулся Кузнец.

…Дощаники выходили на стремнину темных амурских вод. На головном корабле сидел перепуганный даурский мальчонка: то ли внук, то ли племянник Кокурея. Первый новый аманат, что обеспечит верность и покорность этого даурского рода. Как его провожали! Как оплакивали! Словно, на смерть провожали.

«Может, и правда, они мыслят, что мы полонянников едим?» — подумалось Кузнецу.

Новым утром амурское войско шло уже мимо владений Толги — сильного даурского князя, коему служили ажно несколько родов. Толгин городок стоял высоко и виден был издаля. А вокруг его — широкие богатые поля… Которые теперь зияли мрачными черными пятнами. Кое-где обгорелые колосья еще слегка дымились. С берега несло — сытно и прогоркло.

— Это чево, Кузнец? — опешив, спросил Петриловский. — Напал кто на них?

— Непохоже, — покачал головой приказной. — Это, кажись, на нас напали.

— Как это?

— Сам еще не ведаю… Покричи взад: у Толги к берегу не пристаем. Дальше идем… Неча тут нам делать.

Дощаники гусиной стаей пошли дальше на низ. Темная река утягивала их в горы Малого Хингана. Здесь Амур совсем скукоживался, ужимался, зажатый скалами. То тут, то там каменные стены вырастали прямо из воды, пологие берега встречались всё реже. Какая все-таки упорная река Амур. Не остановилась, не пошла в обход, а проточила себе русло прямо сквозь эти невысокие, поросшие лесом горы.

Ну, а после дощаники выкатились на широкую равнину. Самое райское место в этой стране. Желто-бурый Шунгал вливался в темный Амур, две реки распадались на десятки проток, которые петляли невероятными узорами по плоской, как сковорода стране. Сентябрь близился к завершению, а здесь будто лето еще не закончилось.

И здесь жили дючеры. Не такой свирепый народ, как дауры, но здесь Кузнец приказал быть осторожнее вдвое больше прежнего. Дощаники не спешили, часто таились в заросших протоках, а вперед высылали сторожу. Потому в землях дючеров можно было нарваться на богдойцев, кои себя манджурами именуют. Казаки с ними уже бились. Одолевали, конечно, но богдойцы — такой враг, что лучше его обойти. У них и конное латное войско есть, а, по слухам, и большие корабли имеются. Пищалей мало встречается, зато есть пушки: большие и малые. А к ним ядер и порохового зелья в избытке.

Несколько поятых языков порознь подтвердили, что богдойцев в их землях сейчас нет. Тут-то русское войско и развернулось. Просторные дючерские селища захватывались одно за другим. Где-то местные лезли в драку, где-то укрывались в топких зарослях. Но главное — хлеба здесь вызревали скорее, чем выше по реке — и казакам достался новый урожай. Сжали еще не всё, но русским хватило с избытком. Да что там — на всю зиму хватит!

— Не рубите сильно людишек! — увещевал своих Кузнец. — По весне за остальным урожаем придем. Кто его соберет, коли не они?

Казаки смеялись и прятали сабли в ножны. Далее решили идти на самый низ Амура, на рубеж с землями ачанскими и гиляцкими. Народишко там поспокойнее и посмирнее будет. Река рыбой весьма богата, есть местные осетры ростом более человека. А по берегам много леса древнего: будет из чего и зимовья собрать и строевого леса на новые дощаники запасти.

Удача гналась за Кузнецом: зима удалась тихой и мирной. От болезней и холоду померло совсем немного народу. Дючеры и натки с верхов на рожон не лезли, просто по лесам разбегались. Слава Богу, богдойцы-манджуры тоже не пришли, как то случилось пару годов назад. Охочие промысловики ходили в леса и били пушного зверя. Даже в казну десятину щедро отдавали, пополняя ее рухлядью. Памятуя, что зерна на Амуре становится совсем мало, Онуфрий настрого запретил курить вина. Конечно, по-тихому хлеб в хмельное перегоняли, но до голода не дошло, Господь оборонил.

У кочевых тунгусов забрали сани в олешками и ходили по льду Амура чуть не до восточного моря. Там встретили новы роды гиляцкие, которых еще к шерти не подводили. Пытались объясачить их, но береговые гиляки оказались больно легкими на подъем. Кого-то вынудили поделиться соболями (правда, старыми), но аманатов брать не стали. Те гиляки жили в полнейшей дикости, понимания лучших людей не имели. Обзавелись толмачом, коему обещали подарить самопал — да и всё.

Петриловский изо всех сил пытался восстановить ясачную книгу. По весне-то надо племена обходить. Зимняя охота закончится — и у всех в избытке станет хорошего меха.

Едва дело на весну повернуло, Онуфрий велел из подсохшего леса новые дощаники ладить. Казаки изо дня в день смотрели на бесконечную шугу и ждали, когда уже Амур очистится. Запасы хлеба иссякали, следовало их пополнить. Да и государеву службу нести.

На реку вышло более двух десятков больших дощаников, не считая мелких лодок. Те противу течения плохо выгребали, так что веревками цеплялись. Так, с песнями и шутками, шли в знакомые места. Вокруг мир наливался майской зеленью. Прошли высокую гору, за которой таилась речка Ушура, совсем скоро должен появиться широкий Шунгал. Дощаники неспешно шли по самой широкой части Амура, к северу от целой горсти заливных островов. Вдруг из тесной протоки прямо к ним навстречу рванули суда. По виду — дощаники, только кривослаженые и вовсе без парусов. Гребцы гнули весла от натуги, так рвались к амурскому воинству.

— Две… Не, три, — счёл чужаков Васька Панфилов. — И людишек с полсотни. Пальнем?

— Погодь, — остановил Кузнец есаула, заскучавшего по славным дракам. — Пусть мужики полегче гребут. Подождем всех. Да приглядимся.

Не зря приглядывались. На лодках точно были русские люди. Только кто? Когда близко встали, Кузнец ясно видел морды незнакомые. Да и сами люди больно обношенные. Тут одна из лодок пошла вперед.

— Смотри-ка, атаман! — захохотал Панфилов. — Иуды! Вон Тютя, а этот — Козька, который Терентьев. И…

— Дурной, — договорил за казака Кузнец. — Оба толмача, что вечно грызлись меж собой, в одной лодке. Сдружились, черти.

Лодка подтянулась к атаманскому стругу.

— Поздорову, Онуфрий, — негромко заговорил Сашка Дурной.

— И тебе не хворать, — процедил Кузнец. — Чего приперся?

— Поговорить надо.

— А есть об чем?

— Есть, атаман, — слишком уверенно заявил Дурной. Вообще не боится, штоль?

— Ну, лезь, коли есть. А это что за людишки?

— Онуфрий, ты на них свой гнев не переноси. Это люди Мишки Кашинца, служилые. Шли с верховьев, зимовали на берегу в пустой деревне даурской. Мы их встретили у Зеи, подкормили и вместе к тебе пошли.

— Понятно. Ну, что сказать хочешь?

— Атаман, я знаю, ты собрался людей вверх по Шунгалу вести.

Кузнец замер. Он ведь еще сам никому!.. Только хотел войско в круг собрать и предложить…

— Я тебя очень прошу: не ходи! Беда будет.

— Откуда знаешь?

Сашка мял в руке шапку и молчал.

«Ну, что я ему скажу? — проносились в голове Дурнова дурацкие мысли. — От Крушанова, Сема и Полевого? «История Дальнего Востока СССР», второй том? По нынешним временам наисвежайшая — 1974 года… Или какой это будет год по-местному счету?»

Слава Господу, не слышал Кузнец тех мыслей…

Год 1989

Должник

Глава 9

— Санечка-а-а! Сашочек! — противный голос Шахи (с обязательным ударением на первый слог) раздался совсем близко.

— Твою мать! — подорвался Санька, засевший за орешником и уже, было, успокоившийся.

И тут его нашли, гандоны штопаные! Парень рванул в сопку, но быстро замер — снизу его сразу заметят. Повернул налево и тихонько побежал в распадочек между холмами, заросший тонкими дубками. А ведь верил, что здесь, за двести кэмэ от Хабаровска, его не достанут! Но даже археологичка не спрячет от карточного долга. Воистину священный…

Санька пробежал минут пятнадцать и завалился перевести дух. Заросли колючего шиповника надежно укрывали его от Шахи с компанией.

— Хер вам! — с усмешкой заявил он невидимым преследователям. Да неужели они за ним в настоящий лес попрутся? Как они тут его найдут?

«Ндя, Санечка, продолжаешь бегать от гопоты, как школяр, — вздохнул, зализывая царапины на предплечье, оставленные колючками шиповника. — А ведь уже студент. Такой взрослый…»

Он помнил, как на полном серьезе думал так первые месяцы в пединституте. Сидишь не за партой, а за пюпитром, домашку не задают, двойки не ставят. А когда первую стёпку в руки взял… Ух! Это после успокоился… А может, вообще ему весь этот год в вузе приснился? И он всё та же дворовая пацанва: корешится с нариками у теплотрассы, слушает заунывный мафон с дохнущими батарейками, бегает от пэтэушников. А чо еще было делать мальчишке с окраин Кировского, когда мать еле появлялась дома между тремя работами, а отец… да лучше бы этого козла вообще не было! На «Дальдизеле» ему вообще перестали платить зарплату (или это он так говорил), но батя всё равно ходил туда, чтобы с корешами своими в говно ужраться. Приходилось не то, что деньги — вещи от него прятать… А школа…

А что школа? Когда тебе на уроке рассказывают про героя Павлика Морозова, а по телевизору во весь голос кричат, что был тот паскудой и стукачом. По телевизору такое кричали, что бедные учителя седели на глазах. Они еще пытались заставлять школяров учить законы пионерской жизни, а в толчке школяров поджидала местная гопоть и заставляла макать в унитазе галстуки, срывала значки старших пионеров.

Свобода…

Да не, Саньке свобода нравилась. На дурацком пении они разучивали «Белеет ли в поле пороша…» и глупо хихикали с малознакомого слова, рифмующегося с парашей. А на теплотрассе Булка врубал им «Я бездельник, у-у, мама, мама», «Яву, Яву взял я нахаляву». И это, при всей своей простоте, цепляло. Хотелось, чтобы песни играли еще и еще. Они без устали мотали кассеты на карандаше, чтобы батарейки подольше держались. А еще курили «Родопи», попробовали «Анапу» и «Три топора». Это всё было по-настоящему, по-взрослому. И всё это школа старательно осуждала. Словно, весь мир вокруг уже куда-то шагнул, а школа застряла в своем тщательно-выглаженном вчера.

Поэтому, когда классуха объявила, что нужно писать заявления на вступление в комсомол, что это важный шаг в жизни, шаг, которого достоин далеко не каждый — Санька встал и с усмешкой объявил себя недостойным… Поначалу истерика Горькой доставила веселье, но потом мать вызвали. Стыдили его, обвиняли ее — а мать сидит разбитая и усталая. Руки красные после прачечной, саднят… Совсем невесело стало. Только что поделаешь? Не мог Санька теплотрассу, «Родопи» с «Тремя топорами», «Кино» с «Сектором Газа» променять на комсомольский значок. Это как… собственную кожу содрать! А кровоточащее тело линолеумом облепить.

Нет, Санька жалел мать. Пытался в школе притворяться не собой. А потом Булка взял его на слабо, и он поджег парик химички. Прямо на уроке.

Скандал первостатейный вышел. Пришлось перевестись из 38-й в 51-ю, тамошние приняли его хреново, две недели с распухшими губами ходил. И пацанов не подтянуть — не полезут они в чужой район. Пришлось на поклон, как раз, к гопоте идти. Они через взрослую братву разрулили, подтвердили, что Санька Известь — нормальный поцык. И в школе его бить перестали.

Только мать всего этого не понимала (да и не грузить же ее базаром про понятия). Видела новые синяки — суровела лицом, которое покрывалось неприятными складками. Пару раз пыталась уговорить «быть хорошим мальчиком», один раз отстегала мокрой рубахой, которую стирала. А потом схватила за руку и потащила через пол Хабаровска.

— Николай, помоги! Совсем ничего не могу с ним сделать — улица сына портит!

Санька сразу невзлюбил этого Николая (для него — Марковича). Во-первых, потому что показалось ему, будто Николай Маркович метит к нему в новые папаши (родной отец вообще дома почти не появлялся, хотя, официально родители не развелись). Но это опасение не подтвердилось: они с матерью оказались друзья юности, работали в одном студотряде. Зато осталось «во-вторых». Санька ведь не дурак, фильмы смотрел, книжки порой почитывал. Таких, как он, ведь куда должны были вести отчаявшиеся мамки? На бокс или на самбо — чтобы он через спорт взял и исправился… Маркович даже близко не походил к данной роли. Долговязый, с рыхлым, обвисшим брюшком, висящим над ремнем. Пиджак, затертый до блеска, жидкие нестриженные волосы, как у хиппи какого-нибудь, только старательно расчёсанные на дурацкийпробор.

Был Николай Маркович учителем в школе в центре Хабары. Конечно, Известь с его характеристикой туда ни за что не взяли бы. Больно паршивая овца. Но друг матери пообещал взять Саньку в свой исторический кружок. Тот, мол, для всех. Пришлось давать клятвенное обещание мамке, что дважды в неделю он будет ходить по вечерам на этот дурацкий кружок. Санька поклялся, даже тихонько «зуб дал». Все-таки стыдно было перед мамкой за все ее страдания. А тут как бы косяк отработал…

В кружке он оказался самым старшим, словно, второгодник какой. Остальные кружковцы — ботаники задохлые, так что даже всей толпой они его напрячь не смогли бы. Возникло искушение мелочь с них тряхануть, но Санька таким и раньше никогда не занимался.

А потом Маркович открыл рот — и Санька не заметил, как пролетел час. «Колдун какой-то» — думал он, вспоминая в трамвае рассказы учителя. И не сильно ошибся: позже уже узнал, что в родной школе у Марковича кликуха была Шаман. О, он умел так закамлать, что нижняя челюсть плавно отваливалась, и ты шел за очередной историей, как крыса за дудочкой.

Санька даже не представлял, насколько интересна история края, где он живет. Вернее, он вообще раньше никак не представлял. Просто сначала была крепостная империя Романовых, а потом на ее месте появился великий могучий Советский Союз. Но Дальний Восток-то совсем недавно Россией стал. И имел, оказывается, свою крутую историю.

Керамика тут появилась чуть ли не первой во всем мире! Круто? Еще бы! Государство здесь возникло раньше, чем у славян в их Киеве и Новгороде. Конечно, сильно южнее, амурские земли были самой окраиной царства Бохай. Но тоже круто! А после тут же была целая империя — Золотая. И эта империя пол Китая завоевала! Круто!

«Да мы бы весь Китай захватили, — гордо думал Санька, внезапно объединив себя с чжурчженями. — Только Чингисхан помешал».

А уж когда начались разговоры про XVII век и приход на Амур русских — тут вообще началась одна сплошная сказка. Суровая, жестокая, но полная подвигов и воинской славы.

— Русские, после суровой Сибири, попали в райские земли, где прямо в лесах рос виноград, — камлал Шаман. — По берегам Амура стояли села, городки с крепостями, поля распаханные. Правда, отношения с местными племенами сразу не задались. И началась большая война. Хабаров с казаками каждый город брал с боем. Но сила их была такой невероятной, что дауры и дючеры стали считать казаков демонами. И прозвали лоча. За год несколько сотен русских воинов захватили весь берег Амура. И стала бы райская земля новым воеводством царства Российского, но под боком оказалась могучая китайская империя Цин.

Странно было воспринимать смешной и вечно всеми битый (даже нами на Даманском!) Китай великой империей. Но, со слов Марковича, выходило, что империя Цин ни в чем не уступала России. У нее и войско измерялось десятками тысяч, и пушки свои имелись. Ну да, что с русских царей средневековых взять! Петра-то Первого еще не было.

А потом случилось чудо.

Глава 10

Шаман договорился с автобусом и по первому ноябрьскому снегу повез кружковцев за город. Да не просто за город, а за двести кэмэ, до самого Троицкого! Сбор у школы чуть ли не по темноте устроили, чтобы за день обернуться. У всех в портфеляхбутерброды и чай в термосах, да носки запасные. Лица у ботаников раскрасневшиеся, все весело щебечут, предвкушая удивительнейшее приключение в их унылой ботанской жизни. Санька гордо залез в автобус с настоящим рюкзаком-колобком из брезентухи — наследством мамкиной молодости. И вообще, как потертый жизнью пацан, взял на себя роль старшего в этом курятнике.

После Шамана, конечно, который впервые предстал не в костюме, а крепких рабочих штанах, настоящей «аляске» и синем петушке «Олимпиада-80». Совсем другим стал учитель, как будто, раньше не пиджак на нем был, а смирительная рубашка. Даже моложе выглядел.

В Троицком хабаровчане объединились с местной шпаной, и руководитель кружка уверенно повел всех на горку к западу от села. Деревенские смотрели исподлобья, кто-то тихонько задирал ботаников и предлагал «отойти». Известь уже пожалел, что взялся опекать свой курятник, ибо в грядущем неизбежном махаче его будут первым валить. Но он забыл, что с ними шел Шаман.

— Вот, ребята, — с улыбкой повернулся Николай Маркович к пыхтящим детям, которые еле поспевали за них вверх по горке. — Это мыс Джари. Ученые еще спорят, но, вероятнее всего, именно здесь в 1651 году появился знаменитый Ачанский острог. Еще в 49-м археологи нашего пединститута обнаружили здесь следы древних укреплений…

И началось камлание. Через пять минут запуганные хабаровские ботаники забыли все свои страхи перед местными, а деревенские — о существовании ботаников. Все завороженно слушали историю про могучее войско казаков, которое всю весну и лето брало штурмом город за городом по всему Амуру, а потом решили зазимовать именно здесь.

— Победители дауров и дючеров никого не боялись! Про китайского императора они что-то уже слышали, но совершенно не понимали, кто это. Называли его богдыханом и даже думали обложить его данью в пользу русского царя, словно, какого-нибудь местного князька, — улыбнулся учитель. — Они были сильнейшими в здешних краях! Демонами-лоча, которые никого не боялись. Даже особенно, укреплять Ачанский городок не стали. Как будто, античные спартанцы… Осенью на них напали объединившиеся ачаны и дючеры. Было местных ополченцев вдвое-втрое больше, но казаки разметали их! Сначала ударили огненным боем, а потом пошли в бой с саблями и пиками. А после устроили пир…

Шаман рассказывал, как местные побежали жаловаться на юг, к маньчжуром, которые тогда правили Китаем. Полководец из города Нингута направил лучших воинов прогнать носатых демонов с выпученными глазами! Две роты-ниру знаменитого восьмизнаменного войска. Шестьсот опытных конников в доспехах, с длинными копьями и острыми саблями. Шесть пушек везли с собой маньчжуры, а по дороге собирали дючеров да натков, что хотели прогнать грозных пришельцев. К марту они добрались до низовий Амура.

— Смотрите туда, — Шаман указывал детям на реку, которая виднелась сквозь густую поросль тонких деревьев. — Скорее всего, маньчжуры пришли по реке, зимой ведь иных дорог нет. Их командир Исиней сумел незаметно подвести воинов к самому острогу. Крепость с бревенчатой стеной была совсем маленькой, многие казаки спали в избах и землянках снаружи. И, когда войско Китая напало на Ачан, они выскакивали из своих жилищ и бегом бежали прямо к стенам, лезли через них, чтобы укрыться в крепости…

И тут Саньку окончательно накрыло. Заснеженная горка Джари вдруг обросла золотистым частоколом казачьей крепости, воздух наполнился клубами старинного, еще дымного пороха и душераздирающими воплями атакующих маньчжуров. Сотни врагов с бунчуками, развевающимися на ветру, мчались к крепости, а острожные казаки затаскивали своих товарищей на стены. Кто-то метко стрелял из пищалей по врагам… Но тех было так много! Маньчжуры принялись палить из пушек, да те были махонькими и не могли пробить стену. Надменный Исиней повелел воинам идти на смерть и рубить стены. Те кивнули своему господину, не в силах ему перечить и пошли под самую пальбу из пищалей. Маньчжурские батыры вырубили кусок стены — и командир повелел всем своим сотням идти в пролом на приступ. Маньчжуры, дючеры, ачаны, натки — больше тысячи воинов в радостными криками пошли убивать демонов-лоча… Но храбрый атаман Ерофей Хабаров с пушкарем Онуфрием Кузнецом поставили большую медную пушку прямо на улочке, напротив пролома и выстрелили по врагу в упор. Нападавшие понесли страшные потери, а Ерофей Павлович Хабаров выхватил из ножен засиявшую на солнце саблю и повел казаков в рукопашную схватку. Меньше двухсот русских на тысячу маньчжуров и их союзников…

И всё это происходило прямо тут, вокруг Саньки, притихших кружковцев и деревенских! Лилась кровь, разносились боевые кличи, грохотали пищали…

Новенький ПАЗик спешил вернуться в Хабаровск дотемна, салон звенел от галдежа восторженных кружковцев. А Санька Известь сидел молча, обняв свой «колобок», а глаза его клубились туманом…

Полтора оставшихся ему школьных года с того дня отмерялись только днями занятий в кружке. Он жил до вторника, а потом до пятницы, чтобы снова ехать в чужой район, рисковать встретиться с местными, но попасть в кружок. Корефаны с теплотрассы обижались, что Известь их раз за разом кидает, тот винился, угощал дружбанов сигаретами… а потом снова исчезал. За это время он изучил историю родного края вдоль и поперек. Не все ее периоды были равно интересны. Но все их можно было… пощупать! Как тот бой казаков у Ачанского острога. Не какие-то сухие книжные строчки, а вот эта земля, вот эти улочки Хабаровска. Асфальт спрятал мостовые, но они тут были!

Санька слушал Шамана, впитывая каждое слово. А потом засыпал его вопросами о непонятном. Вскоре Маркович всё чаще разводил руками:

— Саша, пойми, в истории много лакун… Ну, темных мест.

Он стал приносить ему сборники с исторических конференций, авторефераты, вузовские методички. Санька продирался сквозь зубодробительный научный язык, выхватывая то, что ему было интересно. Вскоре стало ясно, что историю Амурской земли в отрыве от общей истории трудно понять. Известь обложился уже толстенными книгами. Все эти цари и князья его угнетали, но надо было усвоить, чтобы понимать картину в целом.

Но история оказалась не редкость подлой наукой. Когда открываешь одну дверь — за ней становится видно еще минимум три закрытых! Вот взять Китай. Санька всегда думал, что Китай он и есть Китай. И живут в нем китайцы. Хрен там! Куча народов, куча правящих династий, куча завоеваний. Вот как понять, с кем воевал Хабаров, а после Кузнец? С маньчжурами или с китайцами? Ведь тогда маньчжуры сами еще воевали с китайцами. Значит, русские с китайцами выходили союзниками? Но маньчжурские богдыханы называли себя императорами Китая и правили уже тогда из Пекина. А потом вообще в их войсках против русских и корейцы воевали! Они завоеваны были?

Китайский аспект амурской истории оказался еще запутаннее. Со вздохом Известь принялся за новую задачу, только тут неожиданно вскрылась проблема.

Глава 11

Беда в том, что ответы на новые вопросы искать почти негде. Если по русской истории книг было — за всю жизнь не перечесть, то по китайской — кот наплакал. Плакал Шаман, от сердца оторвавший пару томиков.

— Понимаешь, книги китайских историков не переводят, — пожал он плечами. — Ты же понимаешь: политика. Но скажу тебе так, что в Китае история местами совсем другая. Китай века назад создал какую-то иллюзию и старательно верит, что в ней и живет. Вроде бы сейчас у них у власти коммунисты, а от иллюзий никак не избавятся.

— Может, у каждого народа есть свои иллюзии по поводу собственной истории? — грустно предположил Санька. — А другие их не понимают.

— Очень может быть, — улыбнулся учитель. — Только ты особо на этот счет не распространяйся.

— А чего это? — сразу вздыбил шерсть на загривке Известь. — Вон, по телику чего только не говорят.

— Просто, если ты прав, то эти мысли в любое время людям будут неприятны.

Запертых дверей было много, ключей — мало. Но все-таки Санька постиг немалую часть иллюзорного мира, который проступал теперь вокруг него почти постоянно. И в итоге, когда с матерью сели думать о его будущем, вдруг стало понятно: податься ему особо некуда с его двумя пятерками по физре и истории.

— Не для того мы тебя в десятый класс потащили, чтобы ты теперь в техникум пошел, — заявила мать и постановила. — Будешь в пединститут поступать.

Шаман идею одобрил.

— А что? Времена, когда истфак был для партийных, прошли. Сегодня на отсутствие комсомольского значка даже не посмотрят. И характеристика не так важна. Главное — экзамены сдать так, чтобы им не придраться.

Санька был уверен, что уж экзамен по истории он сдаст. Ведь в кружке он уже год считался первой звездой. Даже среди ботаников. Но, когда Шаман начал с ним индивидуально готовиться, оказалось, что он еще толком ничего и не знает. Всё чаще выпускник слышал от наставника хмыканье, полное сомнения… И это его сильно злило! А злость Саньку кидала в разные стороны: то он две ночи не спал, обложившись книгами, то приходил домой в заблеванных штанах.

Лето пришло неотвратимо и внезапно. Отмахался кое-как от выпускных экзаменов, списав контрольную по математике, и понес документы в хабаровский пед. Там их приняли, но с таким видом, что с бумаг немедленно начнут стряхивать грязь, едва он отвернется.

«Ноль шансов» — тоскливо подумал Известь. Фальшиво-бронзовый Пушкин на входе старательно смотре куда-то в землю — видимо, был согласен. И все-таки на экзамене Саньке фортануло. Отвечать он сел к женщине, которую не могли ввести в заблуждение жалкие попытки причесать с пробором нестриженные волосы и спрятать бунтарское сердце под рубашкой, застегнутой на все пуговицы.

— Фамилия? — строго спросила она.

— Коновалов.

«Училка» пробежала глазами длинный список абитуры и многозначительно постучала обратной стороной ручки по столу.

— Угу… — протянула она, не поднимая глаз.

А у Саньки еще и билет выпал муторный «Формирование феодального абсолютизма в России» и «Триумфальное шествие Советской власти». Боевой настрой спал, но кое-что он все-таки наболтал. «Училка» подумала-подумала, да и решила потопить явно случайного человека в этих академических стенах.

— Давайте, я вас по программе в целом поспрашиваю…

Где ж тут везение? А заключалось оно в том, что «училкой» была Татьяна Яковлевна Иконникова, специализацией которой была как раз история Дальнего Востока. В XX веке, конечно, но сути это не поменяло — из Саньки потоком потекли факты, даты, имена. От героев Гражданской войны и до самого принца Агуды. Когда диковатый абитуриент принялся еще и ссылаться на имена исследователей, у которых он подчерпнул тот или иной факт, завороженная Иконникова поставила «пять», а потом, на комиссии, просто продавила «подающего надежды мальчика».

Счастливый Известь старательно пробухал с дружбанами весь август, восполняя прожитые всуе месяцы — и стал студентом. Только вот в институте ему тоже не понравилось. Их с первых недель начали загружать диаматом и истматом, тогда как за окном вуза буйным цветом распускалась совсем другая жизнь. Жизнь, отвергающая все эти законы и принципы. За окном жирел культ бабла, хотя, сами деньги обесценивались. Открывались кооперативы, процветала форца, а всех их старательно ставила на бабки уличная братва.

«Легкие деньги» — вот он, «Отче наш» новой религии. И Санька, конечно, читал эту молитву каждый раз перед сном. А еще чаще — утром, перед поездкой в пед. Потому что в школе форма, и там легче скрыть своё нищебродство. А вот в институте уже всем всё видно. Вчерашние школьники (кто мог себе позволить) из кожи вон лезли, чтобы показать личное материальное благополучие. Санька уже посмотрел «Курьера» и был «идеологически» готов к проблемам в чужой стае. Но одно дело — понимать, а другое — каждый день чувствовать косые взгляды. И видеть, как девчонки улыбаются не ему.

Он искал подработки, только денег там давали — кошкины слезы. А купить на них можно было всё меньше и меньше. Нужны были именно «легкие деньги». Глупо горбатиться за чирик, когда рядом кто-то в карман кладет сотенные. Бронзовый Ильич на порядки симпатичнее красного. Санька ни разу не видел потрепанной сотки, тогда как все десятирублевки вечно затерты и замызганы. Он сходил несколько раз с пацанами в заброшенные цеха в Кировском. Но много оттуда не унесешь, а потом их всех едва не поймали мильтоны. Спекулировать? Но «чтобы продать что-нибудь ненужное, сначала надо было купить что-нибудь ненужное». Школьный кореш Булка обзавелся двухкассетником и вовсю продавал записи. За свежие альбомы и рубль давали. Санька вступил в «кооператив» и стал приводить к другу клиентов из педа, но 10 копеек с покупателя — не очень жирный барыш.

А потом в жизни Извести, который никогда не чурался новых впечатлений, появился Шаха. Уже здоровый парень. Года на три старше. Когда-то давно он, по блату, тоже поступил на их факультет, с горем пополам пролез сквозь сито первой сессии, но вторая его срезала. В армию Шаху почему-то не взяли, и он частенько заходил в альма-матер. Когда чисто пообщаться, а когда и развести кого. С Шахой не связывались, ибо блат его находился где-то в ректорате, а на улице у него имелись «дружки». Особенно тяжко приходилось абитуре, настал черед и группы Саньки.

Правда, тут Шаху ждал облом. Завалившись в аудиторию к зеленым первачкам, он попал в аккурат на Известь и после двух-трех фраз опознал в нем правильного пацана. В тот же миг он сменил интонации с наезжающих на покровительственные, норовил после каждой реплики крепко хлопнуть собеседника по плечу и наконец, вообще позвал вечерком прогуляться. Санька никогда не считал зазорным разрулить конфликт базаром. Но понимал, что конфликт-то сам собой не исчезает, и заднюю врубать нельзя. Так что согласился.

Наскоблил трешку по закромам (уж на пару пива в любом месте хватит) и пошел на стрелку. А домой вернулся уже с сиреневым «Ильичом». В кабаке, где Санька провел долгий вечер, Шаха с корефанами открыли ему удивительный мир секи. Карточная игра была одновременно проста и невероятно сложна. После часа игры студент поверил, что всё про нее понял. И ему поперло! Он под занавес угостил пивом всех, и еще 25 рублей осталось. А на приближающуюся весну у него появились новые туфли.

Глава 12

Шаха стал периодически зазывать его на такие вечера. Поскольку даже ловкому картежнику, как Санька, нужны были начальные бабки, старший товарищ подкидывал ему какую-нибудь работенку. Причем, аховую: отвезти что-нибудь куда-нибудь или вообще подержать несколько сумок у себя дома с недельку. Известь не был дурачком, понимал, что там что-то незаконное, но его это мало волновало. Зато в кармане шелестели бумажки, с которыми можно было и сотню выиграть и даже больше!

А потом оказалось, что в мире есть еще и покер. Совершенно замороченная игра (сека Саньке больше нравилась), но в покере играли уже на другие деньги. А значит, это то, что ему и было нужно…

Да, ладно, что рассусоливать… Прекрасным майским вечером Шаха позвал Известь в «крутое место». Для того, чтобы «обуть лоха». Санька для такого дела выгреб все запасы — рублей 70. И поначалу быстро удвоил бабки. А потом пошла какая-то полоса неудач. Он стал волноваться, путаться в правилах замудренного покера. А Шаха на ухо сипел:

— Братан, не ссы, удваивай! Накинь сотку-другую! Да пох, что уже нету — ты же такие суммы за вечер выигрывал! Если чо — потом отдашь. Мы тебе верим.

В конце вечера, незаметно для самого себя, Санька оказался должен почти полторы косых. Новый приятель не соврал: лоха, действительно, развели. По дороге из «крутого места» эта падла еще и на Известь гнала, будто, он во всем виноват:

— Капец, ты подвел! Ищи бабки, пацан — этому типу нельзя не отдавать! Понял?

Санька кивал, а пальцы рук оледенели от страха. Где он такие деньги найдет? Сумма из каких-то фильмов про кровопийц-капиталистов! Да, если бы он во время игры понял, что, хотя бы, треть от нее должен — то тут же карты сбросил. Как они его так заболтали?

«Падла… Падла… Падла…» — в голове крутилось только новое имя Шахи. Но злиться на того можно сколько угодно, а деньги проиграл он сам. В карты. При людях. И отдавать надо.

Но как?!

Это была самая бессонная ночь в его жизни. А наутро в педе его уже ждал «добрый друг Шаха» и с улыбочкой потребовал деньги. Даже уже не скрывал, что Санька должен именно ему.

— Я отдам, — с твердостью, за которой ничего не было, ответил Известь. — Только дай сессию закрыть. Я потом найду и отдам.

— Может, мне пять лет подождать? — заулыбался Шоха. — Короче так. С тебя талон на водку и курево. Это будут типа проценты за май.

— Да у меня ж нет! — изумился Санька. — Мне 18-ти нет, у меня вырезают их.

— У матери возьми. Или она пропивает сама?

За май талоны найти удалось. И за июнь. Но понятно, что вечно так отмазываться не выйдет. Да и талоны на алкоголь — это дефицит, который по итогу может дороже карточного долга выйти. Санька продал всё, что у него было, даже зимние вещи отнес на барахолку. Но в жестянке у него лежало чуть больше трех сотен. Корефанов можно попросить — те не бросят. Но что они дадут? Пару сотен, не больше. Матери говорить не стал. Она не поймет и будет права. Да и откуда у матери деньги? Ну, даст еще пару соток — а ему стыда на всю жизнь.

Когда в деканате объявили, что археологическая экспедиция все-таки состоится (деньги на нее нашли) и можно пройти на ней практику — он записался самым первым. Хоть на время свалить из города. Собраться с мыслями. Придумать что-нибудь. И это было правильным решением. Преподы копали неолит, находок было мало, но работа на лоне природе — это чистый кайф! Санька чувствовал себя в своей стихии и на раскопе, и в лагере. За хлебом в деревню отправляли тоже его, так как и с местными он тоже лучше всех общался. Не сразу, конечно, общение заладилось…

— Сашка, не ходи в лагерь, — особенно бледная без макияжа однокурсница Машка встретила его на проселке, когда Известь потел под сумкой с хлебом, закупленным на два дня.

— Чо это?

— Да там… твой дружок приехал.

— Шаха? — догадка сразу резко понизила температуру воздуха в окрестности. — С чего это?

— Он. С дружками. Ну, типа в гости приехал. Старшаки же часто приезжают. Кваса преподам привез. Нашим — пива. Но у всех про тебя спрашивает.

В животе заныло. Санька остро понял, что теперь его в качестве уплаты процентов отмудохают. И уже конкретно на счетчик поставят. Он же типа сбежал.

— Саша, — бледная Машка, не умевшая скрывать эмоций, вся зарделась. — Давай мне хлеб, я отнесу. А ты пока в сопках пересиди. Рано или поздно уедут же.

…И вот он сидит в зарослях шиповника, только усугубляя свое положение. Шаха от кого-то все-таки узнал, что Санька неподалеку, и с подручными активно обследует округу. Если они тут его найдут, без свидетелей… Известь тихо выматерился. Как же хочется отмотать жизнь назад и всё исправить! Да гори они пропадом, эти легкие деньги!

Внизу что-то хрустнуло. Санька встрепенулся и мелко-мелко, стараясь не хрустеть прошлогодней листвой, побежал дальше. «Надо в самые сопки уходить, — сдался он. — Там точно не найдут».

Наверху его ждал совсем другой мир, чем в речной долине. Тут даже трава была какая-то другая: густая, мягкая, отливающая легкой голубизной. А воздух — свежий, сухой. Тревога отступала, Санька всласть повалялся на травяном ковре и подумал, что без проблем даже переночует здесь — ночи были совершенно теплые, а синее небо дождя не обещало. Одна проблема — жрать хотелось нестерпимо. А лес в начале июля катастрофически пустой. Ягоды и орехи еще не созрели, сезон яиц давно прошел, грибы…

Известь машинально хлопнул себя по карману шортов, и медленно достал из него газетный пакетик.

Грибы. Ну… те самые. Целые заросли этих грибов Мишаня Хипан нашел в первый же день, едва они разбили экспедиционный лагерь. Прямо возле сортира, который его и послали копать. Поэтому сортир у археологов заработал нескоро, зато у Мишани на укромной полянке на ниточках сушилось полкило свежайших грибов, показывающих мультики. Хипан был твердо убежден: что легко пришло, должно также и уйти. А потому щедро делился своим промыслом с друзьями, старательно объясняя: сколько надо сжевать грибочков, чтобы не сдохнуть, а сколько — чтобы не спалиться преподам. Санька один раз уже попробовал, но было ссыкотно, и он зажевал совсем чуть-чуть. В итоге просидел два часа на дичайшей измене, потом отпустило, и он сразу пошел спать.

— Да уж, еда не ахти, — взглянул он на сморщенные кусочки. — Но хоть что-то.

И он пошел дальше по междусопочнику, потихоньку разжевывая подарок Хипана. По счастью, прошлых страхов не было. Наоборот, природа вокруг расцветала невиданными красками, в ногах появилась невероятная легкость. Перевалив за очередной бугор, Санька бросил взгляд вниз и обомлел. Прямо пред ним, в оправе двух гряд холмов лежало почти идеально круглое озерцо. А, может, даже не озерцо, а большая лужа, скопившаяся от дождей. Даже 20-ти метров в диаметре не было. Но самое офигенное — озеро было совершенно черным. Так бывает, когда водоем находится в лесу. В него годами и веками падают листья, выстилают дно, преют — и вода кажется черной, хотя, зачерпни ладошкой — и она прозрачная!

— Пить! — вдруг осознал свое желание Известь и сразу устремился его удовлетворять.

Очень скоро бег превратился в кувыркание, и Санька поразился, как ловко он может это делать. Затормозил у самого берега — даже обидно, что никто не видел его виртуозной акробатики. Повернувшись к воде, беглец протянул ладони и замер.

В глубине воды переливался какой-то золотой шарик. Легкая волна искажала контуры, но Санька явно видел его! В самом центре, на самом дне. Так ясно, как будто золотое нечто само испускало свет.

— Это чо… Я клад нашел?! — изумился Известь и, даже не попив, вошел в воду.

Озерцо оказалось мелким — чуть выше пояса в самой середине. Студент чуть наклонился и начал медленно сводить руки прямо на сияющее нечто. Поймал с первого раза! Ладони почувствовали что-то теплое и шершавое. Он осторожно поднял руки…

И увидел Золотую Рыбку!

— Отпусти меня, Санька! — взмолилась Рыбка, и Санька едва не сделал это от изумления… Но вовремя спохватился.

— Погоди-ка!.. Мы сказки читали, знаем! Исполнишь мои желания сначала?

— Да, блин, — сразу загрустило животное. — Раньше было лучше… Ладно. Короче, условия такие: желаний три. В принципе, любые; но, что пожелал — отменить уже нельзя. Даже следующим желанием. Понятно?

Санька закивал так, что шея заболела.

— Желания уже имеются?

— О да! — Известь аж прорвало. Он уже начал было их озвучивать, как…

— Санечка-а-а! Сашочек! — вдруг раздался мерзкий голос чуть ли не над самым ухом.

Шаха! Совсем близко!

— Рыбка, спрячь меня, пожалуйста! Так спрячь, чтобы никто найти не смог!

— Как скажешь.

Внезапно Золотая Рыбка стала тяжелой, как танк, и потянула вниз. А Санька понял, что не может ее выпустить из рук. И сказочная рыба потянула его вниз-вниз-вниз. В бесконечно глубокие черные воды озера.

Год неведомый

Приемыш

Глава 13

— Аааааа! — Санька вынырнул из воды и стремительно заполнил воздухом горящие огнем легкие.

В рот затекала какая-то мерзкая жижа, он закашлялся, желудок сжался в рвотном спазме. При этом всём приходилось бултыхать руками и ногами, чтобы снова не уйти под воду. Отплевавшись, Известь старательно задышал, ибо кислород сейчас важнее всего. Прочно закрепившись на поверхности воды, он принялся оттирать одной рукой лицо. Первый же взгляд ввел его в изумление. Беглец находился совершенно точно не в прежнем озерце. Водоем был длинным и дико заросшим всякой дрянью. Либо очень вытянутая старица, либо заболоченная протока. Вокруг почти не было прежних дубков, а всё больше ивняк с вкраплениями подгнивших березок.

Зато берег совсем близко! Отдышавшийся Санька погреб к нему, неуклюже размахивая руками, с которых лоскутами свисала всякая мерзкая гнилость. Вонь стояла отвратная.

Горе-грибоед выбрался на четвереньках на берег и без сил рухнул на траву. Голова, кстати, ощущалась предельно ясной — никаких признаков дурмана. Возможно, от того, что блеванул? Это хорошо… Но вот только где он? Как попал сюда — явно в низинное место — с сопочного «высокогорья»?

— Походу, провал в памяти, — стал размышлять вслух парень, так показалось удобнее. — Долбанные грибы… А когда в воду упал — очухался.

Выходило логично. Но где он? Как далеко от экспедиционного лагеря? И главное — как далеко от Шахи-паскуды?

— Ладно… Если это протока, то она близко от Амура. Я на правом берегу… Если, конечно, под грибами через реку не переплыл, — Санька усмехнулся от этой мысли. Амур здесь уже далеко не Днепр, а он сам птица в еще меньшей степени. — Значит, мне надо на правый берег по течению протоки.

С сожалению, в протоке вода практически не двигалась, и направление течения определить не выходило. Наверное, все-таки старица.

— Ладно, — устало улыбнулся беглец. — Просто пойду туда, где выше.

Пережитый ужас грибного прихода и погружения под воду, как ни странно, вернул ему оптимизм. Банальная возможность дышать уже приносила радость. Страхи отступили: и заблудиться, и нарваться на Шаху. Тем более, что эти опасности взаимоисключали друг друга.

— Двум смертям не бывать! — весело выкрикнул Санька и заставил себя встать.

На свежем ветерке ему вдруг стало нестерпимо холодно. Наверное, потому что он насквозь промок. А еще Известь понял, что умирает от голода.

— Ну, понятно. И так есть хотел, а тут еще и прополаскало, — закручинился потеряшка и начал оглядываться.

Над водой стройными рядами торчали бархатные сосиски. Рогоз! Ну, то, что все в народе зовут камышом. Забавная, кстати, вещь: все ведь поголовно знают, как это растение правильно называется. Но все сначала назовут его в голове «камышом», а потом сами же себя поправят.

Парадокс.

Будучи и так мокрым, Санька без колебаний снова залез в воду и стал рвать камыш-рогоз. Разумеется, не ради «сосисок». Ему нужны были мясисто-водянистые стебли у основания. Еще с детства, из фильма «Завтрак на траве», он четко знал, что они на вкус, как бананы. Очистив с десяток «бананов», он все-таки пошел вверх по берегу, совмещая приятное с полезным. Увы, рогоз вообще не был похож на банан и вонял тиной. Но с приправой в виде голода шел отлично! Дожевывая последний, Санька даже ощутил некую сытость. А ухо уже уловило впереди приятный звук журчания!

Это, действительно, был ручей. Известь припал к чистой воде и окончательно заполнил опустошенный ранее желудок. Потом помылся. Стало даже хорошо. Минут двадцать он шел вдоль берега ручья и набрел, наконец, на чистую уютную полянку у самого бережка.

— Здесь граду быть, — повелел сам себе студент и принялся обживаться.

По счастью, у него был спички. И даже в непромокаемом пакете. Но они, разумеется, промокли. Санька нашел солнечный пятачок, распотрошил под ним коробок и оставил сушиться. Между делом состирнул футболку и шорты, которые нестерпимо воняли, и развесил на ближайшем тальнике. Голышом стало совсем холодно. Беглец упал на изумрудную траву и сделал три десятка отжиманий. Потом два десятка приседаний.

Потеплело.

Поскольку вечер был уже не за горами, всё вело к тому, что ночевать придется в лесу. Оставалось молиться на спички, но даже при наличии костра нужно какое-то минимальное укрытие. Санька решил соорудить навес и направился за палками для каркаса. Схватился за первый попавшийся ему тоненький тополёк, быстро перегнул его… а потом полчаса крутил, вертел, дергал — полное влаги деревце явно одерживало верх в поединке. По итогу, Известь еще сильнее согрелся, но внезапно снова почувствовал голод.

— Нужен топор, — вздохнул «робинзон».

По счастью, студент-историк хорошо знал, что древние люди делали орудия труда не только из «элитных» халцедонов и обсидианов, но и из банальной речной гальки. Еще Шаман им рассказывал, что даже на Дальнем Востоке были целые галечные археологические культуры. Как-то раз, на берегу реки, во время экскурсии они целый час увлеченно колотили камнем по камню, пытаясь сделать нож.

— Нет, ну, нож — это, конечно, слишком, — покачал головой Санька. — А вот топор можно.

Увы, природа снова сложила своему внезапному постояльцу фигуру из трех пальцев. Ручей прорезал песчаный склон, и самые крупные камушки тут были не больше ногтя. Пришлось пробежаться до протоки-старицы. Собрал в футболку десятка два камней, оборвал все доступные взгляду рогозы и пошел «домой». На обратном пути он приметил ландышеобразные листики.

— Черемша! — и карманы шортов быстро были упиханы маленькими стебельками дикого чеснока.

На родной уже полянке Санька занялся ударным трудом. Колотить камнем по камню было весело, и опять же согревало. Пару раз они даже давали искры, что натолкнуло его на мысль о досрочном костре… но потом. В общем, где-то у шестого по счету желвака удалось сколоть не только одну сторону, но и вторую, создав классический чоппинг. Грубейшее оружие, увесистый камень с одной острой стороной. Топором это язык назвать не поворачивался, но рубило быстро разрезало измочаленные волокна тополька. А потом Санька еще четыре стволика приговорил. С помощью острых осколков он быстро нарезал охапку веток. За полчаса соорудил навес с одним скатом, напоминающим хоккейные ворота, и мягкую подстилку.

Тут-то солнышко и сказало «прощай». Похолодало резко, а редкие атаки комаров превратились в нашествие. Просто отмахиваться от них веткой стало совершенно бесполезным занятием. Санька нашел разложенные спички. Топливо для костра он собрал давно. Осколками удалось нарезать тонюсенькую щепу, которая быстро займется. Главное — получить огонь. Известь выбрал палочку с самой «жирной» головкой. Хорошенько потер о свои волосы. И чиркнул.

— Ммммать! — вырвалось у него, когда «сера» просто сползла со спички.

Та же участь постигла вторую. Третью. Четвертую. Пятая выдала струйку пахучего дымка — такого приятного! Дымок подкормил уже почти рухнувшие надежды. Но шестая и седьмая спички снова бесславно оголились и канули в темноте. В последнюю — «счастливую» — Санька особенно верил. Поэтому, расстроенный, чиркнул восьмой и аж закричал от неожиданности, когда та зашипела и разодрала почти ночную темноту ярким язычком пламени.

— А! — вырвалось из груди «робинзона», и он замер, хотя, всё тело его немилосердно кусали главные враги рода человеческого. Левая рука сложилась чашечкой и заботливо окружила крохотный огонек. Убедившись, что пламя точно закрепилось, Санька плавным движением поднес спичку к костру. Милипусечные щепочки быстро почернели и заструились дымком.

— Ну, же… — отчаянно протянул беглец. Имелся немалый шанс, что первой спички не хватит. А зажжется ли вторая — большой вопрос. Пламя уже дошло до пальцев и принялось немилосердно их жечь, распространяя запах копченостей, но Известь спичку не отпускал…

Огонь!

В недрах костра вспыхнуло золото, которое принялось жадно пожирать всякую мелочь. Санька радостно подбрасывал в пасть огня сухие листья, веточки, пару найденных в округе шишек. Когда послышался долгожданный треск — огонь взялся за сучья — беглец выдохнул с облегчением. Теперь костер только дождь сможет затушить — а небо весь день было чистым.

— Отныне счастливым числом объявляется «восемь»! — с улыбкой прошептал Санька.

Глава 14

Утро оказалось намного хуже вечера. Беглый должник со стоном поднял с охапки веток измученное тело. Болело всё! Каждая мышца, каждая косточка (а он еще на армейские ватные спальники жаловался, которые им выдали в археологичке)! Ноги практически свело от холода. Тело чесалось от сотен укусов. И нестерпимо хотелось есть. Нет, уже жрать! Вчера перед сном Санька закинул в себя весь рогоз с черемшой, но и тогда не почувствовал сытости. А сейчас казалось, что пузо практически трется о позвоночник.

Со скрипом встав на ноги, студент быстро проделал ряд операций в зависимости от их срочности и важности: отлил, подкинул веток на седые угли почти умершего костра и до бульканья в горле напился из ручья. Пузо наполнилось, но желудок не дал себя обмануть. Санька напихал полные карманы шортов имеющимися камнями и решительно направился в кусты. Лес, буквально, звенел от множества птичьих голосов, радующихся еще одной пережитой опасной ночи и восхваляющих взошедшее солнце. Добыча даже не пряталась — и Известь начал охоту на диетическое мясцо.

Увы, бросков через тридцать он понял, что навык метания у него, мягко говоря, ниже среднего. Птицы лениво упархивали от попыток лишить их бесценной жизни. Один раз Саньке даже показалось, что он задел потенциальную добычу — но это был либо обман пернатого противника, отводившего угрозу от гнезда, либо самообман. После каждого броска приходилось долго искать укатившиеся в заросли камни. Охотник насквозь промок от росы и трясся от холода, несмотря на начало июля. Еще бросков через 30 он практически лишился боезапаса и раздосадованный вернулся в лагерь.

Раскочегаренный костер согрел его и вернул толику оптимизма.

— Ну, что: можно снова сходить к протоке, — прикинул он план действий. — Нарвать рогоза, собрать побольше камней.

План Саньке не нравился. Ибо камышовая диета его явно не спасет. Да и какой смысл тут торчать? Надо искать дорогу и выбираться в цивилизацию. Там сразу и покормят: кругом же советские люди! Наверное, можно и в экспедиционный лагерь возвращаться: Шаха. Скорее всего, уже в Хабару вернулся. Да и Мишане надо по шее дать за его чудо-грибы.

Мысли о палатке, о кухне из горбыля, где всегда есть горячий сладкий чай, где можно погрызть горбушку черного хлеба, вызвали у Саньки легкое головокружение и обильное слюноотделение. Никогда в жизни он еще не мечтал так сильно о простом хлебушке! Но, прежде чем пойти, беглец решил подстраховаться. Спички почти закончились, и на второй раз трюк с разжиганием костра мог не сработать. Взявшись за «топор», он силой мысли превратил его в мотыгу и принялся рыть землю.

Слой дерна оказался тонким, ниже грунт шел песчаный, так что Санька за 10 минут дорылся до глины. Отколупав кусок на полтора кило, он быстро вылепил из него глубокую чашку с толстым низом и сунул в костер. Долго не ждал, ему ведь не керамика нужна, а просто крепкая емкость. Вынул чашку и, дождавшись, когда та подостынет, накидал в нее углей. Да, он решил взять костер с собой! Гениальная идея, которую Известь подчерпнул во время прочтения «Борьбы за огонь» — тоненькой книжки, которую в Хабаровске издали три года назад — и тираж расхватали, как горячие пирожки!

— Пирожки… вот сука! — вздохнул голодающий студент.

С чашкой в одной руке и «топором-мотыгой» — в другой, Санька пошел вверх по ручью. Тот по-любому выходит из каких-то возвышенностей к югу от Амура, и рано или поздно путь горе-бродяге пересечет какая-нибудь дорога.

— Поймаю попутку в любую сторону… — мечтательно строил планы Известь, отмеряя шаг за шагом и периодически подкармливая угольки в чашке чем-нибудь предельно сухим.

Себя подкормить было нечем: в ручье никакой живности не видно, сухопутные твари разбегались заблаговременно. Даже рогоз не рос, но скулы Саньки сводило от одной мысли о такой еде. Попалась лягушка, но Известь не считал себя настолько ценителем французской кухни.

— Ну, раз брезгую, значит, не такой уж я и голодный, — убедил он сам себя.

Солнце стояло в зените и нещадно жарило. Как быстро утренний холод сменился полуденным пеклом! Беглец снял футболку, обмотал ею голову — стало полегче. А вот на душе, наоборот, становилось всё тяжелее. Санька шел уже несколько часов, отмотал поперек речной долины около десятка километров — и ни одного признака цивилизации!

Ручей уже показывал каменистое дно, заросшие сопки обступили южный горизонт стаей гопников, почуявших тихое позвякивание мелочи в штанах… А Санька всё еще не понимал: где он? Ведь пересек уже немалую часть речной долины. Самой заселенной части края, где бусинами на реку нанизались десятки деревень. А между ними — дороги! Если не асфальтовые, то хоть грунтовые. А еще — густая сеть проселков к покосам, к пасекам, к местам рыбалки…

Беглец поднялся по склону сопки, оглянулся на раскинувшуюся панораму — и ничего! Нет кривых многоугольников полей, нет ниток ЛЭП… И дорог тоже. Похоже, что в обозримых окрестностях нет ни одной деревни. Равно как и археологического лагеря от ХГПИ. И Шахи тоже нет.

Последнее было единственной хорошей новостью в беспросветном мраке открытий.

— Чо за хрень, — выдохнул Санька.

Ноги внезапно дали слабину, и он присел на прогретый солнышком камень.

— Ты чо, Рыбка, в натуре, меня спрятала? — севшим голосом спросил он седые от зноя небеса.

А в голове неожиданно ясно всплыли слова наркоманского волшебного существа: «Что пожелал — отменить уже нельзя…»

— Может, я не оклемался еще? — с надеждой спросил Санька у самого себя.

Надежда была слабой: такого сильного голода, таких назойливых насекомых ни один приход не создаст. Да и время — «робинзон» очень хорошо чувствовал ход времени.

— А в «робинзоне» кавычки-то можно убирать, — вздохнул он.

До вечера Санька так и не нашел никаких признаков людей. Повезло только с едой: в толстом ковре прелой листвы нашел пару десятков лисичек и опят. Дождей не было уже несколько дней, так что грибы были червивые, но у Извести даже тени сомнения не возникло. Он лишь основательно прожарил их на костре и съел вприкуску с черемшой. Всю ночь крутило живот, однако, голодный желудок победил.

Последующие дни погружали Саньку во всё большую тьму отчаяния. Куда бы он ни пошел — всюду никаких следов человека. Никакого плана у него больше не было — любое направление движения казалось равно бессмысленным. К тому же, глобальную задачу всё сильнее вытесняли локальные. Робинзон с каждым днем слабел от голода и понимал, что движется по спирали к неизбежной смерти. Один раз чудом ему удалось поймать перепелку (или что-то вроде этого). Он съел ее чуть ли не с костями и перьями, только помогло мало. Организм не получал нужной энергии и жрал сам себя. От этого становилось всё холоднее по ночам, а легкая одежонка приходила в полную негодность. Санька понимал, что от него воняет, многочисленны мелкие ссадины загнивали, тело всё искусано комарьем.

Каждое утро начиналось с отупелого сидения на лежанке. Не хотелось куда-то идти, искать жалкие крохи еды. Надежда улетучивалась, тело болело — тоска наползала на него беспросветным слизнем.

Ожить помогло то, о чем и не думал: когда на восьмой день брожений наткнулся на здорового медведя. Мишка был сыт и благоденствовал, а потому полностью проигнорировал ободранного человечка. Но голова у Саньки прояснилась в миг! Все приглушенные инстинкты проснулись и заголосили: ЖИТЬ! Мы хотим жить! Известь сразу вырезал себе из выворотня дубину, начал жечь по ночам жаркие костры…

Они-то всё и изменили.

Потому что вечером четырнадцатого (или десятитысячного) дня в этом безлюдном мире, Санька поднял глаза над костром и наткнулся на встречный изумленный взгляд.

По ту сторону от кострища стоял и настороженно пялился на него какой-то сморщенный несуразный гном!

Глава 15

Ну, не гном, конечно. Невысокий сухонький человек, которого кто-то, словно, старательно помял. Висящая лоскутами кожаная шапочка, короткая легкая курточка с глубоким запахом, на ноги же намотано вообще не пойми что. А в руках — истертая ладонями до блеска палка с насаженным длинным свиноколом из серо-черного железа, нацеленная прямо на него, на Саньку.

«Пальма», — машинально произнес он «тропическое» название сибирского оружия.

Страшно не было. Гном, по ходу, боялся сильнее робинзона. Потому что ему, явно, было, что терять. А вот Саньке…

— Здорова! — криво улыбнулся он губами, покрытыми коростой. — Будешь Пятницей?

И на всякий случай Известь сложил щепотью грязные пальцы правой руки и потыкал ими в раскрытый рот… А уже через 30 секунд жадно вцепился в длинную полоску вяленого мяса и с рычанием отрывал зубами кусок за куском. Жевать жилистое мясо не было ни сил, ни желания, он глотал куски целиков, а живот урчал диким зверем, поджидая добычу.

— Спасибо, друг! — чуть не плача благодарил он незнакомца, а тот уже сидел у костра и разводил в деревянной чашке какую-то остро пахнущую смесь.

Протянул чашку беглецу, когда тот доел мясо. Санька подозрительно принюхался, но глотнул: в чашке оказалось что-то одновременно кислое и горькое. Но бодрило.

— Большое спасибо, товарищ! — медленно и нарочито членораздельно поблагодарил лесовика Известь. — Я заблудился. У нас где-то тут экспедиция. Меня должны искать.

По глазам гнома явно читалось, что тот не понял ни слова. Разве могут еще жить на Дальнем Востоке такие дремучие туземцы? Санька пытливо осмотрел лесовика и его обильную сбрую. Нигде не видно никаких признаков чего-нибудь современного, заводского, фабричного. Всё — из кожи, дерева или кости. Кустарное, ветхое, сделанное на коленке. Но, с другой стороны, есть железный нож на поясе и длинное колюще-рубящее лезвие копья по имени «пальма».

«Да, куда ж я попал? — отчаянно путался в догадках Санька. — Хотя… Пофиг. Все-таки сыт. И не один в этом пустом мире».

— Я Санька, — ткнул он себя в грудь. — Понимаешь? Сань-ка!

— Саника-саника! — улыбается сморщенный гном и хлопает себя по голове. — Кудылча!

…Утром Кудылча поманил Саньку за собой, и тот охотно пошел, поскольку оставаться в одиночестве не согласился бы ни за какие коврижки! Два дня брели они то с горки, то в горку. Два дня Известь дивился, как лесовик практически из воздуха доставал еду. Потом из тайника достали крохотную берестяную лодочку и дальше поплыли с «комфортом». То ли по реке, то ли по цепи связанных озер. В лодочке имелись лук и стрелы, несколько костяных гарпунов — так что на вечер оба приятеля обожрались свежей рыбой.

Санька жадно выхватывал в щебетании Кудылчи отдельные слова, переспрашивал, уточнял смысл. Слова вроде простые, но разобрать речь было совершенно нереально.

Наконец, лесовик привел найденыша в свое селение — и Санька окончательно убедился, что это не его мир, не его Советский Союз. Потому не могло быть у малых народов СССР такого жалкого местообитания: одно-единственное приземистое деревянное строение, сложенное из тонких почерневших бревнышек. А вокруг — десяток балаганов из коры и бересты и вообще шалаши из веток. Еще несколько единственных крепких сооружений — это маленькие сарайчики, установленные на высоченных пнях. Санька догадался, что эти «избушки на курьих ножках» — амбары, защищающие запасы от зверья — крупного и мелкого.

Кстати, о зверье. В самой деревеньке, в ограде и на привязи сидел медведь. Еще не взрослый, но весом побольше Извести, не говоря уже о мелких аборигенах. Медведь легко мог оборвать привязь и разрушить огородку, но не делал этого.

«Ага, об этом я слышал, — улыбнулся Санька. — Они взяли его прошлой или позапрошлой зимой прямо из берлоги, вырастили, как домашнего. Мишку все считают своей родней, кормят, обнимаются… А на медвежий праздник из луков расстреляют».

Похожие обычаи бытовали у многих племен Дальнего Востока. Медведей здесь любили и боялись одновременно.

Рядом с деревенькой плавно протекала извилистая речка средних размеров. Она так извивалась в заросшей лесом и лугами низине, что окружала поселение практически со всех сторон. Только на разном расстоянии. И именно она (да мелкие озера) были главным источником благосостояния местных жителей. Потому что по всей деревне торчали вешала, на которых сушились, вялились, коптились сотни самых разных рыбин. От россыпной мелочи, которую толкли в муку, до гигантских калуг в полтора человеческих роста.

А ведь деревенька была небольшая совсем. Позже Санька узнал, что жило здесь четыре больших семьи. Все — кроме принятых жёнок — родичи. Осколок большого семейства удинкан, которое неспешно бродила по лесам, лугам и болотам в стране великой реки Манбо. Таковых семейств было несчетное множество. Кто-то часто встречался и обменивался дочерями, кто-то не видел друг друга десятилетиями. Но все они говорили на одном языке и называли себя нани — Люди Этой Земли. Иногда, встречаясь с чужаками, уточняли, что они хэдзэни — Те, Кто из Низовий.

Но всё это Санька узнал гораздо позже. Самое первое время он только ел и спал. Удинкан оказались добрыми людьми: они взяли к себе найденыша и поделились всем, что сами имели. Потому что нельзя оставлять человека в беде. Кем бы он ни был. Всегда надо помочь человеку, ведь однажды им можешь оказаться ты сам. Но через несколько дней горе-робинзону стало стыдно, и он начал всем подряд предлагать свою помощь. Только вот беда: найденыш был такой глупый, что ничего не умел делать! Ни костер развести, ни одежду залатать, ни наколоть из кости наконечников для стрел, ни веревку сплести.

Найденыш был такой глупый, что учился всему, как маленький ребенок. Учился ходить и говорить; учился, как вести себя со старшими и как носить одежду; учился грести веслом и читать следы. Вместе с детьми ходил на болота собирать морошку и голубику, а потом в сопки — обдирать орехи. Глупый большой ребенок очень старался, но многое у него так и не получалось. Например, правильная речь или искусство охоты. Удинкан показывали на него пальцами и смеялись. Но негромко. Потому что найденыш кое-что умел делать весьма хорошо. Например, драться. Вернее, если для него, что копье, что весло в руках — разницы никакой, никакого толка нет, то вот без оружия чужак был сильнее всех в деревне. Даже сильнее могучего Вепря. А Вепрь был великий мужчина. Он без устали рассказывал всем, как уходил в далекое-далеко, где сражался с ужасными речными демонами, которые дышат огнем и пожирают мертвых людей.

Все признавали силу Вепря. Все, кроме чужака-ребенка. И Вепрь того не любил, хотя, ни разу не решился испытать силу найденыша.

А найденыш «рос». Он уже пытался сам ловить рыбу. Ходил с Кудылчой (который нашел чужака в странном месте) на охоту, правда, возвращался всегда с пустыми руками. Его уже несколько раз брали с собой на великую Манбо-реку, и здоровяк греб наравне со всеми. В день прощания с Большим Родичем ему позволили взять лук и вместе со всеми освободить могучего духа… Но найденыш так и не выпустил ни одной стрелы по медведю. Все поняли, что Саника так и остался глупым. Жалели его. А тот дрожал и говорил хуже прежнего.

Как и в тот день, когда появились речные демоны.

Глава 16

Санька был безмерно благодарен хэдзэни за то, что те его приютили. Да что там — спасли они его. Беглец прекрасно понимал, что постепенно умирал. В диком мире он кое-как поддерживалсвою жизнеспособность, однако, медленно, но верно угасал. Истаивал, как свеча. Накапливал болезненность, которая рано или поздно прорвалась бы. Вряд ли, но, возможно, он дотянул бы до холодов, а там и издох. Без калорийной пищи, без теплой одежды. Просто в одиночку. Хэдзэни уж насколько великолепно знают здешние леса, но и они уверены, что одному человеку здесь жить нельзя. Лес поглотит любого.

Хэдзэни не только дали ему кров и еду. Они глаза ему раскрыли! Пустой, казалось бы, лес теперь стал для него гастрономом! Да не тем, советским, в котором на длинном прилавке лежали лишь два вида консервов. Нет, здешние леса, а, особенно, воды, полны богатства! В рыбалке Санька, по личному нескромному мнению, до зимы стал асом. Научился распознавать и находить десятки съедобных кореньев, ягод, грибов. Мог теперь найти дикий мед. Или тайник белки. Выслеживать зверя у него почти не выходило, убивать его — из лука или в упор — тоже получалось плохо. Но, прижмет голод — убьет. В этом робинзон был почти убежден. Просто в деревне удинканов о голоде он забыл.

Мудрый Кудылча научил его правильно ходить и плавать, более-менее читать следы и слушать лес. Как вести себя при встрече с Большим Родичем (причем, летом, зимой, весной и осенью с медведем надо было вести себя совершенно по-разному) или с лосем. Только, как вести себя с тигром, не учил. Охотник был уверен, что в одиночку человеку против большой кошки ничего не светит.

Санька научился подбирать огненные камни, заготавливать трут и мог за пару минут добывал огонь без всех этих ваших спичек. Даже без железного кресала, которое тут было редкостью. Пара минут — бесконечно долго для истинного хэдзэни, но Известь гордился и этим результатом.

Сколько всего из прошлой жизни оказалось совершенно бесполезным в этом мире! Пустое и ненужное. И как многому ему пришлось учиться. Долгие дни упорной учебы. Зато, когда белое покрывало обложило страну реки Манбо, найденыш уже был готов выживать. Род удинкан собрал ему по чуть-чуть зимнюю одежду, Кудылча сделал широкие лыжи на оленьем меху. Сам Санька сделал себе гарпун, лук и стрелы. Только железного ножа не хватало для полного счастья. Но такие ножи дорого стоят.

— Вот зимой добудешь сэпэ-соболя, весной продашь его шкурку на Манбо-реке — и будет у тебя свой нож, — утешал своего «крестника» Кудылча.

В принципе, был еще вариант проломить башку чванливому Вепрю. У того не нож был, а целое мачете. И кожаная куртка с нашитыми бляхами. И сапоги, явно не местной работы. Много барыша сулил проломленный череп Вепря. Но Санька не решился, ибо у местных так не принято. Они не были ангелами. Ругались, завидовали, дрались. Убить тоже могли. Но это была уже запредельная крайность. Жизнь в лесу приучала хэдзэни ценить каждого. Потому что только вместе они смогут здесь выжить. И каждый может пригодиться.

Даже непутевый чужак-найденыш, «Глупый, Как Ребенок» (так примерно понимали ундикан странное имя Саники). Даже его они не бросили. Не только из высшего гуманизма. Просто даже этот дурачок — ресурс. Который может пригодиться, поможет выжить.

И Санька изо всех сил хотел пригодиться. Увы, то, в чем у местных была нужда, он мало что мог сделать, а то, в чем был силен — хэдзэни нафиг не было нужно. Всё новое, всё странное, всё необычное — они просто игнорировали.

— Мы так не делаем, — говорили они, когда Санька советовал промывать раны кипяченой водой, делать бинты и тоже их кипятить.

Пускать ткань по повязки? Да глупый чужак с ума сошел! Ткани привозят с юга, они так же дороги, как железо. Кипятить воду долго, лишние дрова уходят. Так что и речной промоем.

Самое удивительное, что и так работало. То ли хэдзэни в ходе естественного отбора стали неуязвимы для всяких инфекций, то ли знали свойства самых невероятных трав — но у них необработанные раны почти никогда не гноились.

И так было во всём. Вот, например, железо. Его ведь можно не покупать, а делать самим. Правда, Санька смутно представлял, как это провернуть. Руду он в глаза не видел, хотя, слышал, что на Руси использовали болотную руду. Болот же в округе было больше, чем хотелось! Печи нужны сильно жаркие, вряд ли в простой удастся достигнутьнужной температуры. Но это вполне решаемые задачи! Надо только заняться. Искать, пробовать, извлекать уроки…

Но удинкан не станут этим заниматься. И другие хэдзэни тоже. Не поверят глупому чужаку, не захотят тратить время на непонятные дела, ведь каждый день надо делать понятные. Они даже цель толком не усвоят, потому что она не вписывается в их картину мира.

— Железо не делают, его выменивают на шкурку соболя или лису у богатых южан, — с улыбкой объяснит истину любой из хэдзэни глупому найденышу.

Века, а может быть, и тысячи лет они оттачивали свой образ жизни. И он идеально вписывается в существующие реалии. Люди реки довольны. Им хорошо. И только глупый чужак понимал, что условия меняются. Иногда внезапно, иногда почти незаметно. Могут случиться наводнение или особо стылая зима. Может тигр или шатун подрать зимой сразу несколько охотников. Или богатые южане перестанут покупать ценные шкурки, а захотят их просто отбирать. Или новое поветрие придет в спокойные земли. И во всех этих случаях маленькая полукочевая община (или многие общины сразу) попросту исчезнут.

Потому что не смогут, не захотят изменить свой «идеальный» образ жизни.

Косность.

Все эти мысли закружили Саньку долгой зимой. Когда ночи черны и бесконечны. Когда ничего нельзя не только делать, но и видеть. Вот и думаешь, время от времени подкладывая дрова в очаг. Дни же наоборот страшно коротки, и надо быстро всё успеть… И постоянно холодно. Сколько ни надевай на себя шкур, сколько ни заваливай очаги дровами. Хэдзэни зимой живут тесно, грея друг друга, приглядывая друг за другом. Удинкан даже выделили найденышу девку, чтобы лучше грелся. Ветка Черемухи была слишком маленькой, слишком костлявой, но доброй и смешливой, так что Санька грелся активно и с удовольствием.

Только и после этого зимняя ночь еще даже не думала заканчиваться. И приходили мысли. Самой страшной была мысль о том, что такая жизнь у него теперь навсегда. Каждый год одно и то же. Меняться будет только сам найденыш, незаметно превращаясь из юноши в старика. Хотя, до старости здесь дожить — это чудо.

— Зима — страшное время, — сделал вывод Санька и понял, почему хэдзэни так сильно ждут весну.

Не потому, что мало еды и холодно. А из-за долгих черных ночей и таких же черных мыслей, которые неуклонно находят дорогу в твою голову. Как от них не отмахивайся.

Весну ждали со всей страстью, что имелась у людей низин. По сути, именно Весна была их главным и самым почитаемым духом. Остальные так — для отвода глаз. Каждый признак скорой гибели зимы местные высматривали пристально и обсуждали долго. А когда лед на реках, наконец, пошел — это был настоящий праздник! Скоро освободится земля, вспухнет щеточкой сочной травы, а по рекам пойдёт обезумевшая красная рыба — самое сытное время жизни!

Санька начал плавать с соседями на большую реку на равных. У него уже было пять своих шкурок — два соболя и три лисы (правда, только рыжих). Остальная мелочь не считалась. Но этого должно хватить и на нож и на топор. Ветка отлично их выделала, так что надо бы и ей что-нибудь выменять. Удинкан плавали по огромным просторам Манбо-реки и вверх, и вниз, искали торговцев, но тех всё не было. Санька же жадно пожирал глазами новые места. Каждый раз, встречая на правом берегу одинокий каменный утес, он хватался за сердце и гадал: тот ли самый? На нем ли стоял… встанет задумчивый бронзовый Муравьев-Амурский? Но никаких городов здесь не было. Ни по правому берегу, ни по левому…

— Лодки! — грозно выкрикнул Вепрь и воинственно взялся за свою крутую железяку.

Лодочки вынырнули из очередного рукава-протоки (здесь не река была, а настоящий лабиринт — почти, как и в реальности Саньки). Штук шесть, и все крупнее и крепче, их берестяных плоскодонок. Людей там тоже заметно поболее; гребут так, что вёсла трещали.

— Это на нас, что ли? — удивленно вздел брови найденыш, отвыкший за год от концепции насилия, и потянулся за острогой.

Лодки вышли на стремнину и неслись стрелами, пущенными из тугого лука.

— Бегите! Бегите! — начал кто-то оттуда кричать и размахивать руками.

Пауза. И…

— Речные демоны идут! Прямо за нами! Бегите!

Глава 17

Санька хотел было улыбнуться очередному аборигенскому суеверию, да только белая маска ужаса на лице Вепря заморозила его лицо.

— Схорони нас Подзиа! — проблеял охотник, который раньше любил хвастать, как сам сражался с духами. — Быстрее-быстрее поворачивайте!

Замелькали вёсла, низовые люди суетливо развернули лодочки и припустили вслед соплеменникам, которые уже неслись дальше вниз по Манбо.

— К берегу, к берегу! — причитал Вепрь. — От речных духов по воде не уйти, затаиться надо!

Санька греб наравне со всем, общий неподдельный страх и на него перекинулся. Когда почти год живешь в мире, где чудеса и потусторонние силы — общепризнанная реальность, то и сам начинаешь мыслить также. А как легко поверить в духов зимней ночью, в жалкой хижине, под стеной которой завывает пурга!

Топкий левый берег был ближе. Кажется, какой-то заливной остров, худо-бедно поросший гнилым низеньким лесочком.

— Протока! — ткнул веслом один из хэдзэни.

Берег разрезала узкая полоска зацветшей воды, уходившая куда-то под «занавеску» из ивовых ветвей.

— Отлично! — обрадовался Вепрь. — В такое мелкое место речные духи не пойдут. Гребите!

Лодочки осторожно, чтобы не нагонять волну, забились в самые заросшие глубины маленькой протоки, хэдзэни тут же начали валиться на дно лодок. Кудылча потянул за шею вниз Саньку.

— Да нас не видно! — уперся было тот.

— А ну-ка, ложись! — непривычно по-командирски рыкнул охотник.

В мире не бывает настоящей тишины. Всегда что-то шумит, шевелится, булькает. Просто ты так привыкаешь к постоянным лесным и речным звукам, что не замечаешь их. Вот и сейчас над рекой воцарилась подобная тишина. Спокойная, если бы чуткие уши гребцов не ждали…

Дождались! Тишина осталась, только неприметные звуки, ее наполнявшие, изменились. Что-то шуршало, перекатывалось неспешно по речной волне, скрипело. Большие, слишком большие тела «брели» по бескрайней глади Манбо. Вода плескала очень странно и непривычно, а иногда возникали совсем странные звуки: что-то мокро хлопало (пасть чудовища?), гудело пчелиным роем (пчелы на реке?). Удивленный Санька, загнутый в неудобную позу, повернул голову, чтобы посмотреть сквозь заросли, но тут же получил удар по голове костлявым кулаком.

— За что? — прошипел он. — Я ж лежу!

— Не смотри, — одними губами приказал Кудылча. — Демоны взгляд враз учуют, глаза захватят, душу выедят…

Тихие странные чудовища постепенно уходили на низ реки. Непривычные звуки утихали, хэдзэни уже потихоньку выбирались со дна своих лодочек. И тут, уже на грани слышимости, до Саньки донеслось:

— …х, тоска! — простонал вполне приятный голос. — Логинко, спевал бы ужо…

На пару вдохов Известь одеревенел. Потому что отказывался верить себе: «речные духи» говорили на русском! Или на чём-то очень похожем, но, как минимум, два слова Санька разобрал точно!

— Да ну нафиг… — он моментально вскочил на ноги и собирался уже плюхнуться в воду, чтобы рассмотреть… но на нем разом повисли трое его спутников.

— Да, отпустите! — просипел он. — Там же… Там… Мне надо увидеть!

Но охотники держали его крепко, полными ужаса глазами смотрели на «одержимого духами» и умоляли его сидеть на месте.

— Всех погубишь! Успокойся! — почти плакал Кудылча и практически висел на своем «крестнике».

Санька бился, дергался, а потом сдался. Такой сильный ужас овладел его товарищами, что он уже боялся их сильнее пугать. «Тоска» — он ясно слышал это слово с реки. Хозяин голоса давно исчез, а тоску оставил беглецу в награду.

«Кто это были? — мучился, глядя себе под ноги, найденыш. — Свои? Или я ослышался?»

Перепуганные охотники ждали в протоке до сумерек. После чего решено было сразу идти на родную речку, предупредить своих о том, что речные демоны пришли в их места.

— Я не пойду, — хмуро, но твердо заявил Санька. — Оставьте меня здесь.

— Зачем, Саники? — удивился Вепрь, но глянул в глаза чужака и всё понял. — Глупый, Саники. Околдовали его речные демоны.

Это он уже остальным пояснил. Хэдзэни повздыхали. Каждый подошел к найденышу, который так и не поумнел, обнял его, словно, прощаясь с умирающим. Стали дарить ему подарки; дали нагрудку из меха, расшитую бисером.

— Увидишь родичей, покажи им — они примут, — пояснил один из гребцов.

Кудылча размотал пояс, снял с него потертые ножны.

— Держи, — и смущенно сунул нож в большую ладонь Саньки.

Вот это подарок!

— Спасибо! — расчувствовался робинзон. — Возьми меха мои тогда!

— Нет-нет, — недовольно замахал руками Кудылча. — Шкурки еще пригодятся.

А потом невеселые хэдзэни вышли на большую воду и растворились в сумерках. И в тот же момент знакомый ужас сковал Саньку: он остался один. Конечно, низовые люди его многому обучили, он далеко уже не тот глупый ребенок. Только вот одиночество посреди дикого мира от этого не становится менее жутким. Наоборот, беглец уже очень хорошо знал, что его ждет.

— Все-таки я дурак, — вздохнул он. — Я ведь дорогу до нашей деревни не найду сам…

Так и сказал — «нашей».

«Ничо не дурак! — осадил сам себя злой Известь. — Что меня там ждет, в «моей» деревне? Тоска — как демон и сказал. И это точно! А тут… тут шанс! Вдруг не послышалось? Вдруг свои? Другие люди, другая жизнь. Я за один шанс всю ту жизнь продам!»

Убедительно победив себя в споре, он выбрался на открытый берег и задумался.

И что дальше?

«Демоны» (кем бы они ни были), понятное дело, давным-давно ушли вниз по реке. Ждать на берегу глупо — маловероятно, что тихие чудовища ходят туда-сюда, как маршрутный автобус. Идти вслед за ними?

— Пха! — хохотнул он, представив, как будет ломать ноги о коряги, тонуть в тине, пробираясь вдоль берега. Так и черепаху не догнать. Буквально! Местные черепахи по воде гоняют шустро.

И вообще, на носу ночь. Поскольку все-таки оставался шанс, что «речные демоны» далеко не ушли (ну, или кто-то из них отстал), Санька решил рискнуть и зажечь сигнальный костер. Он ведь, в конце концов, робинзон! Нашел сухой луговой берег, натаскал валежника и запалил: настоящий, пионерский! Полночи безрезультатно вглядывался в черные воды реки, но сдался и уснул.

Утром нашел прибитое к берегу снесенное половодьем дерево, спихнул в воду и начал преследование «демонов». Конечно, старался держаться около берега, где течение было слабым. Ночевал на берегу, да и днем останавливался, чтобы раздобыть еды. Но даже так он двигался раз в десять быстрее, чем пешком. Хотя, догнать неведомого «Логинку», что не хотел «спевать», можно было и не мечтать.

— Ничего! — бодрил себя Известь, ноги которого в воде с каждым днем мерзли всё сильнее. — Дальше моря не уплывут!

«Или уплывут?» — испуганно подумал он, но быстро прогнал фатальную мысль прочь.

Он старательно не считал, сколько дней провел в преследовании, запрещал себе думать о том, что, пока он покорял главное русло ветвистой реки Манбо, «речные демоны» могли уйти в какую-нибудь протоку, рукав или подняться по одному из многочисленных притоков. Все эти варианты грозили ему катастрофой, а проверить их не было никакой возможности.

…Очередное утро без порядкового номера выдалось туманным. Сырая дымка, конечно, не могла покрыть все почти необъятные просторы этой великой реки, но вдоль берегов устроила густую завесу. Вставать жутко не хотелось: костер полностью прогорел, одежда отсырела. Санька чувствовал неприятный озноб и ломоту в теле. Возможно, он позволил бы себе поваляться до высокого солнца… но тут над водой эхом пронесся протяжный крик. Второй. Третий.

У найденыша сердце так бухнуло, что в груди больно стало. Резко сев, он посмотрел на низ, но ничего не заметил. Поднялся и, повернув голову вправо, внезапно увидел, как в клочьях истаивающего тумана с верховий плывут серые паруса.

Глава 18

Санька моментально вскочил и забрался на ближайший пригорок. С высоты трех метров уже отлично было видно, как мимо его берега плывут корабли! На пару мгновений они показались ему гигантскими, но это только на контрасте лодочек хэдзэни. Суда были низкие, деревянные, собранные из досок, с корпусами длиной метров до десяти. На большинстве стояли мачты (причем, не посередке, а ближе к носу) с полотнищами прямоугольных парусов. Ветра не было, и серые «занавески» тяжело свисали вниз. Непривычно длинные весла неспешно черпали воду, так что, в основном, суда двигало течение реки.

— Дощаники! — озарило Саньку понимание.

Главное транспортное средство покорения всей Сибири. И Амура, в том числе. Правда, Амура ненадолго.

Беглец насчитал около десятка больших плоскодонных лодок, которые уже почти поравнялись с его наблюдательным пунктом. До ближайшего дощаника было не меньше сотни метров, мешкать дальше нельзя. И тут на Саньку напал морозящий страх. А вдруг он ошибается? Вдруг там его встретят не свои, а враги? Кого попало «речными демонами» не назовут…

— Ай, сука! — разнеслось над остатками тумана полное боли и гнева… родное русское слово!

Как выстрел стартового пистолета. Кровь ударила в лицо Саньке, он мигом сорвался с места и побежал к воде!

— Ээээй! — орал он, как резаный, рассекая ногами студеную воду. — Стойте! Я здесь! Подождите!

На дощаниках его, несомненно, услышали, но большие лодки уже проплывали мимо! Санька ринулся в воду, стал мощно загребать. Одежда и привязанная котомка с мелочевкой пропитались водой и тянули вниз. Скорость резко снизилась. А кричать больше не входило: выдыхал-то он в воду. На миг остановившись, он снова заголосил. К ужасу его, на высоте головы всё еще царил туман, и видно ничего не было. Даже берега. Иррациональный страх одиночества снова вскипел в груди, Известь принялся яростно бить руками по воде, надеясь хоть на теперь не упустить этих неведомых людей. Грёб, уже не понимая — куда, главное быстрее.

И вдруг уперся в весло. Сверху послышался многоголосый хохот, а хрипловатый голос добавил:

— Ну, чапляйся ужо! Оть дурной!

Санька судорожно вцепился в деревяху, сильные руки приподняли его над водой, а потом втащили на лодку. Тяжело дыша, он откинулся на доски борта, а над ним тут же склонились две головы. Слева — крепкий старик с клочковатой бородой, запорошенной сединой, справа — настоящий красавец с черными кудрями и серыми стальными глазами. Даже борода его лежала аккуратно — волосок к волоску.

«Ален Делон — казачий вариант» — невольно хмыкнул Известь.

— Я ж рекУ — нашенский, — усмехнулся старший, и найденыш узнал голос, велевший ему «чапляться». — А ты: нехристь, нехристь!

— То-то у него крестик на всю грудь висит, — красавец улыбнулся левой стороной рта, а потом смял рукой бисерный амулет, висевший у Саньки на груди, и резким движением сорвал его. — Ты кто таков?

Беглец вытаращил глаза.

«Блин, а кто я? — испугался он. — Черт… Нельзя же им заявить, что я попал сюда из 20-го века».

— А вы кто такие? — выдало его подсознание в ответ.

Теперь глаза выпучили казаки. Но внезапно дерзость мальчишки им понравилась, мужики расхохотались (не только эти двое, но стоявшие чуть подальше), и старик важно заговорил:

— Мы-то? Мы, паря, люди служилые. Ходим под рукой приказного Ярофея Хабарова по воле царя-батюшки, который повелел нам эти земли под его руку подвесть.

Хабаров!!! У Саньки аж пятна цветные пред глазами пошли. Вот, что называется, попал в сказку, наконец! Родился и вырос в городе, названном именем легендарного первопроходца… А теперь, получается… теперь его самого сможет увидеть? Сколько слышал о нем, сколько читал… Живая легенда. Миф.

Известь увидел, что здоровенный мужик с подранным левым рукавом выцветшего кафтана (почему-то больше всего в голову запала эта деталь) присел возле его кожаной котомки и принялся деловито в ней рыться. Даже не спрашивая!

— Эхма! Соболя… — протянул он, разматывая шкурки. — Зимние!

Намокший мех выглядел невзрачно, но взгляд у казака явно наметанный, и тот сразу оценил качество меха. Покосившись на обтекающего найденыша, спросил:

— Твои, штоль?

Дворовое чутье Извести тут же нажало сигнальную лампочку. Опасность! Он моментально понял, что эти шкурки уже наверняка не его. Последствия же зависят от того, насколько сильно беглец станет настаивать на праве собственности. С морозным ужасом парень осознал, что за соболей его даже прибить могут. Но и покорно отдавать нельзя — это Известь понимал не менее чётко. Один раз нагнешься — так всю жизнь и проходишь.

— Это подарок… Хабарову, — выдал он, наконец, и, буквально, почувствовал волну разочарования, изошедшую от людей, которые уже собрались «делить апельсин».

— Ишь… — качнул головой здоровяк, сведя мохнатые брови, небрежно бросил шкурки и пошел назад, к своему месту.

— Накось, обогрейся, бродяга, — красавец «Делон» неожиданно проявил заботу и кинул Саньке суконный плащ, весь в катышках. — На полудень свезем тебя к Ярку.

…Хабаров оказался совершенно непохож на сложившийся в будущем образ. Но Саньку это не удивило: растиражированный привокзальный памятник легендарному первопроходцу никак не мог обладать портретным сходством. Все подобные монументы однотипны и стремятся показать, скорее, величие, чем самого человека. Перед найденышем же стоял не очень высокий, потертый жизнью мужик с широким красным лицом. Русая борода бурно росла во все стороны, цветастая, некогда явно парадная, рубаха не скрывала некоторой полноты атамана. Однако, и жирок не мог утаить звериной силы в этом человеке. По крайней мере, на здоровенных кулаках кожа мало что не лопалась.

«Надо сразу начать с хорошего, — двинулся вперед Санька. — Задобрю подарком!»

Спонтанная идея отдать меха Хабарову (чтобы не досталось местным уркам) казалась ему уже отличной. Шагнув к атаману, найденыш поклонился. С непривычки вышло, правда, как-то нелепо.

«Надо рукой по доскам мести? — задумался он, уже наклоняясь. — Или это по-киношному выглядит?»

В общем, просто поклонился пониже, прижав к груди подарки, и заговорил:

— Спасибо тебе, Ерофей Павлович! Тебе и твоим людям, за то, что спасли меня и позаботились! — Санька вещал с максимальной торжественностью. — Вот, прими от меня дары, от чистого сердца!

И протянул шкурки. Все.

Хабаров, смотрел исподлобья, слегка удивленно. На шкурки даже не глянул, передал одному из подручных.

— Кто таков?

— Я — Александр Михайлович Коновалов, — слова потонули в дружном хохоте, и, смутившись, он добавил. — Саша…

— Боярин, штоль? — язвительно поинтересовался кто-то из казаков.

— Али князь? — подыграл другой хохмач.

«Вот, блин, — расстроился Санька. — Промашка какая-то вышла…»

— Нет, я из купцов, — ответил не острякам, а Хабарову.

Время на первом дощанике у него было, так что легенду он себе придумал. Выдать себя за своего ему, конечно, не удастся. Слишком много различий, слишком мало он знает об их жизни. Но Санька придумал объяснение.

— Торговать на Амур пришел? — атаман с сомнением оглядывал кожаные обноски найденыша.

— Не я, а отец, — уточнил Санька. — Он в Иркутском остроге услыхал о богатой реке Шилке и пошел сюда торговать.

Он очень гордился тем, что догадался вставить в легенду именно Шилку. Это на севере, в Якутске знали про реку Амур. А на западе, на Байкале слышали только о Шилке-Шилкаре. И мало кто знал, что это одна и та же река.

— Давно ль пошел? — кривясь от слов парня, сухо уточнил Хабаров.

— Точно не помню уже, лет десять назад.

— Еще до Пояркова, — зашептались казаки, но командир на них быстро шикнул.

— На нас в том же году напали какие-то разбойники. Почти всех перебили, а я сбежал. Совсем мальцом был, но меня местное племя подобрало, выкормило, вырастило. Я с тех пор русских не встречал. До этого дня…

Хабаров подошел к Саньке вплотную и стал сверлить его взглядом.

— Сам-то крещеный? — грозно и с подозрением спросил он.

Глава 19

«Прости меня, дедушка Ленин» — вздохнул Санька и со всей возможной истовостью часто-часто закивал. Здесь православная принадлежность намного важнее национальной. То, что ты русский, мало значит, главное: в правильного бога верить и верить в него тоже правильно. Более того, к русскому, в другую веру ушедшему, относиться будут гораздо хуже, чем к простому инородцу.

— Да, Ерофей Павлович! Конечно, крещеный! Только за эти годы все молитвы почти позабыл, — покаянно добавил беглец, в душе радуясь, что придуманная легенда и это объясняет.

В действительности, в голове бывшего пионера из всего церковнославянского имелось только «паки, паки, иже херувимы». Но и эту цитату из «Ивана Васильевича», наверное, вслух говорить не стоило.

— Да ты и речь родную запамятовал, — скривился Хабаров. — Откуда сам-то?

— Родился в Твери, — охотно выдал заготовку Санька, решивший, что раз один тверской купец до Индии добрался, то другой и до Амура сможет. — Но оттуда отец меня еще дитем вывез. Так, по Сибири и ездили, торговали помаленьку, а потом на Шилку пошли…

— Братья, сестры есть?

— Нет, — парень решил семью реальную за образец взять, чтобы на лишней лжи не попасться.

— Как так? Мать, штоль, померла?

«Получается, померла» — вдруг резко загрустил Санька и молча кивнул.

— Ну, вот что сирота, — покряхтел Хабаров. — Не бросать же тебя… Покуда покоштуешь при войске, чай, не объешь. А коли польза от тебя прибудет, то и на службу поверстаем.

Приказной человек явно намекал, что неплохо, если бы такая польза от Саньки появилась. А то ссадят на берегу и ручкой не помашут.

Как-то не совсем так мечталась Извести встреча со «своими». А с другой стороны: кто он им? В целом, чужак. Странный, подозрительный даже. А они все-таки позаботились. Более того, из общих запасов Саньке справили рубаху, порты, колпак, да отрез шерсти, чтобы в него заворачиваться. Подпоясаться пришлось веревкой.

— Обутков нет, так что пока так, — хмыкнул «завхоз» (только позже беглец узнал, что это был знаменитый племянник Хабарова — Артемий Петриловский).

Пришлось оставить старые чуни из мягкой кожи. Да, в принципе, Санька все аборигенские обноски сохранил, ибо в этом мире всегда имелся дефицит всего.

Хабаров приказал вернуть найденыша на прежний дощаник, где его и подобрали. «Ален Делон» только фыркнул, а старик, которого все вокруг так и звали — Тимофей Старик — коротко бросил:

— Скидай пожитки вон тама, под навес, подле меня заночуешь.

После первоначальной эйфории, охлажденный суровостью Хабарова, Санька стал вести себя предельно скромно и сдержанно. Почему-то среди русских он чувствовал себя еще более чужим. Да, в принципе, понятно почему: у хэдзэни он был самим собой — человеке в беде; а тут приходится кем-то притворяться. Особенно, страшно стало говорить. Вроде и слова почти те же, только все вокруг их словно специально корявят, произносят по-другому… Санька сразу понял, что его речь местным кажется дикой. Речью сумасшедшего. Слова приходилось подбирать осторожно, ведь огромная часть из них появилась в языке позже XVII века.

Поэтому невольный шпион предпочел молчать и слушать. Чтобы доказать свою полезность, парень попросился за весло — и навострил уши. Слушал, как вокруг перешучивались-переругивались казаки, запоминал интонации и тихонько повторял одними губами. Вскоре Саньке стало понятно, почему его имя вызвало смех на атаманской лодке. Здесь царил свой строгий этикет. Полным именем — Ярофей, Игнат — называли только вышестоящих. Ну, или таких уважаемых стариков как Тимофей Старик. Равных же или более низших — только уничижительно. Вместо Ивана, даже не Ваня, а только Ванька или Ивашка. Ну, или по личному прозвищу, каковые были у многих. А уж с отчеством! Или фамилией! Так могли именоваться только самые титулованные особы, каковых на этой дикой земле совсем не было. Так что заявление Саньки, что он «Михайлович» да еще и «Коновалов» — это было максимально дико и нелепо. С его статусом ниже плинтуса, он тут максимум Санька.

Так к нему и обращались — Сашко — правда, в основном, ругательными интонациями. Потому что греб беглец из XX века ужасно, в шаг не попадал, соседнее весло цеплял, за что получил до вечера с десяток подзатыльников. От весла досталось тоже — все ладони в волдырях. Суровая жизнь среди хэдзэни никак не помогла; гребец — профессия специфическая, поначалу волдыри у каждого появляются.

В общем, ничего удивительного, что после ужина именно его послали отмывать котел. Санька отнесся к этому философски и лишь молча подхватил котелок. По крайней мере, его пузо до звона было забито горячей кашей с мясом, что уже неплохо. Закончив работу, он уже собрался было отрубиться без задних ног, но тут в него вцепился Старик.

— Тверди за мной, неслух! — дернул Тимофей парня за рукав и стал неспешно напевать. — Благаго Царя благая Мати, Пречистая и Благословенная Богородице Марие, милость Сына Твоего и Бога нашего излей на страстную мою душу…

«Это полезно, — решил Санька и залепил сам себе пару пощечин, чтобы не засыпать, а выучить молитву. — Надо быть, как все, а то наживу себе неприятности».

Уже следующим утром беглец узнал, что теперь он не просто Сашка.

— Эй, Дурной! Вставай давай! — твердый сапог крепко, но без злобы приложился к его ляжке.

Вот и кликуха. На ахти, конечно. Но, опять же, а как еще? Выглядит неправильно, говорит неправильно, всё делает неправильно. Дурной какой-то.

Однако, когда перед отправкой Саньку снова послали мыть посуду, он понял, что переборщил с покорностью.

«В терпилы записали» — недобро нахмурился Известь и даже не наклонился к котлу.

— Я вчера мыл, сегодня не мой черед, — заявил он, понимая, что в противном случае ждет его участь пожизненной шестерки.

Его избили сразу. Никаких предисловий, навроде «ты чо — а ты что». Подошли трое и начали высекать искры из глаз. Уронили и попинали еще. Опять же, без злобы. Здесь это, кажется, называется красивым словом «правёж». И, хотя, избиение длилось совсем недолго, Извести показалось, что он попал в ураган. Он умел драться, и на улицах Хабаровска нередко выходил победителем. Но здесь совершенно ничего не мог противопоставить противникам. Смели, подавили, разметали! Да, от них не исходило настоящей ярости, но Санька обосрался (фигурально) по полной. Потому что в каждом ударе чувствовал, что его бьют люди привыкшие убивать. Которые не видят ничего ужасного в возможности зашибить человека насмерть. Это как волка в лесу встретить: теоретически это всего лишь собака (причем, не самая большая), но ты всей своей обезьяньей натурой чуешь, что на тебя скалит клыки убийца, для которого выдирать глотку — рутина.

Санька изгибался на сырой траве, сплевывая кровь, а все спокойно шли мимо него, готовя дощаник к отплытию. Даже заботливый дед Тимофей.

«Я должен сам встать. И сам залезть в лодку» — приказал себе Известь.

Удалось не с первого раза. Левая щека быстро опухла, сильно болели бока, но фатальных повреждений вроде не было. Перевалившись через борт и отдышавшись, он пополз на четвереньках к веслу.

— Да будя уже! — раздраженно отпихнули его под навес. Не пожалели. Просто поняли, что с таким гребцом дощаник от всех отстанет. Дурной и вчера-то греб через пень-колоду. А сейчас…

— Ну и похер, — прошептал Известь, заползая в тень драной парусины. — А котел я все-таки не помыл…

Утешившись этой иллюзорной победой, Санька продолжил работу ушами. И уже к полудню она с лихвой окупилась! Исчезла главная неопределенность: где он оказался. Вернее, в «когде». Казаки на дощаниках, красномордый Хабаров во главе — всё это ясно намекало на 1650-е годы. Только любитель истории хорошо знал, что события здесь шли такой густой вязью, что каждый год и даже месяц имеет значение. Он уже пару раз слышал о только начавшемся 161 годе, только подобное летоисчисление было ему совершенно незнакомо.

А тут прислушался к болтовне казаков, что-то высматривающих с носа дощаника, и понял!

Глава 20

— Стешка, а у той протоке иуды сокрыться не могут?

— Да не, рази там три дощаника скроешь!

— Или проверить, брате?

— Да надо ли… Поляковцев-то там тринадцать десятков. Кабы вони нас не проверили.

— Струханул, Стеша? Да брось! Нешто они на нас лапу подымут?

— Коли живота лишиться страшишься, то и на хозяина лапу подымешь. А нас-то немногим поболее будя…

— Да не трусись цуцыком, Хабаров их в бараний рог согнет — не пикнут даже!..

Впередсмотрящие еще препирались, а Санька их уже не слушал. Он понял, что попал в отряд Хабарова в самый момент его раскола. Уже прошел бурный 1651 год, когда «полк» Хабарова прокатился по всему Амуру. За несколько месяцев были захвачены крепости всех сильнейших даурских и дючерских князей. Казаки убивали сотнями, пленяли десятками, ничто не могло противостоять их огненному бою и воинской выучке. Всех, до кого русские дотянулись, они привели в русское подданство и обложили ясаком. На зиму Хабаров увел свою орду в некие ачанские земли в низовьях Амура. Там завоеватели зимовали на пустом месте, почему-то пренебрегая покоренными городками. На исходе зимы на них впервые напали маньчжуры — несколько сотен восьмизнаменного войска империи Цин с тысячным ополчением дючеров и ачан.

…Тот самый бой, который так ясно привиделся Саньке во время школьной экскурсии…

Разбив врага, Хабаров оставил зимовье и пошел вверх по Амуру. Весна, заканчивался сезон пушной охоты и пора было собирать ясак — пушное «золото» Сибири и Дальнего Востока. Летом 1652 года добрались до самой Зеи. Здесь, на слиянии двух великих рек Хабаров, наконец, замыслил ставить острог. Место стратегически выгодное — в любую сторону рукой подать, всех контролировать удобно. И в российские пределы можно и по Амуру, и по Зее добираться.

Но именно здесь в августе 52-го случился бунт. Часть войска отказалась подчиняться Хабарову, захватила три больших дощаника и ушла вниз по реке. Именно с ними и встретились на Амур-реке хэдзэни с глупым найденышем. Сто тридцать с лишним человек (правда, часть из них чуть ли не силком увезли) во главе со Степаном Поляковым, Иваном Москвитиным и Логином Васильевым. Передовая марксистко-ленинская наука учила, что вольнолюбивое казачество не желало жить в условиях деспотичного абсолютизма, жаждало вольной жизни. Однако, Шаман, в разговоре наедине, пояснил Саньке, что дело было не совсем так.

«Они бежали именно от Хабарова, — пояснил учитель. — Он ведь всю экспедицию снарядил в долг. И деньги надо было возвращать воеводе Францебекову. Так что у Хабарова главная задача была — окупить поход. И он делал это как мог, а предпринимателем был первоклассным. Настоящий капиталист — совершенно в духе эпохи. Он не только грабил дауров, дючеров, тунгусов, ачан, натков, гиляков, но и своих людей. Продавал им алкоголь, сдавал в аренду имущество войска. Легче всего было загнать в кабалу служилых, так как охочие за свой счет снаряжались, и всё личное имущество у них было собственное. Вот служилые бунт и учинили. Не против власти, а только против Хабарова. Потому что, едва сбежав в низовья, сразу принялись собирать ясак для государя. Только уже сами. Понимаешь? Мы, царь-батюшка, твои верные слуги… тогда говорили «холопы»… А вот Хабаров враг и злодей. В общем, типичная грызня за богатство и власть».

«Нашли время грызться, — недоумевал тогда Санька. — Кругом враги, все племена против себя настроили, а рядом еще и маньчжуры».

«Да, Хабаров и остальные казаки неправильно оценили момент, — кивнул Шаман. — Они-то думали, что будет, как в Сибири: придут и подомнут слабые племена. А на Амуре вдруг почти все подминаться не захотели. И богдойцев-маньчжуров недооценили. Думали это какое-то очередное княжество, которое легко развалят пищалями и пушками. А это оказалась могучая империя Цин».

Сейчас, пожив среди казаков всего несколько дней, беглец наглядно понимал слова учителя. Для любого казака конкретная шкурка, которую можно халявно прибрать к рукам, была важнее геополитических интересов Русского царства. И Хабарову важнее всего было рассчитаться с воеводой, поиметь свой барыш и сохранить власть над всем своим войском, нежели думать о том, как оборонить новые рубежи от грозного врага. Да он еще и не знал, насколько тот враг грозен.

И потому, забыв обо всём прочем, Хабаров разъяренным вепрем катил сейчас вслед за «ворами»— поляковцами, чтобы вернуть «неразумных» под свою власть и продолжить «бизнес». Катил медленно, боясь пропустить предателей в каком-нибудь рукаве Амура. А река в низовьях была похожа на косу потасканной бабы: вся растрепанная и торчит во все стороны. Санька знал, что до конца сентября Хабаров поляковцев настигнет… Но даже не задумывался, что ему с этой информацией делать.

Потому что, как и у казаков, у него в голове сидели более прозаические, но насущные задачи: как ему выжить в этом суровом мире первопрохоцев. Он наглядно понял, что попал в волчью стаю. Суровую, сильную и почти бесконтрольную. Порядок здесь поддерживают только длинные клыки и яростный оскал вожака. Любой закон, любые нормы морали остались очень далеко. Можно, конечно, сколько угодно негодовать и возмущаться несправедливостью уклада — да толку от этого?

Известь рос прагматиком и понимал, что казаков такими сделала среда. Перед ним люди, которые суровый жизненный экзамен сдавали не раз и каждый раз — на уверенную пятерку. И ему — избалованному цивилизацией жителю XX века — ох, как нелегко будет влиться в эту среду. Единственный плюс: привитые ему с детства законы дворовой жизни здесь работают. Правда, помноженные раз в двадцать. Но это лучше, чем ничего. С гоповским миром нельзя бороться, с ним можно только сосуществовать. Для чего необходимо правильно себя поставить. Найти тонкую грань между «не прогнуться» и «не сломаться».

…Вечером «старшие товарищи» снова протянули найденышу грязный котел.

— Завтра почищу, а сегодня не буду, — встал и ответил Известь, сжав кулаки. Господа-казачество похмурили брови, оценивая затраты и риски. Ну, рисков-то не было. А вот затраты. Тем более, Дурной работать не отказывается…

В общем, на этот раз «переговоры» завершились благополучно. С одной стороны, Санька согласился подчиняться, но обозначил свои условия. Конечно, иллюзии строить рано. Этот «договор» придется передоговаривать раз за разом, снова и снова.

И как в воду глядел. Матерые казаки изо дня в день проверяли его не прочность. Молодые — просто искали повода почесать о найденыша кулаки. С последними Санька заставлял себя драться. Заставлял — потому что каждый раз это был обреченный бой. Потому что все они — вплоть до самой мелкой сопли — готовы драться до смерти. А у беглеца из будущего страх умереть намного сильнее. Слишком уж привыкли ценить жизнь в его родном времени.

Как ни странно, но в гноблении Дурнова почти не участвовал красавец «Ален Делон», который так холодно встретил появление найденыша. Ивашка (именно так звали сероглазого, и это имя ему категорически не шло) вообще предпочитал не замечать «убогого». Зато здоровяк с драным рукавом, которому обломилось разжиться пятком ценных шкурок, свой облом не забыл. Главным зачинщиком всех проверок на крепость почти всегда оказывался именно Драный. И молодых парней (особенно, с других дощаников) на драки подначивал именно он.

Один раз Саньке даже удалось повалить своего противника. Уже через полчаса к их биваку подвалила целая толпа — мстить за обиженного. И тут Санька обалдел: за него тут же впряглась вся его команда! И Тимофей Старик, и прочие гребцы. А Драный (Драный!) вышел вперед ихней стенки и уже начал закатывать рукава. Правда, его обошел Ивашка сын Иванов, что-то негромко нашептал старшему чужих — и искатели «справедливости» утерлись и ушли без драки.

На Санькиной душе потеплело. Правда, статус его это никак не изменило. Более того, он как бы оказался всем должен…

Неизвестно, чем закончились эти попытки найденыша влиться в ряды землепроходцев, но ему помог случай.

Год (7)161 от сотворения мира/1652-3

Дурной

Глава 21

Вся флотилия дощаников стояла на берегу рядом с рыбацкой деревенькой. Санька сразу узнал знакомые полуизбушки из тонкого бревна, берестяные балаганы. Всё, как в его «родном» селении, только здесь в разы побольше: на великой реке Манбо селились роды покрупнее. Многие казаки спустились на берег и рыскали по опустевшим жилищам. Перед дощаниками в окружении «свиты» стоял Хабаров, и к нему как раз подвели местного мужичонку со связанными руками. Найденыш спрыгнул на землю и подошел поближе.

— Козьма, толмачь давай! — велел Хабаров невысокому мужику в теплом не по сезону озяме. — Вызнай, где людишки местные, и видел ли он иудины дощаники? Куда шли, когда?

Толмач Козьма грозно навис над хэдзэни и начал орать в него вопросы. Когда до Саньки дошло, какую дичь несет переводчик, то едва не прыснул. Слова речного народа он расставлял в неправильном порядке, да еще смешивал их с вкраплениями из совсем другого языка. Пленник, как мог, отстранялся от крикуна.

— Что нехристь бормочет? — поинтересовался атаман.

Козьма свел брови и принялся старательно вслушиваться.

— Да, ерунду какую-то Ярофей Павлович! Что про луки, стрелы… Да он нам грозит, паскуда!

— Он молится, — влез Санька, опасаясь, что бедному охотнику сейчас ни за что достанется.

— Молится?

— Просит Небесного Лучника защитить его от речных демонов.

— От кого, от кого? — не понял Хабаров.

— От нас, — опустив глаза, уточнил Дурной.

— А ты, значит, балакаешь по-ихнему? — прищурился атаман.

— Да. Я же говорил тебе, что жил среди них… Ерофей Павлович.

— Среди эти?

— Нет, у другого рода, сильно выше по реке.

— Так то, получается, натки, а здеся ачаны живут.

Санька закатил глаза. Первопроходцы особо не старались разобраться в жизни народов, которые покорили. Большое, широко рассыпанное племя хэдзэни, нани, нанайцев они назвали натками. А большой нанайский же род оджал с соседями уже окрестили в другое племя — ачаны. Самых же верховых нани, которые жили бок о бок с дючерами — дючерами и прозвали, благо, языки схожие у них.

— Язык у них един, — ответил Санька, решив махнуть рукой на детали.

— Ну-ка, ты давай потолмачь, — кивнул головой на пленника Хабаров.

Дурной вышел вперед. Печально посмотрел на пленного и достал нож. Передумал и развязал путы руками (веревки лишний раз только в кино режут). Казаки недобро загудели. А Санька пригласил охотника сесть и сам уселся напротив.

— Из какого ты рода, почтенный? — хэдзэни вздрогнул, не ожидая услышать такую речь от чужака.

— Дзяли, — личное имя у незнакомца не спрашивали, обычно, его называл сам человек, по желанию. А вот имя рода спросить не зазорно.

— Удинкан, у которых я жил, всегда тепло отзывались о роде дзяли, — кивнул толмач. Он ничего не слышал об этом роде, но так полагалось говорить. — Богат ли был нерест красной рыбы этим летом?

— Манбо-река была щедра к нам, — сдержанно ответил пленник.

— Почтенный дзяли, я прошу тебя не бояться. Этим людям нет дела до твоего рода. По крайней мере, сейчас. Наш вождь ищет таких же, как мы сами, что проплывали здесь раньше. Видел ли ты таких?

— Вы не те же самые «речные демоны»? — изумился хэдзэни из рода дзяли.

— Нет. И старайся не называть нас так. Мы — русские. Так что ты видел…

— Три дощаника проплывали тут где-то дней 25 назад, — объявил Санька Хабарову, закончив разговор. — Этот дзяли сказал, что видел лодки около луны назад. Он нижайше просит не грабить его род и тогда сам с удовольствием покажет, куда поплыли… другие русские люди.

Он сильно иначе пересказал слова охотника, чтобы казаки тут же не выпустили ему кишки.

— 25 дней… — протянул атаман. — Отстали мы от них… Нехорошо… А ты-то чего с энтим лясы точил так долго? Тоже не понимаешь их речь?

— Понимаю. Просто так полагается у них. Если хочешь добиться результата — надо следовать их привычкам.

Хабаров от обилия незнакомых и неправильных слов скривился, как от зубной боли.

— Ты точно нехристь, Дурной.

А потом зычно крикнул:

— Народишко! Всё, что тут пояли — бросьте! Слыхали? Ну, окромя сребра да мягкой рухляди. Енто снесите Петриловскому, — повернулся к Саньке. — А ты, купчонок, значитца, собирай барахло и перебирайся на мой дощаник. Беру тебя в толмачи.

Так жизнь беглеца из будущего переменилась. Атаманский дощаник был велик, даже частично с палубой из гладко подогнанных бревнышек, и порядок тут стоял строгий. Да и люди большие — им не до мелких пакостей. Так что проверки на гниль у Саньки почти прекратились (только на берегу еще случались стычки с молодежью). Зато теперь у него появился настоящий враг: Козьма сын Тереньтев, толмач. Тот на самом деле неплохо знал язык гиляков, что жили у самого моря. А вот, общаясь с натками-хэдзэни, больше угадывал, чем понимал. Иприлюдный позор от приблудного нехристя заставлял его кровь кипеть. Даже на разговор его вызывал, да Хабаров углядел и еще сильнее Козьму наказал. Дощаник — это очень маленький мир, где всё на виду…

Поэтому даже удивительно, что он не сразу заметил ее.

Девушка сидела под навесом, зажатая среди тюков. Явная азиатка. Вряд ли она была из нанайцев-хэдзэни. Больно иные одежды носила: черный расшитый нитями и бисером шерстяной халат, из-под которого выглядывали ярко-синие шелковые шаровары. И никакой кожи, кроме как на мягких сапожках, тоже богатых. Девушка сидела с закрытыми глазами, привалившись к доскам. Ее непривычно пухлые губы страшно пересохли и потрескались. Время от времени она проводила по ним языком, только это мало помогало.

Санька, как завороженный, следил за этим. Пока вдруг его не осенило: да она же пить хочет! И только в этот момент он разглядел: у девушки были связаны руки, а конец толстой веревки накрепко примотан к железному кольцу на борту корабля.

«Бедняга», — посочувствовал полонянке Санька. Огляделся, нашел меха с чистой водой и быстро нацедил оттуда в свою деревянную чашку. Заполз под навес и осторожно коснулся плеча. Как с ней заговорить? Вряд ли эта туземка говорит на языке хэдзэни. В ней больше монгольского.

— Эй, подруга! — тихонько окликнул он ее на родном пацанском. — Хочешь попить?

На голос пленница среагировала моментально. Густые ресницы резко взметнулись вверх, два черных уголька яростно обожгли его стремительным взглядом, полные губы исказились в яростной гримасе… Девушка, буквально, выплюнула в адрес найденыша какое-то явное ругательство на незнакомом языке. Заколотила ногами, отчего, опешивший Санька отвалился на задницу, пролил на себя воду, а кружка отлетела куда-то под ноги.

— Да пошла ты! — шепотом ответил Известь, встал на ноги и пошел обратно на нос, оттряхивая воду с рубахи. Девушка зло следила за ним, покуда он не сел, после чего опустила взгляд и только теперь заметила валяющуюся на дне лодки кружку. Та плавно перекатывалась туда-сюда, подчиняясь движению дощаника. Пленница снова посмотрела на ушедшего из-под навеса парня, который смотал в узел руки на груди (то ли от злости, то ли от холода) и старательно пялился на пустынный берег. Потом она медленно вытянула ногу и осторожно подтянула кружку к себе. Вода из нее, конечно, вытекла.

Раздосадованный Санька изо всех сил думал. Думал старательно о том, как ему тут дальше жить, как отстоятьсвое место под солнцем, как утрясти контры с Козьмой Терентьевым. Да у него куча тем для размышлений, кроме этой дурной девки, которая не понимает хорошего к себе отношения! Но выходило думать только о ней, потому что Известь кожей чувствовал, как эти жгучие черные угольки оглядывают его из-под навеса. Странные глаза: предельно узкие, какие только могут быть у азиатов, но при этом большие, казалось, что аж в поллица. У его хэдзэнийской жёнки-грелки совсем не такие были. А у этой и волосы под стать глазам: черные-пречерные! На солнце такие должны блестеть, жаль, из-за навеса не видно.

Дождавшись, когда оглядывание закончилось, Санька метнул быстрый взгляд на пленницу. Та снова привалилась к борту и прикрыла глаза. Волосы ее, конечно, были не в лучшем состоянии. Растрепанные, грязные. Но все равно завораживали. Это какой же толщины из них коса получится! Лицо у азиатки тоже было непривычное: широкий лоб, налитые тугие щеки. Круглое, в общем, лицо. Саньке невольно хотелось сказать: идеально круглое.

— Слышь, Гераська, — обратился он к казаку, с которым уже успел познакомиться. — А что это там, под навесом за баба связанная сидит?

— Тамо? — лишний раз уточнил парень, будто на дощанике было десять разных баб. — Слышь, Дурной, ты бы лучше лишний раз-то на нее не пялился. Целее будешь.

Глава 22

Молодой промысловик Гераська откровенно скучал в дороге. В иной раз он бы лесом послал этого чудилу, вылезшего из леса. Но сейчас почесать языком страсть как хотелось. Поворотившись и убедившись, что никого из больших людей поблизости нет, он зашептал Дурному на ухо.

— Чалганка это, даурка. Она навроде аманатки… да не совсем. Яркова это девка. Он сам ее поял, сам на своем дощанике держит. Оно, конечно, с бунта атаман ее к себе уже не таскает… Не до того ему, видать… Но с дощаника тоже убирать не велит. Так что ты б поостерегся, паря…

— Любовница… — разочарованно протянул Санька. А ведь не казалась… шалавой.

— Не знаю, — лениво пустился в рассужденья Гераська. — Полюбовница — это ж когда по любови. А Чалганка — злая стерва, каких поискать. Хабаров с ей каждый раз, как в бой идет. Поговаривают, — тут казак совсем на тихий шепот перешел. — Не всегда он те бои выигрывал.

Санька мысленно краснел. Только что думал о девушке самое ужасное, а она, оказывается, достойна только сочувствия.

«Суровые времена, — пояснил он сам себе. — Мужики без семей, кругом враги… Кто им запретит».

Только на этот раз принять реальность, как данность, не выходило. Только представлял себе, как «злую» Чалганку чужие люди отобрали от семьи (а то и перебили всю семью — на ее же глазах) и теперь время от времени тащат в шатер и насилуют — и его всего трясти начинало. Да как так можно! Дома, даже на улице девчонок не трогали. Даже самая конченная урла…

— А откуда она, знаешь? — спросил он, старательно гася жар в груди.

— Взяли ее в Банбулаевом городке два года назад. Токма не местная она была. Говорят, дочь князца какого-то. Только улус того не на реке стоит, а где-то в глуби Даурии. Но мы до тех земель не доходили, так что выкупа за Чалганку не стребовали. Да Хабаров и не отдаст. Прикипел к бабе, сразу видать.

Почему новое столкновение с реалиями XVII века так сильно зацепило Саньку? Но он предпочел бы, чтобы его снова отпинали в шесть ног, чем знать, что рядом с ним сидит девушка, которую уже два года возят с собой злобные налетчики (по крайней мере, по меркам местных жителей) и регулярно насилуют. Ну, хоть, не толпой… Только Хабаров. Правда, вряд ли это может служить утешением.

Спустя полчаса найденыша послали за какой-то мелочью к складским тюкам. Санька быстро пошел под навес, а ноги сами повели его вдоль правого борта. Поравнялся с дауркой, скосил на нее глаза, ожидая, не пнёт ли снова (сейчас он готов это вытерпеть без малейшей злобы), но Челганка вдруг подняла голову и тихо окликнула его:

— Эй… Твой, — и протянула ему деревянную чашку. Его чашку. Начисто обтертую от грязи.

Санька принял посудину и замер. Так вдруг захотелось ей что-то теплое сказать. Просто руку на плечо положить. Но руки занемели, а во рту пересохло.

— Пить хочешь? — только и смог он выдавить из себя.

Чалганка хмуро кивнула. Беглец из будущего развернулся и пошел обратно к бурдюкам с водой.

— Дурной! Тебя за чем послали? — это Козьма изгалялся.

Вот тут-то весь накопленный жар-гнев и нашел выход. Известь встал посреди лодки, набычился и начал с толмачом в гляделки играть. Желваки играют, кружка в руке едва не трещит. Тело только ждало команды кинуться в бой. Пусть только Терентьев сын его спровоцирует! Пусть только повод даст!

И злобный толмач явно почуял угрозу. Промолчал и перенес внимание на какое-то другое дело. А Дурной не спеша налил в чашку воды и так же медленно отнес пленнице. Та схватила ее слишком жадно, начала пить, расплескивая.

— Попозже еще принесу, — тихо сказал Санька, и пошел выполнять заданный ему урок.

Но не принес. Загоняли мелкими поручениями, а ближе к вечеру Дурной увидел, что какой-то казак принес Чалганке и еды, и питья — про пленницу все-таки не забывали. Почему-то это вызвало досаду. А потом… А потом так всё закрутилось, что стало не черных глаз и волос.

Хабаров нашел «воровской отряд».

За какой-то месяц или даже меньше поляковцы успели спуститься до самой гиляцкой земли (к нивхам), обложили их всех ясаком и отстроили острог! Нет, серьезно! Санька смотрел с берега на еще истекающую свежей смолой крепость и не мог поверить, что несколько недель назад здесь было дикое место. «Иуды» возвели стены из тарас — таких узких и длинных срубов. Тарасы внутри засыпались песком, землей и камнями. Это называлось «хрящ». Из таких забутованных ячеек, как в конструкторе, и собирали крепость. Стены, правда, у бунтовщиков были невысокие, но по углам даже несколько башенок стояло.

— По-любому, они там на голой земле спят, — усмехнулся сам себе Известь. — Зато укрепления отстроили.

И ведь не зря. Потому что Хабаров, завидя, наконец, «иуд», из-за которых потерял почти два месяца, так побагровел от ярости, что Саньке боязно стало за его здоровье.

«Эх, Ерофей Павлович, знал бы ты, сколько еще потеряешь! — про себя усмехнулся беглец из будущего. — И не только время…»

Нет, не зря поляковцы все силы бросили на острог. Иначе буйствующий Хабаров просто разорвал бы их на части. Но он и на стены не посмотрел! Едва пристав к берегу, приказной вывалился наземь и, как был, с багровым лицом пошел под стены! Свита атамана кинулась за ним, как-то сам собой общий водоворот людей затянул с собой и найденыша.

— Воры! — грохотал Хабаров. — Вы что творите, сукины дети! Царя-батюшку обворовать схотели? А ну, покайтесь, покуда не поздно!

— Мы не воры! — зло проорали сверху, самого человека видно не было. — Мы люди служилые! И несем службу государеву: инородцев шертуем, ясак сбираем! Это ты, Ярко, долг свой позабыл заради личной поживы! Нас гладом морил, животы отымал!

Хабаров буквально задохнулся. Отчасти потому, что упреки «иуд» были справедливыми. Странная, конечно, возникла ситуация. Обиды поляковцкев были понятны и известны всем в войске: Хабаров с родней и ближниками наживался в походе, как только мог. И чтобы долг Францебекову выплатить, и чтобы себя обеспечить. Куча народу оказалась у него в должниках: кто меньше, кто больше. Вот последние и утекли. Проблема только в том, что Хабаров — приказной человек. И здесь, на Амуре его власть — от государя — высшая. А на святой Руси издревле повелось: у кого власть, тот и прав.

И прямо сейчас, на глазах у Саньки, этот священный принцип попирался. Хабарову нанесли практически религиозное оскорбление. И атаман это так оставить не желал. Проблема в том, что за стеной сидели более 130-ти человек, а у самого Хабарова оставалось две сотни с хвостиком. В поле-то он явно был сильнее, тем более, что в его распоряжении оставались все пушки и опытный пушкарь Онуфрий Кузнец. Но вот на стену лезть… Тут либо потери огромные будут, либо вообще можно ни с чем уйти. А самое главное не это. Пойдут ли казаки войной друг на друга? Многие из них знают друг друга много лет, кто по якутским, кто по енисейским делам. Почти все они не так давно бок о бок бились против богдойцев под Ачанским городком. Все-таки боевое братство…

Понятно, что у «воров» боевой дух ниже плинтуса. Но и в отряде Хабарова много сомневающихся. А если он отдаст приказ — и его не выполнят? Вот это будет крах. Здесь амурская земля, до ближайшего воеводы с тыщу верст, а до царя — вообще несчетно. Так что официальный титул не так много и стоит. Важнее личный авторитет. Терять его никак нельзя.

Глава 23

Санька смотрел на Хабарова и невольно жалел атамана. Больно в неудобную позу поставили его Поляков со товарищи. Жалел, правда, не сильно: беглец из будущего-то хорошо знал, чем всё закончится. Здесь, у «воровского» городка — полнейшим триумфом Ерофея Павловича. А вот потом — крахом и дыбою в подвалах кремлевских приказов. Вернее, по итогу-то всё закончится для самого Хабарова не так плохо: кроме долгов за ним никакой иной вины не найдут. Даже сделают сыном боярским. Но на Амур больше не пустят. И отсутствие такого сильного лидера скажется на итогах похода фатально.

«Вот и что мне делать с этим знанием? — мучил сам себя Санька, глядя на мечущегося по берегу Хабарова. — Вот даже если открою, даже если поверит… К чему это в итоге приведет? Возьмет Хабаров и перебьет всех зачинщиков. И что это убийство с его душой сделает? А как все казаки к такому отнесутся? И что устроят маньчжуры, пока русские тут от всей души истребляют друг друга?»

На миг парню стало страшно от того, какая разрушительная сила спрятана в его голове.

Жаль, что сила эта была весьма условна и мало помогла Саньке в ближайшем будущем. В этом ближайшем будущем Хабаров решил брать «иуд» измором. И прямо с утра двести казаков принялись валить лес. Свой городок атаман приказал строить прямо в трех-четырех перестрелах от «воровского». Вернее, больше половины начали строить, а меньшая часть — поляковцев сторожить. Напротив ворот соорудили земляные роскаты, поставили на них четыре из шести пушек — самых больших — и оставили при них сильный отряд, полностью оснащенный огнестрелом. Этой батареей командовал Кузнец. Если «воры» решаться на вылазку — их просто сметет огненный вал.

А остальные ушли в работу: валить лес, сучковать, тесать бревна, копать ямы, собирать «хрящ». И было это так нелегко, что после первого дня Санька спины не чувствовал! А утром все снова вышли на работу. Отставать было стыдно, и найденыш стал изо всех сил рвать пуп, пока не уронил на ногу бревно и не был с позором услан на «кухонные работы». Но Санька и рад был, ибо не знал, сколько в подобном темпе сможет выдержать. А казаки просто двужильные!

Городок вырастал на глазах — и это не образное выражение.

Ночи становились совсем холодными, но войско почти в полном составе жило в шалашах из веток. Внутри будущего острога уже возвели несколько зданий. Только не для казаков. Первым делом построили склад для казны, запасов пороха и свинца и прочего… И аманатскую избу, где заперли всех заложников из объясаченных племен. Мучимый странными чувствами, что пробудились в нем не так давно, Санька упросился в надзор за ними (все-таки толмач). Но его ждал конкретный облом — Чалганку-то со всеми не держали. В сумраке полуземлянки сидели совсем неинтересные ему пленники, которых приходилось теперь сторожить и кормить. Чтобы хоть какую-то пользу получить от назначения, парень решил расширить свои таланты переводчика и подучить даурский язык. По счастью, и учитель нашелся — старичок Мазейка из владений князьца Толги, хозяина большого улуса по Амуру ниже впадения Зеи. Мазейка уверял, что является тому близким родичем, но в нем княжеской крови не чувствовалось. Вечно заискивающий, неискренне улыбающийся дайр был жалок и неприятен, но зато он шел на контакт и сносно знал русский. Возможно, даже лучше самого Саньки, который так и не уловил нюансов речи XVII века.

Да и не только их. В каждом слове, каждом жесте, каждом поступке чувствовалась его чуждость этому миру. Даже нужду — что малую, что большую — Санька справлял неправильно. Излишне смущенно и брезгливо. И ведь никаких преимуществ не давало ему то, что он жил в XX веке! Даже такая, вроде бы, крутая вещь, как грамотность… Считай, что нет ее. Потому что в скорописи, на которой велась документация, он совершенно не разбирался. Дело даже не в завитушках и «докторских» почерках. Отдельные буквы он распознавал более-менее… А текст — нет. И нет категорически! Потому чтослова липли друг на друга, потому знаки пунктуации — а кому они нужны! Вернее, никому не нужны точки, запятые, восклицательные и иные знаки. Так что часто нельзя было найти конец и начало слова, конец и начало фразы. Зато были другие знаки! Какие-то чудесные финтифлюшки над словами или под словами — поди разбери. Которые всегда что-то значили. Только вот что? А как вам такое: буквы в два ряда! Какие-то из них вдруг выскакивали из строчки и писались выше. Иногда в словах пропускались буквы — сразу по несколько! Могло быть слово вообще без гласных. Причем, только одно среди прочих нормальных…

Самое главное — эти ребята не использовали цифры! Числа они записывали буквами! Такими, какими записывали слова! И пока ты мучительно думаешь, что же за слово такое может быть «РЛИ» — легко ориентирующийся во всем этом хаосе местный понимает, что перед ним число «138».

Самое обидное, что никто его просвещать не спешил. Большинство само было безграмотным, а немногие «избранные» не сильно-то спешили делиться этой властью. Санька даже сунулся к хабаровскому племяннику — Артюшке Петриловскому, что исполнял при дяде роль завхоза — и получил в ответ такой презрительный взгляд! Этот дикий казак XVII века презирал его — советского студента — за безграмотность!

Но, хоть, с даурским языком пошло неплохо. Он мало походил на речь хэдзэни, однако Мазейка очень старался учить — для него-то Дурной был большим человеком.

Увы, только для него одного. Во время работ в крепости, Санька стал часто пересекаться с красавцем Ивашкой Ивановым сыном, который как-то ухитрился подвязаться на складе. И уж тот не упускал шанса, если не дать ему какой-нибудь работы поунизительнее, то уж шпильку в спину метнуть — это обязательно! Кажется, «Ален Делон» позавидовал, что Дурнова взяли на атаманский дощаник. Приблизили, так сказать.

Двух недель не прошло, как началось на новом месте веселье.

— Струги! — зычно заорали с берега.

Все побросали дела и вытянули шеи. Действительно, с низовий Амура — а река далеко просматривалась — шла небольшая флотилия лодочек.

— Васька! — заорал Хабаров. — Бери дощаник с пушечкой — проверь!

На зов откликнулся Василий Перфильев — авторитетный есаул в хабаровом «полку». По крайней мере, в лицо Васькой его называли очень немногие — а это говорило о статусе. При нем всегда был крепкий отряд из служилых казаков — основная группа из тех, кто не поддался уговорам «воров».

Перфильев весело кивнул, лихо свистнул — и его команда, побросав топоры, кинулась к реке. Вниз идти всегда легче, а бунтовщики свой городок поставили далеко от берега, так что лодочки удалось перехватить. Через какое-то время, уже все вместе, суда двинулись к лагерю Хабарова.

— Гиляки! — радостно отчитался Василий и кивнул на «воровской» городок. — Энти шустрыи уже успели объехать окрестные улусы и вытребовали ясак себе.

— Паскуды, — проскрежетал Ерофей Хабаров и принялся метать молнии с группу седовласых гиляков, полуживых от ужаса. — Вы кому ясак понесли, нехристи?!

Одумавшись и поняв, что бедным дикарям сроду было неясно, кому и почему следует платить, атаман кликнул Козьму-толмача, который гиляцкий знал лучше, чем язык натков.

— Мотайте на ус! Коли вы, мужики, учнете ездить к ворам и ясак давать, мы воров тех побьем! А опосля и ваших князцев повесим! Уяснили? На Амур-реке я — приказной человек! Токмо я вершу тут суд и расправу! По воле государевой!

Гиляки отдали весь мех Петриловскому и поспешили убраться от греха подальше. Однако, после на это место прибыло еще несколько «делегаций». Одна — даже от дючеров! Видать «воры» по дороге успели охмурить несколько дючерских князьцов посговорчивее и обязали их тоже платить ясак. Причем, дючеры везли зерно.

От этой высокой активности «иуд» Хабаров вконец осерчал и поклялся извести поляковцев под корень.

Началась странная война.

Глава 24

Да, странная война, прям, как в 1939-м. Два войска бдительно следили друг за другом. Но особой активности не проявляли. Хабаров изо всех сил стремился перехватить всех данников, что держали путь к «иудам», перевербовывал их, объяснял, чья «крыша» тут «правильная», а чья — «воровская». Тем же вопросы легитимности были до фени, они покорно платили тем, у кого сила. А, похоже, что сила была у Хабарова.

Атаман, как достроил свой городок, решил обложить бунтовщиков полностью. Даже Саньку стали в дозоры посылать, хотя, у него до сих пор из оружия имелся лишь нож старика Кудылчи, а из доспехов — суконный плащ. Замерзал он в тех дозорах люто, но всем было наплевать.

Конечно, двумя сотнями весь городок не обложить. Поляковцы периодически устраивали вылазки за дровами, за лесной едой. Однако, дела их становились всё хуже. Как понимал Санька, у «воров» одна была надежда: за зиму собрать как можно больше меха ясаком и охотой, отвезти это всё по рекам или морем (по пути Пояркова) в Якутск и там уже обвинить во всем Хабарова. Аргументы не в счет, реальный вес перед воеводой будет иметь только пушнина. Если поляковцы принесут больше Хабарова, то их сторону и примут в итоге.

Они многое сделали верно. Быстро отстроились, как можно дальше от Хабарова, быстро объехали десятки родов разных племен и как-то убедили их платить ясак именно им. Возможно, поляковцы, наконец, решили действовать не грубой силой, а проявили дипломатию. К ним местные ехали — это факт.

Однако, один момент портил всё: атаман оставил все дела, забыл о своих прочих обязанностях — и все усилия сосредоточил на «ворах». Ясак перехватывал, промысловиков в лес не пускал — а уж зимний сезон начинался! Да и как бунтовщикам теперь весть в Якутск подать? Только через бой. А биться им никак нельзя — все-таки Хабаров официальный приказной человек. Китайцы сказали бы, что на нем тень Небесного Мандата. Или свет.

Ситуация патовая, каждый ход ведет под шах и мат. А Хабаров только усугубил ситуацию: велел построить роскаты для пушек еще ближе к «воровскому» городку и принялся лупить по нему! Тут даже не в людях дело. Порох! Бесценный порох и ядра научет. Но Хабаров хорошо понимал психологический эффект от обстрела.

Поляковцы забивались в глубокие щели, пережидали обстрел, видели, как разваливается их городок, разваливаются их мечты — и начинали роптать. «А я не сильно-то и хотел идти супротив Хабарова» — так начинали думать добрых две трети «воров». Тем более, Санька слышал, что несколько десятков казаков, поляковцы и впрямь чуть не насильно увезли.

Упирались только лидеры, ибо они могли потерять много. Зная нрав Хабарова: и саму жизнь.

Переломным моментом стала поимка двенадцати поляковцев, которые устроили тихую вылазку. На охоту или еще зачем — неясно. Но по свежему снегу их быстро поймали и привели к атаману. С криками и улюлюканьем. Пленники были изрядно побиты, хотя, в ответ тоже надавали — синяки были почти у всех (Хабаров не велел колоть и стрелять бунтовщиков, поскольку понимал, что ему понадобится в будущем много людей).

Санька был возле атамана. Заметил, как тот оживился, почти плотоядно. Вздрогнул.

— В поле их! — рыкнул приказной.

Бунтовщиков раздели до портов и рубах и вывели под стены «воровского» городка. Встали шагах в ста, растянули пленников и по приказу Хабарова принялись бить кнутами и просто палками. Ерофей намеренно для исполнения наказания выбрал тех, кому при «задержании» пленники успели намять бока. И уж те старались! Спины вспухали от рубцов, пытаемые поносили своих палачей во всю глотку, пытаясь гневом спрятать вопли боли.

Санька отвернулся и отошел на зады улюлюкающей толпы. Да, он читал, что в средневековом обществе пытки и казни были большим развлечением, но смотреть на это у него не было сил. Это ужаснее боя… Хотя, настоящего боя Дурной еще не видел.

После той экзекуции, двое или трое пленников не выжили — уж больно в раж вошли палачи… Зато поляковцы, глядя на всё это, окончательно пали духом. И, когда Хабаров велел демонстративно сколачивать дощатые щиты, чтобы под их прикрытием, якобы, идти на приступ — выбросили белый флаг. Ну, образно говоря. Лидеры бунтовщиков запросили переговоры.

Они торговались, пытались сохранить лицо, но стоило только глянуть в глаза атаману, как становилось ясно — пощады не будет. Хабаров кивал и улыбался, но правду говорили только глаза.

Дальше было то, что Санька помнил по сухим строкам в статьях и монографиях. Бунтовщиков пороли. От души и неспешно. Не всех, но каждого, кто относился к «идейным» бунтарям. Хабаров и Петриловский собирали доносы… и ведь доносили! Доносили, надеясь на то, что их шкуры останутся целыми. Санька не понимал, как невероятные мужество сочетаются в этих людях с холопской подлостью… Конечно, не во всех.

Просто настали дни, когда герои незаметны, а подлецы на виду.

Четверых зачинщиков — Стеньку Полякова, Костьку Москвитина, Федьку Петрова и Гварилку Шипунова вообще в кандалы заковали. Пока сильных морозов не было — на снегу держали. Но все-таки уморить от холода не дали. Бунтовщиками помыкали, как хотели. Обшмонали всю их поклажу, весь острожек. Выгребли меха, вплоть до беличьих. У кого-то отнимали вещи и даже одежду. Ну, в лучшем случае, велели менять что-нибудь хорошее, на свое плохое.

Тогда и довелось Саньке выяснить: он-то сам подлый холоп или нет?

Тимофей Старик, который всё еще не забывал своего найденыша и которому именно он невольно первым дал прозвище Дурной, притащил в землянку к парню целый ворох одежды.

— Нутко, вздень! — радостно велел он.

Санька на миг застыл. Перед ним была шуба из овчины, толстые кожаные штаны и местная меховая обувь типа унтов. Всё это сняли с кого-то из поляковцев, возможно… возможно, с трупа.

«Ну? — ехидно спросил сам у себя Известь, выстукивая дробь даже в истопленной по-черному землянке. — Не возьмешь? Побрезгуешь?»

И, конечно, не выдержал. Первым делом запихал ноги в унты, которые уже забыли, когда им в последний раз было тепло. Потом замотался в шубу, великую не по размеру.

«Ну, и мне ли теперь осуждать этих людей, — ругнул он себя. — Я такая же шкура. Ради своих интересов и с трупа одежду возьму».

— От и ладненько, — улыбнулся дед, даже не заметивший душевных терзаний «крестника». — А теперя смотри еще!

И с сияющим видом достал саблю!

— Конечно, дрянная шаблюка, — вздохнул Тимофей. — Тока кто ж хорошую даст? Это Ананькина, даурская. Тот себе у воров турецкую поял, а эта, сталбыть, ничья… Зато ты совсем казак теперь, Дурной!

Санька взял саблю. Тут мук особых не было. Оружие, не шуба, без которой зимой смерть. Нормальная сабля. С ножнами, с подвесом. Только такая тонкая, что из ножен выскальзывает. Потому что сталь дрянная, после каждой зарубки стачивать приходилось.

«Отличная сабля, — улыбнулся беглец из будущего. — Зарезаться ею, что ли?»

Конечно, не стал.

А злоключения «иуд» продолжались. Хабаров решил довести их до полного уничижения и повелел сжечь «воровской» городок. Не разобрать, а именно сжечь. В уголь и пепел. Санька, когда читал об этом, всё не понимал, зачем такой глупый непрактичный шаг? Теперь понятно было: атаман показывал, что здесь, на Амуре, только он хозяин. И жить всем можно только в его владениях. Бедным поляковцам посреди февраля пришлось быстро строить хоть какие-то жилища, чтобы не замерзнуть вовсе.

— Что же ты делаешь, Ерофей Павлович, — негромко вздыхал беглец из будущего. — Сам же себе могилу роешь. Окончательно их против себя обозлил. Конечно, они против тебя маляву накатают… после такого-то.

Хабаров вёл себя совершенно логично. Во-волчьим законам… Или по-бабуиньим. Альфа-самец направо и налево доказывал своё доминирующее положение. Миллионы лет эволюции аплодировали: браво, Хабаров! А ненаписанные еще учебники истории стонали: не надо!..

Глава 25

— А маньчжуры твои, значит, хорошие? — разгорячился Санька, забыв, что сам затеял разговор и сам добивался откровенности от Мазейки.

Пленный даур во время их бесед обычно льстиво улыбался и поддакивал, но Дурной пытался изо всех сил услышать настоящего Мазейку. И дождался. Толгин родич рассказал, как пришли казаки в его дом, как по-хозяйски прошлись по улусу, вытряхивая мешки, как важно сообщали ему, что он теперь не просто даур непутевый, а счастливый подданный Белого Царя. И за это счастье царю нужно дарить шкурки. Причем, собольи. Кабаны да волки великому царю неинтересны. Причем, дарить надо прямо сейчас. Сколько? А сколько у тебя есть, даур? Вот! И в следующий раз столько же передашь. Видишь книгу ясачную? Ты теперь в ней записан, и соболя твои учтены. Отныне никуда не денешься.

Санька слушал с грустью. Но понимал, что время такое. Все такие. У кого сила — тому и шкурки. Вот и не сдержался.

— А маньчжуры твои, значит, хорошие?

Пауза. Санька с Мазейкой переговаривались через специальное окошко в стенке аманатской избы. Дурной — снаружи, а пленник — внутри.

— И маньчжур плохой. Мазейка старый, Мазейка помнит. Трижды приходили на Амур-реку с войной. И хорчинов насылали — после той войны мало-мало даур осталось жить на правом берегу.

— Ну, вот! — не очень бодро подхватил найденыш. — Видишь…

— Мазейка в сарай сидит… Мазейка мало что видит. А маньчжур не только воевал, маньчжур торговать приходит. Шелк камчатый, узорочье серебряное. Дорого, но нужно. А ваш казак только берет.

«А ведь верно, — вздохнул студент, вспоминая всё, что знал по этим временам. — Маньчжуры уже заканчивают завоевание Китая. У них в руках сейчас самая мощная производственная база в мире. И она совсем близко — до Пекина отсюда не дальше, чем до Нерчинка. А это самое ближайшее русское поселение. Или даже его не построили?.. А до тех мест России, где что-то производится, раз в пять дальше. Да и что мы можем дать даурам? Они сеют кучу злаков, разводят скот, куют свое железо. Нам нечего им предложить, кроме как ткани. Но разве сравнится наш лен с китайским шелком? А покуда лен до Амура довезешь, он, наверное, дороже этого самого шелка станет… Нам нечем привязать их к себе, кроме как силой».

— Да мы даже и не пытаемся, — добавил он вслух.

Начинался 1653 год. Переломный для эпопеи хабарова полка. В этом году империя Цин (так свое государство стали называть маньчжуры после захвата Пекина) уже ясно поймет, что на ее северных рубежах, которые всегда считались тихим местом, появились весьма опасные захватчики. Русские-алоса или лоча, как их всё чаще стали называть местные народы. Для противоборства с ними уже направили старого грозного генерала Шархуду. В 53-м под него создадут целое наместничество, дадут ему титул амбань-цзянгиня со всякими полномочиями, выделят некоторые войска. Император повелит даурам и дючерам уходить с Амура во внутренние земли империи — и многие послушаются! А как не послушаться, когда неведомые лоча проносятся по реке ураганом, жгут города, забирают пушнину, забирают хлеб, пленят знать… портят девок.

— Я бы уехал, — решил Санька, поставив себя на место дауров.

А самое главное — в сентябре пропадет Хабаров. Заберут его на Москву как раз для разбирательства по всем тем наветам, что с радостью и старанием напишут обиженные поляковцы. Вот эти самые, которых сейчас били палками, стегали кнутами, заковывали в железа, отбирали припрятанные шкурки, выгоняли на мороз из горящих землянок. Разобщенный, перессорившийся полк останется без своего «генерала», который при всех его недостатках — был настоящим харизматичным лидером и пока что вёл казаков только от победы к победе.

— Что же ты делаешь, Ерофей Павлович? — снова задал вопрос в небеса Санька.

А Ерофей Павлович, после мрачных месяцев «странной войны», благоденствовал. Презрительно игнорируя страдающих поляковцев, он снова запустил производство хмельного, щедро переводя ценное зерно. Сам пил и другим давал. В долг, конечно. Основная масса отряда также бездельничала. В лес за мехом ушли промысловики, у которых имелось свое оружие. Группы служилых время от времени уходили искать зимние дорог, по которым добирались до новых гиляцких родов, чтобы обложить их ясаком. А в остальном лагерь казаков накрыло разлагающее безделье.

Санька смотрел на это с тоской, силился понять, как ему всё исправить… И мыслей не было. Лучшее, что он смог по итогу придумать: это активно помогать поляковцам в обустройстве. Может, так в них чуть меньше ненависти останется, когда придет время кляузы писать… Да и за свою шубу грех искупить хотелось. А то не по-пацански выходило.

— Сашко Дурной, — без обиняков подошел он с топором к группе «воров», которые выжигали костер на промерзшей земле, чтобы рыть землянку.

— Ты не толмач Ярков? — насупился остроносый казак, глядя на чужака.

— Толмач, — кивнул Санька. — Но я свой собственный. Меня на конец лета в реке нашли. А могли и вы подобрать…

— Эвон, — вздел брови остроносый и протянул руку. — Тютя я. Митька.

Следующая ладонь была такой огромной, что могла бы человека за голову ухватить.

— Рыта Мезенец, — сиплым нездоровым голосом представился мужик. Сам он был не особо и здоровый, но «грабли» у него оказалиь несопоставимого размера!

В короткой беседе выяснилось, что Рыта даже не был должником Хабарова, хоть, и служилый.

— Ты ж уразумей, как воно было в Банбулаевом городке-то, — уже задушевно откровенничал он через десять минут знакомства. — Хлеба колосятся! Сочные, налитые! Ну, как было с такой землицы уходить? А он воспретил оставаться. Ну, я и осерчал.

Мезенец мечтал о земле. А тут, на Амуре, она давала обильные урожаи. Во всей Сибири таких мест не найти. А к мечте Рыту не пускали.

Пока пяток казаков ковырялись в чуть оттаявшей земле, их тройка отправилась валить и сучковать лес. Через час работы Санька заподозрил, что второй его знакомец тоже из мечтателей. Митька Тютя, как раз, откровенничать не спешил. Сказал лишь, что сам из дончаков. Но с юных лет в Сибирь поверстался.

— Вроде и много земель да градов повидал, а всюду одно, — вздыхал он, не договаривая.

И Санька вспоминал рассказы учителей о народном бесправии, о жесткой власти феодального самодержавия, о полнейшем всесилии воевод на местах, которые обдирали целые области, набивая свои сундуки с сокровищами. Здесь, на Амуре-то еще вольготно дышится. Даже при властном Хабарове.

Можно предположить, зачем рванул за Поляковым Тютя. Забраться на самый край мира, практически к океану. Может, туда хоть не дотянутся цепкие лапы московского царя…

Проработав до самых сумерек, по-зимнему кратких, Санька возвращался в родную землянку. На плече топор, а на лице — редкая по нынешним временам улыбка. Хороший выдался день, который по всем законам подлости не мог не закончиться плохо.

Лагерь казаков, по большому счету, представлял собой одну длинную улицу. Только в центре, где склады, аманатская изба и прочие «административные сооружения», городок расширялся, а улица расплеталась на гроздь проулочков. Вот в них-то Санька и заплутал. Возле одного из домов оббитая шкурами дверь вдруг с пинка распахнулась и чуть не врезала Извести по харе. Парень испуганно вжался в стену. А на улицу нетвердой походкой вывалился Хабаров.

Небо было тучное, даже луна не светила, но Санька сразу узнал атамана. И разглядел, что тот был не один. Вторая тень заметно помельче и ходит еще более странно.

«Да это же кто-то вырывается!» — осенило толмача.

А «кто-то» в это время взял и укусил Хабарова за руку, которой тот рот зажимал. Ерофей взревел, почти заглушив тонкий крик «Пусти!» Но Санька расслышал. Расслышал и тут же узнал голос Челганки. Руки похолодели.

«Да что же это… — метались у найденыша мысли. — Вспомнил о ней, гад. Неужели он ее сейчас…»

Незримый в кромешной тени дома, Санька растерянно смотрел вслед удаляющейся парочке. Хабаров явно волок пленницу к своему «особняку» с понятными целями. Челганка вырывалась, но безуспешно. Парень нервно переминался на месте. Что делать? Спасать девку? Или ничего не надо сделать?

И тут Хабаров с хрустом врезал даурке кулаком по лицу. Удара в потемках и не видно было, зато звук слышен хорошо. Кровь ударила Извести в лицо! Судорожно сжал он в руке топор.

Хана атаману!

Глава 26

Внезапно Санька не увидел, но почувствовал, что на топорище легла еще одна рука. Чужая. В ярости он дернулся, но топор держали крепко.

— Уймись, Дурной! — прошипели ему прямо на ухо. — Живота расхотел? Так сыщи иной путь, как самоубиться!

Ивашка? «Ален Делон»? Этот козел откуда тут?

Между тем, вторая рука легла ему вдоль ключиц и властно вжала в стену. Экая силища у красавца! Санька дергался, глухо рычал, но тиски были надежные.

— Никшни, ирод! — шепнул Иван сын Иванов. — Всё равно не пущу. Умишка-то хоть хватит себя не выдать?

И Санька затих, с тоской глядя, как в темноте растворяются два силуэта. Ничего больнее он в жизни не видел. Картины рисовались одна ужаснее другой, но не думать об этом парень не мог. Ивашка подержал толмача еще пару минут и выпустил.

— Утрись снегом, дурень. Остынь, — с усмешкой посоветовал он. — Вот уж верно тебя Дурным прозвали. Самое тебе имечко.

Санька стоял, набычившись.

— Благодарности от меня не жди.

— Класть я хотел на твои благодарности, — хмыкнул «Делон». — Старика только жалко. И чего он к тебе прикипел?

Ивашка повернулся и спокойно пошел прочь.

— Ужо в спину хоть не ударишь? — небрежно бросил он на прощание, а Известь бессильно застонал. Потому что, не зная, куда избыть накопленную боль и ярость, именно так и захотел сделать. Слова же надменные остудили его, как клинок в ледяной воде.

…На следующий день Санька люто напился. Платить ему было нечем, так что от ненависти к Хабарову он стал его должником. Вернее, должником Петриловского.

«Ну, ничего, сука-атаманишка, — цедил он про себя, елозя деревянную кружку по грубо отесанной доске. — Хрен тебе, а не мои знания! Под пыткой ничего не скажу! Пусть тебя Зиновьев на Москву утащит, на дыбу! Я еще и сам в ту кляузу чего-нибудь допишу, чтоб ты, гандон штопаный, с дыбы уже не слез…»

Так Известь весь день себя и изводил. Погруженный в свою боль, он даже не замечал, что в тот вечер подле него всё время крутился Тимофей Старик, а, когда «клиент достиг кондиции», осторожно уволок парня в землянку.

Сказать, что утром ему было хренов — ничего не сказать. От местной сивухи ранимая печень выходца из XX века должна в трубочку сворачиваться. Выходец отмокал в снегу, а про себя думал, что мысли-то у него были не такими уж и плохими.

«Я ведь точно знаю, когда всё случится, — рассуждал он, стирая с лица подтаявший снег. — Когда и где Хабаров встретит Зиновьева, когда тот увезет атамана. Вот и будет лучшее время, чтобы освободить Челганку».

Так в голове у Саньки появился план. Не просто план спасения, по сути, незнакомой ему девушки, а вообще цель по жизни в этом неприветливом мире. Обдумав детали, толмач вдруг понял, что Ивашка-то его спас. И его, и Чалганку, которой безумная ночная выходка Извести никак бы не помогла.

«И чо теперь? — пробурчал Известь сам себе. — Спасибо, что ли, Делону говорить?»

Его план обрастал множеством ответвлений. Санька теперь знал, где держат даурскую аманатку, и искал способ снова завести с ней общение. Опять же, надо Мазейку потрясти на предмет информации. Куда-то ведь Чалганку надо деть… А куда?

Особым пунктом для беглеца из будущего стал Кузнец. Главный пушкарь хабарова полка Онуфрий сын Степанов уже в сентябре станет новым приказным. Так что с ним стоит завести знакомство. Кузнец неожиданно легко откликнулся на инициативу найденного в реке толмача. Ибо откровенно скучал. Пушки большого ухода в мирное время не требовали. Пить беспробудно Онуфрий не любил. А тут юный казак, интересуется искусством пушкарским! А уж делиться тайнами любимого дела (в меру, конечно!) весьма приятно.

К тому же, и у Саньки тут всё здорово получаться стало. Концепция огнестрельной стрельбы ему была хорошо известна, уроки НВП дали немало полезных навыков. Правда, в армии побывать не успел. Но это не страшно. Он быстро изучил устройство фитильных пищалей (таковые у казаков были лишь трофейные) и гораздо более прогрессивных кремневых самопалов. С пушками оказалось и проще, и сложнее. Проще зарядить и бахнуть, но сложнее достичь поставленной цели. Правда, «бахать» Кузнец не позволял — порох в дефиците. Но кивал одобрительно, когда Дурной лихо выполнял все операции по заряжанию и разряжанию орудий, наводил пушки на цель, отмерял потребные порции пороха.

Радовало и то, что Кузнец тоже нравился Саньке. Спокойный и надежный, основательный и вполне уверенный в себе. Такой хороший батя (какого Извести не суждено было встретить в далеком будущем). Будучи в статусе, он особо им не кичился, самоутверждался нечасто. А зачем? Цену он себе знал, в местном войске заменить его практически никто не мог, Хабаров ему благоволил, хотя, большими ближниками они не считались.

Но при этом, Дурной ясно видел, почему после Хабарова Онуфрий сын Степанов, несмотря на отчаянную борьбу, на выигранные битвы, полностью проиграет войну и погубит войско. Он не был создан для власти. Авторитет был, умение ломать об колено строптивых — вроде бы тоже. А вот жажды власти не было. Возможно, потому что в ней Кузнец не видел никакой выгоды. Цели у него не было. Даже цель Хабарова — разбогатеть, наконец! — толкала того порой на великие и героические поступки. А Кузнец приехал на Амур, как на работу. На ответственную, важную для царя-батюшки… Но не более. И мысли его были о том, как скорее ее закончить и вернуться… куда-то там. А потому ни особой инициативы, ни творческого подхода в главе пушкарей не проявлялось. Что и приведет в итоге к поражению на Корчеевской луке.

Но это будет еще очень нескоро. Пока же они увлеченно заряжали и разряжали пушки да пищали. Даже винтованную пищаль Кузнец показал: мушкет с нарезным стволом, «коя бьет зело далеко и точно».

«Нда, с концепцией стрельбы у меня хорошо, — закусывал губу вечно недовольный собой найденыш. — А вот с концепцией сабли…»

Фехтовать у него не выходило совершенно. Поначалу выяснилось, что у него на это просто руки не заточены. Для эффективной рубки потребны совсем иные мышцы, совсем иная гибкость суставов. Но это развить можно. А вот технику… Окружающие казаки, казалось, из утробы вышли вместе с саблями. До того ладно выходило у них, когда очередные бездельники выбирались на чистое поле перед городком и начинали фланкировать, а то и шутейные сшибки устраивали! Глядя на них, Саньке даже стыдно было, что он на поясе саблю носит.

А потом он увидел Ивашку сына Иванова.

Тот с легким шорохом вынул длинную и сильно закругленную саблю с полузакрытой рукоятью… и резко из плавного движения перешел в резкое! Клинок, украшенный гравировкой, размазался в воздухе, оплетая фигуру казака. Красота! «Делон», явно красуясь, закручивал саблю, посылал ее птицей вверх, а потом, не глядя, ловил ее в руку за спиной. Широкие махи рукой — и клинок с мощью рассекал воздух косым крестом. И сверху вниз, и снизу вверх. Казалось, в оружие сосредоточено столько силы, что оно рассечет всё на своем пути!

«Попрошу, пусть научит! — завороженный Санька не мог удержаться. — Заодно и повод спасибо сказать».

Одержимый новый желанием он решительно двинулся к «Делону». А тот только бровь выгнул.

— Дурной, да ты, верно, решил, что мы с тобой теперя друзья? — искренне изумился он и хмыкнул. — Ой, зря!

И запоздалое «спасибо» застряло ежом в горле у Извести.

— Ну чо за урод? — только и прошипел он в спину сероглазому красавцу.

«Сам научусь!» — мысленно топнул ногой покрасневший Дурной и впервые прилюдно вынул саблю. Рука к оружию уже привыкла. И он был уверен, что уж просто махать-то у него получится. Крутанул влево-вправо. Саньке казалось, что на него смотрят все. Смотрят и хихикают. Но казакам было как-то пофиг на глупые кривляния Дурнова. Тогда он снова стал махать. Невероятный жонгляж клинком — это еще не для него. Ему бы просто рубить научиться. И себя защищать…

— Никола-угодник!

«Делон», оказывается, никуда, скотина такая, не ушел. Стоял поодаль и старательно закатывал глаза к небесам. К которым и взывал. Без тени улыбки он подошел к найденышу.

— Ты и верно смерти ищешь, Дурной, — покачал он головой и задумчиво почесал свою идеальную бороду. — Вот что. Запомни: любой удар идет от задницы. Вбей это в себя. До самого зада чтоб дошло. Вобьешь — может, еще поговорим.

И ушел.

Глава 27

— Открывай, православные! — голосил перед воротами Василий Панфилов.

Посланный на север за ясаком, он вернулся более чем с прибытком. Нашел в тайге оленных тунгусов, да разжился у них тремя санками, в которые были запряжены тихие северные олешки. На них ясак оказалось в разы сподручнее везти. Олешков даже кормить особо не требовалось, те на отдыхе из-под снега еду выкапывали и отъедались.

Отряд заметили издали, так что ворота отперли чуть ли не раньше, чем казаки подъехали. Перепуганные шумом и гамом олени уперлись, но их заволокли в городок силой. Есаул правил к складу и орал довольный:

— Артюшка! Подь! Рухлядь мягкую для государя привезли! — заметив Саньку, что отирался неподалеку, Василий скомандовал. — Дурной, примай соболей!

Санька последние месяцы старался никакой работы не чураться. Если это не наглое принуждение, то такая работа позволяла ему сходиться со всё новыми и новыми людьми. Он уже не чувствовал себя таким чужим. Так что и сейчас с радостью кинулся к нартам. Связки соболей сверкали на солнце — мех был просто первоклассный. Такой один хвост на рубль с полтиной потянет!

«Завхоз» Петриловский уже отпер двери, вынес на свет доску, на которой разложил разбухшую от сырости ясачную книгу, чернильницу, заточенные перья. И начал степенно принимать ясак.

— От князьца Тимчи — двадцать и семь соболей! — Дурной быстро перекидывал связку к складу, но Артемий не только пересчитывал, но и осматривал каждую шкурку. Соболь с дыркой, даже зимний, мог в цене и вполовину упасть. Только после этого важно кивал Саньке, сволачивай, мол, и выводил в книге «К» и «З».

— От князца Пози — один сорок без трех соболей! Токма эта рухлядь помельче и похужее.

— От князьца Туругея — двенадцать соболей и две черные лисы!

— От князьца Эрдирара (это не гиляк, а тунгус) — двадцать и один соболь, да шуба соболья, а в ей шестнадцать пластин!..

Дурной, не оставивший надежды разобраться в скорописи XVII века, долгие минуты ожидания с мехами впустую не тратил, а глядел, какие вензеля выводит «завхоз». А кроме того, мозг его совершенно механически суммировал складывал соболей.

— Артемий, — не удержался он, чтобы похвастаться своим маленьким успехом. — Кажется, ты внизу ошибся. Соболей-то всего 166. Это ведь «рцы», «кси» и «зело»? А ты, видать, по ошибке по итогу вместо «кси» поставил «како».

Петриловский быстро пришел в себя, но на миг все-таки зацепенел и лицом потемнел.

— А ты почто зенки свои раззявил?! — взъярился племянник Хабарова; прям по-настоящему взъярился. — Про тебя та книга, штоль?! А ну, пошел отсюда, найденыш!

Санька кинул соболей на грязный снег, развернулся и пошел. С виду гордо, но, на самом деле, прикусив губу. Это он маху дал, конечно! Петриловский явно прикарманил 40 соболей, не исключено, что при полной осведомленности своего дяди. А он, Дурной, взял и озвучил это. При всех.

«А ведь и Панфилов тоже не весь ясак довез, — вздохнул он. — Интересно, сколько соболей осели в котомках его людей? Усушка и утруска… Нда, века идут — ничего не меняется».

Он шел к аманатской избе. Сегодня его черед кормить заложников, так чего бы не прямо сейчас? Взял котел с варевом, плошек — и двинул.

В землянке заложников было темно и смрадно. Раздав жратву, Санька подсел к Мазейке и, решив уже не кружить вокруг да около, пошел в лобовую атаку.

— Ты знаешь Чалганку? Она тоже аманатка, но держат ее отдельно.

— Кто? Чакилган? Ее имя Чакилган.

— Чакилган, — медленно повторил Санька, чтобы лучше запомнить. Насколько, однако, благозвучнее ее настоящее имя. — Мне говорили, что ее пленили в Банбулаевом городке. Она — родич Банбулая?

— Чакилган — нет. Она же хонкор, — Мазейка даже тихо рассмеялся над непонятливостью найденыша.

«В этом мире я для любого народа буду Дурным», — вздохнул Санька, но продолжил, как ни в чем не бывало:

— И кто такой хонкор?

— Это… — Мазейка на миг сбился, подыскивая слова. — О! Тунгус! Русские говорят тунгус. Но тунгус разная бывает. Есть оленные — орчон. А есть конные — хонкор. И многие конные хонкор живут рядом с даур. Их улусы роднятся с наш улусы, они говорят наш язык. Это шинкэн хала.

Толмач закатил глаза. Даурский он понимать уже начинал. Например, «хала» — это род, племя. Но опять новые слова!

— А что такое шинкэн? — стараясь не выдавать своего гнева, медленно спросил он.

— Шинкэн — это даур… но не совсем даур, — Мазейка старательно замещал жестами нехватку русских слов. — Есть каучин хала — истинный даур. Древний даур! Вот мэрдэн — это истинный хала. Древний хала. Каучин! А Чакилган происходит из хонкорского рода. Они роднятся с мэрдэн, с дагур с другими каучин хала. И… служат им. Помогают. Вот отец Чакилган и привел воинов на помощь Банбулаю. Кажись, этот князь не смог дочь… спасать… И она у вас.

Он был очень покладистый и покорный, этот Мазейка. Но иногда, нет-нет, да старался уколоть Саньку. Даже он…

— А кто ее отец, знаешь? Где он живет?

Мазейка спрятал руки в рукава.

— Не знать, кто. Мазейка там не был. Мазейка из Толгина улуса.

И замолчал. Явно говорить не хочет, даже если и знает чего. Ну, даура понять можно. Санька, конечно, к нему по-доброму относится… только вдруг как раз для того, чтобы тайны их даурские выведать? И еще больше зла их племени принести.

«Ну, что мне, пытать его, что ли?» — сокрушенно вздохнул Дурной, потом махнул рукой, собрал посуду и ушел. Уже по дороге ему в голову пришла простая и гениальная мысль — и Санька аж подпрыгнул от радости! Захотелось вприпрыжку мчаться до кухни… но не стоило.

От нетерпения он еле дождался утра. Самого раннего, когда всем снится последний и самый сладкий сон. Однако, первые весенние птицы уже шумят на дворе, и ночной тишины — слишком палевной — уже нет. Санька тихо поднялся, как бы до ветру, и выбрался из землянки. Поначалу действительно опорожнился, а потом вразвалочку пошел к центру городка. Захромал максимально театрально и привалился на земляную насыпь-завалинку… того самого дома, который старательно обходил последние недели.

Того дома, где едва не зарубил Хабарова.

Снял правый унт и принялся увлеченно что-то в нем высматривать. А свободной рукой постукивал по стылым бревнам и тихонько звал:

— Чакилган!.. Чакилган!..

Раз десять звал. Казалось, план сорвался. Но тут по бревну с внутренней стороны поскреблись. Из щели между бревнышками вынули какую-то затычку, и Санька отчетливо услышал взволнованный шепот:

— Да…

Сердце заколотилось; скрывая волнение, толмач стал усиленно вытряхивать из унта что-то несуществующее, а сам, наклонив голову, заговорил по-даурски:

— Чакилган, здравствуй! Это я… — и осекся. Он ведь раньше даже имени своего ей не сказал!

— Сашко, — вдруг тихо ответила пленница за стеной.

— Ты мое имя знаешь?!

— Но ты ведь тоже моё узнал. Мое настоящее имя, — Санька готов был поклясться, что услышал улыбку в голосе.

Нога на утреннем морозе околевала, а сердце найденыша горело огнем! Он забыл о конспирации и глупо улыбался. Разве… Разве это не признание?

«Признание чего, Дурной?»

«Ну… Ну того, что она ко мне так же неравнодушна, как и я к ней? Или нет?»

«Кто знает».

Разволновавшийся Санька даже не знал, как продолжить разговор. А потом мысленно грохнул шапку оземь и прошептал:

— Чакилган, я спасу тебя! Умыкну из плена. И ты домой вернешься.

«Блин, как рыцарь из сраного романа!» — тут же укорил он себя, зардевшись.

— Сейчас? — ахнула девушка.

— Нет, — Дурной смутился. — Сейчас никак… Ты уж прости. После ледохода Хабаров пойдет вверх по Амуру. И в конце лета я тебя умыкну. Клянусь! Я знаю, как… Только не знаю, где твой дом.

— А куда летом собирается злой Ярко?

— Снова к устью Зеи, — это Санька знал точно.

— Мой улус недалеко, — ответила Чакилган. — Вверх по реке, на правом берегу Зеи кочует род моего отца.

— А как его зовут?

— Мой отец — славный Галинга из рода Чохар, — голос даурской пленницы потеплел.

— А как его можно… — Санька резко оборвал вопрос и прошипел. — Затыкай дыру!

Вышедшие на утренний променад казаки увидели лишь, как Сашко Дурной ожесточенно напяливал обувку на к хреням окоченевшую ногу.

Глава 28

Несколько дней после для Саньки прошли, как в дурмане.

— Она знает мое имя, — неслышно шептал он, лежа на холодном топчане. — Сидя в плену, она узнала мое имя. Блин!

Он запускал обе пятерни в отросшие патлы, ерошил волосы и шептал снова и снова:

— Чакилган.

«Я обязательно спасу ее, — твердо решил парень. — Чего бы мне это не стоило».

Известь изо всех сил старался не попадаться на глаза Хабарову, ибо чувствовал, что ненавидящий взгляд выдаст его. Потому что самое страшное — понимать, что до августа его Чакилган остается в этих лапах. Что атаман таскает по вечерам ее к себе, бьет… насилует.

И ничего пока с этим поделать нельзя!

Поэтому почти все дни Дурной проводил с поляковцами. У них работы тоже закончились, так что многие ударились в промыслы. Мезенец научил Саньку ставить в лесу силки, а у Тюти имелся хороший лук (не чета местным), и Митька охотно делился опытом. Правда, стрельба из лука оказалась в разы сложнее, чем из пищали. Зато шиловидной стрелой можно взять зверя, не попортив шкуру. Тогда как выстрел из пищали — это всегда неопределенность. Куда полетит свинцовая пуля? А дырень в шкуре может быть такая, что и трех копеек за рухлядь не дадут. Иные умельцы били пушного зверя по лапам, а потом гоняли раненого зверя по лесу. Пока кровью не истечет. Белку в глаз — эта фраза точно не про пищаль.

Однако долго оставаться вдали от Чакилган Санька теперь не мог. Снова присаживался у завалинки, спрашивал: не надо ли ей чего. Потом бил себя по дурному лбу: как он ей передаст что-либо? По счастью, пленница всегда отвечала, что у нее всё есть. Зато в тех кратких беседах Санька побольше узнал о ее семье, ее роде. Что бы там не болтал Мазейка, чохары себя считали даурами. Отец девушки Галинга был уже очень стар, но в молодости считался великим воином и много воевал с врагами. Рассказывала она и про младшего брата. Только про мать молчала. Кажется, та умерла. Давно или наоборот недавно. Санька боялся уточнить: вдруг к смерти женщины причастен его народ?

А зима сдавалась. К середине марта (Санька поражался, как хорошо казаки ориентируются в датах) снег с земли почти сошел. Хабаровцы всё чаще ходили к берегу: осматривали дощаники, слушали потрескивание льда. Все жили в предвкушении.

— Сашко! Дурной! — вдруг обрадованно кинулся к нему казак Ананько с команды дощаника Старика. — Эвон ты где! Айда со мной вино хлебное пить! В большой избе Ивашка угощает — именины у него!

При упоминании «Делона» даже солнце стало светить не так ярко.

— Да, я-то с ним не особо, — нахмурился Известь.

— Да ты брось! — хлопнул его Ананька по плечо. — То ж я тебя зову! Ивашка божился, что всех упоит, без разбора! Давай, со мной посидим-покумекаем!

О чем с ним кумекать, Санька даже не знал. Но посидеть в теплой избе, хлебнуть самогонки нахаляву — это было заманчиво. Махнув рукой (авось, Ивашка его и не приметит в толпе) он двинулся с Ананькой. В низкой просторной избе, где ползимы гнали самогон из хлебных запасов, и впрямь хватало народу. Спертый воздух казался мутным даже на вид. Зато жарко. Однако за столом, где разместился Ивашка сын Иванов, сидели всего трое его приятелей. Так что не затеряться.

Сероглазый сразу узнал его. Выпрямил спину, подчеркнуто удивленно посмотрел на Ананьку… а потом улыбнулся.

— Ну, садись-ко… тайный тать.

Все вокруг заржали, думая, что это шутка (юмор среди казаков был непритязательный), и только Санька залился краской от воспоминаний. Ведь и верно, спас его тогда «Делон». Да и с саблей помог. Как шаолиньский монах — одним мудрым советом.

«Чего я, правда, злюсь на него? — уже сам себе изумился Дурной. — Ну, не задалась первая встреча. Люди часто по первому разу ошибаются».

И сел. Перед ним сразу стукнула о столешницу большая кружка.

— С днем рождения! — с улыбкой возгласил беглец из будущего, ойкнул и поправился. — С именинами!

Теплый самогон обжег рот и горло, и уже через пару минут в организме начало твориться волшебство. Плата за магию будет страшной… но это потом! А сейчас — кайф!

Застольники хлебали хмельное без устали, начались байки, истории, откровенная похвальба и подначки — всё, как и должно быть на нормальной пьянке.

— Вот ответь мне, Дурной, — надсаживался Ананька. — Почто ты всё с «иудами» водишься?

— Дык тоже люди, — пьяно улыбаясь, пожал плечами Дурной. — И им нынче тяжелее, чем прочим. Обобрали их подчистую, дома спалили… А за что? За то, что под Ярофееву дудку плясать не захотели. Я за такое, наоборот, уважаю.

За столом чуть стихло, но Ивашка, внимательно слушавший Саньку, фыркнул и махнул рукой.

— Жалостивый больно? — поинтересовался он. — Ясачить гиляков потому ж не ходишь?

— Да потому! — стукнул кулаком по столу Известь. — И они люди! И эта земля их! Но нехай! Земли много. И вашим, и нашим хватит. Почто их злить-то? Что мы позади себя оставили? Грады разоренные. Что мы породили? Только злобу и страх. Конечно, оно и на страхе жить можно — когда люди слабы. А здесь неслабые живут. И нам еще вся наша злоба аукнется! Придут по наши души!

— Ты чой-то глазишь? — возмутился кто-то за столом.

— Да кто глазит? — взорвался вдруг Санька. — Или вы о богдойцах не знаете? У них и конница латная есть, и пушки с пищалями! А войско их многажды нашего больше! Вот придут они — а мы одни-одинешеньки. А инородцы нам не помогут. Они нам в спину из лесу стрелять начнут! Нравится?

Никто не ответил. А Дурнова уже было не остановить.

— А мы что делаем? Пока там враг силы собирает, мы тут друг друга грабим. И местных. Панфилов обокрал гиляков, Петриловский — Панфилова. Каждый из вас об одном мечтает: обобрать всех вокруг и быстрее на Русь-матушку свалить! Лишь бы с прибылями. Каждая шкура только о себе думает, а об общем деле — никто! Даже Хабаров.

Дыхалка у Саньки кончилась, мысли путались. Он уже не понимал точно, о чем говорит: о казаках или о своем времени. Но Ивашка сын Иванов сидел напротив, иронично улыбаясь и кивая. И это придало беглецу из будущего новых сил.

— Я вас даже не христианским милосердием попрекать думаю. Не дети уже. Просто неужели вы не видите, какой вам тут шанс выпадает? Что там, за Камнем? Народ бесправный в крепости, что спину на бояр гнет! Воеводы жадные, которые всех обдерут, до кого руки дотянутся! Царство несправедливости… Обдерут вас там с вашей обводной рухлядью. В первом же городке обдерут — и снова в грязь втопчут.

Только здесь, на Амуре, всё иначе. Нет, еще воевод, далека рука царская. Только вы. Всё в ваших руках. Земля ведь райская, богатейшая! Я не только про поля говорю. Тут и торговля, и богатства подземные. И люди живут не забитые. С этой бы землей с заботойобойтись, она бы вам столько всего дала. И людей не ногтем давить, а к себе привечать. Вот бы силища стала!

Он обвел стол тяжелым взглядом.

— Мы же только рушим всё. Как саранча, которая всё на своем пути пожирает. Ничего мы тут не строим, не создаем. Даже свои городки и те — в пепел. По приказу Яркову и жжем ведь.

— Это что же, Ярофей всему виной, по-твоему? — влез вдруг Ананька.

Но Санька, тяжкой мотавший пьяной головой, не успел ответить. Посерьезневший Ивашка цыкнул на Ананьку.

— Будя уже… — и громогласно добавил. — Подурнело-то Дурному!

Стол радостно отозвался гоготом на шутку.

— Выведите-ка его на воздух, пущай оклемается!

Саньку, который вяло перебирал ногами, выволокли на улицу и оставили. Он привалился к стенке, свесив голову на бок и распахнув драную шубейку. На душе было тоскливо, вскипевшая боль со словами никуда не уходила, а неприятно жгла грудь.

Позже кто-то подобрал задремавшего толмача и отволок его в родную землянку.

Глава 29

— Где Дурной?! — дикий крик ворвался в землянку вместе с омерзительно ярким утренним светом.

Испуганные соседи указали пальцем на Саньку, который, хоть, и проснулся, но не вставал, вследствие, мучительной борьбы с организмом, который, в свою очередь всё норовил выплеснуть содержимое желудка в противоестественном направлении.

— Вставай, сука! — крепкие руки вздернули его вверх, кулак заехал толмачу в пузо, ради более быстрого просыпания. Но эффект оказался иным, радостный организм добился своего, и Санька смачно заблевал своих пленителей.

В общем, по месту назначения его доставили уже основательно избитым. С душой. С осени Извести так не доставалось.

Его поставили в небольшой комнате, где на чурбаках сидели Артемий Петриловский и его дядя Ерофей. Сам.

Атаман долго оценивающе изучал своего толмача, который находился в предельно не лучшей форме. Остатки рвоты на одежде, распухающее на глазах лицо и общий помятый вид внушали приказному отвращение.

— Нда… — протянул Хабаров. — Тут поговаривают (он покосился на племянника), что ты грамотой владеешь?

«Вон чо, — допетрил Санька. — Сейчас они мне мою математику припомнят».

— В детстве батя учил, — начал на ходу сочинять Дурной. — Но я в дикости позабыл почти всё. А ныне смотрю грамотки — и что-то вспоминается. Но плохо.

— А, правда, ты весь ясак в уме счёл?

— Правда.

Санька, было, дернулся оправдаться, что, мол, никакого умысла у него не было, просто думал, ошибка у Артемия… Но глянул в налитые глаза Хабарова — и только челюсти стиснул.

«Да пошел ты!»

— Ишь какой… — Хабаров уперся крепкими руками в колени. — Ну, мы-тко тебя отучим в ясачные книги лазить.

Он повернулся к двери и рявкнул:

— Входитя!

В малую комнату тяжким шагом вошли Василий Панфилов, Тит Осташковец, Онуфрий Кузнец, еще пара есаулов, затем рыбешка помельче: Ивашка Посохов, Козьма Терентьев. Последний, по привычке окатил Саньку мрачным взглядом.

— Начинаем распросный лист вести! — возвестил атаман. — Артюшка, писать будешь! Покаешься ли сам, Сашко Дурной в винах своих?

Известь в изумлении уставился на Хабарова. В математических, что ли, каяться? Так это к Петриловскому.

— Бают, что ты из дня на день с ворами якшаешься. Дружбу водишь, беседы ведешь. Так ли то?

— Ну да, — развел руками Санька. — А что такого? Они же среди нас живут. Не в темнице, не связаны. Получается, ты их простил, Ерофей Павлович. Или вины не нашел. Так почему мне с ними не говорить? С теми, что в железах, я… не якшаюсь. Только со свободными.

Есаулы тихо загудели.

— Мазейку зовите!

Служивые втолкнули в избу перепуганного даурского аманата.

— Верно ли, Мазейка, что Дурной тебя улещивал, язык даурский учил, про князьцов ваших расспрашивал?

— Было! — отчаянно выкрикнул старичок. — Улещил! Учил! Про Банбулая спрошал, про Галингу с Челганкой… про всех спрашал!

«Вот гусь, — вздохнул Санька. — А мне сказал, что Галингу не знает…»

— Ну? — Хабаров аж привстал. — Почто язык их учишь? Для кого сведенья выпытываешь?

— Так я ж толмач, — улыбнулся Санька. — Умею я мало, воинскому делу не обучен. Только языками и могу быть полезен. Вот и решил еще язык изучить, чтоб пользы от меня больше стало.

Он отвернулся от есаулов к Хабарову.

— А почему расспрашивал? Ну, вот любопытный я. Вы же все на верхнем Амуре были, а я нет. Про ваши подвиги мало что знаю — вот и интересно.

— Улыбайся, — кивнул ему атаман. — Мы потом под каленым железом тебя еще раз спросим и показания сличим.

Санька слегка побледнел, что почти не отразилось на его зеленом лице. А Хабаров снова заорал.

— Ивашка, заходь!

И в туго набитую горницу вошел опрятный, нарядный, краснощекий «Делон». Словно, и не пил вчера! Или и впрямь не пил? Ивашка сын Иванов уверенно шагал к приказному, а стеклышки калейдоскопа начали складываться в Санькиной голове в стройную картину.

«Твою же мать… — простонал он. — Так вот для чего это всё шоу затевалось. Сначала легкие блюда, а теперь — горячее. Они же вчера специально ко мне Ивашку с Ананькой подослали. Чтобы подпоили, заставили нести всякую чушь… А уж я-то нанёс… И богдойцами грозил. И хулу на бояр с воеводами возводил. А на Хабарова — больше всех».

Жизнь посерела перед глазами.

«Неужели пытать будут? Или прям вообще прибьют?» — ужасался он ближайшему будущему.

— Пили вчера, Ивашка? — спросил с плохо скрытой улыбкой Хабаров.

— Как не пить? Пили, Ярофей Павлович, — покорно кивнул «Делон».

— Вот с ентим?

— И с им тоже, — не стал скрывать сероглазый Ивашка.

— А верно, что Дурной опосля вина нёс речи непотребные?

Если б лето было, в избе полет мухи все расслышали.

— И то верно: нёс, Ерофей Павлович.

— А что? — Хабаров уже не так улыбался; не нравилось ему тащить клещами каждое слово. — Реки уже! Не зли!

Ивашка сын Иванов посмотрел на Дурнова с укоризной, виновато развел руками. Совершенно неискренне.

— Околесицу всякую нёс… — подстрекатель задумался. — Ино орал, что у него самый большой в войске срамной уд…

В избе словно бомба грохнула. Но почтенные есаулы заткнули рты и заглотили смех.

— Или вот похвалялся, что, ежели богдойское войско заявится, то он сам, один-одинешенек всех их положит.

У Хабарова желваки заиграли, даже сквозь бороду видно.

— Только это рёк? — уточнил приказной, явно на что-то намекая.

— Да почто ж… Много разного рёк. В основном, околесицу всякую. Складно баял, токма смысла там не было… Или был?

Ивашка спрашивал, как будто, сам себя, но Санька поднял взгляд и вздрогнул: «Делон» смотрел прямо на него.

«Это чо сейчас случилось?» — недоумевал Известь, ноги которого в последние минуты стали слегка жидкими, и он стоял на них из последних сил. Хабаров же багровел лицом сверх обычного.

— А, если я у других поспрашаю?

«Делон» повернулся к атаману.

— Поспрашай, Ерофей Павлович, — вежливо кивнул он. Так, что ясно стало: все собутыльники Дурнова скажут то же самое.

Хитрая многоходовочка, с помощью которой Хабаров и Петриловский хотели избавиться от придурка, который случайно залез в их делишки, разваливалась на глазах. Хотели соблюсти законность, да вышло боком. Есаулы уже начали переглядываться: мол, какого лешего их тут собрали, как вдруг с лавки вскочил толмач Козьма.

— Я хочу сказать!

Терентьев сын яростно сжимал в руке колпак. Дождавшись общего внимания, он хмуро заговорил:

— Ой, не зря, атаман, этот найденыш даурскую речь учил, про князьцов расспрашал. Третьего дня видел я, как Дурной сидел у дома, в коем Челганка живет. Сидит, как бы на солнышке греется. А рот его шевелился! Что-то шептал Дурной! Долго шептал! А кому, коли подле и не стояло никого?

Выводы Козьме делать уже не потребовалось. Хабаров моментально налился кровью. Тысячелетние законы лидера стаи, сама природа — вскипели в нем. Приказной позабыл о том, что хотел покарать Саньку публично и с видимостью законности. Вскочив с чурбака, он сгреб беглеца из будущего за грудки, да так тряханул, что парню показалось, будто он затылком о спину стукнул.

— Ссученыш! Ты на что… Ты на кого лапу задрать посмел! — Хабаров практически заплевал лицо найденыша, давая выход душившей его ярости. — Сгною!

Ему было плевать на сидевших вокруг ближников. Плевать на правила и порядок. Какой-то сосунок вознамерился запрыгнуть на его бабу! Да и плевать на бабу… Но какой он будет атаман, если какая-то шавка мелкая у него уведет Челганку! Ерофей готов был на месте разорвать наглеца — чисто в показательных целях… Но остатки разума в нем сохранялись.

— В холодную его! — заорал он казакам. — Связать — и к прочим ворам!

Так Санька попал в компанию лидеров прошлогоднего мятежа. Теперь он стал на равных с такими авторитетами, как Стенька Поляков или Костька Москвитин.

Карьерный рост налицо.

Глава 30

Саньку не пытали. Смысл в пытках, когда ничего выяснять и доказывать не надо. Просто сидел в тюрьме-землянке, гнил потихоньку в холоде и сырости, пока за крохотным окошком шла весна. Дурной любил весну, уж больно она хороша на Амуре. Либо зима слишком плоха. Каждый май ему нестерпимо хотелось гулять ночи напролет. Просто гулять.

…Как это было давно. Иногда даже возникали сомнения: а было ли вообще? Теперь у Саньки были более бытовые желания: согреться, помыться… и чтобы десны перестали кровоточить. Возникшие признаки цинги его особенно пугали. Он даже просил кормившего пленников казака дать им зимних лесных ягод, после чего был недвусмыленно послан. Беглец из прошлого все-таки уговорил принести ему, хотя бы, охапку хвои. Начал ее жевать, заваривать в кипятке. И с сокамерниками делился рецептами. Хвоя или что иное — но по итогу им помогло. А когда лед на Амуре окончательно очистился, Хабаров смилостивился и выпустил всех из темницы. Ибо не в привычках казаков было, чтобы кто-то «отлынивал» от работы, когда войско к походу готовится.

Санька вышел из заточения предельно сломленным… По крайней мере, он изо всех сил старался убедить в этом окружающих. На атамана глаз даже не поднимал, потому что боялся, что прожжет в нем дыру — такой яростью он был переполнен. Но показывать это никак нельзя. У найденыша был план, и пока его еще вполне можно реализовать.

«Главное — дотянуть до сентября, — твердил он себе ежедневно. — Не загнуться, не загреметь в тюрячку снова. Пусть хот сапоги об меня вытирают… Лишь бы дотянуть и освободить Чакилган».

После «отсидки» в его фантазиях уже не было прежнего романтического восторга. Только одержимость довести задуманное до конца. Перед мысленным взором не вставали чудесные черные глаза девушки… Скорее, уж багровеющая ряха Хабарова.

«Умыкну, — твердил он себе изо дня в день. — Сдохну, но умыкну».

Он настолько был одержим этим, что даже особо не думал: а что потом? Просто день за днем шел к своей цели под маской притворного покорства. Грёб, когда велели грести; толмачил, когда велели толмачить. Ужин сготовить? Пожалуйста! В лес за свежей дичью? С нашим удовольствием! Раздобревший Хабаров даже вернул парня на «командный» дощаник.

Так и шло лето 7161 года от сотворения мира, пока, наконец, казачье войско не устремилось вверх по Амуру. Миновав Уссури и Сунгари, достигнув гор Малого Хингана, Санька, наконец, увидел тот Амур, который многочисленные народы и прозвали Темной Рекой, Черной Водой или даже Рекой Черного Дракона. Суровая, мрачная водная гладь, изредка перемежаемая несерьезными барашками волн.

Подходящая река для долгожданной мести.

Хабаров снова остановился в устье Зеи, снова стал что-то строить, хотя, и без особого энтузиазма. А 25 августа 1653 года с верховьев Амура к их лагерю спустилась внушительная флотилия московского дворянина Зиновьева. Всё дальнейшее Санька знал так хорошо, что даже почувствовал себя богом. Будто всё по его воле происходит. Сначала были торжества: московский посланник похвалил казаков-героев за их подвиги, всем (всем!) вручил по наградной монете! Пообещал, что скоро с Москвы-матушки придет на черную реку рать многотысячная — и ужо тогда!..

При этом, видно было, что Зиновьев многим недоволен. И где-то в эти первые дни тихо и незаметно с дворянином встретились лидеры «воров». Может, Поляков, может, кто другой — Санька сам не видел, а источники умалчивают. В любом случае, анонимный доброхот поведал московскому «инспектору» какую дичь творил Хабаров без государева пригляда. Зиновьев, видимо, подтвердил, что даст ход делу, но, если казаки официально выдвинут обвинение.

И половина хабаровского войска ударилась в эпистолярный жанр! «Воры» сочиняли знаменитую «изветную челобитную». Санька ее читал в своем времени: солидная вещь! Даже в книжке мелким шрифтом она страниц 15 занимала! Видать, не один день казаки ее сочиняли, так как подали они свой извет Зиновьеву аж 6 сентября. Зиновьев ознакомился и ахнул. Даже если учесть, что поляковцы были дюже обижены на своего атамана, даже если поделить все их кляузы на два — всё равно выходила страшная картина. И ведь многому «инспектор» сам видел подтверждение: острогов нет, пашни нет, городки и села дауров либо порушены, либо заброшены. Где процветающая страна, о которой столько писали и воевода якутский, и сам Хабаров? Единственное, с чем хорошо справлялся амурский приказной — со сбором ясака.

В общем, было новое «построение» и новое шоу: вошедший в раж Зиновьев орал, как сотня пьяных матросов, драл Хабарова за бороду, всячески унижал перед его людьми. А потом разом захватил все его имущество.

Корпорация «Хабаров и Ко» рухнула одномоментно. Зиновьев, решивший, что на разоблачении преступника можно и карьеру сделать, и нажиться неплохо, прибрал к рукам всю документацию, всю казну с рухлядью, все «частные» запасы Хабарова. В укромных землянках лично допрашивал низложенного атамана и, возможно, настойчиво интересовался, где у того схроны имеются…

Но это Санька уже додумывал сам. Ни в книгах о том не писали, ни здесь об этом не говорили. Когда же избитого Хабарова вновь вывели перед строем, когда Зиновьев объявил, повезет его в Москву для судебного разбирательства — Дурной вдруг понял, что не испытает ни радости, ни мрачной сладости мести. Нет, как большинство из амурских казаков, он испытал острую растерянность. А что же дальше будет?

Более того, как единственный точно знающий, что будет дальше, Санька резко скатился в депрессию. Ничего ведь хорошего не будет. Приказным назначат Кузнеца, который для этой должности не очень подходит. Хабаров же успел так разворошить улей, что и у более подходящего атамана ничего не вышло бы. Онуфрий сын Степанов будет лавировать между враждебными группировками в войске, а вместо стратегических задач станет решать вопрос: как накормить войско? Потому что, следуя приказу из империи, дауры и дючеры скоро начнут уходить с Амура. Кто — неохотно, а кто — с радостью. Хотя, кому хочется жить в эпицентре почти постоянной войны? Казакам станет некого обдирать, а сами они ничего за четыре года не вырастили. Между тем, маньчжуры усилят свои северные рубежи, подведут войска, обучат воевать местных, обозленных на лочи-русских.

«И уже через пять лет этих казаков уничтожат, — с тоской смотрел на волнующееся море первопроходцев Санька. — Вот этих людей, Дурной. Кто-то из них чистил тебе морду, кто-то — помогал в трудную минуту. Судьба выбирать не станет — всех сметет».

— Что ж делать… — растерянно прошептал он.

Снова захотелось напиться. Только вот, при московском госте хмельным не торговали. Бродя по лагерю, Известь снова выработал план.

Пункт первый: не ныть о несбыточном. Хабаров — отрезанный ломоть, о нем и думать нечего.

Пункт второй: как только Зиновьев с бывшим атаманом уедут — освободить Чакилган, успокоить совесть.

Пункт третий: если всё обойдется — попробовать поговорить с Кузнецом максимально откровенно. Тот — мужик разумный. Может, и прислушается. Может, получится спасти людей…

Увы, исполнить удалось только первый пункт. Вернувшись к атаманскому биваку после того, как опять нарвался на буйных казаков с расшатанными нервами и крепкими кулаками, Санька невольно подслушал разговор нового приказного Кузнеца с ближниками Хабарова. О том, что Зиновьев собирается забрать всех аманатов.

ВСЕХ!

Известь старательно храпел у костра, пока заговорщики расходились, а в голове набатом гремела мысль: Чакилган надо спасать уже этой ночью!

Он же совершенно к этому не готов. Нет, Дурной уже хорошо разузнал, где держат даурскую княжну, кто ее охраняет. Несколько дней назад у него даже родился отличный план (благодаря одному чудесному происшествию). Но всё это время он думал о воровстве Ярковой девки, как о событии неопределенного будущего.

А тут — сегодня надо.

Признаться честно, Дурной слегка бздел. Даже сейчас, когда Хабарову уж точно не до своей пленницы, решиться на это было страшно.

«Я ведь с Чакилган переговорить еще хотел, — оправдывался он перед самим собой. — Подготовить ее. Да я ж и Аратана не предупредил!»

Я рад, читатель, что тебе интересна книга, раз ты добрался уже сюда) Буду стараться и дальше! Ты же можешь смело подписаться на мою страницу, прожать товарищеский лайк, от которого я стану работать с удвоенной силой)

Глава 31

Чудесное происшествие случилось где-то неделю назад. Когда Хабаров еще не понимал, что с ним случится буквально через несколько дней. Атаману возжелалось свежатинки, по каковому поводу и был вызван Дурной. Санька свистнул хорошего лесоходца Гераську, и вместе они двинулись проверить силки. Казачий лагерь был шумным местом, так что ловчие петли устанавливали далеко — в полутора-двух километрах к северу. Требовалось перебраться через небольшую речку, но, по счастью, еще загодя они нашли выворотень, по которому можно перебраться на дальний берег, не замочив ног.

Забавно, но, кажется, Санька знал, как эта речка называется в будущем. Еще в школе он бывал здесь — в тихом пограничном городе Благовещенске. Его с толпой детворы вывозили на какой-то большой пионерский слет. Маленького Известя (тогда еще у него не было этого погоняла) поразили две вещи: суровые пограничники, встречавшие всех проезжающих, и то, что город оказался невероятно плоским. Настолько, что единственное возвышенное место здесь называлось просто — Бугор. Санька познакомился с местным пацаном, который так и сказал, что живет на Бугре.

«На каком бугре?» — не понял хабаровский гость, а оказалось, что это имя собственное.

Так вот, этот Бугор находился возле местной речки Бурхановки. Похоже, это она и была. Бугра Санька не видел — очень уж густо тут всё поросло. А, может, и Бугор этот не такой уж большой. По крайней мере, по хабаровским меркам.

Силки они поставили совсем недавно, но в парочку уже успели угодить цветастые жирные фазаны. С таким уловом можно домой возвращаться, но парни проверили все петли, даже самые дальние, коль уж пришли. А то добыча до завтра может и не дожить: хорек утащит или сова ночью найдет. Поэтому возвращались уже в сумерках, болтая о пустом.

Все-таки, хоть, Гераська и пустоголовый человек, и язык у него — помело; но чутье у казака звериное! Санька шел себе, насвистывал, глазел во все стороны, когда его напарник вдруг весь напрягся, ощерился, а невидимая шерсть на загривке вздулась бугром.

— Ты чо?.. — начал бы Санька, но сбоку расступились кусты, что-то сильно ударило его в плечо, и Дурной полетел прямо в крепкий ствол родной березоньки. Когда обернулся, на тропинке уже схватились Гераська с… с каким-то дикарем. Мелкий, но, как росомаха, с яростным рычанием тот накинулся на промысловика и вцепился в него, казалось, всеми конечностями.

— Поди, дура! — заорал Гераська злобно и испуганно, отодрал от себя аборигена и отбросил в сторону.

Тот упал по-кошачьи, рука его сразу нащупала какой-то камень, и дикарь, не раздумывая, швырнул снаряд во врага.

— Ой! — растерянно выдал Гераська, схватившись за голову; из-под руки потекло черное, и казак стал медленно оседать.

За эти пару мгновений Санька только и успел, что встать на ноги и тряхнуть головой. Словно в кино, на его глазах нападающий вытащил из сапожного голенища нож (костяной!) и прицелился на Гераську.

Разумеется, отправляясь в лес, парни сабли с собой не брали. У Гераськи имелось короткое копье, а Санька вообще был с ножом и палкой. Вернее, палка улетела куда-то в зелень. Не раздумывая, он бросился на дикаря. Тот явно родился от кошки! Или от россомахи. А еще точнее: один из зверей обрюхатил другого — и на свет появилось это недоношенное чудовище. Туземец услышал шум, резко обернулся, отпрыгнул, ушел от захвата и принялся размахивать ножом.

Санька выдохнул. Хоть, на Гераську не видается — тому совсем худо стало. Да и ножи, это то, что уличному пацану было знакомо. Не то, чтобы он такой крутой, что участвовал в поножовщине! Но ножи у Извести были с 12 лет. Мог метнуть, даже «скрытно»; знал, как бить надо и как бить нельзя. По крайней мере, старшие мальчишки им любили такое показывать. Этому же зверенышу явно показывали как-то не так. Потому что махал он сильно, но руку не прятал, выпячивал. Санька стоял на надежной дистанции, высчитал амплитуду махов — и пнул снизу по кисти.

Чертов дикарь и тут почти успел увернуться! Но почти — пальцы все-таки не удержали нож. Пока туземец провожал взглядом оружие, Санька кинулся на него. Началась борьба. Звереныш всеми силами пытался вырваться, чтобы разить на дистанции, а Известь, используя преимущество в весе, подминал его под себя. Периодически он пытался зарядить противнику с локтя или кулаком, но, в основном, руки были заняты удержанием этого юркого существа. Дикая тварь даже впилась зубами ему в предплечье!

— Сука! — заорал разъяренный Известь и со всей дури ударил сверху головой.

«Лбом — в нос, лбом — в нос» — настойчиво напоминал он себе, потому что, если ударить неточно, получится наоборот и только себе хуже.

Кажется, попал. Потому что дерганья туземца ослабли, а вместо рычания раздался еле сдерживаемый скулеж.

«А помогли мне драки с казаками!» — внезапно обрадовался Известь, выхватил кудылчин ножик и плоскостью вдавил лезвие в щеку врага. Он это видел в каком-то фильме.

Теперь можно и осмотреться. Гераська лежал на боку без чувств. Но дышал глубоко и вроде ровно. Напавший, почуяв холод железа замер.

«Блин, и что мне теперь с тобой делать?» — он с удивлением разглядывал поверженного противника, который оказался совсем мелким — лет 15–16 на вид. Одежда поношенная, лицо тощее, глаза безумные. Судя по шмоткам — наверное, даур.

— Какого ты рода? — медленно спросил Санька, вспоминая уроки Мазейки.

Подросток яростно плюнул. Известь прижал его левой рукой, развернул нож рукояткой и стукнул по лбу. Это больно.

— Какого ты рода?

— Рода, который вы, лоча, уничтожили! — яростно выкрикнул юный даур.

И всё. И весь накопившийся гнев Саньки сразу испарился. Моментально. Только чувство легкой вины за не свои грехи. Но уж коли носишь одежду казаков, ешь с ними из одного котла — то будь любезен не отмежёвываться! Это, мол, они натворили, а я чистенький… Так это не работает.

«Мы убили его родню. Он за нее попытался убить Гераську. Я за Гераську пытаюсь убить его. Кто-то потом убьет меня» — отрешенно думал он, убирая нож с лица звереныша.

— Я отпущу тебя, — сказал он спокойно.

Рука Дурнова обмякла, но удивленный даур не вырывался.

— Я тебя отпущу, если ты выполнишь мою просьбу. Знаешь ли ты род Чохар?

Юнец злобно засопел.

— Да, просто скажи: знаешь или нет? Больше ничего не надо.

— Слышал, — пробубнил туземец.

— А дорогу к ним найти сможешь?

— Люди подскажут…

— В нашем лагере есть пленница, — новый спонтанный план начал захватывать Санькину голову. — Она — дочь князьца Галинги из рода Чохар. Я собираюсь выкрасть ее. Мне нужно, чтобы ты отвез девушку к отцу. Уверен, он щедро одарит тебя. И, наверное, с радостью примет к себе.

Дурной пытливо посмотрел на подростка.

— Справишься?

Даур фыркнул.

— А ты чего хочешь? Чтоб я потом выкуп привез? — он даже улыбнулся, решив, что лоча совсем глупый: выкуп вперед надо давать.

— Нет. Выкупа не хочу.

— А чего хочешь?

— Ничего. Я прошу тебя помочь вернуть пленницу отцу — что тут непонятного?

— А тебе какая корысть? — уже по-иному озлобился звереныш; что за дурной и непонятливый лоча!

— Мне? — Санька задумался. — Просто это неправильно.

Потом еще подумал.

— Я хочу отомстить злому Хабаре за обиды. Теперь понятно? Сможешь помочь? Тебе большие выгоды будут.

Даур, уже полностью освобожденный, кивнул.

— Когда?

— Вот не знаю точно, — потер заросший жиденькой бороденкой подбородок Известь. — В ближайшие ночи. Приходи на это место каждый раз после полуночи. Я приведу пленницу.

И затем добавил некстати:

— Меня зовут Сашко Дурной.

— Аратан, — серьезно ответил мелкий даур, и Санька внезапно рассмеялся: «аратан» означало «дикий зверь».

— Возьми копье, Аратан! Скажу, что ты его украл. Пусть это будет залогом нашей сделки.

Туземец растворился в кустах, а Дурной поспешил к бесчувственному Гераське, на ходу отрывая край подола рубахи.

Глава 32

Санька даже не знал, приходил ли даур на условленное место все минувшие ночи. Может быть, уже плюнул и ушел искать для мести новых лочи — теперь у него для этого есть хорошее копье.

За копье-то им в лагере особо влетело: не пальма местная, а крепкое боевое, с втульчатым наконечником. Казаки подняли молокососов на смех, что те не смогли противостоять одному нехристю. Уж как Гераська не живописал, насколько даур был «вогромен» да «шустр» — а поиздеваться над молодыми неудачниками сбежались все бездельники в зоне видимости. Но Санька не расстраивался: Гераська ранен не сильно, только кусок скальпа держался на одной повязке, да сотряс приличный. Зато теперь молодой казак был убежден, что Дурной спас ему жизнь и во всем за своего спасителя заступался.

Начавшаяся кутерьма с арестом, борододранием и мордобитием Хабарова даже Саньку, ко всему информационно готового, выбила из колеи. Лагерь гудел ульем, все не понимали: а что же теперь будет? И, как-то непроизвольно мысли о приближающемся побеге… потускнели, что ли. Невольно душа переживала за землепроходцев, звезда которых плавно преодолела зенит и начала свой путь под откос… Где в конце ее переедет локомотив. А они ведь это не знают даже! Только нутром чувствуют.

И вот подслушанный разговор Кузнеца ударил Дурнова пустым мешком: надо срочно заняться побегом! Известь тихонько утек с атаманского бивака и стал бродить по лагерю под чернеющим небом.

В этом мире многое делают иначе. Например, рано ложатся спать. Режимом дня людей, особенно, живущих на лоне природы, управляет солнце. Зашло — спать, выглянуло — подъем! Конечно, можно и посидеть полночи у костерка, только зачем? Так что лагерь плавно, но неизбежно засыпал. До полуночи еще куча времени. Но и дел осталось немало. Санька бродил меж лежащими вповалку людьми и высматривал лучший путь от дощаника с Чакилган до ближайших зарослей. Абсолютно безопасного пути не видно.

Тогда он тихонько стянул со спящего мужика колпак с густой опушкой. А потом не удержался и спер его же сапоги. Спустился к реке: зиновьевские дощаники охраняли стрельцы, а вот хабаровский ряд судов доверился божьей защите. Нет, на лодках кто-то мог и бдеть. Но без особого рвения: кого здесь бояться такой орде!

Дурной выждал момент, вышел из тени и, покачиваясь, пошел к урезу воды. Распростал штаны и принялся демонстративно прудить в реку. Стрельцы со своего поста наверняка должны это заметить. После неспешно и нарочито неуклюже полез на дощаник. Хотя, старался изо всех сил не шуметь.

Сел на носу. Прислушался. Только ровное дыхание. Луна давала свет стабильный, но неверный. Под навесом еще хуже видно, но он точно помнит, где вбито кольцо…

Каждый шаг, как вечность. Не дай бог, кого зацепить! Права повторить у него нет.

Кольцо должно быть слева. Привыкшие к тьме глаза смутно различили темный силуэт. Рука тихонько опустилась на плечо. По ощущениям: грубое сукно халата. ЕЁ халата.

— Чакилган?

— Сашко?! — в тихом шепоте удивление и восторг, надежда и страх.

Девушка спросонья завозилась, пришлось на нее цыкнуть.

— Бежать? — еще тише спросила она, интонацией подразумевая «неужели».

— Да.

Разве мог он увидеть блеск ее черных монгольских глаз, да еще под тенью навеса? Но Санька был уверен, что видит, как сияют глаза девушки.

Он быстро перерезал ножом веревки — Чакилган тихонько положила ладонь ему на грудь… Это было как ожог! Дурной аж задохнулся и чуть не выронил ножик. Вот для этого! Он всё делал для этого.

И оно того стоило.

— Иди за мной след в след, — шепнул он, собравшись, наконец, с силами.

Крадучись, выбрались они на нос лодки и засели среди корзин. Санька обул девушку в краденые сапоги. Каждое касание лодыжки даурской княжны било его новым разрядом тока, и хотелось затянуть этот момент на часы… Сапоги оказались слишком велики: пришлось обматывать голенища шнурками. В довершение нахлобучил колпак на голову.

— Будешь идти за мной и покачиваться.

— Зачем? — изумилась беглянка.

— Надо, — смутился Санька.

Они прошли без проблем. Чакилган покачивалась крайне натурально, потому как в плену от ходьбы отвыкла. Один раз какой-то страж их окликнул, но он узнал Дурнова, и тот признался, что водил Гераську до реки: у того от удара голова кружится.

— Ну да, от удара, — гыгыкнул сторож.

И вот они в кустах. Санька тут же велел ускориться. Звезды говорили, что уже давно за полночь, а им еще идти и идти. Да и ночью дорогу хрен найдешь! Хорошо, хоть, речку, даже такую махонькую, как Бурхановка слышно издалека. А где же выворотень?

Они вышли к ручью явно в другом месте.

— Аааа, некогда искать! — Санька прыгнул в воду. — Давай на закорки.

Молчаливая Чакилган, ни мгновения не сомневаясь, запрыгнула на парня, и доверчиво прижалась к нему.

«Да что же это!» — постарался унять Санька разбушевавшееся сердце и пошел по воде. Погрузился ниже пояса, так что намокли оба.

— Вроде то место, — растерянно бормотал Дурной, оглядываясь на, наконец-то, найденной тропке. — Или нет?

— Я тут! — из-за дерева выскользнул Аратан с копьем. — Столько ночей ждал, когда ты всех лоча приведешь меня ловить… А это и, правда, пленница.

— Вот, Чакилган, — севшим голосом начал беглец. — Это храбрый воин Аратан. Он поклялся, что отведет тебя к отцу… — слова, еще и чужие, подбирались с огромным трудом. — Ты будешь дома.

— А ты? — девушка распахнула свои огромные глаза… в которых был не вопрос, а просьба.

И больше всего на свете сейчас он хотел исполнить ее! Быть с ней! Быть рядом! Таскаться по этим буреломам, носить ее на своей спине, заботиться и защищать… чтобы только видеть ее глаза. Чувствовать пламя ее ладони на груди.

…Только сзади оставались люди. Так уж вышло исторически — его люди. И у них очень скоро начнутся проблемы. Бежать сейчас? У него во дворе так не делали.

— Мне нужно остаться, Чакилган. Это мой род.

Девушка кивнула. Она понимает. Но руки беглянки безвольно повисли вдоль тела.

— Вот, — он отстегнул с пояса нож Кудылчи и неуклюже вручил ей. — Пусть тебя оберегает.

С легким поклоном Чакилган приняла подарок.

— Я возьму… на время. Ты ведь заберешь его… потом?

«Она будет ждать! — возликовал Санька. — Она зовет меня!»

— Обязательно! — ответил он чересчур страстно, но иначе просто не мог.

Даурка тепло улыбнулась и взглянула на своего спасителя, чуть наклонив голову набок.

— Сашко хороший.

— Я Дурной, — глупо разулыбался беглец из будущего.

Чакилган кивнула: мол, с этим не буду спорить.

— Хороший Дурной.

И княжна с Аратаном исчезли в ночи. А ошалелый Дурной пошел назад.

Уже на опушке, где казаки начисто вырубили жалкий лесок, росший вдоль берега, он внезапно закаменел. На голом месте, прямо в свете неверной луны, стоял Козьма. Сын Терентьев что-то мучительно высматривал на земле и хмурился.

«Меня выслеживает, падла! — ахнул Санька. — Опять он. Да что ему неймется-то…»

Рука бесшумно потянулась к сабле. До врага метров десять. Если первым оружие вынуть, если заранее изготовиться — у него будет достаточное преимущество…»

Пальцы разжались.

«Фигня какая-то получается… Даура-врага я пожалел и отпустил, а русского-врага убью?»

«А что, лучше пусть он тебя убьет?»

«Ну, он-то пока не убивает…»

И Санька шагнул из кустов.

— Меня ищешь, толмач?

Козьма резко схватился за саблю, но увидел широко разведенные руки найденыша и наглую улыбку, устыдился и оставил клинок в ножнах.

— Тебя, Дурной, тебя… А девка где?

— Далеко уже. Тебе не достать. И никому не достать.

Толмач вздел брови.

— Упустил? Почто сам-то здесь? Ты ж за ясырным выкупом, поди, бежал?

— Нет. Не нужен он мне.

— Тогда что ж аманатку-то покрал?

— Хочу, чтобы она жила.

— Ишь добродей выискался, — ухмыльнулся Козьма. — Можа, хочешь, чтобы и я жил?

— В точку попал, — улыбнулся Дурной. — Не представляешь, Козьма, какое у меня сейчас искушение было. Воздать тебе за темницу, которую ты мне подарил. Я ж тебя первым заприметил. И место тихое — как на заказ.

Он сам сделал шаг к толмачу.

— Но ты прав: я хочу, чтобы ты жил.

Козьма молчал.

— Не бывает так, — наконец, зло бросил он. — Тесно людишкам на земле. Кто-то кого-то завсегда живота лишает.

— Все вы так говорите, — пожал плечами Сашко. — Один убивает другого, другого убивает третий. И так без конца. А я не хочу. Моя сабля в ножнах, и ты жив. Вот размышляю: можно ли остановить эту цепочку? Или ты ее заново продолжишь?

Наполовину обезумевший Санька просто взял и пошел. Мимо Козьмы, прямо в лагерь. Тот не решался рубить, не чувствуя сопротивления. По спине тёк ледяной пот… и тут Известь вспомнил один хитрый приемчик, на который взяли его самого.

— Надеюсь, хоть, в спину не ударишь, как трус.

И дошел до бивака! Что там творилось в душе Козьмы, он так и не разобрал, но дошел до безопасного места и отрубился без задних ног.

«Значит, можно! — ликовал он, уже засыпая. — Можно с ними что-то сделать! Нет, надо непременно утром поговорить с Кузнецом… Он должен понять… Мы должны…»

А утром его повязали, избили, выпороли плетью и заперли в пороховой землянке, связав по рукам и ногам.

Год (7)162 от сотворения мира/1653-4

Вор

Глава 33

Гераська вогнал топор в лиственницу, хотя, у той еще два на десять сучков торчало. Железо звякнуло плохо — кажись, в проушине трещина зарождается. Каюк ему без кузнеца вскорости.

— Ну, Гераська! — Козьма банным листом лез к нему снова и снова. — Ну, я же ведаю: удумали вы что-то. Ты не думай, я тоже Дурному помочь желаю…

«Отож, — злорадно промолчал Гераська. — Уже помог: усю весну Сашко с цепями просидел».

Старик строго-настрого велел ни в какие споры-перепалки не вступать, за Дурнова даже в пьяном трёпе голоса не подымать. Так что он обмотал веревкой комель недосучкованного ствола, закинул на плечо и поволок к берегу: мол, дел у него невпроворот, не до пустой болтовни ему. Козьма же продолжал канючить свое «ну, Гераська» да «я ведаю»…

— Ну, коли ведаешь — беги к Кузнецу и наушничай! — не выдержав, отбрил казак толмача, и тот, наконец, увял.

Дорога от западного холма до места, где ладили плоты для годовщиков, поболе версты. Идти долго, с бревном — и подавно. Гераська поначалу двигал шибко, упарившись, как июльскую пору. А подле бывшего лагеря стрельцов лиственницу в кусты закатил и за землянку юркнул.

— Где шлялся? — хмуро спросил Тимофей Старик.

— Я, батя, лес валю, ежели чего, — нахмурился парень.

— Иди уже… валяльщик, — с ехидцей позвал на полянку Ивашка.

Как в их круг попал Ивашка сын Иванов — диво. Все помнили, что он вечно задирал Дурнова… Хотя, на кулачках-то с ним ни разу не сходился.

— Дела, браты-казаки, идут к тому, что еще дня три — и атаман велит на воду сходить, — донес собравшимся Ивашка вести от ближников Кузнеца. — Так что ждать неча.

— Надо, парни, Дурнова вызволять, — снова завздыхал Старик. — Как поплывем — уже некуда ему бегти будет… Ничипорка! — зло окликнул он служилого в зеленом кафтане. — Ты ж баял, что у тя в стороже дружок еще по Енисейску! Что с одного котла ели…

— И чо? — огрызнулся рекомый Ничипорка. — Что я ему скажу: вскрой пороховую в свой час? А прочую сторожу живота лиши?

— Я помогу.

Все резко обернулись. У гнилого пня стоял бесов Козьма. Выследил, гад! Гераська опустил глаза, чтобы не догадались, кто наушника навел. Толмач стоял, растопыря руки в сторону, будто, в обнимку лезть хотел. Чёй-то он?

— Я помогу. Ведаю, как.

— Чому ты вспоможешь, ирод? — насупился Старик, окидывая беглым взглядом подельников — учинят что или нет?

— Вызволить Дурнова. Не надобно вскрывать пороховую. Я лишь скажу Кузнецу, чтобы Сашку на работы отправили. Мол, неча ему зад отсиживать, покуда прочие пупы рвут. Он меня послушает, все ведь знают, что мы с Сашком не в ладах…

— Вот то и оно, что не в ладах! — вскочил на ноги Тимофей Старик. — А ты тут заботника из себя корчишь! Почто?

— Надо мне, — глухо ответил Козьма. — Просто поверьте. Я Дурнова той ночью споймал… Ну, когда он Челганку умыкнул. И не выдал. И вас не выдам. Я помочь хочу.

— Спелись толмачи, — хмыкнул Ивашка. — Друг без друга жить не могут.

— Просто дайте грех отмолить! — озлился Козьма сын Терентьев. — На вырубке легко будет ему побег устроить. Там догляда никакова. И уж пущай в лес бежит.

Тут казаки рассмеялись.

— Вона чо ты удумал, толмач! — растянул лыбу Тютя, верховод пятерки поляковских. — Не всё, видать, ты верно разузнал. Мы тут не Дурнову побег устраиваем. Мы с ним тикаем!

Козьма округлил глаза.

— Как же… Так то ж бунт?

— А вора из-под суда уводить — не бунт? Не, Козьма, за такое всем учинят правёж. Так что лучше уж бежать с Дурным. Целее будем.

— Бежать от войска? — всё еще недоумевал Терентьев сын. — Вы решитесь на такое… ради Дурнова?

— Козьма, ты вообще Сашка слушал? — спросил Ивашка, но замер, улыбнувшись. — Ах да… На что оно тебе потребно было. Много потерял ты, Козьма. Дурной порою такое… Я так сужу: бежать от войска ныне мудрее, чем при ём оставаться.

— Почему?

— Войско без хлеба, пороха мало. Все друг на друга волками смотрят. А из-за кустов иные волки выглядывают. Разумеешь, какие?

— Разумею, — хмуро кивнул Козьма.

— Кузнец наказы Зиновьева не сполнит. Это в воду не глядеть, — продолжал Ивашка сын Иванов. — И в послед придут карать уже его. И тех, кто с им об руку не справился. Разумеешь… толмач?

Гераська понял, на что намекнул сероглазый. Мол, и Козьма станет одним из тех, кого с Кузнецом на дыбу отправят.

— Старик нас собрал, потому как ему Дурнова жалко, — меж тем дальше баял Ивашка. — А я тут, ибо мне жалко меня.

— От же гниль ты всё-таки! — не удержался Козьма сын Терентьев.

Ивашка так улыбнулся, что даже Гераську мороз продрал.

— Ну да… То ж я у Хабарова на судилище Дурнова под ярмо подвел.

Толмач Козьма начал багроветь. А потом грянул колпак оземь.

— Схорони, Матерь Божия… Я с Дурным!

Уже наутро (по подсказке Кузьмы) Дурнова вывели из поровой. Гераська видел сам, Старик его в доглядчики послал. Вызнали, где Сашка-толмача работать поставили, какой за ним присмотр учинили. Чтобы, значит, на новый день подле него пристроиться. Ивашка по-воеводски всем наказы дал. Поляковские во главе с Митькою Тютей, как вызывающие сомнения, даже близко не подходили к пленнику. Снарядились по-походному и ушли, навроде, зверя бить на мясо. Козьме с парой казаков доверили припасов в дорогу взять. Прочие же работали подле Дурнова и выжидали. Нужное уже было упихано в торбы, укрыто в лесочке и ждало часа.

Когда уселись все, чтоб сухомятины поесть, старый Тимофей отвел Дурнова потихонечку на сторону, а потом они исчезли в кусточках. СторОжа хватилась его нескоро, начала пытать народ.

— Дурнова не видели?

— Так вон жеж бревно к плотам поволок! — тут же подскочил Гераська, коего оставили тут аккурат для этого. Несколько работяг согласно кивнули — просто по привычке. Так что, беглеца не хватились до самой темени. А Гераська разрыл свои пожитки утаенные и тож пошел к условному месту.

Ждали только его. Быстро похватали поклажу и молча захлюпали по болотине. Шли на полуночь версты две, пока не нашли сухое и густо обросшее местечко, где и решили заночевать. Костра не жгли — хоронились. И сидели бирюками. В тиши.

Дурной, зябко кутаясь в кусок войлока, долго на них всех посматривал, а как счёл, так и зашелся смехом… своим дурацким.

— Надо же! У нас тут тайная вечеря… Дурной и его двенадцать учеников.

Гераська нахмурился: больно богохульно прозвучало. А Ивашка сам добавил:

— Ага, у нас и Иуда имеется…

— Токмо надо еще глянуть: который он тут! — тут же взъелся Козьма, поняв, что камень в его огород кинули.

— Может, не Иуда, — всё еще улыбаясь, тихо молвил Сашко. — Может, наоборот.

И казаки опять притихли.

— В общем, — Дурной хлопнул ладошками по мокрым коленям. — Зря вы, наверное, это затеяли, мужики. Но от всего сердца вам — спасибо. Меня, честно говоря, в том узилище тоска заела. Проклял я тот день, когда из лесу к нашим дощаникам выплыл. Не так я думал с родным народом сойтись. Все чужие… Вернее, я там так думал. А вы. А вы вон…

Тут беглый толмач чевой-то закашлялся. Гераська с тревогой покосился на Старика, но тот смотрел в землю.

— Короче, мужики, я теперь за вас, как за родню. Как за стаю свою, — Дурной опять начал плести свои чудные речи. — Поклон вам до земли, как тут говорят.

«Почему тут?» — пожал плечами Гераська. Но опять промолчал, потому как все сидели, будто всё понимали. Чево он станет себя дурнем выставлять?

— Ну, и что дальше-то деять? — негромко спросил кто-то в темноте.

— Вы меня спрашиваете? — изумился Дурной. — Я-то думал: это у вас мысли есть. Вы-то чего хотите? Я понимаю, за чем Тютя пошел — за волей. И Мезенец — он за землей. Гераська… он за компанию! А вам-то что не сиделось? А, Козьма? Ивашка?

Козьма только сопел чайником, а Ивашка Иванов плечами пожал:

— Я сбёг не ко хорошему, а от плохого.

— Не веришь, сталбыть, в Кузнеца?

— То, что ему от Хабарова в наследство досталось — никому не поднять.

— Тут ты прав, Делон, — кивнул Дурной.

— Чего?

— Неважно, — отмахнулся Сашко и возвысил голос. — Ну, коли мыслей у вас нет, то давайте делать то, что я предложу.

— А чего ты предложишь?

Глава 34

— Волю государеву сполнять! — снова заулыбался Дурной.

— Это как это? — не выдержал Гераська, забыв о солидности.

— Потом скажу. Но первым дело у меня не просьба будет. Требование. Мы здесь в полной… В тяжелом положении мы все теперь. Трудно нам будет. Поэтому нельзя нам грызться друг с другом. И подлости творить. Сгинем все к хреням! Давайте все поклянемся, прямо здесь и сейчас, что будем впредь друг за дружку! Что никто над другими вставать не будет! Что никто зла не замыслит, и каждый на помощь придет в трудный час!

Старик резво вскочил на ноги.

— Богородицей клянитесь, остолопы! — даже в ночи Гераська видел, как грозно сверкают очи Тимофея. — Матерь Божью в свидетели призывайте!

Подельники нестройно начали призывать высший догляд. Замелькали крестящиеся руки. Старик приметил, как замешкался Ничипорка, и тут же отвесил ему крепкий подзатыльник. Гераська сразу закрестился часто и истово.

— От то любо! — пробасил дончак Тютя. — От то по-казачьему!

— Ну, так что за воля государева? — не утерпел опять Гераська.

— Острог здесь поставим. И пашню заведем. Как Зиновьев и приказал. Кузнец в этом году уже точно не сделает. А мы — сможем!

— Это дело, — оживился Тимофей Старик. — Ежели приказной нас достанет — будя чем откупаться. Мол, за общее дело радели.

— Только на самом деле, мы тот острог для себя строим.

— Нас тут дюжина всего, — показал головой толмач Козьма. — Разве мы такое справим?

— Начнем с малого. Только острог надо не на берегу ставить, а в глуби. Чтобы тайным он был. Не стоит на глаза особо показываться. Ни богдойцам, ни приказному. Я одно хорошее место здесь знаю… только найти его надо.

С утра ватага отправилась искать «хорошее место». Кроме Гераськи. Его и Ничипорку, как самых молодых, послали к Амуру — доглядывать за войском Кузнеца. Дождаться, когда казаки уйдут — и сообщить своим. Два дня парни сопли морозили, пока, наконец, дощаники с плотами на воду не столкнули — и бывший хабаров полк с песнями ходко ушел на низ. Продрогшие доглядчики пошли искать своих, а те уже и место сыскали и даже обживаться начали!

У северного берега глубокого ручья, который Дурной прозвал Бурханом, стоял небольшой холмик. Крутой со стороны речушки и пологий с полуночи. На севере холмик окаймляло болотистое озерцо. Само место песчаное, сухое, на ём даже сосны росли.

— Вот эти сосны не трожьте! — распоряжался Сашко. — Увяжем их, наверху настил соорудим. Это самая высокая точка по берегу — так что наш наблюдатель сможет и за Амуром, и за Зеей следить. И вырубку вокруг острожка делать не будем. Тогда с рек ни домов, ни стен не разглядят.

Прознав, что Кузнец точно ушел, казаки с радостью запалили жаркий костер. Наготовили снеди, травяного отвара — и всласть прогрелись едой и питьем. А наутро Дурной повел всех в брошенный лагерь: сбирать какие-то трофеи. Кузнецово войско, конечно, всё с собой уволокло, но дощаники не бездонные. Так что и побросали кой-чево.

Ватажники нашли немного старого тряпья, годного разве что в костер… или на факелы намотать. Но Дурной в него вцепился клопом! Кто-то забыл колпак, кто-то выкинул провонявшую волчью шкуру — бунтовщики сгребали всё. Собирали обрывки веревок, деревянные лопаты. Нашли даже железный клепаный котел. Почти прохудившийся, но еще пригодный.

Но самым главным для беглецов стали сами домики и землянки. Она быстро разбирали те. что покрепше и укладывали уже отёсанные бревна в горку. Рядом — колотые доски.

— Енто мы всё до Бурханки поволочём? — ужаснулся Ничипорка, и Гераська невольно согласился с дурнем. От берега Амура до их холмика было мал-мал две версты с гаком.

Выход нашел Старик. Казаки бодро скатили бревна к темной амурской водице, увязали в плот, потом настелили сверху доски. До кучи набросали сверху хлам — и за одну ходку довезли «трофеи» до будущего острожка: сначала вниз по Амуру, потом — уже бечевой — вверх по Зее. Нашли заросшее устье Бурханки и уж по ей — протянули до самого холма. Вышло долго — до самого вечера — зато перевезли всё. Заодно выяснили, что ручей вполне проходим и для большого дощаника. Не своим ходом, конечно, но протащить его можно.

Со следующего утра начали работать. Наскоро собрали несколько навесов с противуветренными стенками. Под одним стали складывать печь — прямо из сырой глины. Ту нашли на бережку ручья — ниже по течению. Тютя с помощником сразу начал ладить смотровое «гнездо» на трех высоких соснах, а тако же лесенку к нему. Еще часть поляковцев стали расчищать место под стройку.

— Острог с частоколом нам пока не осилить, — пояснил Дурной. — Да и не из чего делать. Поэтому построим для начала башню. В ней и жить можно, и оборону держать, и вещи хранить.

Решили ставить шестистенным срубом в два уровня. Первый — темный — будет теплый, для спанья. Сашко обещал показать, как сделать печь с каном на местный лад. Даже в дыму жить не потребно. А второй — с оконцами — будет для работ и для обороны. Оконца поставим узкие, чтобы человек не пролез, а отстрелить его можно было. Мужики решили, что нужон выход и на третий уровень, хотя б, без крыши.

Но до того еще долго было. Бревен маловато, но Ивашка Иванов обещал с парой-тройкой казаков сходить к Амуру снова и привести новый плот.

Доски все отложили посторонь. Старик пообещал, что попозже соберет из них лодочку на шипах. Все согласились, что такая вещь им больно нужная.

В тот день на охоту даже никто не ходил — всем дел оказалось в избытке. Вечером Сашко предложил народу разбиться на совсем малые ватажки.

— Каждая займется своим делом: кто еду добывать, кто жилье строить, кто острожек обустраивать, — пояснял Дурной. — А чтобы всё по-честному было, устроим дежурства. Чтобы каждый по очереди выполнял разную работу. И легкую, и тяжелую, и приятную, и не очень.

Такой порядок, конечно, долго не прожил. Казаки попробовали эти самые «дежурства», но вскорости бросили, а у Дурнова хватило ума не перечить. Ведь все знают, что Гераська лучший охотник в ватаге… Ну, он и, пожалуй, Тютя. Сталбыть, им и зверовать. Старик — самый опытный в работе с топором — он стал верховодить по плотницкой части. Ничипорка с Корелой могли так-сяк железо подправить (у Корелы даже молоток с клещами имелись). А Рыта Мезенец, как нашел у озерца чистую проплешину с хорошей землей — так его никакие «дежурства» оттудова за уши не оттащат. «Хочь сейчас озимые кидай» — всем встречным баял пахарь и, понятно, его оставили на расчистке деляны… Хотя, зерна-то на посев у ватаги, считай не было.

Ну, вот. А всякие беспутные на подхвате оставались, что-то носили, копали, рубили. Дурной еще брал кого-нибудь с собой на «травяные промыслы». Он-то шибко в съедобных корешках да ягодах понимал. И всё твердил, что зимой без этих запасов ватага вымрет. Придумал ловко корзины заплечные, и кажный вечер приносил полные: то орехами, то калиной/рябиной, то и впрямь травой пахучей. Сберечь всё это казаки не могли, так что — сушили. Натянули ниток повсюду, нанизали и сушили.

Старика подгоняли с лодкой — больно уж хотелось свежей рыбки. Две огромные реки под боком — грех не воспользоваться. Даже помогать вызывались, даже в неурочное время. Вышла она, неуклюжая, широкая да с бортами низкими. Но по воде шла, главное — волну не черпать.

Помнили казаки и о том, что следует тайну хранить и беречься. Потому всё светлое время в «гнезде» сидел дозорный и оглядывал обе реки. Гераську наверх слали нечасто — его-то мастерство звероловное самое важное! — но иной раз бывал в дозоре и он. Наверху дуло страшно, так что дозорному полагалась овчинная шубейка. Гераська хмуро кутался в нее, озирая сине-стальную гладь Зеи и мрачную темень амурской водицы. Вдруг вдалеке, где две реки сливались в единую (и еще далее), взгляд его заприметил странность. Небо былое хмурое, и тучи по-осеннему черны, да только то не тучи были.

— Пожар! — заорал Гераська на низ. — Горит чой-то!

Глава 35

— От белка заполошная! — Старик зло треснул Гераську по темени. — Вон как далече горит, а ты пужаешь!

В «гнездо» набилось человек пять — всё, кто имелся на острожке. Черный дым растекался всё шире и шире, но был он и впрямь далече, да еще и за рекой. Никакой опасности острожку.

— Но что это горит? — дивился Ивашка сын Иванов. — Для лесных пожаров рано еще — вся травазеленая, листва еле желтеть начала.

Гадали долго, пока, наконец, старый Тимофей не хлопнул себя по лбу.

— А не там ли, браты, стоит городок Кокуреев?

Казаки враз загалдели, что де, точно! Там и живет улус старого даурского князьца.

— Напали на его, штоль? — подумал толмач Козьма. — Может… Может, Кузнец и напал?

— Думай — опосля говори! — отмахнулся Старик. — Сколько дён прошло! А приказной, по-твоему, всё еще тута? Не, он уже дальше Шунгала ушел, поди!

Спорили до позднего вечера и сообщали новость каждому, кто возвращался в острожек. Особенно, весть поразила Сашко. Дурной аж полез в «гнездо», да впотьмах не видно ничего. Даже зарницы не давали дым рассмотреть.

— Надо туда идти, — с надеждой обвел он ватагу. — Посмотреть, что да как. Тимофей, вытянет лодка?

Путь и впрямь был непростой. Вёрст двадцать или более. Причем, вдоль да по бережку идти не выйдет, надо Амуро-Зейское слияние пересечь — а то водная гладь была просто огромная!

— Сдюжит! — задрал бороду Старик. — Али руки мои кривыми считаешь?

Лодка рассчитана на трех-четырех людишек, но собрали в отрядец шестерых. Огненный бой с собой не брали, всё одно в пути зелье вымокнет. Вышли с зарей, дорога до низа Зеи казалась легкой, а вот потом так заболтало, что Гераська пожалел, что попал в избранную шестерку, и костерил Старика за его кривые руки в полный голос. Ну, а что Тимофей-то в острожке остался, чай, по башке не настучит.

Дыма утром почти не видно было, но оно и понятно — за рекой моросил мелкий дождик. По стремнине Амура лодка слетела махом, едва не пропустив даурский бережок. А как вышли на берег — мороз по коже продрал.

Вымер улус Кокуреев.

— Это что же тут было? — даже Ивашка растерял свой гонор и часто крестился.

Малые сёльца по берегу выгорели полностью, только черные клыки обгорелых кольев торчали вверх. Сам городок тоже знатно погорел, но не до конца — видно, дождик ночной спас. Даже поля в округе превратились в пепелища. Видно, что часть урожая дауры снять успели, но многое пожжено было. Мезенец, как такое завидел — аж взвыл.

— Кто же напал на Кокурея? — недоумевали казаки. — Перебили всех? Иль увели куда?

— Это точно не Кузнец, — мотал головой Ивашка. — Тот людей бы оставил.

Только Дурной всё это время молчал, скрутил руки на груди, унимая дрожь от мороси, и выглядел мрачнее туч на небе.

— Никто на них не напал, — сухо бросил, наконец. — Кокурей сам ушел. И род свой увел. А что осталось — пожег.

— Как ушел? Куда?

— Куда повелел император Фулинь.

— Кто? — нахмурился Ивашка.

— Ну, богдыхан… Шамшакан. В никанской земле его Фулинем зовут. Вот он и прислал людей с приказом. Чтобы с Амура все племена уходили в его владения. Видимо, первые уже пошли.

— А чего это он нашими ясачными людьми распоряжается? — набычился толмач Козьма. — Они же нам шерть давали.

— Это ты их считаешь нашими, — криво улыбнулся Дурной. — А Фулинь все эти земли своими считает. А нас — захватчиками. Вот, в заботе о своих подданных и повелел им переселиться на юг.

— Речи-то больно крамольные, — Ивашка приподнял бровь.

— Я тебе говорю то, как маньчжуры думают, — сразу озлился Дурной. — Можешь хоть сто раз сказать «царёвы земли» — от этого Кокурей назад не вернется. Надо правде в глаза смотреть, а не крамолу в словах выискивать.

— Да ладно вам, — влез промеж шипящих друг на друга котов Мезенец. — Дурной, ты лучше скажи: как же это люди сами, добровольно свои дома и свою землю оставили? Кто на такое согласится?

— Вот так мы их допекли, — опустил тот глаза. — Да, к тому же, Фулинь им землю пообещал.

— Как? — Рыта ажно глаза вытаращил. — Землю? Запросто так?

— Вроде да, — неуверенно ответил Сашко. — А за службу зерном оделять повелел.

— Чудеса твои… — перекрестился Мезенец. — Щедрый у них богдыхан.

— А что, Рыта, пошел бы ты за землицу к нему служить? — зло оскалился Козьма.

— Я сейчас тебе ногу выдерну и пасть поганую ею заткну! — набычился мужик.

— Тихо! — поднял руки Дурной. — Вот еще повод нашли. Я что думаю, братва: когда веками на месте живешь, столькими вещами обрастаешь — что всего в дорогу никак не взять. Давайте-ка прошмонаем городок!

Казаки тут же загорелись идеей и двинулись к обгоревшему городку. Сашко снова оказался прав: кое-что сильно обгорело, но есть вещи, которые и огонь не возьмет. Казаки нашли немало глиняной посуды, большей частью, битой, но было и целое. В избытке находили старые шкуры, куски кожи, ремни. А еще, ежели порыться, попадались им и железки. Климка Корела особливо в них вцепился, ибо они с Ничипоркой думали ладить кузню в острожке. Сашко идею поддержал. Так что казаки чуть землю в юртах не просеивали в поисках железок.

Тут-то Гераське и подвезло: в куче рухляди всякой нашел он монисто серебряное! Прям настоящее! Серебряные чешуйки перемежались бронзовыми кружочками с дырочками. Но серебра, всё одно, не меньше трети. Такой искус был укрыть находку, себе оставить… но не смог. Сам подошел к Дурному и сунул ему.

— Авось, пригодится… для дела общего.

— О! Деньги никанские, — обрадовался Сашко. — Спасибо, Гераська, когда-нибудь сильно пригодится. Нам для жизни многого не хватает — надо будет меняться.

А тем временем с вала городка Мезенец узрел, что не все поля у Кокурея выгорели. Позади целый клин ржи стоял и осыпался, а в сторонке — конопля на ветру шелестела. Рыта тут же бросил всё ринулся туда.

— Да, уймись ты! — держали его казаки. — Сколько дён на страду требуется! Когда этим заниматься?

— Хлеб же! — вырывался Рыта. — Там же не меньше двух пудов будет. И конопля еще…

Ничем его было не пронять. Тут Мезенец сам к Сашку кинулся.

— Дурной, дай мне остаться тута на два-три дня! Я пожну, сколь успею. А молотить и веять уже на острожке будем. Ты пойми — я даже озимые на делянке засеять успею! И на лето зерно будет! И хлебушек изредка зимой сможем едать!

Гераська только тут приметил: все казаки в чем-то да лучшие были, все — старше Дурнова… А за разрешением всё чаще именно к Сашку обращались.

— Рыта, ну, как мы тебя тут одного оставим? — недоумевал меж тем тот.

— Я с ним побуду, — вдруг влез Ивашка. — Он прав, Дурной: хлеб нам зело нужен. А вдвоем и оборониться легче, и сделаем больше.

Так и порешили. Лишь потребовали, чтобы сегодня Рыта работал со всеми. Когда еще стаскивали добытое к берегу, стало ясно: «трофея» так много, что ни в какую лодочку тот не влезет. Тут же начали разбирать горелый городок на бревна и доски. Связали плот, устлали доской и привязали к лодочке. Однако, Амур так бил волной в них, что выгрести сил не хватало. Уже и шли по самому бережку, по протокам, прикрываясь островками, но едва продвигались. Гераська с Климкой слезли на плот и взялись за шесты. Так, с большим трудом поднялись по правому берегу Амура гораздо выше Зеи, чтобы иметь запас. Пока пересекали черную реку, их так сильно снесло, что они чуть Зею не миновали. А волна боковая, едва Гераську с плота не смыла.

Но Бог помог — сдюжили. До острожка добрались уже глубокой ночью. Мокрые, замерзшие и совершенно без сил. Сашко опосля того слег с лихоманкой и три дня бредил. А как очнулся, первым делом спросил:

— За Рытой и Ивашкой ездили?

За ними съездили. Мужики за те дни не только сжали весь ячмень, собрали новый плот, но и сбили ящики из досок, так как везти колоски было не в чем. Во вторую ходку лодочка почти развалилась, теперя на ней на два аршина от берега боязно отходить. Зато у ватаги всякой полезной рухляди стало так много, что жизнь начинала казаться не такой и печальной.

Второй уровень башни еще не был готов, но Дурной велел все силы бросить на помощь Мезенцу. Расчистили деляну, проборонили, как смогли сучковатыми палками — и засеяли озимой рожью. Потом выбрали большую низинку по берегу Бурханки и стали ладить там подсеку: подрубали деревца да кусты. Большое поле замыслили. Дождались сухой осени, когда лист падать стал и подожгли сухостой. То было время лесных пожаров, так что казаки не боялись, что по дыму их заметят.

Оказалось, зря.

Глава 36

В тот кон дозор в «гнезде» нёс Ивашка. Он ничего орать не стал, лишь быстро слетел с сосен и подошел к Тюте с Дурным. По счастью, Гераська тож стоял в паре шагов и услышал.

— Три лодки плывут с низов, — сухо бросил он. — Две малых, одна — велика. Но не дощаники: парусов нет, весла коротки.

— Точно?

Иванов сын только кивнул.

— Как мелькать начали, я тож думал: вдруг мнится? Но, когда они из-за зейских островков вынырнули — точно уверился. Лодки, не меньше трех. И людишек там с два десятка.

— А кто? Не рассмотрел? — с надеждой спросил Сашко.

— Далече, — вздохнул дозорный. — Как зейские воды в них бить начали, лодки сильно замешкались, но потом загребли прям под наш берег Амура. Там уж не видать из-за дерев.

— Можа, как и мы, схотели лагерь Хабарова подуванить? — с надеждой спросил Митька Тютя.

— Вряд ли, — покачал головой Дурной. — Сбирай людей, Тютя!

Пока дончак бегал по лагерю и орал в каждый балаган, чтоб снаряжались для бою, Дурной повернулся к Ивашке.

— Второй месяц мы уже тут. Должны были нас заметить, как не таись. Я вот думаю: раз малые лодки, то вряд ли издалека пришли. Верно? — дозорный подумал и кивнул. — А кто у нас на низу живет?

— По правому берегу Кокурей с улусом, но там точно все ушли. А по левому — немного ниже дючеры селятся. Дува-городок у них. Вроде, больше нет никого, тунгусы — далеко, солоны — еще далече. Да и лодок у них нет таких.

— Значит, ждем дючеров.

— Тута будем встречать? В башне?

— Не готова еще башня… Да и место показывать неохота. В лесу бой дадим!

Собравшиеся казаки тут же ответили дружным криком. Стали сбирать отряд. У ватаги имелось четыре самопала: три кремневые пищали и один большой мушкет с жагрою, фитильный. Последний решили оставить: фитиль дымит и воина выдает, а Дурной замыслил тайный бой. Тако же имелись турецкий лук Тютин и три лучка поплоше.

— Снаряжайте пищали тут! — велел Сашко. — Больше одного выстрела всё равно не сделаем.

Забили стволы вострым каменьем и рубленым свинцом — Дурной это давно готовил и даже один раз стрельнул для пробы. Дроб пробил плетень в десятке мест, но летели осколки недалече. Тютя с Ивашкой отобрали восьмерых. Оставшимся поручили башню с рухлядью стеречь.

— Тимофей, покомандуешь людишками? Обеспечишь нам тыл надежный.

— Я те обеспечу, молокосос! — Старик налился краской и недобро потянулся к сучковатому чурбаку. — Ах ты, ты шишига нечесаная! Сам еще сопля мелкая, а меня в обоз умыслил?! Да, вы еще все за мной по лесу побегаете с языками на плече!

По итогу Старика в отряд взяли, а башню доверили стеречь Рыт. И тут Дурной оборотился к Гераське.

— Есть тебе важная задача. Никто ведь лучше тебя лес не знает, и бегаешь ты лучше всех. Помнишь, к закату полоса кочкИ топкой идет? А потом кряж обсыпанный, глинистый?

— Как не помнить! — Гераська не переставал дивиться глупым вопросам Дурнова.

— Отлично! Значит, сейчас пойдешь к старой тропе у хабаровского лагеря…

И вот Гераська сидит на гнилом бревнышке, аккурат, на той тропе, где они давным-давно с даурским зверенышем сцепились. Чужаков он уже давно слышал: те бродили по брошенному лагерю и искали свежие следы. Таковых, понятно, не было. И вскоре, как и догадался Дурной, пришлые пошли в лес по натоптанной тропе. Хотелось дать стрекача, да Сашко повелел, чтобы чужаки его непременно заметили.

А Гераське-то и биться нечем! Всё с него мужики поснимали, чтобы бежалось легко и не чеплялся ничем. Только малое копьецо-пальму оставили да ножик. И вот Гераська изображал глухого и слепого блаженного, коий не чует приближение врага. А те шли неспешно и уже перестали галдеть. Но два десятка разве могут иттить вовсе без шума?

Вот сквозь листву мазнул по нему чужой взгляд. Другой, третий. Тело требовало бежать, гудело сжатой пружиной, но Гераська принуждал себя увлеченно ковыряться пальмой в земле. Наконец, чужие перестали скрываться и ринулись к казаку.

— А! — испуганно (как и велели) вскрикнул парень и рванул на закат, в сторону болотистой кочкИ. Без сабли, сумок, без куяка бежалось ему, аки соколу. Но он помнил, что чужаки не должны потерять его из виду. А еще спина покрывалась ледяным потом в ожидании копья или стрелы меж лопаток. Гераська догадлив был: тут же учинил петлять на ровном месте. Так и чужаки не отстанут, и попасть в него им будет несподручно. А вот, когда небо просветлело и пошла топкая болотина — уже наподдпал изо всех сил!

С кочки — на кочку, главное, не соскользнуть в черную жижу. Тут, конечно, не топь, но по колено и глубже увязнуть легко. Что и сделали пришлые. Некоторые из них тоже лес понимали и ловко учинили скакать, но больше десятка застряли и с злобными ругательствами принялись выуживать ноги.

Вот и кряж обсыпанный, о котором Дурной говорил. Гераська изо всех сил вглядывался, но так ни одного казака и не увидел.

«Неужто не поспели?» — испугался он, но в тот же миг из-за кусточка вытянулась грязная лапа Козьмы-толмача и поманила скорохода. Парень ринулся в заросли, и сразу слева грянул троекратный грохот! Чужаки присели, кое-кто укрылся за щитами на ту сторону, а из дальних зарослей справа враз засвистали стрелы — да прямо в открытые спины пришлых!

И вдруг над болотцем раздался душераздирающий вопль! Скрежещущий, страшный — Гераська еле узнал голос Дурнова. А слова поганые ему и вовсе были незнакомы. Зато дючеры дружно попадали прямо в грязь.

— Чо это он вопил? — тихо спросил Гераська у Козьмы.

— Что-то по-натковски, — хмурил брови толмач. — Там имена слуг Сатанаиловых… Проклял он их, вроде…

А казаки уже выскакивали из засады и бежали к пришлым. Вошедший в раж Гераська, разгоряченный бегом от смерти, подхватил пальму и ринулся в сечу…

Токма не было ее. Дурной злобно кричал по-натковски, чтобы вороги вставали лишь с пустыми руками, коли жить хотят. Те явно разбирали сказанное; да и мужики, грозно водящие из стороны в сторону стволами пищалей, из которых еще дымок шел — помогали лучшему пониманию. Двое лишь, завидев, что русских-лоча не так уж и много, схватились за копья, но Митька Тютя враз подскочил и упокоил их… Одного, кажись, навсегда.

Выстрел дробом почти в упор был страшным. Убило или почти убило шестерых, еще осколки да стрелы поранили с десяток. Только пятеро остались целыми. Казаки согнали живых в жижу поглубже и окружили. По всему, выходило, что убивать их не будут. Дурной строго расспрашивал пленников и передавал вызнанное казакам.

— Так и есть, мужики, они из Дувы-городка. Рыбаки нас как-то заприметили и князьцу своему рассказали. И тот послал сюда сына с отрядом — нас наказать. Слава богу, сына мы не прибили — вон он руку зализывает. Так что кровной вражды не будет.

Затем Дурной начал сам вещать на нерусской речи. Козьма нашептывал Гераське то, что сам понял.

— Бает им, что вы, мол, людишки дючерские, пришли на чужую землю и первыми напали на нашего человека, — толмач подмигнул Гераське. — За то их вина во всем, и им плату учинят. Но добрые русские казаки не станут лить лишней крови. Пущай только помнят, что за Зею им больше ходу нет. Это наш берег. И кого заприметим — того живота лишим.

Глава 37

У дючеров забрали всё оружие: копья, луки, ножи, топоры и пару сабель. Поснимали часть верхней одежды, обувь, которая покрепче была. Но главное — Дурной сказал, что забирает большую лодку — а в той лодке десяток людишек с грузом легко разместятся!

Славный бой оказался!

Кто-то из казаков тогда хотел дючеров полностью обдуванить, но Дурной запретил.

— Да ты кто такой!.. — начал было один из поляковцев, но Тютя со Стариком его враз угомонили.

Гераська дивился исходу. Особливо, что Дурной сам помогал дючерам раны перевязывать… Но он промолчал. У Сашка были свои замыслы. И Гераська чуял, что не всё способен уразуметь в них.

Кстати, последнее, что взяли у дючеров — это двух аманатов. Двух совсем мелких охотников, на диво схожих ликами.

— Это будет залог того, чтобы вы соблюдали наш наказ, — грозно свел брови Сашко. — Нарушите — пустим их трупы к вам по реке.

Один из юнотов был серьезно ранен, но Дурной заверил дючеров, что вылечит его.

— И, ежели хотите, чтобы они с голоду не померли — везите нам хлеб. Запалите костер на том берегу Зеи — мы подъедем и заберем.

— А сколько надо?

— Сами смотрите — чтобы детям вашим хватило! Мы их самым последним куском кормить станем.

Дурной нарочно дючеров запугивал. Казакам он напротив велел с аманатами вести себя без злобы. Их никуда не запирали, поселили прямо среди ватажников. Быстро выяснилось, что они не просто схожи ликом. Оба дючера оказались братьями и даже двойняшками. Имена их были зело мудреные, но Дурной сразу принялся звать их Индига и Соломдига*.

Пока один брат лежал с ранами, их даже не стерегли. Ясно было, что один без второго никуда. Индигу стали пристраивать на разные работы, когда тот огрызался — поучали неразумника. Но без особой злобы — Дурной следил за этим. Да и работы той стало поменьше.

К первым снегам достроили башню, утеплили, и руки сразу высвободились. Подготовкой поля тоже перестали заниматься. Теперь лишь ждать, чтобы пепел да зола в землю ушли, а весной оттает — и можно будет боронить. После того, как отдуванили дючеров — нужных вещей у всех стало в избытке. Даже пушной охоте срок еще не пришел. Рубили дрова на печь да кухарили — вот и почти все дела.

Ну, кто-то шил тулупы на зиму. Старик тесал лыжи. Тютя бил свежего зверя, а Ивашка с Рытой с новой лодки рыбачили на Зее. Корела с Ничипоркой доделали горн и начали что-то ковать из железок по мелочи. Рыте Мезенцу даже три наральника из обрезков изготовили. Но им очень нужен был уголь для работы. Старик жечь его у острожка не позволил. Одно дело дым от печки по ночам, но совсем другое — многодневная гарь от ямы углежогной. Так что Климку с Ничипоркой послали — на север. Те поспешали вырыть ямы, пока земля не смерзлась — и вскоре сообщили, что к северу стоят холмы, где в изобилии растет строевой лес: сосны, лиственницы, есть липа и береза.

Дурной сразу удумал слать туда мужиков — валить лес.

— Там и уложим; а по весне, уже просохший, по Зее сплавим до места — построим настоящий острог! А из веток и сучков наши ковали будут уголь жечь. Безотходное производство! — снова ляпнул он что-то невразумительное.

И, будто этого ватаге было мало, учинил Сашко вечерами выучку. То собирал всех и обучал даурскому языку. Индигу же принуждал дючерскую речь говорить и пояснять. Гераську то особо злило.

— Почто мне эти словеса? Мы дауров с дючерами шертовали — пущай они наш язык и учат!

— Ну, и кто из нас дурной? — улыбался толмач. — Ты пойми: кто языком владеет — за тем и сила. Вот говорят о чем-то дауры по-своему — а ты понимаешь. Что умыслили, чего хотят. Ты ими повелеваешь!

Пришлось учить. Потом Сашко вызнал, что Ивашка сын Иванов грамоте обучен — и тоже сказал, чтобы всех читать и писать учил. Но тут у него не сильно-то вышло: Ивашка трепаться зазря не хотел. Дурной давил на него и так, и этак… Наконец, Ивашка пообещал, что учить будет токмо хотящих, и, ежели, сам не устанет за день. Чтобы людишкам не так тяжко было, иногда по вечерам Дурной устраивал посиделки с байками. Он уговорил Старика читать молитвы разные и рассказывать стихи из Библии. Сам же он любил пересказывать жития. И всё у него про князей древних выходило. Про Ольгу и внука ее Володимира Крестителя, про другого Володимира — Мономаха, про Бориса и Глеба, про Александра Невского, Василия Козельского… Правда, на князе Димитрии Донском они с Тимофеем сцепились.

— Ты обормот! — Старик брызгал слюной и сразу крестился, замаливая грех. — Князь Димитрий не святой!

— А я говорю — святой! — уперся Дурной.

— Ты еще поспорь со мной, шишига!

— Тогда я про Сергия Радонежского расскажу! Или и он не святой?

Старик жевал усы во гневе, но молчал. А Сашко принимался рассказывать про отрока Варфоломея… Надо сказать, что жития в пересказе Дурного выходили не особо благостными… Зато весьма интересными.

Наступало время реке в лед заковываться. За то время битые дючеры уже дважды привозили зерно. Честно, по роте, палили костер. Дурной с Тютей брали гребцов, одного из братьев — и плыли к послам через Зею. Показывали, что аманаты живы, давали поговорить, опосля чего забирали дань.

— А почему мы с них ясак не требуем? — как-то не удержался Гераська. — Аманаты есть, пусть рухлядь пушную несут!

— А кто мы такие, по-твоему, чтобы ясак требовать? — нахмурился Сашко. — Мы воры, Гераська. От приказного бежавшие и незаконно живущие. Коли еще и за государевых людей себя выдавать начнем — то вообще нас плаха будет ждать.

— Ну, мы же не для себя… — начал мяться Гераська, но понял, что затея дурацкая, и сам не стал продолжать.

Во второй раз, взяв зерно, Дурной внезапно сказал Индиге:

— Хочешь дома побывать?

Малой дючер испуганно вскинулся, не веря услышанному.

— Правда?!

— Если поклянешься вернуться — я тебя отпущу. На одну луну. Потом вернешься, как раз Соломдига полностью оправится — и я уже его отпущу. Будете по очереди бывать в семье…

Индига тут же истово поклялся своими духами и «богом белого царя» — и быстро перебрался на лодку дючеров.

— Зачем ты? — тихо спросил Митька Тютя. — Мало, что не вернется, так еще и острожек наш выдаст.

— Ради брата вернется, — улыбнулся Дурной. — Надо, Митька, нам другие веревки искать, кроме насилия, чтобы местных к себе привязывать. Понимаешь?

Тютя в сомнении сопел.

— А что до острожка… Думаешь, по снегу трудно будет его сыскать? Ты вон по следу соболя в лесу найдешь. А нас тут двенадцать мужиков здоровых.

— Это да, — грустно кивнул Тютя. — Зимой не утаиться…

Индига вернулся. Правда, к тому времени уже такого наворотилось!..

…Лыжники ворвались на острожный двор с нежданной стороны — с замерзшего уже озерка. Климка, Ничипорка с утра уехали собирать сучья в углежогную яму и вернуться должны были через две ночи. В северных сопках под это дело даже землянка чёрная была обустроена. Но вернулись они мало за полдень. Красные, жаром пышущие и еле дышащие!

— По берегу Зеи конники идут! — выкрикнул на весь лагерь Корела.

— Печь тушите! — заорал Старик, так как с холодами пришлось протапливать печь и днем.

К лыжникам кинулись с расспросами. Выяснилось, что ковали видели только шесть всадников. Видать, дозор. Сколько же их всего — неведомо. Дозорные — доспешные и оружные. Шли шагом, кони усталые, так что лыжники их с запасом обогнали. Казаки сразу принялись сволакивать всё в башню. Вскоре, и Рыта из «гнезда» гаркнул:

— Вижу! Вижу всадников! — скатился на низ и тоже в башню убёг.

Ждали долго. Следы следами, а в зарослях заприметить тайный острожек нелегко. Но неизбежное случилось.

— Нашли, — глухо бросил своим с третьего уровня башни Ивашка. — Снаряжайте пищали.

Всадники оставались внизу, мало-мало за сто шагов от башни. Стояли, переговаривались. Ивашка говорил, что видно плохо, но их, вроде бы, не больше десятка. Услышав новость, Тютя с парой поляковцев тихонько открыл дверь, которая не выходила на северную сторону, и ужом прополз к пустым балаганам.

В то же время, один из всадников отделился от группы и открыто, шагом, поехал к острожку.

— Сашико Дурно здэсь? — на ужасном русском спросил он, подбоченясь.

— А тебе про то какой интерес, нехристь? — сварливо бросил в узкое окошко Старик.

— Славный княс Галинга благодарность передат, — не обижаясь, ответил всадник.

И тут Гераську, ровно, ветром с лестницы смело! Дурной, бросив пищаль, ринулся мимо него вниз, с руганью принялся откидывать бревна, которыми подперли дверь, распахнул ее, наконец, и закричал:

— Я здесь! Вот он я!

В этот самый миг Митька Тютя метнул кожаный аркан. Петля резко сжала плечи всадника и, под дружное «и-эх!», выдернула его из седла.

*Индига и Соломдига — герои популярного советского мультфильма «Сердце храбреца».

Глава 38

— Ой-бой, хорошо метнул маут твой батар! Хороший пастух! Пусти ко мне — табун ему доверю!

Делгоро пил горячий сбитень, и без того красное его лицо совсем побагровело, но сын Галинги уже находился в добром расположении духа.

Да, Митька Тютя умудрился заарканить сына князя. Дауры только увидали то, как с гиком и визгом басурманским кинулись на казаков. Казалось — быть сече, но Дурной голой грудью встал против своих и чужих. Хвала Господу, из башни никто не пальнул… Порубали бы друг друга в пень.

По итогу, оказалось, что пришлые — люди князя Галинги из рода дауров-хонкоров Чохар. Дурной успел пояснить, что те, вроде как дауры, только происходят от тунгусов. Правда, хонкоры землю не пашут, а лишь пасут лошадей, немного овец, верблюдов. Галинга был отцом той самой Челганки, что сбегла. И вот теперь отец решил отблагодарить Дурнова за ее спасение. Всадников, действительно, было лишь шестеро, и они везли с собой подарки в тюках.

Князь изо всех сил показал, как ценит Челганку. В тюках лежали лисья шуба пластов в два на десять, барсучьи малахаи, несколько отличных ножей с резными костяными ручками, две бронзовые чаши, лук с саадаком (не Тютин, но тож хорош!). Конечно, зная слабость русских, поднесли десяток соболей. Но самым дорогим подарком Делгоро подал небольшой отрез никанской камчи.

— Слух по земле прошел, что несколько лоча остались на усть-Зее, — рассказывал Делгоро уже неспешно. — Вот Чакилган и шепнула отцу, что там может жить ее спаситель.

Гераська речь даурского княжича понимал плохо. Переспрашивал у Сашка, но тот только отмахивался. И вообще, Дурной, как на гвоздях сидел. Вроде, и пытается степенно беседу вести, а всё норовит о Чалганке спросить. Вроде, невзначай, но даже Гераська всё понял. А уж красномордый Делгоро — и подавно. Хитро улыбался и всё разговор переводил на то, как его ловко с коня сняли. Поначалу-то он больно злой был, но когда казаки повинились — рассмеялся и хлопнул обидчика по плечу.

— Как, говоришь твоего батара звать? Тута? Эй, Тута! Да где ж он?

— Коней ваших обустраивает, балбес, — буркнул Старик.

— А чего их обустраивать? Мы им ноги спутали, и пусть себе тебенюют, — удивился Делгоро.

— Да, Тютя ваш, ровно мамку родную повстречал, — не сдержал ехидную улыбку Ивашка. — Отлипнуть от коней не может.

— Дончак, что уж, — как бы всё объяснил Рыта. — Пущай, порадуется.

Долго Делгоро игрался с Сашком, видно, нравилось ему это. А под конец сам заговорил:

— Сестра тебе, Сашика, сказать велела. Что вещь она тебе одну задолжала. Когда ж отдавать?

Тут Дурной совсем ополоумел. Воздух втягивает, а речь нейдёт.

— Князь-отец в гости зовет. Пойдешь?

Сашко, как волчара загнанный, заозирался на ватагу, только что зубы не скалил. Потом голову опустил, бросил что-то короткое и непонятное.

— Делгоро, мы попозже в гости придем. Ближе к концу зимы. Пойдет так?

Широкотелый княжич еще шире развел руками.

— Ну, и так сойдет, — он был явно недоволен. — Твоя жизнь.

— Ой, погоди! А как же я вас найду?

— Делгоро-господин! — вдруг влез в разговор какой-то мелкий даурец. — Позволь, мне им проводником стать? Галинга же до весны с Кунгур Нотога не откочует?

— Нет, ставка отца там на всю зиму, — ответил краснолицый даур. — Ты хочешь остаться у лоча, Аратан?

— На время, господин! — опустил глаза мелкий. — Для исполнения воли князя.

Так и порешили. Дауры заночевали в башне, утром их отдарили всем, что нашлось у казаков, и отправили домой. Ватажка пополнилась теперя еще одним человечком — Араташкой. Чему, например, Митька Тютя был зело рад: ведь у даурчонка имелась своя лошадь.

— Махонька, лохмата… Как собака! — вздыхал дончак. — Зато лошадь.

Через пару недель скотина стала к Тюте более привязливой, чем к своему истинному хозяину.

А вот Гераська новому постояльцу был совсем не рад. Потому что Араташка уже через день к нему подошел, поклонился и, мешая русские слова с даурскими, сказал:

— Повиниться я пришел, Гераська-друг. Тогда, в лесу, это я на тебя напал. И каменюкой в голову стукнул. Виноват я. Прими это и прости меня, как ваш бог велит, — и достал из-за спины соболя.

Зимнего! С серебринкой в меху!

А Гераська смотрит и не радуется. Вот же паскудник! Как же он его не признал сразу! Сжал парень кулаки… но как бить? Винится же, гад. Еще и бога помянул, нехристь!

— Да, ладно, чо уж… — буркнул Гераська, глядя на сторону.

Араташка рухлядь сам ему в руки вложил, еще раз поклонился. И потом несколько дён казаку на глаза старался не попадаться. Исход дела подгорчил Ивашка (ну, а кто ж еще!).

— А ведь Араташку Дурной подговорил, чтобы тот тебе повинился. Сам слышал. Ажно ругались они. Но Дурной даурца осилил…

Вот и как с этим жить? То ли разобидеться на Сашка. То ли поклониться ему.

Зима не стала спокойной порой для ватаги. Ибо Дурной решил, что казаки всенепременно должны поразить дауров по завершению зимы.

— Надо показать им, что русские многое умеют и знают! — убеждал всех толмач. — Что мы богатые и щедрые. Что с нами можно торговать и дружить!

Казаки хмурились, но унять Дурнова не было сил. Он и сам пример подал. Еще осенью Сашко удумал заплечные корзины с ремнями. А теперь принялся шить такие же сумки из кожи. Благо, наохотили ватажники столько зверья, что девать шкуры некуда было. Одно дело, волк или медведь, а куда девать свиней, косуль да кабарог?

Глядя на неразумного, Старик тоже принялся резать из дерева ложки, чашки, свистульки — липы-то насушили в изобилии. Глядя на это, загорелся и Тютя.

— Седло сделаю! — рубанул он ладонью. — Аки у турков, тут такого и не видывали.

Седло он делал долго, извел кучу дерева, кожи, войлока. Ковали пришли к нему на выручку и сделали стремена и пряжки. Пряжек они наковали в избытке, так что теперь поясами теперь вся ватага могла обмотаться.

Рыта всё то время чесал коноплю. Сучил нитку, сматывал вервие, в чем ему активно помогали братья-дючеры. И уже потом Мезенец затеял плести из них пояса на дощечках.

— Эх, покрасить бы нить, — вздыхал он. — Такая красота вышла б.

Он смог только наскрести сажи и смешать с костяным клеем — так что узорочье на поясах было черно-белое. Но всё одно — смотрелось неплохо.

Ивашка, хоть, и хмыкал, а тоже присоединился. Собрал весь воск, что по дуплам осенью понаходили — и учинил делать свечи. Причем, ловко смешивал воск с топленым салом — и свечей вышло в избытке. Старик под такое дело трехглавый подсвечник вырезал. Но в башне те свечи жгли редко — берегли для будущего торга и обходились лучинами.

Так, за мастерением, за байками, за изучением языков зима неприметно стала катиться на низ. Ватага обрастала барахлом. Гераська с Тютей (да и другие охотники) соболя набили больше одного сорокА. Еды — в изобилии!

— А хорошо живем, браты-казаки! — даже с удивлением как-то заметил Мезенец.

— Везло нам… с Божьей помощью, — откинулся к стенке Ивашка. — Дючер подуванили, городок Кокуреев еще. Потом Делгоро подарки привез.

— Не скажи, — покачал головой Козьма-толмач. — С тех дючер сколько дувана было-то? Разве, лодка токма. А даурские подарки — тут не в везении дело. А в том, что Дурной учинил.

— Да неужели вы не понимаете, в чем дело? — неожиданно вскинулся Сашко, который как раз спускался сверху башни и всё услышал. — Просто мы все трудимся. Работаем изо всех сил, друг другу помогаем. Вот оно и богатство.

Дурной какой-то миг помолчал, словно, не мог решиться.

— И нет никого над нами, кто бы это всё отобрал.

Глава 39

Ко князю Галинге собирались, как на ярмарку. Правда, выяснилось, что итти хотят не все. Уперся Старик.

— Больно март начался студеным — ну, ево! — ругался он и жался к печи.

Не схотели и Ивашка, и Рыта, и оба коваля. В дорогу рвались только Дурной да Тютя, они ж уломали Козьму-толмача. Ну, и Араташка с ими. Гераську тоже уламывали.

— Ты ж промысловик знатный! — улещивал Дурной. — Места новые посмотришь: зверовые ли, хороша ли охота.

Но Гераська больно сомневался. Пока, наконец, Ивашка его на сторону не отвел и не зашептал тихо:

— Иди, паря! Дурной тебя старается подле себя держать — это ж самое, что надо!

— Кому надо? — не понял Гераська.

— Тебе, паря! — загорелись глаза Ивашки. — Ты по-даурски уже мал-мал говоришь, всё понимать будешь. Все тайны и секреты его знать будешь.

Гераська напрягся.

— Знаешь, чо…

— Чо? — передразнил его Ивашка. — Добротой Дурневой заразился? Она, доброта ваша, хороша… да не здеся. Или, ты, казак, думаешь, что мы с нашими ужо более не стакнемся? Дитёк ты, Гераська! Придут! Либо приказной, либо кто из Якутска… И это еще хужее.

Сероглазый помолчал.

— Ну, что? Притих, дитёк? Понимаешь, что будет? Если честно, мнится мне, что у Дурнова имеется какая-то затея на тот случай. Хорошо, если так. Тогда я за Сашка сам горой буду. Ну, а коли не сыграется? Хочешь, вместе с Дурным на дыбу?

Гераська молчал.

— Нет, я тебя всерьёз спрашаю: хочешь? Говори, как на духу.

— Не, — выдавил из себя парень.

— Ну, а раз «не», то и не брыкайся, паря. Будь рядом, уши торчком держи. Да запоминай: с кем болтал, чего обещал, чего просил. Глядишь, при плохом раскладе и минует нас чаша сия.

— Нас? — ощерился Гераська, который уже ненавидел Ивашку.

— Нас, милай! — почти пропел тот. — Ты, что ли, на поклон к государевым людям пойдешь? Нет у тебя таких умений. Так что и не пытайся. А я уж нас обустрою.

И Гераська стал наушником. Повторял себе слова Ивашки про то, что «можа, и не понадобится»… Но разве душу свою обманешь? Все кругом радостно собирались, что-то увлеченно латали в последний миг, а на сердце у молодого казака лежали чернота и тяжесть.

В последний вечер попировали, даже опорожнили горшок с ягодной брагой, которую настояли загодя. А с рассветом тронулись в путь.

Отряд в дорогу взял только одну пищаль.

— Ежели грозный бой в дороге грядет — то и четыре не спасут, — рассудил Тютя. — А попужать и одной можно.

Зато прочего взяли в избытке: все с луками (окромя Дурнова-пищальника), с копьями и сабельками, все в куяках. Да еще Тютя в шишаке, а Козьма — в мисюрке. Грозное воинство.

Шли прям по льду Зеи, который был еще зело крепок. Снег укрыл все неровности крепким настом, прям выгладил дорогу — ехать одно удовольствие. Лыжники с большими заплечными корзинами шли гуськом: первый торил лыжню, а когда уставал, то ступал на сторону и пристраивался в хвост. Позади же чапала лошадка Араташки, к которой прицепили большие санки — это Старик присмотрел, как местные тунгусы делают. Удобная штука, и влезало в нее много всякого.

На ночь вставали рано, покуда не стемнело, так что за день проходили мало. Быстро сооружали наветренную стенку, палили костер жаркий и заполняли себя горячей кашей да кипятком — чтоб ночь пережить. Спали вповалку, грея друг друга.

Странная страна по Амуру. Лето жаркое, пожарче, чем на самой Руси. Но зато и зимы лютые — не сильно якутским морозам уступают. По счастью, уже был март, так что казаки сдюжили.

За четыре дня поднялись вверх по Зее, опосля чего Араташка велел сворачивать в холмы — к стойбищу князя Галинги. Здесь было совсем иначе, чем по берегу Амура. Словно, гладкое полотно низины взяли и сморщили. Вся земля здесь пошла длинными складками-холмами, которые вытягивались в длинные волнистые цепи, извивались змеями, прерывались провалами. Большая часть их густо поросла лесом, но имелись и солидные степные клинья — на них, видимо, род Чохар и пас свой скот.

— А тут тоже неплохие места, — выдохнул Козьма, сколупывая лед с усов.

— Земля все-таки по Амуру лучше, — возразил Дурной. — Но тут — хороший лес. А вообще, в амурской земле столько неплохих мест — пол России можно расселить! И всем всего в волю будет. И даже местных особо теснить не придется. Видишь, как они редко живут — мы пятый день никого не встречаем.

— Да уж, — кивнул Тютя. — Тут им вольготно. А на Руси-матушке у мужиков наделы — скатеркой накрыть можно.

Повздыхали. Перевели дух. И пошли дальше.

Стойбище Галинги заприметили издалека. Место то, что Араташка называл — Кунгур Нотог — по-даурски значило Родной Холм. Князь там каждую зиму ставку разбивал, когда с летних кочевий уходил. Вот холм казаки и увидели.

Сначала две гряды, что шли бок о бок, начали расходиться. Словно луки изгибались, окаймляя ровную долину в несколько вёрст в поперечнике. А посередь той сковороды стоял круглый, словно, выпуклый пуп — холмик. Невысокий, широкий и совершенно безлесый. Правда, может, он таким стал из-за дауров. Которые раскинули огромный табор прямо на нем.

У мужиков аж глаза заболели: кругом бело да бело… А тут — скопище людей, жилья, скота! Шумят — за версту слышно! Казаки замешкались: непривычно было вот так к местным идти. Малым числом, просто доверяя их гостеприимству. Только Дурной (на то он и Дурной!) лишь яростнее зашоркал лыжами. Из горла уже одни хрипы от усталости, но глаза горят, морда красная!

А туземцы их и сами уже заприметили.

— Глянь-ко! — взволновался Гераська. — Конные… До нас конные!

Взрывая наст снежными брызгами, прямо на них неслось более десятка всадников. С посвистом, с гиканьем, с завыванием леденящим, как только татары да монголы и делают. Лыжники тут же все копья да пальмы перед собой выставили. Даже Дурной слегка вразумился и встал на месте. Поневоле оробеешь, когда на тебя конники тучно прут. Но тут Араташка помог. Взапрыгнул на лошаденку свою, от санок не отвязанную и ну ее пятками по бокам лупить! Выскочил, встал поперек ватажников и что-то заголосил по-ихнему. У Гераськи душа в пятках, так что он и не понял ничего.

Но мелкий пакостник не подвел: чохары (если это были люди Галинги) перешли с рысей на шаг, степенно подъехали к казакам. Глядели всё еще дерзко, с вызовом, но ничего грубого не говорили. Дурной, покачиваясь, так как лыжей на лыжу наступил, лез вперед и всё здоровался на даурский манер. Говорил сбивчиво, что Галинга и сын его Делгоро, их сюда сами пригласили. Через какое-то время сам Делгоро-тучный подъехал.

— Сашика! — широко улыбнулся тот. — Наконец-то! Ждем-ждем — не едут лоча в гости. В роду уже беспокойство началось.

— Да чего уж тут беспокоиться-то? — удивился Дурной.

— Так, а как свадьбу справить? Жених уже месяц в стойбище гостит, уже все дары проели. Так и позора не избежать.

— Погоди, — Дурной затряс головой. — Какая свадьба?

— Так Чакилган же! — радостно пояснил княжий сын. — Прознала земля, что любимая дочь Галинги в дом вернулась — и пришел жених славный и с дарами! А сестра моя молчит и молчит. Неудобно.

Гераська невольно глаза опустил — на Дурнова смотреть было страшно.

— Так… так, а мы-то причем?

— Так, сестре неймется! — веселился Делгоро. — С женихом — молчит. Бормочет только: надо ножик отдать, надо ножик отдать… А вы всё не идете!

— А, — коротко бросил Сашко, ровно ему понятно всё стало. Постоял задумчиво, часто головой кивая и губы потрескавшиеся облизывая. — Ну да… Надо, конечно… Да, надо!

И принялся нервно выдергивать одну лыжину из-под другой. Та, конечно, не поддавалась, мех на исподней стороне уперся. Дурной от своих же толчков не удержался, да завалился набок.

Дауры дружно заржали.

— Чего гогочите, суки! — зло выкрикнул Гераська.

«Ну же, Сашко! — молил он своего спасителя. — Ну, вставай, дурило! Ты ж казак…»

А тот даже не шевелился. Первым неладное почуял Козьма. Скинул лыжи побежал к лежачему: а тот глаза закатил, дышит со свистом, и лицо горит жарче печки!

— Эй! Помогите его до юрты донесть! — испуганно заорал толмач.

Год (7)162 от сотворения мира/1654

Жених

Глава 40

Санька не хотел разлеплять глаза. Голова раскалывалась так сильно, что хотелось раздавить ее руками (одно счастье — сил не хватало руки поднять). Каждый вдох раздирал грудь. Но хуже всего было от зеленой тоски, что разлилась по всему телу. От нее вообще жить не особо хотелось. Тем более, когда жить — так больно.

«Прихворнул я в дороге, — начал анализировать Санька ситуацию. — Не тягаться все-таки мне с местными, нельзя спать на голом снегу. Если это пневмония — мне капец».

— Да и пофиг! — выкрикнул Известь в небеса… Вернее, хотел выкрикнуть, а вышло только слегка просипеть.

Тут же, словно, в ответ, неподалеку что-то зашелестело, зазвякало. Санька с усилием приоткрыл глаза — и вот тут уже заорал. Слабенько, но от души.

На него надвигалось чудовище. Высоченная тварь с ветвистыми рогами на голове, с длинными лапами. Всё тело монстра ходило ходуном, жило какой-то множественной жизнью. Всё шевелилось, мельтешило, позвякивало — словно сотни крупных жуков или червей копошились под ним.

Чудовище надвигалось, Санька явно видел жуткие, сияющие своим светом глаза. Лапы поднимались вверх… потом сошлись, и по ушам беглеца из будущего больно и глухо стукнуло:

— Боммм!..

Бубен… Блин, да перед ним шаман. Вот дурак! Пугала ряженого испугался. Оно, поди, лечит его. Мошенники хреновы с бубнами своими дурацкими.

— Почем опиум для народа? — нашел в себе силы съязвить больной, но стрела сарказма цели не достигла. Шаман начал «работать», что-то подвывая и настукивая палочкой по натянутой коже.

— Да отвали ты… — Санька попытался отмахнуться рукой, вытащив ее из-под шкуры; сразу пахнуло застоялой мочой и калом, и больной закашлялся. — Сука… Лучше б стрептоциду дал…

— Нет здесь твоих стрептоцидов, лоча, — внезапно зло сплюнул шаман. И чуждое даурскому языку «стрептоцид» с первого раза вышло у него весьма четко. — Это место для иных духов. Твои демоны из Угдела бессильны в этом месте, лоча.

Дурной скривился.

— Шаман, ты же не настолько глуп, чтобы считать русских на самом деле демонами-лоча?

— Я говорил только о тебе.

— Что?

— Борчохор сообщил мне, что ты придешь по ледяному следу. Он послал мне солон — и вот ты здесь.

Дурной замотал головой. Он думал, что если не на уроках у Мазейки, то хоть за долгую зиму с Аратаном уже неплохо изучил даурский, но этот шаман сыпал слова, которые он никогда не слышал.

— Твой Борчохор просто слышал, что говорил Делгоро. Все ведь знают, что нас позвали в гости.

Страшный шаман рассмеялся и заговорил в стену.

— Ты слышишь, ача? Глупый лоча считает, что ты узнаешь истину, подслушивая за людьми!

Санька перевел взгляд налево. На большом куске красной ткани висела фигурка: маленький человечек без каких-либо отличительных особенностей. Кругленькая головка, палочки ручек и ноже. Он был вырезан из войлока и пришпилен прямо к стене.

— Пробудивший меня, рассказал в солоне, что ты демон небольшого ума. Рад снова убедиться в его мудрости.

— Это мне говорит безграмотный шаман, который думает, что люди болеют от того, что в них вселяются духи.

— Именно так и происходит, демон. Человек что-то делает неправильно — и хитрый дух проникает в него, найдя брешь в защите…

— Чушь! Болезни распространяют мельчайшие микробы. И лечить их надо не дурацким стуканьем в бубен, а антибиотиками!

— Это просто слова. Я верю в одного злобного духа, что сидит в тебе. Ты — в тысячу мелких микробов. Нет никакой разницы.

— Есть! Микробы — это не вера! Это знание! — Дурной разозлился так сильно, что сам себе удивлялся. — Вы, шаманы, надеетесь, что ваши дрыганья совпадут с исцелением. А антибиотики — это наука…

Санька уже понял, что говорит слишком много слов, которые для любого здесь являются просто набором звуков.

— Просто в твоем языке слишком мало слов, чтобы я мог тебе доказать…

— Потому что это просто слова, демон. Я два дня жег отур, пел охранные заклинания над твоим телом. Я достал духа камышовой стрелой, спрятал его в беме и изгнал окончательно из твоего тела. И вот ты открыл глаза и поливаешь грязью своего спасителя. Значит, мои тайные знания истинны… Или в тайне от меня ты отхлебнул из бутылки своих антеотиков?

Побагровевший Известь уронил голову. Что тут скажешь? Шах и мат, атеисты.

Но шаман и не думал останавливаться на достигнутом успехе.

— Борчохор говорил мне ночью, что ты демон, не ведающий слов благодарности.

— Что?! Благодарить тебя, за то, что ты попрыгал с бубном над телом умирающего? Надеясь, что у него… у меня, то есть, хватит сил оклематься?

Шаман сидел с оскорбленным видом, человека, который подал нищему сто рублей, а тот ему еще и на руку плюнул… Хотя, деньги взял.

«Да чего я так взбеленился?» — спросил Дурной сам у себя.

— Пробудивший меня говорит, что люди, проклинающие себя, чаще всего вслух оскорбляют других.

Повисла тишина.

— Прости, шаман.

— Здесь меня зовут Науръылга, демон, — ответил тот. И прибавил. — Что изменилось в твоей жизни? Черный дух не пролез бы в тебя так легко.

— Я шел за самым важным… И лишился его.

— Этого важного больше не существует?

— Существует, конечно!

— Оно перестало быть для тебя важным?

— Нет. Никогда…

— Тогда ты ничего не лишился, глупый демон.

Науръылга снял тяжеленую шапку с железными рогами и птичкой на таком же железном пруте.

— Я изгнал из тебя черного духа. Дальше давай уже сам.

«Блин, чего же это я? — задумался Дурной. — Расклеился, как тряпка. Мне драться надо, а я…»

— Вот тебе чашка, пей! — приказал шаман. — А у меня свои дела есть.

И ушел.

Густой пар от чашки намекал, что в ней что-то горячее и наверняка полезное. С трудом повернувшись, он поднял пиалу и глотнул. Желудок моментально сжался, отказываясь принимать в себя эту гадость. Молочное, жирное, с какими-то осклизкими комочками… и целым букетом резких травяных ароматов. И соленое! Больше всего походило на монгольский чай, про который Дурной только слышал, но ни разу не пробовал.

«Пей!» — приказал он себе и сделал первый глоток.

Где-то через полчаса в темном помещении появился новый гость. Круглолицый Делгоро впервые выглядел невесело.

— Хорошо, что ты поправляешься, Сашика, — прямо начал он. — Жизни не стало. Я ведь не желал зла. Просто повеселился… Чакилган меня потом чуть не убила. Ей-ей, она могла! И на Науръылгу с ножом шла. Требовала, чтобы тот тебя исцелил.

Санька слушал эти слова и готов был расцеловать за них брата любимой девушки. Что он себе накрутил, дурак! Она ждала и ждет его! Значит, ничего еще не потеряно!

— Делгоро, друг! — Санька заставил себя приподняться на локте. — Мне очень нужно повидаться с твоим отцом! Срочно!

— Почто такая срочность-то? — изумился даур, слегка отклоняясь на спину.

— Я не стану скрывать, Делгоро! Буду просить у него в жены Чакилган. Я люблю ее.

Круглое лицо княжьего сына снова стало расплываться в горизонталь хитрой улыбки.

— Ты — взрослый жеребец, Сашика, чтобы позволять надевать на себя узду, — хохотнул он. — Кто я такой, чтобы тебя отговаривать… Но сейчас к тебе князю нельзя идти. Особенно, с такой просьбой.

— Но почему? — испугался Дурной.

— Сам не понимаешь? — Делгоро устал скрывать, что ему тяжело дышать смрадом, который распространял больной. — Ты в таком виде, друг, что отцу невесты очень трудно будет сказать «да».

— И то верно, — обессиленный Санька устало откинулся на лежанку. — Женишок из меня еще тот… Я бы не напрашивался, Делгоро. Я бы уж точно дождался более благоприятных времен. Но вдруг ее отдадут за другого?! Прямо сейчас!

— Не отдадут, — обнадежил парня даур и ушел.

Санька лежал в мучительном одиночестве. Пил омерзительную бурду из чашки, так как больше он ничего не мог сделать для того, чтобы стать достойным женихом.

Вечером пришли казаки.

— Я ж говорю, живой! — гоготнул Тютя. — А энти говорят, что уже уморил тебя черт рогатый.

— Шаман велит забрать тебя из своего юрта, — виновато пояснил Гераська. — Говорит, всё, здоров.

— Нам князь пустую землянку на отшибе выдал, — пояснил Козьма. — Мы протопили ее, так что тамо не так уж и холодно.

Сгорая от стыда, Санька попросил товарищей помочь ему отмыться от нечистот, в которых валялся уже второй день. К его удивлению, никто и нотки брезгливости не проявил. У людей здесь носы явно погрубее сделаны. А помогать своему в трудную минуту — это норма.

Дотемна больного отмыли и буквально перенесли в новое местообитания, замотав в одеяла и шкуры. И уже утром Дурной стал опять просить встречи с князем.

Глава 41

Дом у Галинги был большой. А самое главное — стационарный. Сложенный из бревен, с клетями и подклетями. Почти как русская изба. И он был единственным не утопленным в землю зданием. Дурному уже пояснили, почему род Чохар, вроде и кочевой, а живет в постоянных жилищах. Кунгур Нотог — голый холм посреди чистой от леса долины — это сердце владений князя. Здесь всё лето запрещено пастись кому бы то ни было. И только со снегом Галинга приводил сюда своих избранных людей — около шести десятков семей со стадами. И они пасли скот в этой долине до весны. Кони, верблюды и прочие добывали еду из-под снега, в ожидании новых летних пастбищ. А люди — зверовали в округе.

Причем, постоянные постройки имелись тут у немногих. Обычные сборные жилища из шкур и войлока были более чем у половины местных жителей.

Казаки пришли на прием к Галинге при «полной зброе». Не столько ради грозности, сколько для того, чтобы прикрыть простоту застиранных и залатанных рубах и кафтанов. В полумраке просторного помещения набилось почти три десятка людей. Все мужчины.

Это был далеко не «тронный зал». Большой очаг в центре выложен обычными, черными от копоти булыжниками. Сам Галинга не восседал, хотя бы, на каком-нибудь резном стуле. Нет, он сидел на обычной кошме с нехитрым узором, смотав узлом ноги, но все вокруг чувствовали некое величие, исходящее от правителя. Князь был стар. Как это часто бывает у азиатов, ему можно дать и 50 лет, и 70. Волосы его, усыпанные несмываемым пеплом, заплетены в две косы над ушами и укрыты войлочной шапкой с золотым шитьем.

Казаки вошли с поклоном, перекрестились и поднесли Галинге дары, что смогли собрать в своем острожке. Далеко не всё из того, что привезли, но самое лучшее. Митька Тютя всё утро промаялся, глядя на невпечатляющую кучку подарков и все-таки пожертвовал своим седлом. Оно единственное и вызвало плохо скрытый блеск глаз у князя. Его впечатлили непривычные обводы седла, высокие луки.

Гостей усадили по левую сторону от входа. По правую сидела группа тоже явно не местных. Двое пожилых дауров скромно находились позади молодого парня, вырядившегося в халат степного покроя, но из синего шелка с богатым орнаментом. Широкие длинные рукава закатаны, обнажая шелковую же красную подкладку. Этот даур имел выбритый лоб и единую косу на затылке, явно в подражание далеким и успешным южным соседям — маньчжурам. Ради этого же на лице со скудной растительностью старательно культивировались жидкие, но длинные усы.

— Вот энтот и есть Челганкин жених, — прошептал Козьма, два дня упражнявшийся в знании даурского. — Все говорят даже не имя его, а что он внук какого-то Балдачи.

Дурной едва не зарычал на даура, который старательно не замечал новых гостей. На его прикид моднявый и, видимо, крутого деда. Он будто опять вернулся в родной пед: снова на нем драные штаны, а рядом — холуй в новехоньких «левисах».

Поначалу в таком «высоком обществе» полагалось вести долгие разговоры ни о чем. Однако, Санька едва пригубил отвратного соленого чая с молоком и жиром, как сразу поднялся, прося слова.

— Славный князь Галинга! Мы ехали сюда знакомиться. Как добрые соседи. Но, коли тут такие дела идут, то уж прости… — Дурной набрался духа и выпалил. — Прошу тебя, князь, отдать мне в жены дочь твою Чакилган! Нет мне жизни без нее… Я без выкупа, но клянусь: исполню, что хочешь, чтобы доказать тебе…

Санька так и не договорил, что именно доказать (потому что не придумал). Но и не потребовалось. Галинга услышал главное… и рассмеялся.

«И чего смешного тут?» — набычился Известь.

Старик же смеялся, глядя не на дерзкого русского гостя, а разодетого в шелка даура.

— Вот видишь, Суиткен? Ситуация всё усложняется. Не только род Дулан прислал сватов, но и этот славный батар решил изъявить желание стать женихом моей любимой Чакилган…

— Опомнись, Галинга! — тонкоусый даур в шелках вскочил. — Это же лоча! Проклятые лоча держали твою дочь в плену! Они пришли к нам с оружием, грабят нас и убивают — а ты готов видеть ЭТОГО своим зятем? Наравне со мной?!

— Этот — в одиночку спас Чакилган из плена и вернул ей свободу, а мне — любимую дочь. Так что ты прав, Суиткен — я не ставлю его наравне с тобой.

Побагровевший «чей-то внук» сел, а Дурнова закачало от противоречивых чувств. Приятно, что потенциальный тесть видит в нем, прежде всего, спасителя дочери. Ну, и что «мажору» нос утерли — это завсегда радует… Только что это еще за род Дулан? Не слишком ли много женихов?

«Не так я всё это видел, — качал головой Санька. — Думал просто свидеться. Сердце открыть. Может, сошлись бы. А тут какое-то средневековое побоище во имя прекрасной дамы назревает».

— Как отец, я горд, что стать мужьями моей дочери хотят такие славные батары. Но, в то же время, я оказался в сложном положении. Мой долг сделать так, чтобы итог вашего сватовства был предельно справедливым. Чтобы ни у кого из вас не возникло сомнений. Так что я буду думать. Тем более, лоча Сашико еще сильно нездоров. Пока же — будьте все моими гостями!

— Наверное, биться за дочку велит, — радостно шепнул на ухо Саньке Тютя. — Но ты уж прости, Дурной: Я тово даура в деле не видал, но ни в драке, ни в сабельной сшибке на тебя не поставлю.

Известь только криво ухмыльнулся на откровенную подначку. Он и сам прекрасно понимал, что не выстоит в бою против знатного воина. Только если в упор пищаль разрядит…

— Да кто этот Суиткен вообще такой? — возмутился Санька на русском.

— Рассказать?

Это был Делгоро. Он незаметно оказался подле казаков, когда собравшиеся начали расходиться.

— Суиткен — внук самого Балдачи, неужели ты не слышал?

— Слышал. А кто такой Балдачи?

Делгоро вдруг выпучил глаза и стал театрально оглядывать Саньку с ног до головы, словно, не веря в существование такого глупого лоча.

— Старый Балдачи — великий князь рода Жинкэр. Большого, богатого рода, что живет на сочных землях к востоку от Зеи. Роду жинкэр служат и говолы, и хэсуры, и дэдулы и много родов орчэн. Но самое главное: Старый Балдачи — эфу.

— Кто?

— Родич великого правителя маньчжуров. Двадцать лет назад Балдачи сам выбрал для себя лучшую из судеб: он отправился в далекий город Мукден, поклонился богдыхану тысячами соболей и пообещал верно тому служить. Богдыхан растрогался и отдал ему в жены свою дочь.

Дурной слушал и охреневал от того, какие крутые перцы живут на таких простых амурских берегах. Хотя, 20 лет назад и маньчжурская династия Айсингёро не была настолько крутой и великой. Единственное, что согрело его слух: то, с какой иронией Делгоро произнес слова про «лучшую из судеб». Кажется, этот даур так не считал.

— И что, этот Суиткен — Айсиньгёро?

— За 20 лет такие большие внуки не вырастают, — улыбнулся Делгоро. — Наш гость — из старшей ветви. У Старого Балдачи много жен. У него всего много.

Это был намек. Оставалось только кивнуть: понимаю, мол.

— Что же решит твой отец?

— Не знаю, Сашика! — искренне рассмеялся даур. — Этого не знает никто.

В это время шум с улицы проник даже во внутренние покои князя. Делгоро нахмурился и поспешил наружу. Санька с казаками тоже не стали отставать.

А на свежем воздухе уже затевалась свара между людьми «мажора» Суиткена и теми самыми дуланами. Козьма уже где-то успел узнать, что это за такая живность. Оказалось: они хонкоры — конные тунгусы, живущие где-то на неведомой Селемдже. Санька про Селемджу слышал — это главный приток Зеи, известный своим золотым песком. Только о последнем факте тут, похоже, не очень знали. Или значения не придавали?

«Конкурирующие фирмы» вовсю поносили друг друга, обвиняя и в неумении сидеть в седле, и в мужской несостоятельности. Конфликт достигал своего накала, когда на шумящую толпу, словно морж на льдину, навалился Делгоро. Разметав самых ярых, он принялся спокойно рассуждать о том, как недолго живут люди, обижающие гостей рода Чохар. Ругань от этого не утихла. Наоборот, почуяв безнаказанность, пустобрехи (которых хватало по обеим сторонах) лишь сильнее распушили павлиньи хвосты своего красноречия.

— Ох, Сашко, сейчас и за нас примутся, — захохотал Тютя. — Ну-тко, встань побойчее, жених! А то кислей капусты смотришься!

И он, как в воду глядел. Враги, не забывая друг о друге, паровым катком прошлись по речным демонам — лоча, уродливее которых еще не создавала земля! Чохары бдительно следили за соблюдением закона гостеприимства, так что начать настоящую войну не было никакой возможности.

А, когда воевать не получается — тут же расцветает спорт.

На Кунгур Нотоге начались состязания!

Глава 42

Это была не олимпиада с турнирной таблицей и финалами/полуфиналами. Но слишком много в стойбище накопилось скучающего народа: и местного, и понаехавшего. Кто-то кого-то потянул на спор, тут же подстраиваются новые желающие, набегают зрители — и вот состязание обретает «международный статус».

В чем только не соревновались! Козьма первым из казаков полез участвовать в поединках без оружия. И, хотя, пару дауров он своими кулаками уложил, но те больше любили не драку, а борьбу, и третий поединщик с внушительными «отеками» по всему телу Козьму-толмача все-таки смог ухватить и заломал под таким углом, что тот три дня потом ни в чем не участвовал. Гераська полез в это гиблое дело единожды: когда дуланы затеяли гонки на лыжах. И выиграл, подлец! Причем, не пустую славу, а лисью шапку с хвостами.

И ведь больше ни-ни! Как его не втягивали, больше никуда не лез. Ноль азарта у человека. Вернее, весь его азарт (в плюс к своему) забрал себе Тютя. Этот вспыхивал от любого косого взгляда, дерзкой фразы, бился на любые заклады. Но видно было, что не по-серьезному это делает, а шутя.

«Да он же меня прикрывает! — понял вдруг Дурной. — Громоотводом стал, все наскоки на себя принимает».

Но это не была чистая жертва. Митька лез в борьбу с душой. Правда, на реальной борьбе бока ему тоже быстро намяли. А вот со своим луком конкурентов он не знал. Тютя им и сабельный бой показал бы — да опасные состязания род Чохар строго запретил.

Особенно, дончак рвался до конных соревнований. Только вот не на чем было. Аратан по доброте сердечной уступил ему свою «собаку», да только чуда на ней не совершить. Несколько забегов, ловлю зайца и прочее подобное Тютя проиграл. Вот тут ему не помощь и пришел Делгоро, которой проникся к казаку симпатией с первой их встречи.

Он дал ему своего коня. Окрыленный Митька выпросил еще и седло, которое сам же подарил князю… И тут началось. Тютя выигрывал скачку за скачкой! Он собирал пикой самые мелкие кольца, поднимал с земли шапку (и руками, и зубами!), преодолевал самые широкие ямы. Только в стрельбе на скаку не удавалось ему посрамить местных. Тютю зауважали все три рода, его звали «лоча-батар», ему дарили подарки и предлагали в жены сестер и дочерей. А расчувствовавшийся Делгоро подарил коня навсегда!

…И всё это время Дурной сидел в сторонке, ни в чем не участвуя. Куда ему, когда он ходил-то, опираясь на плечо Гераськи! И радовался от того, что с каждым днем ему становится чуть легче дышать. Наверное, ему совсем стыдно стало, если бы в состязаниях участвовал и его соперник — «мажор». Но Суиткен был выше этого. Он охотно посылал своих людей, словно, те несли славу ему самому.

«Ну, конечно, — хмыкал Санька с плохо скрытым облегчением. — Мы же ему не ровня. Блин, если вдруг Галинга объявит состязания — Суиткен ведь не захочет это делать наравне с нами».

С «нами» — это Дурным и женихом от конных тунгусов — веселым долговязым парнем по имени Джагда. Тот, наоборот, безрассудно кидался во все авантюры, но не придавал им особого значения. Много шумел, кутил, заводил друзей, ни с кем не чинился. Джагда совершенно не вызывал у Саньки конкурентных чувств. Не то, что Суиткен. Известь настолько не верил ему, что постоянно ждал от «мажора» какой-нибудь подлости, каверзы. Даже пытался следить за ним. Что было нетрудно, оставаясь в стороне от кипящих «спортивных» страстей.

Именно так, оглядывая стойбище, Дурной наткнулся на чужой взгляд. Как на бетонную стенку с разбега. Присмотрелся к странному парню, что пялился на него. И лишь по обилию тренькающих бубенчиков и металлических фигурок зверей, нашитых на кожаный халат, понял, что это тот самый шаман, что лечил его! Без рогов и большинства прочих пугающих атрибутов Науръылга выглядел почти нормальным. И до неприличия молодым. Только страшно болезненным, бледным. Кожа обтягивала кости лица, жидкие патлы торчали во все стороны, демонстрируя, что они еще и немытые. При этом, качающийся на ветру шаман явно не мерз, хотя сидел под стенкой домика без шапки и в распахнутом халате.

Он не звал Дурнова, но тот невольно встал, подошел и сел рядом.

— Подобное тянется к подобному? — хмыкнул Науръылга.

— Чего?!

— Из всех здешних воинов ты сейчас боле всех похож на меня — такой же полуживой, — хмыкнул шаман и, прищурившись, вгляделся в кипучее варево состязаний. — Они так горды. В таком восхищении от того, что тело одного из них сильнее прочих тел. Что именно его тело может причинить чуть больше боли, чем прочие. Счастливые, как дети. Они уверены, что сила их тел — это и есть их сила.

— Завидуешь? — с ехидцей спросил Санька.

— А ты, демон?

— Есть немного. Да я и не собираюсь это скрывать.

— И у меня такое было. Особенно, когда осознал, что буду навсегда лишен подобных радостей.

— А чего ж в шаманы пошел? — удивился Дурной.

Науръылга уставился на болезного с таким изумлением пополам с презрением, что парень подавился смешком.

— Твоё демонское царство настолько отличается от нашего, лоча? Да будет тебе известно, что у нас отмеченный духами не имеет возможности выбирать. Если какой-то дух-онгор выбрал тебя, если послал тебе вещий сон-солон — у тебя нет и не может быть иной судьбы. Оставь и забудь все мечты свои и свои планы… Теперь радости этих людей мне недоступны. Я привязан к миру духов, он крючьями вцепился в меня. Тянет к себе. Ни на миг не дает не забыть.

— Настолько всё ужасно?

— Я бы не сказал. Взамен я получил такое, после чего, все ваши радости кажутся такими детскими…

— Что ты получил? — увлекся беседой Санька.

Шаман замер. Потом растянул рот в широкой улыбке, обнажив неровный ряд бурых зубов. Беглец из будущего почти физически ощутил, как между ними вырастает стена.

— Спроси меня о чем-нибудь другом, демон.

«Вот же жук!» — озлился Санька, но решил использовать предложение.

— Я не местный и не знаю, как тут что у вас. Но не кажется ли тебе, шаман, что слишком много шума вокруг всего этого? Я имею в виду брак с Чакилган. Нет, для меня-то она — свет в оконце… Но не думаю, что все так в нее поголовно влюблены. А только девушка вернулась из плена — и сразу два жениха. Княжича! Да я еще…

— Ты бы знал, скольким славным батарам из рода Чохар Галинга уже успел отказать, — улыбнулся Науръылга. — Что ж, глупый демон, я расскажу тебе, почему к девушке из небольшого рода сватаются знатные женихи. Всё дело в том, что в ней течет кровь Бомбогора.

— Кого?

— Ну, конечно, ты не знаешь и этого. А всего лет 20 назад не было более известных имен, чем Балдачи и Бомбогор. Два великих даурских князя. Первый был хозяином земель ниже Зеи, второй — выше… Только переставали они быть хозяевами. Всё сильнее стала виднеться тень великого богдыхана маньчжуров. Хан далеко, а тень его уже и на Амур-реку падала. И решил Балдачи сам пойти на поклон к правителю в Мукден — и стал эфу. Правда, жизнь на Амуре не стала лучше. Почти сразу из степей хорчины пришли — большой полон увели. Причем, владений Балдачи ни один монгол не тронул. Потом маньчжур Самшика с войском на солонов в Хинганских горах за рекой напал, а те издавна как раз Бомбогора чтили. Понял князь намеки. Понял, что и ему придется идти в Мукден на поклон. Взял с собой двух побратимов — Вандая и Галингу…

— Галингу?

— Ты всё верно услышал. В Мукдене у князя соболей взяли, а вот родичем богдыхана не сделали. Получается, он ниже удачливого Балдачи. Разобиделся Бомбогор. Решил, что, как был ранее хозяином своей земли, так им и останется… Только вот маньчжуры так уже не считали. Большая была война, о которой я лишь слышал. Много битв, много городов сгорело. Баомбогора с его семьей достали аж подле великого озера Байкал. Всех извели. Был великий род Дагур — и не стало такого рода. Вообще, с той поры в даурских землях не осталось ни одного старого князя. Только удачливый Балдачи. Да хитрый Галинга. Который один смог спасти свой род после многих битв. Увел его сюда, на север. И спас здесь кровь бомбогорову — его родную сестру, которая стала его женой. И успела родить ему дочь, прежде чем, умерла.

Санька ошарашенно сидел на бревне, внезапно оказавшись посреди целого эпоса.

— Понимаешь теперь, почему все хотят получить потомство с долей крови самого славного князя даурской земли?

Глава 43

С Суиткеном они столкнулись на следующий день. Совпало так или «шелковый» даур подгадал, но встретили его жинкэрцы в тихом месте.

— Уходи, лоча! — процедил «мажор», когда прочие подступили к Дурнову со всех сторон. — Вы тут чужие, не вашего ума тут дело. Чакилган создана быть женой большого князя, а не такой облезлой псины, как ты.

— Ну, я-то слыхал, что и ты в помете не самый лучший, — хмыкнул Известь. — Дурных кровей внучок.

— Заткнись, собака! — наконец-то вскипел Суиткен. Его подручные стали скалиться и хвататься руками за ножи. Даурская гопота вовсю провоцировала русского на первое действие.

— Тронешь меня — и не видать тебе Чакилган, парень, — ухмыльнулся прямо в харю княжичу беглец из будущего. — Сам ее Джагде-весельчаку отдашь.

— За Галингу прячешься? Трус! — сплюнул в ответ даур.

— Ну, куда уж мне до тебя, храбреца. Всемером одного труса зажали…

Известь понимал, что перебарщивает. Сейчас ущемленный в своем благородстве «мажор» позовет его отойти в лесок и в поединке выпустит ему кишки. Абсолютно честно и благородно… Но его так бесил Суиткен со своим чувством собственного величия. И усишками этими тонкими!

По счастью, на этот раз обошлось.

— Общаетесь? — выше по тропке, метрах в пяти стоял Делгоро. В своей черной шубе он казался еще огромнее, чем был на самом деле. Медведь, вставший на задние лапы. Только круглое красное лицо, готовое рассмеяться в любой момент, портило впечатление.

Но не сейчас. Монгольские глаза брата Чакилган предельно сузились, высматривая: а не нарушает ли здесь кто священные законы гостеприимства? Жинкэрцы пригладили загривки, окатили мстительными взглядами Саньку и пошли по своим делам.

— Не ходил бы ты, Сашика, в одиночку в таких местах, — улыбнулся Делгоро. — Воля моего отца велика, но и она ничто с волей Тенгира… Отец тебя зовет, кстати.

— Не с ним бы мне хотелось повидаться, — вздохнул Дурной, который за все эти дни так и не смог хотя бы одним глазком увидеть Чакилган.

— Мне бы тоже хотелось, чтобы сейчас было лето, а мы кочевали у Зеи, — улыбнулся княжич. — Что толку об этом жалеть? Пошли.

Галинга сидел совсем один. Большой костер не полыхал свежими сучьями, но от толстого слоя мерцающих красным углей жарило знатно.

— Моя дочь говорит, что пойдет замуж только за тебя, — старик заговорил без раскачки, начав с самого главного.

Дурной на миг застыл, а потом даже некоторое разочарование испытал. Потому что так хотелось услышать заветное — от Нее! А тут, по-будничному как-то…

Но всё равно полегчало!

— Ты особо не радуйся! — Галинга сощурил левый глаз и глянул на парня хищной птицей. Как же всё-таки дети на него непохожи. — Пока я здесь всё решаю… Но ломать волю дочки неохота. Знал бы ты, как она за тебя билась! Заставила шамана лечить тебя! Хотя, ты ж не знаешь… Нашему шаману поперек слова говорят немногие. А он сразу стал говорить, чтобы тебя даже в стойбище не пускали… Тут-то дочь моя и сорвалась. Многим ты ей теперь обязан, лоча.

— Всю жизнь готов расплачиваться!

— Ты улыбку-то свою похабную спрячь! Рано тебе еще мечтать. Я Чакилган плохой судьбы не желаю. Вот с внучком Балдачи мне понятно, что ее ждет. Надежная судьба. А с тобой? Вы ж чужие. И язык чужой и духам чужим молитесь. Вы пришли на Амур, как голодная стая псов, что с цепи хозяйской сорвалась. Любую скотину, на пути встреченную, режете. Не ради еды… Даже не знаю, ради чего.

— Я не такой, князь! — обида на слова старика душила, и очень хотелось оправдаться. Галинга лишь отмахнулся. — И не все такие. Те, кто со мной — другой путь выбрали.

— Сам-то веришь? — снова прищурился Галинга. — Выбрали… А другие ваши — злые и сильные — не порешат вас за ваш же путь?

— Постараюсь, чтоб не порешили.

— И вообще, кто вы? Откуда пришли? Куда уйдете? Уйдете же? — старик встал и подошел почти вплотную к Саньке. Был он некогда высоким, да годы согнули старика. — Вот отдам тебе дочку, а вы пропадете. И Чакилган жалко, а род свой еще жальче. Придут потом маньчжуры и спросят со всех друзей лоча.

— Мы не уйдем, — заявил Санька… чересчур твердо, учитывая то, что он знал о ближайшем будущем. — Но это еще и от вас зависит. От дауров, тунгусов, солонов и прочих. Если вы с нами будете — то Цины точно не сладят.

— С вами? А зачем нам с вами? Ты — первый лоча, с которым нормально говорить получается. Моя дочь два года… — впервые резкий голос Галинги дал слабину, дрогнул. — Да уж ты лучше меня знаешь, что с ней ваш Хабара делал.

— Мне очень жаль, — Санька опустил глаза, испытывая дикий стыд. — Никто из наших не должен был так делать… Это не по нашим законам…

— Вот я и говорю: с цепи сорвались, — Галинга снова сел к очагу. — Не нужны вы нам. Никто не нужен!

— По-другому уже не получится, Галинга, — Дурной сел рядом. — Теперь вам только выбирать придется: либо с нами, либо с маньчжурами. А я слышал, что ты, славный князь, много с маньчжурами воевал…

— Ишь ты! — старик прямо-таки полосанул взглядом по собеседнику. — Уже где-то услыхал и купить меня вздумал грехами моей молодости? Шустрый… Только ничего ты не знаешь. Никто не хотел под маньчжуров стелиться: ни Балдачи, ни Бомбогор. Только Балдачи всегда вторым на даурской земле оставался. Дагурского князя весь запад уважал, весь север. И солоны дикие, что за Амуром в горах ютятся. Балдачи хотел только статус свой поднять, а маньчжуры его в оборот взяли. Как же — эфу! От такой чести разве откажешься… А Бомбогору жизни не стало. Когда хорчины пришли — они десять тысяч пленных увели! Маньчжурское войско Самшики столько солонов перебило, что те к нам, за Амур кинулись: спасай, Бомбогор! А что он сделает? Войну маньчжурам объявит? Вот и решил пойти по пути Балдачи. Набрали соболей со всех родов и двинули в Мукден. Я тогда совсем молодой был и дружбой с Бомбогором очень гордился. Мой отец первый стал в даурских пределах кочевать, служил роду Мердэн. А я род Дагур выбрал… И до сих пор не жалею. Лучше моих всадников у Бомбогора никого не было!

Старик смотрел в мерцание углей и видел там своё прошлое. Которое, конечно, было в тысячу раз лучше настоящего. Потому что молодость…

— В Мукдене нас, как побирушек встретили. Меха забрали, полы во дворце нами вытерли и домой милостиво отпустили. А дома-то лучше не стало. То хорчины, то баргуты набег устроят, а они все уже подданные рода Айсингёро! Дючеры стали вверх по Амуру перебираться, земли занимать. А Балдачи, как эфу, требует, чтобы ему подати для маньчжуров передавали. Конечно, не стерпел такого Бомбогор, двух лет не прошло. Князь сказал, что даурская земля никому не подчиняется! Многие его поддержали. Даже некоторые из тех, кто раньше Балдачи слушал. Большое войско собрал Бомбогор, чтобы свободу отстоять. Я лично шестьсот коней привел, двести сабель. Тогда род Чохар был большим!

— Бомбогора разбили? — осторожно спросил Санька.

— Вхлам… Восьмизнаменное войско нельзя одолеть. Мы, как брызги разлетелись во все стороны. У Бомбогора и пяти сотен не осталось. Кто-то сразу перебежал на сторону врага, кто-то затаился. Но мы Бомбогора не бросили. Сначала заперлись в крепости Добчен. Но у маньчжуров уже были пушки — они просто ее сожгли. После также бились в Асиечине и снова бежали. Затем была Якса… вы ее Албазином зовете. Маньчжуры и туда дошли. У Бомбогора уж людей почти не было. Зато с собой семья, старики, дети — все остатки некогда великого рода Дагур. Тогда я остался в Яксе и велел моему господину бежать в темноте ночи.

— А мне сказали, ты от Бомбогора у… убежал, — начал и тут же смутился Дурной.

— Сбежал. Да не от тех. Яксу тоже взяли. Меня и других выживших пленили. Но Галингу никакие цепи не удержат! Сам сбежал и людей своих увел, и коней их сытных! До сих в моих табунах их кровь бродит… Тогда Бомбогор назвал меня братом и сказал, что отдаст мне всё, что я попрошу… Я, конечно, попросил в жены его сестру… Мою халун…

Снова тишина.

— Бомбогор велел нам идти в свой род и ждать знака. Князь хотел, пользуясь зимой, уйти дальше на закат, набраться сил, найти союзников. Он не терял надежды вернуться на Амур. Но маньчжуры весной снова стали его преследовать. Нагнали. Перебили всех. А князя увезли в Мукден, где и казнили. В те годы мало было даурских родов, где бы не оплакивали смерть лучших. Я из двухсот батаров домой привел два десятка. И жену молодую. Единственную уцелевшую каплю великого рода Дагур. Но, видимо, волю Тенгира не обойти. Моя халун родила только одну девочку и вскоре умерла… Вот и вся история.

Глава 44

Галинга, наконец, посмотрел на жениха своей дочери.

— Я увел свой род подальше от Амура, почти к границам тайги. Только так и выжили. И ты теперь хочешь, чтобы мы поддержали вас против маньчжуров?

— А что, лучше бросить родные места и стать у них приживалами, там, где прикажут поселиться? Слышал ты о приказе их богдыхана, князь?

— Слышал… Может, и лучше. Это молодость ничего не боится. А мне с высоты моих лет лучше видно.

— Лучше, да не всё. Ты же не знаешь, как велика и могуча держава Белого Царя, Галинга. Какие сильные у нас воины, как много у нас огненного боя.

— Не знаю, — кивнул Галинга. — Но слышал я, что дворец Белого Царя страшно далеко. Намного дальше и Мукдена, и Пекина.

— Это так, — вздохнул Санька.

— А значит, о заботе Белого Царя лучше не мечтать. Я смотрю на тех лоча, что появились здесь. Вы сильны. Но не так сильны, как Восьмизнаменное войско. Ваши старшие… Я бы лично вырвал черное сердце вашего Хабары…

— Новый приказной гораздо разумнее. Уверен, мы сможем договориться…

— Я не видел твоего… приказного, Сашика, — Галинга вяло, но властно отмахнулся. — Для меня он — никто. Я верю тебе. Твои друзья — тоже неплохие батары. Но это всё.

— Славный князь, — Дурной постарался вложить в свои слова максимум убедительности. — Я не особо влиятелен среди лоча. Но я клянусь тебе, что приложу все свои силы для того, чтобы защитить твои интересы, чтобы мы смогли жить в дружбе и союзе.

— Клянешься, значит? — Галинга уперся руками в колени, растопырив локти, и стал совсем уж похож на хищную птицу. — Ну, давай проверим. Ты ведаешь огненный бой, Сашика?

— Ведаю, — скромно кивнул Дурной, уверенный, что изучил местный огнестрел получше многих казаков.

Галинга хлопнул в ладоши. Из темноты коридоров выскользнул слуга, который поднес князю длинный сверток. Старик принял явно тяжелый груз.

— Это няоцян, — с трепетом сказал Галинга. — Ты можешь сделать так, чтобы оно стреляло?

Дурной протянул руки к свертку. Это была пищаль. Или мушкет, самопал — зовите, как хотите. Длинная, потяжелее, чем их собственные пищали. И, конечно, фитильная.

«Прошлый век» — хмыкнул Дурной, намекая, что их-то кремнёвки были передовой военной мыслью. В отличие, от этого старья. Судя по клеймам с иероглифами, это был прямо китайский мушкет. Санька помнил, что копировать европейский огнестрел начали еще в династии Мин. Маньчжуры потом охотно переняли это оружие. Вернее сказать, перенимают.

Оружие было в ужасном состоянии, но целое. Жагра двигалась, зажим под фитиль глухо щелкал.

— Надо хорошенько почистить — и она сможет стрелять.

— Просто почистить? — изумился Галинга. — И всё? Даже для лука нужны стрелы.

— А! Ну, так-то да, — улыбнулся Дурной. — Для каждого выстрела порошок нужен — порох. И свинец — чтобы стрелять им. И пыжи, и фитиль, и шомпол, и пулелейка, и пороховница. Для настоящей стрельбы много нужно.

— Я знал, что это не так просто, — кивнул Галинга. — Ты можешь дать нам это, Сашика?

— Прости, князь. Но у нас самих этого почти нет.

— А у твоего приказного?

— У него побольше, — кивнул Дурной. — Но и ему самому оно очень потребно. У него же войско. А ему самому присылают казну из Якутска. Путь долгий.

— Значит, не поможешь…

— Ну, отчего? Я могу почистить. Могу показать кузнецу вашему, как шомпол сделать. Да и пулелейку можно. Но самое главное — порох и свинец. Такое самим не сделать. Но это наверняка есть там, где ты раздобыл пищаль.

— Где взял, там уже нету, — вздохнул Галинга и тихо признался. — У меня не одна такая няоцян…

— А сколько? — Дурной аж глаза округлил. Неужто, чохарцы грабанули какой-то склад?

— Семь, — гордо пояснил старик.

— Я могу их тебе все привести в рабочее состояние, — предложил Санька. — Из одной даже разок стрельну, чтобы ты поверил. Но не больше, мало у нас пороха.

— Научишь моих людей, как стрелять?

Санька замялся. Казаки не поймут. Но с другой стороны, это будет проверка — насколько далеко они за ним пойти готовы.

— Скольких учить?

— Трех! — оживился старик.

— Я возьму их с собой, когда домой поеду. Там и обучу — это дело небыстрое. Но обучу хорошо — они потом сами других учить смогут. К лету вернутся.

— Годится!

— Только ты вели им во всем меня слушаться!

Старик захохотал, ровно орел заклекотал.

— Я им велю тебя слушаться только в обучении. В услужение к тебе они не пойдут.

— У нас в острожке все работают. И им придется.

— Тебе придется их убедить, лоча, — Галинга повернулся к самому лицу Саньки.

— Как-нибудь справлюсь, — не отводя взгляда ответил Известь.

— А это хороший ответ, — старый даур хлопнул парня по плечу. — Не проси никого, чтобы за тебя командовали. Вместо тебя командовать начнут.

Он замотал маньчжурскую пищаль и велел унести.

— Значит, договорились! Я найду для тебя людей…

— Князь… — Дурной был в большом смущении, но не мог не напомнить о Чакилган. «Русские и дауры — пхай пхай» — это, конечно, здорово, но он тут по поводу сватовства.

— Что? — нахмурился Галинга. Санька только открыл рот, слова подбирая покорректнее, а тот уже всё понял. — Погоди! Ты думал, что это я сейчас с тобой дочерью торгую?

И такая злобность проросла в его хищном лице, что Известь дрогнул. Да, Галинга в молодые годы наверняка внушал страх врагам… Да что там! И сейчас внушает.

А князь даурский запрокинул голову и захохотал.

— Видел бы ты себя, лоча, — начал он размазывать слезы по измятым щекам. — Действует еще глаз Галинги! Но я сказал серьезно: я дочерью не торгую… Да и предложил ты немного, если честно сказать. У Чакилган должно быть надежное будущее. Обеспечь его моей девочке — и я отдам ее тебе в жены.

«Да блин! — закатил глаза Дурной. — Я же думал, что прошел испытание…»

— Не переживай, парень, — улыбнулся Галинга. — Успокою я тебя насчет моей дочери.

…В тот же день собрал старый князь народ прямо посреди стойбища. И объявил свою волю.

— Дочь мою получит лучший. А вот как его выявить? Долго думал я — и нашел способ. Все знают, что в дочери моей течет кровь великого Бомбогора. Лучшего из князей. И была у Бомбогора ценность великая — золотая пектораль. Всегда носил он ее на своей груди и пренебрегал ради нее любым другим доспехом.

— Ха! Не сильно-то она ему помогла! — выкрикнул долговязый жених Джагда.

— Смерть приходит к любому, — моментально отбрил его Галинга. — Но прежде чем сдохнуть, добейся того же, что успел сделать Бомбогор!

Весельчак только промолчал в ответ.

— В общем, отдам я дочь мою, Чакилган, тому, кто принесет мне золотую пектораль Бомбогора!

— Старый, ты ополоумел! — вскипел тут же «мажор» Суиткен. — Как ее найти? Двадцать лет ничего про нее не слышали. Может, давно лежит в степях за Шилкаром. Или в Мукдене, где Бомбогору голову отсекли…

— У тебя дед богатый, Суиткен, — хмыкнул Галинга. — Поезжай в Мукден, глядишь, выкупишь.

— Так знать бы точно, что она там… Кажется, старик, ты решил свою дочь безмужней оставить!

«Мажор» был в ярости — и это мало сказать. Понятное дело: он-то первым прискакал свататься. Думал, что всё у него на мази, а тут какие-то уроды нарисовались: один дикарь таежный, второй вообще — лочи! И добыча ускользает! Еще и старик окончательно сбрендил, задачки, как из древних сказок задает.

Суиткен растолкал людей и пошел к своей юрте, пиная по пути собак. Санька смотрел ему в спину, а в животе у него ныло нехорошее предчувствие.

— Убедился? — шепнул потом Галинга Саньке. — Внучок Балдачи верно говорил — никому ту пектораль не найти. Так что и Чакилган я никому другому не отдам.

— А я как же? Я ее где найду?

— Ты над другим трудись, лоча. Твоя забота — будущее. А там глядишь, и я слово свое поменяю.

Ох, не походил Галинга на человека, который свои слова меняет… Да и не всё он предвидел в своей хищной прозорливости.

В ту же ночь в лесу случился страшный пожар.

Глава 45

На фоне черного неба полыхающие деревья выглядели страшно и зловеще. И, хотя, все понимали, что по снегу огонь далеко не распространится, народ вывалил за околицу, любуясь на опасную красоту. Разумеется, ни с того, ни с сего пламя так сильно разгореться не могло. Чохарские батары оседлали лошадок и двинулись к пылающему холму, чтобы выяснить: нет ли врага поблизости или, хотя бы, какого-нибудь злоумышленника. Остальные же выбрались на открытое место (но, на всякий случай, недалече от стойбища) и смотрели.

Казаки тоже присоединились к общему лицезрению, не отходя от своей землянки. Потому-то они раньше всех услышали странный шум из самого сердца селения. Раздался явный звон сабель, заголосили бабы…

— Какого черта?! — вскинулся Дурной и кинулся к дому Галинги.

А там… Народ уже стекся ко входу, у которого в распахнутом халате орала толстая даурская баба!

— Ой, украли! Украли раскрасавицу!

Дурнова ледяной стрелой пронзило! С нехорошим предчувствием он растолкал толпу и подбежал к тетке.

— Кого украли?! Говори!

— Чакилган-красавицу! Ворвались в дом, схватили, замотали и на коня кинули!..

— Кто?!

— Да откуда ж я знаю…

Санька в ужасе стал озираться. Вокруг никаких коней даже видно не было.

— Куда? Ее к Зее повезли?

— Нет, нет, — загалдели очевидцы. — Туда-туда, на север поскакали.

Логично. Запалили лес на юго-западной стороне, чтобы все туда отвлеклись, а потом захватили девушку и ушли в другую сторону. Но кто же это мо…

— Где Суиткен? — заорал Известь, побледнев от гнева пополам со страхом. — Кто-нибудь видел Суиткена?

Все вокруг пожимали плечами, и только один мальчишка лет 12-ти растерянно махнул рукой на полуночь.

— Туда поскакал…

— Аааа! — заорал Дурной, сжав кулаки. Он так и знал! Эта тварь поняла, что законно девушку не заполучит — и украл ее.

«Что же вы все стоите?!» — хотелось ему заорать. Но сдержался. Вокруг, в основном, стояли бабы, дети да старики. Немногим же мужчинам не на чем было догонять «мажора» — в стойбище ни одного оседланного коня. Все конники во главе с Делгоро уехали на огонь смотреть. Так что надо к табунам идти, коней арканить, седлать их…

— Погоди-ка, — остановил он сам себя.

Всё равно ведь жинкэрцам нужно будет к Зее ехать. То есть, на восток они завернут. Но сначала им придется северный холм объехать. А это длиннющий лесной язык! На конях они в лес не сунутся — там еще такой снег стоит, что кони увязнут.

— А лыжи — нет!

Санька уже цеплял стариковы лыжины, пока идея еще только оформлялась. Надо идти наперерез, прямо через холм. И там, в следующем распадке, встретить подлого Суиткена. С легкой пальмой — заменявшей ему обе лыжные палки — он бодро побежал на северо-восток. По ровной долине бежалось даже чересчур легко. Адреналин и страх потерять любимую подгоняли отлично! А вот, когда подъем начался…

Дурной выдохся очень быстро. Висел на копье, едва не выплевывая легкие, но снова и снова заставлял себя идти вперед. Отличные широкие лыжи помогали, как могли — подбитый снизу мех топорщился и не давал лыжнику скатиться обратно. Но шагать вверх нужно уже самому.

Санька полз, наверное, вечность. И уже не мог поверить, когда поднялся на седловину холма. Опоздал? Нет? Вообще, Дурнову казалось, что за прошедшее время уже до самого Амура можно было доскакать, а не то что до Зеи. Увы, сквозь частокол леса, да еще и ночью ничего нельзя разглядеть.

— Значит, вперед, — не дав себе отдохнуть, Известь оттолкнулся и пошагал вниз.

Противоположный склон холма оказался пологим и очень длинным. Санька разгонялся всё сильнее, помогая себе черенком пальмы и часто-часто мысленно крестился: только бы не угодить в яму засыпанную снегом. Лес потихоньку редел, ехать было всё легче. У Дурнова даже дыхание выровнялось, но сердце по-прежнему отчаянно стучалось о грудную клетку.

Когда он, наконец, выбрался из леса в длинную безлесую кишку огромной пади, всё было так отлично видно, что Санька аж испугался: «Я что всю ночь до утра ехал?» Но это сделала полная луна, которая, наконец, выбралась из-за горок и светила на землю во всю свою унылую харю, окрашивая снег в нежно-голубой цвет. Преследователь огляделся.

Пусто.

«Неужели проехали?! Но им же вчетверо большее расстояние нужно проехать!»

Собрав волю в кулак, Дурной покатил по чистейшему следу, ровную гладь которого портили только периодические пунктиры звериных следов. Поднявшись на очередной взгорок, он моментально рухнул на четвереньки: примерно, в километре от него, копошилось какое-то большое черное пятно. И, судя по всему, двигалось оно медленно. Съехав вниз, беглец из будущего перехватил пальму покрепче и заскользил к врагу.

Ночью, да на открытом месте звуки разносятся очень далеко. Вскоре Санька стал слышать похитителей. Слов, конечно, не разобрать, но голоса злые — они явно ругались.

«Тем лучше!» — усмехнулся Известь и ускорил шаг. Он был максимально собран, дыхание не сбивалось. Нельзя ему ошибиться. Слишком многое от этого зависит.

Поразительно, но он был уже в десятке шагов, а его еще не заметили. Похитители вообще не двигались, а сгрудились в кучку. Многие спешились и почти все смотрели в противоположную от Дурнова сторону. Парень на ходу сбросил с ног лыжины и тут же утоп глубже, чем по колено. Только тут на шум обернулся один из дауров, тот, что сидел на коне.

Известь сунул руку за отворот тулупчика. Там у него загодя были нашиты удобные ножны. Три шутки. И в каждых лежало по особому ножу… Когда после визита Делгоро ножей у ватажников стало в избытке, Дурной выпросил себе три штуки. Снял накладки, облегчил рутоятки, как мог. С помощью Корелы подправил форму, превратив все три клинка в равносторонние треугольники и хорошенько заточил. Метать ножички Известь любил с детства, и здесь снова начал практиковаться. Когда в стойбище Галинги начались состязания, его подмывало похвастать хоть каким-то своим выдающимся умением (дауры упражнялись в метании топориков, но вот ножами не баловались — просто их охотничьи ножики для того не приспособлены). Подмывало сильно, но он сдержался! Зато сохранил умение в тайне.

Лезвие легко легло в руку, и он, не думая и не сомневаясь, послал его вперед. Даур завизжал от болии уткнулся в холку коня. На казака тут же оборотились остальные. Известь моментально послал еще два ножа в конников. Второй вошел в щеку одному из похитителей. Непонятно, насколько серьезная рана, но на какое-то время всадник выбыл из боя. А вот третий нож от волнения Санька бросил бездарно — тот стукнулся о бедро, плашмя и бессильно упал в снег. Наездник с рычанием кинулся на преследователя, но Дурной уже ухватил пальму в обе руки и, втянув беззащитную голову в плечи начал часто-часто тыкать длинным лезвием вперед и вверх.

— Аийя! — явный крик боли подсказал ему, что он стал еще на шаг ближе к успеху.

Увы, на шаг ближе фигурально. Ибо Санька стоял по самую мотню в снегу и не двигался, а в бою стоять на месте смертельно опасно. Сильнейший удар обрушился на левое плечо. Еще один даур (на этот раз пеший) врезал ему саблей аж из-за плеча, но овчина выдержала. Вернее, руку пронзила адская боль, но шкура тулупчика осталась целой. Тут нужны секущие удары, а не прямая рубка. Не успевая развернуться, Известь стал лупить по новому противнику черенком пальмы. Лупить неистово, со звериным рычанием. Наконец, он развернулся в снежном месиве и дважды уколол врага. Тот умудрился саблей отбить все выпады. Тогда найденыш внезапно обрушил удар сверху. Двумя руками. Никакой блок не остановит такой удар. А наконечник пальмы рубит так же славно, как и колет.

Даур рухнул, заливаясь кровью.

Что дальше? Впереди еще две группы плохо различимых тел. Все спешенные. Чуть слева была явно различима какая-то возня сразу нескольких тел — там явно шла какая-то борьба. Без раздумий Санька кинулся влево. Бить копьем побоялся — вдруг попадет в Чакилган! Ухватился за халаты, потянул…

— Суиткен?

В самом низу кучи-малы оказался «мажор» — весь ободраный и окровавленный.

— Чего встал?! — заорал тот, пошатываясь. — Бей! Спасай ее!

Глава 46

Вдвоем они быстро расправились с парочкой из кучи-малы. Дурной развернулся к коням: там оставался последний похититель. Он держал в руках Чакилган, которая не стояла на ногах и всё норовила завалиться, что мешало подлецу вскочить на коня и убежать.

— Это Джагда! — испуганно кричал тот, прячась за девушку. — Это он нас заставил.

Дуланец махал головой в сторону всадника, который корчился от боли с раной в лице.

— Просто отпусти ее и беги, — максимально твердым голосом велел Известь. Он молил всех богов, чтобы средневековому преступнику не пришла в голову передовая идея взять Чакилган в заложницы.

Не пришла. Последний из похитителей швырнул пленницу на Дурнова, белкой взлетел на коня и припустил вниз по ложбине. Следом, неровно сидя в седле, припустил раненый Джагда. Но Санька на них даже не смотрел. Он бросился к Чакилган, помогая девушке подняться.

— Ну, вот и свиделись… — только и смог вымолвить Дурной.

Княжна подняла на него глаза, полные слез. Ее потихоньку начинало трясти. Вдруг девушка ринулась ему на грудь, прижалась к Саньке… И изо всех сил стала бить его маленьким кулаком по плечу.

— Где… Ты… Был… Так… Долго! — рыдала она, а тулупчик лишь слегка заглушал ее крик.

— Прости, — только и мог отвечать Санька, прекрасно понимая, что Чакилган говорит не про эту ночь. — Я был такой дурак…

Близость любимой сводила его с ума. Пусть бьет его до скончания веков — только пусть стоит вот так близко, прижавшись к нему… Он бы и стоял так вечно, но невольный зритель слегка портил идиллию. Дурной повернулся к Суиткену, который демонстративно встал спиной к влюбленной парочке и приводил себя в порядок.

«Нда, неудобно получилось, — вздохнул Дурной. — Я-то первым делом на него плохое подумал. А он сам кинулся Чакилган спасать. Один. Даже людей своих не стал ждать… Блин, да он молодец!»

Найденыш подошел к «мажору» и прокашлялся.

— Благодарю тебя, Суиткен… За то, что спас Чакилган.

— Я не для тебя это делал, лоча, — дернул плечом внук Балдачи, не поворачиваясь. — Я хотел…

Не договорив, он поднял пышную шапку, отряхнул ее от снега и водрузил на голову.

— Возвращаться надо. Давай лошадей ловить.

— А я… Я не умею верхом ездить, — растерянно выдал Дурной.

Тут даже Чакилган на него уставилась, как на чудо неземное… Нет, конечно, зимой Санька прокатился пару раз на «собаке» Аратана. Но ее в поводу держали. А так у беглеца из будущего не было ни малейшего навыка в верховой езде. И садиться здесь, да на чужого перепуганного коня! Нет, он не рискнет.

В итоге решили, что Суиткен отвезет Чакилган, а помощь направит сюда. Девушка уперлась, заявив, что останется с Сашком, но вдвоем они ее все-таки уговорили. Две мохнатые даурские лошадки затрусили вверх по пади, а Дурной сел на какой-то мешок — дожидаться подмоги от чохарцев. Честно говоря, он быстро пожалел, что отпустил любимую с «мажором».

«Еще все решат, что это он ее спас…» — травил себе душу парень. Но потом отмахнулся от детских мыслей и принялся дожидаться дауров.

Только вот первыми к месту побоища пришли не они. Санька загодя услышал лихие посвисты, улюлюканье и грубые угрозы на чистом русском образца середины XVII века. Совсем близко бахнул выстрел. Уже начало светать, и Дурной ясно видел, как с низов к нему широким шагом несутся трое бородатых лыжников, потрясая оружием.

— А что «Динамо» бежит? — негромко спросил Известь и сам себе ответил. — Все бегут.

В глазах предательски защипало.

Казаки лихо въехали на поле яростно перепаханного снега, обильно политого кровью — и застыли.

— Охр… — Козьма даже слово договорить был не в силах. — Дурной… Это ты их так?

Подростковая гордость невольно раздула паруса в груди беглеца из будущего. Очень хотелось сказать: да! я! И только назло гордыни Дурной покачал головой.

— Это мы с Суиткеном.

— С кем?! — Гераська аж опростанную пищаль из рук выронил.

Эту ночь казаки запомнят надолго.

— Ты это, Сашко… — потупя взор, но строго заговорил Митька Тютя. — Ты тово, не делай так боле. Мы ж тебя по следам еле нашли в этом лесу.

Повисла пауза.

— Мы ж не знали, что ты у нас чистый Илья Муромец, богатырь, — улыбаясь, добавил Козьма. — Волновались мы…

И все казаки дружно грохнули раскатистым смехом.

— Слушай, Дурной! — озарило вдруг Тютю. — Так это что же выходит? Энто всё — твой дуван? Казаче, айда лошадок ловить!

Когда классически опаздывающая кавалерия во главе с Делгоро прибыла на место побоища, деловитые казаки уже сгребли в кучу всё, что имело хоть какую-то ценность. Выживших дуланцев перевязали и связали, а затем передали воинам-чохарцам. Но только это. Боевой добычей своего Дурнова они делиться не собирались.

— Славный бой, — хмуро кивнул Делгоро. — Ты удачливый воин, Сашика.

…Суиткен уехал на следующий день, ясно поняв после обнимашек Чакилган с лоча, что делать ему у чохарцев нечего. Саньке было даже немного жаль. Столько времени он думал о «мажоре» плохо и не скрывал своих чувств. Хотелось как-то исправить это… а как, если вся «делегация мердэнцев» уехала?

Галинга, которого похитители огрели чем-то по голове, едва встал на ноги, заявил, что род Дулан — не жильцы на этом свете.

— Видать, люди вокруг позабыли, что такое род Чохар, — клекотал он, восседая на своей кошме и хищно растопырив локти. — Летом, как кони на зеленой траве отъедятся — я сам поведу поход на Дулан! Ты со мной, Сашика?

— Конечно, — слегка испуганно ответил Санька, не очень-то желавший лить кровь целого рода; но говорить «нет» Галинге в его берсерковом состоянии было боязно.

— Я пришлю к тебе вестников! — хлопнул себя по ляжке довольный старик. — Они еще узнают гнев Чохар и лоча!

В общем, в течение суток Санька остался единственным действующим кандидатом в мужья Чакилган. Вернее, де-юре Суиткен от своего статуса не отказался, но он явно махнул рукой на это дело. Увы, ситуация для беглеца из будущего не изменилась: Галинга настаивал на прежнем условии женитьбы.

— Еще ничего не закончилось, Сашика. Появятся новые женихи — и пектораль защитит мою дочь них. А твоя забота — будущее. Вот и занимайся этим.

Забавно звучал приказ старика, учитывая, откуда Дурной сюда явился. Да и чем занимался.

«Может, я и вправду должен перекроить это будущее?» — задумался Санька.

Но задумался неглубоко… Галинга после случившегося, наконец, позволил ему видеться с Чакилган. Каждое утро в стойбище теперь несло Дурнову радость — радость новой встречи с любимой. Впервые за все эти месяцы и даже годы он мог всласть насмотреться на нее, наговориться с ней. Тут же вскрылись и первые проблемы: неловкое молчание, когда оба не знали о чем говорить. Они ведь совершенно не знали друг друга. Но проблема стала и решением: они теперь могли друг друга узнавать.

Здесь тоже не всё было гладко: Чакилган любила рассказывать о своих юных годах, но только не о периоде плена. Санька наоборот: по понятным причинам он не мог говорить про свое детство и юность, а лишь про время, проведенное у хэдзэни и русских казаков. С особой любовью он расписывал, как за зиму его ватага обустроила маленький острожек, как там здорово живется… и еще лучше зажилось бы… если б вместе с ней… с черноглазой Чакилган.

Неожиданно для себя Дурной осознал, что душа его разрывается: ему неохота разлучаться с любимой… но и на Усть-Зею страшно хочется. В свой маленький мир, который они с такой любовью и заботой строят.

Поэтому, когда казаки недвусмысленно стали намекать, что пора бы и домой, Санька поломался, но довольно легко дал себя уговорить.

Прощание вышло трогательным. Санька с Чакилган держались за руки, не в силах их разомкнуть, игнорируя казаков, похохатывающих в бороды. Девушка принесла с собой нож. Тот самый.

— Пусть побудет у тебя, — улыбнулся жених. — Вон как у вас тут неспокойно. А я за ним обязательно к тебе приеду.

Чакилган опустила глаза и улыбнулась, радуясь их общей маленькой и милой тайне.

Глава 47

На юг тронулся целый поезд. К лошадке Аратана и дареному коню Тюти добавились еще одиннадцать трофейных лошадей. Вместе с казаками поехали трое дауров, которых Дурной пообещал учить стрельбе, а у тех еще шесть коней было. Хорошо, что даурские лошади могли кормиться тебеневкой, свои, русские у ватажников с голоду бы померли.

Дурной после недавних событий осознал важность верховой езды и стал прилежно учиться этому искусству на самой смирной лошаденке. Только долго сидеть в седле у него сил не хватало — и часть пути он нагло проводил на нартах, ссылаясь на то, что перенес тяжелую болезнь.

— Хорош больной, — хмыкал Козьма-толмач. — Шестерых в пень порубил.

А нарт с собой у них имелось уже трое — некуда было упихать добро, наторгованное да захваченное у дуланов. Когда этот караван прибыл к острожку, ватажники встретили их, вытаращив глаза.

— Похоже, зря я не поехал, — протянул Тимофей Старик. — Вы там случайно чохарцев этих не перебили, обормоты?

Дурнову эта невзыскательная шутка, как бальзам на сердце пришлась. Хоть, и шутейно, а русский казак осудил нападение на дауров. Лед тронулся?

Кстати, речной ледоход был уже совсем на носу. Весна брала своё: на солнечных склонах снег целиком истаял, да и в тени лежал съежившийся, ноздреватый. До шуги успели съездить за Зею на очередную встречу с дуванскими дючерами. Индига честно вернулся из «отпуска» с некоторым количеством гороха на прокорм. Он о чем-то коротко перешептался с братом, и Соломдига, повернувшись к Дурнову, тихо сказал:

— Я не поеду домой, господин. Мы оба у вас останемся.

От Саньки не ускользнуло, как болезненно отреагировал на эти слова Индига, но в тот момент он об этом не задумался. Однако близнецы, целыми днями ходили по острожку бледными тенями самих себя; всё послушно исполняли, но ничем не увлекались с душой. Ну, бывает. Все-таки они официально здесь пленники, хоть, и живут почти на равных с русскими. Только время шло, а состояние их всё ухудшалось. Уже на исходе мая Старик все-таки взял парнишек за грудки и вытряхнул правду.

— Князь решил по чистой воде уходить на юг, — опустив глаза, признался Индига. — Как и повелел богдыхан. Они, наверное, уже далеко в пути…

— А вы оба остались? — ахнул сердобольный Тимофей.

— Я сказал ему уходить, — еще тише ответил Индига.

— Куда я без брата? — буркнул Соломдига.

Так и поселились дючеры в острожке. Но это было уже после, а с началом ледохода Дурной собрал почти всех (даже дауров) и повел их в холмы, где лежали нарубленные за зиму бревна. Несколько дней их скатывали к берегу, увязывали в звенья. А, когда Зея более-менее очистилась, начали они спихивать плоты в ледяную еще воду и увязывать в единую длиннющую «змею». Ватажники забрались на нее с шестами и сплавляли километров восемь — до устья Бурхановки. Туда «змея», конечно, не впихнулась: пришлось снова размыкать звенья и по отдельности тащить бечевой до самого острожка. Много дней на это ушло, зато строевого леса имелось столько, что легко на тарасы хватит!

Правда, Дурной посоветовал с этим не спешить.

— Надо балаганы подновить, — сказал он ватаге. — И хотя бы один барак большой построить. Можно по-быстрому, не конопатя.

— А на кой? — нахмурился Старик. — Башня достроена, там снизу и поверху три десятка людишек напихать можно. Зачем еще?

— Пригодится, — улыбнулся Санька. — Да, и еды нужно подсобрать. Ты уж Старик выйди на Зею на дючерском кораблике — надо рыбки наловить. А Тютя с Гераськой пусть на кабаньи тропы в дубняке сходят — набьют свинины, сколько смогут.

— Пропадет же, — с укоризной глянул на Дурнова Гераська. — Холодов уже нету.

— Закоптим, — отрезал беглец из будущего. — Долго не залежится — не бойтесь.

Озадаченные казаки только плечами пожали. Но послушались. К охоте с радостью присоединились дауры. Вообще, трое людей Галинги плохо вписывались в ватажную жизнь. Даже аманаты Индига с Солондигой были на острожке более своими. И, конечно, с новичками сразу возникли проблемы — едва весенний поезд прибыл от рода Чохар.

— Ты чего удумал, Дурной? — накинулся на него Ивашка. — Дауров стрелять учить? Чтобы они нас потом…

— Откуда ты это так быстро проведал? — изумился тогда Санька.

— А вот ведаю, — хмыкнул «Делон». — Ты не виляй, по спросу моему отвечай! А то я быстро казаков подыму…

— А ты подымай! — Известь ощерился весело и зло. — Давай-давай! Не перед тобой же лично мне ответ держать!

В тот же вечер ватага устроила круг, на котором Ивашка в красках живописал, на какое предательство «русского дела» покусился болван Дурной. Мужики хмуро уставились на найденыша.

— Всё так, — улыбнулся тот. — Да не совсем. Видели их самопалы?

— Старьё, — фыркнул Старик. — Токма не дело то, чтобы дауры могли оружье на нас направить!

— А, если не на нас? Пищали их фитильные — это маньчжурское оружие. Таких у Галинги семь штук. Я лично видел. Ну, и подумайте, откуда это у него?

Ватажники озадачились. И Дурной, пользуясь паузой, вкратце пересказал историю князя Бомбогора и обрисовал роль Галинги, которую тот в войне сыграл.

— Вот это да… — протянул Рыта.

— Выходит, до нашего прихода почти все дауры на богдойцев исполчались? — докрутил мысль Козьма-толмач. — Это… это можно было б так поворотить… что мы б вместе против богдыхана ратились?

— В точку, Козьма! — обрадовался Дурной тому, что не ему самому эту мысль говорить пришлось. — Если бы Поярков да Хабаров иначе себя повели — дауры не врагами нам стали, а союзниками! Многие уже дань маньчжурам платили, но далеко не все им подчиняться хотели. Но случилось так, как случилось… Понимаете теперь, почему я людей Галинги на обучение взял?

— Дак и ранее понимали: ради юбки даурской, — развалившись на медвежьей шкуре, заявил сероглазый «Делон».

— Ивашка, ты-то дураком не прикидывайся! Ты же всё слышал и понимаешь лучше многих. Я хочу исправить ситуацию! Потому что еще есть шанс!..

— Чего? — не понял Рыта.

— Ну, возможность. Еще можно исправить всё. И сделать дауров нашими друзьями. Скоро нам каждая сабля, каждый самопал в надежных руках — ценнее золота станут.

— Опять вещает… — шепнул коваль Корела; шепнул слишком громко, явно желая, чтобы его все услышали.

— В корень зришь, Дурной! В надежных руках нам нужны сабли с самопалами! — возвысил голос Ивашка и добавил. — В надежных!

— Чтобы даурам доверять — нам первым нужно вернуть им доверие.

— С чегойто? — нахмурился Старик. — Я нехристям ничего не должен!

— Должен, Тимофей, — мягко возразил Дурной. — Мы пришли на их землю и даже не пытались хоть как-то договориться. Галинга люто ненавидит богдойцев — до сих пор! Да и его самопалы фитильные явно не 20 лет назад захвачены. Значит, чохарцы и после с маньчжурами дрались. Только вот Хабаров его дочку два года за собой возил и… и насильничал. Так что должны мы, Тимофей. За Ярко, за многих других. Да и за себя…

— Бабские речи ведешь, Дурной, — заявил Старик уже без прежней уверенности, но с еще большим недовольством. — Может, нам еще на коленях перед инородцами ползать? Молить о прощении?

— Бабские, говоришь? — Известь сунул пальцы за пояс за неимением карманов в штанах и снова ощерился. — А я вот слыхал, что этому Христос учил.

Старик, гордящийся своей набожностью, распахнул рот… и захлопнул его. Побагровел лицом, снова раззявил пасть, чтобы покрыть найденыша словесными помоями, но испуганно перекрестил рот.

— Я буду учить дауров стрелять. Не заради христианских заповедей. Я просто хочу, чтобы в будущих битвах они с нами бок о бок сражались. Закончен разговор!

Действительно, с той поры к теме никто не возвращался. Кто-то даже сдружился с даурами, некоторые всё еще сторонились чужаков, но не задирали. Ну, а в мае дела так завертелись, что не до того стало.

Глава 48

Началось всё с того, что Санька приказал установить новый наблюдательный пункт — прямо на берегу Амура.

— Надобно внимательно смотреть на верх Амура, — пояснил он задачу, еще больше всех удивив. — Если заметите наши дощаники — зовите в гости.

Разумеется, так далеко ходить никто не хотел и стали гонять на пост поочередно Ничипорку да Гераську. Последний и увидел, как по темной воде реки с верховьев катят два потрепанных дощаника. Вскоре юный зверолов привел на острожек целую толпу. Гостям дивились все, кроме беглеца из будущего, который про этих ребят читал в умных книжках. И Дурной ясно видел, что ватажники прекрасно заметили эту странность в его поведении.

Вперед группы вышел осанистый дядька с черной вьющейся бородой. На нем был добротный бурый кафтан. Длинный, почти по щиколотку — так в Сибири не носят. Греет такой кафтан хорошо, но в лесу больно мешает. Не то что на городских улицах. Дядька снял колпак с лисой, слегка поклонился, водрузил обратно и властно поинтересовался:

— Где тут у вас старшой?

Санька моментально почувствовал, как полтора десятка взглядов скрестились на нем.

«Ну, смотрите! — обвел он хитрым взглядом ватажников. — Потом не пеняйте!»

— Я за старшего, — шагнул Известь вперед. — Сашко Дурной, толмач.

Бородач скептически оценил собеседника, но все-таки вступил в переговоры.

— Я — государев человек, Михайла сын Артемьев Кашинец. Со мной — пять десятков служилых людей. Идем к приказному на амурской земле Онуфрию сыну Степанову. Есть тут таковой?

— Ну, — улыбнулся Дурной. — Был бы он тут, я б с тобой не разговаривал… Кузнец со всем полком на низу Амура зимовал. Но вы с ним непременно встретитесь попозже. Нас же тут всего дюжина.

— И чего вы тут деете? — еще более по-хозяйски поинтересовался Кашинец.

— Так волю государеву исполняем! — гордо расправив плечи, с улыбкой заявил стоявший рядом Ивашка сын Иванов. — Как велено было — строим острог на усть Зеи.

— Острог? — кисло обвел взглядом постройки гость. — Нешто Кузнец не мог настоящий острог справить?

— А при чем тут Кузнец? — ухмыльнулся Известь. — Это мы сами, своими силами.

— Это как это? — опешил Михайла Кашинец, шаблоны которого внезапно были поломаны.

— А вот так это, — развел руками Санька и поспешил сменить тему. — Ты, мил человек, приводи к нам всех своих людей. Видно, что вы устали в пути. Поспать где под крышей всем найдется. Ну и накормить вас тоже сможем.

Если честно, отряд Кашинца вообще мало подходил под описание «служилые люди». Они не только выглядели страшно голодными и изможденными. Снаряжение их тоже оставляло желать лучшего. Одеты, кто как, многие — явно в туземные одежды. Брони совсем мало, а та, что имелась, вызывала чувство брезгливости. Из оружия — копья да топоры, сабель почти нет. Пищали — хорошо если у каждого третьего, у некоторых даже карабины попадались. А статус «служилого» подразумевал, прежде всего, что снаряжался такой человек за счет казны. Порой рублей на 20 снаряжался. За среднего «кашинского» и пятерку не дашь. Да и выглядело их снаряжение не как купленное, а собранное с бору по сосенке. В общем, если бы не представительный предводитель, больше всего эта полусотня походила на банду разбойников… Причем, в самом начале своего романтически-криминального пути.

Служилые оборванцы накинулись на копченое мясо, свежую рыбу, зимние остатки орехов и северных ягод так, что ватажники забеспокоились о своем будущем. Дурной же ничего не боялся и даже предложил Кашинцу передохнуть с его людьми недельку-другую.

— Кровом и едой обеспечим, — уверял он. — Но взамен хотели бы попросить твоих людишек помочь нам в работах. Надобно стены острожку возводить, подсеку осеннюю распахать… Хватает работы, в общем.

Михайла заявил, что не возражает, по его мнению, служилым безделье вообще во вред идет. Так что с утра ватажники кашинских запрягли за вчерашний пир по полной. Около десятка оставались дежурить на дощаниках, а вот остальные закатали рукава. Причем, вполне себе с охотой. Большая часть поступили в распоряжение к Старику и стала возводить стены: тарас за тарасом. В такие невероятные сроки, что Санька аж забеспокоился — а хватит ли леса? Небольшие группы служилых голодранцев ходили с Тютей и Гераськой на охоту. Шестерых Рыта Мезенец забрал на осеннюю делянку. Выжженный участок, да с сохой с железными наральниками, да на конской тяге пахался просто отлично. Рыта бороздил землицу, а подмога старательно корчевала корни, коими изобиловала целина, выбрасывала редкие камни.

Острожек преображался на глазах.

Уже в первый день работ Санька подметил еще одну странность гостей. Они со своим командиром Кашинцем почти не общались. Тот поутру отдал приказ и счел свою миссию выполненной. А по всем вопросам казаки-разбойники обращались к другому человеку… Признаться, тот был оборвышем поболее многих, но вся полусотня его охотно слушалась и шла за советом. Звали мужика Якунька сын Никитин. Этот не только командовал, заместо отдыхающего Михайлы, но и сам охотно впрягался в любую работу.

Санька сразу стал подбираться к этому человеку: зазнакомился, по возможности останавливался поболтать. Увидел, что обутки у Якуньки прохудились, и подарил ему новые, из ватажных запасов. В общем, на пятый день «вываживания» Дурной решил, что пора «подсекать». Отвел босяка подальше от сторонних глаз, чтобы вывести на откровенный разговор.

— Знаешь, Якунька… А мы тут не совсем Кузнецовы люди. Были мы ими, но по осени от Онуфрия ушли. Тайно. Никого не убивали, ничего не воровали… разве по мелочи. Но, по сути, мы бунтари считаемся и воры. Вот так…

Кашинский служилый вообще никак не отреагировал. Чуял, что всё это — присказка.

— Я к чему тебе это рассказал-то, — продолжил Дурной. — Хочу, чтобы ты понял, что я с тобой честен. Но и мне от тебя нужен честный ответ. Знаешь, не бывает такого, чтобы гусь по небу клин утячий вел. А у вас ровно так и выходит. Мишка Кашинец средь вас, как гусь среди уток. Чужой он. Как же так вышло, что вы под его рукой ходите?

Якунька долго молчал. Только стройплощадку острожка оглядывал. Будто бы по-новому.

— Странно вы живете, брате-казаки. То сразу видно было. Теперича понятно, почему… Ладно, слухай. Наша полусотня теперь-то служилая. Но изначально мы на Амур-реку своеволием пошли. Как охочие люди. Разные тута у нас. Кто-то шел сюда за хорошей жизнью… а кто от плохой бежал. Не знаю, слыхали ль вы тута, что воевода Ладыженский запретил людишкам на Амур уходить? Дозоры даже расставил. Но мы исхитрились. Добрались к осени до Тугир-реки, перевалили волок и по Урке до Амура спустились… И наткнулись прямо на Зиновьева. Государева человека. Да стрельцов ево…Похватал он нас. Всех, как одного повязал, стал винить, что воры мы и беглые. Отобрал и брони, и оружье. Некоторым вообще правёж учинил, ровно вины наши уже доказаны. Несколько дней нас так мучал. А потом подсказали нам палачи же наши: киньтесь де дворянину в ножки, в службу поверстайтесь — он вас и простит. Что делать — пошли в ножки падать. Вот так служилыми и стали. Только никакой платы нам за то не дали. Только надуманные долги простили. Даже брони и пищали вернули не всем. Может, стрельцы утянули, а мож и сам Зиновьев. В общем, обобрали нас, как липку, и повелели на Урке-реке пашню завесть. Чтоб, значит, пять тыщ воев прокормить смогли.

«Знакомая песня, — грустно усмехнулся Санька. — А пахать им чем? Ножами?»

— А чтобы наказ тот мы сполняли ретивее, поставил над нами своего человека — Мишку Кашинца. Энтот начальник лют бывает. Но мужик с пониманием. Увидел, что на Урке земли толком нет, и повел наши дощаники пониже. На усть Торы мы встали, там Кашинец и захотел пашни заводить… Но прознали про нас дауры тамошние — и життя не дали! Держали в осаде — меньше чем десятком за ограду не выйти. Какая уж тут пашня. Решил Кашинец к вашему приказному Кузнецу пробиваться. Еле дотянули до ледохода, подобрали двух казаков на плоту…

— Что за казаки? — удивился Санька.

— Тож Зиновьев послал. Послал восьмерых, да шестеро утопли. Только Вторко да Ивашка выжили. Ну, их приняли, да по Амур-реке бегом кинулись… И вот у вас оказались.

Он снова оглядел острожек.

— А вы тута, как в сказке…

Глава 49

— Нешто местные вам не досаждают? — уже прямо спросил Якунька.

— По-разному бывает, — уклончиво ответил Дурной. — Но мы стараемся с даурами и прочими по-людски обходиться. Помним, что это их земля. Лишнего не берем. Тут всего на всех хватает, с избытком!

Якунька только качал головой. А потом с прищуром глянул на Саньку.

— Уж ты не остаться ли нас уговариваешь? Звиняй, мы теперя люди поверстанные…

— Нет, Яков, не уговариваю. Пока нет такой возможности. Ни у вас, ни у нас. Мы еще сами тут ненадежно стоим. Так что вскоре придется ехать к Кузнецу. Всем вместе. Но вообще, знай (и скажи, кому сочтешь нужным), что мы здесь новым людям рады. Кто готов друг за дружку стоять. Кто разбогатеть трудом хочет, а не грабежом местных.

Дурной мечтательно посмотрел в высокое амурское небо.

— Пока возможности нет. Пока…

Чуть больше десяти дней кашинские прожили на усть Зеи. За эти дни они практически отстроили укрепления! Линии срубов-тарасов оградили участок примерно сорок на сорок метров. Даже вторую башню возвели — чуток поменьше и пожиже, но вполне себе готовую. Тарасы еще надо было засыпать хрящом, но это можно и потом сделать. Ибо пришла пора ехать к Кузнецу. Санька точно знал, что около 20 мая его флотилия появится в районе впадения Сунгари-Шунгала…

Прочие ватажники тоже не могли дождаться, когда уже гости уедут. Причем, исключительно из-за одного Михайлы Кашинца. Тот вечно норовил покомандовать. Либо возмутиться от того, что на острожке всё не так сделано. И аманаты у тутошних вольготно ходят, и служба казаками несется без рвения, и вообще все здесь больше о своей мошне думают, а о государевом деле не радеют.

Старик однажды не удержался и осадил зиновьевского ставленника:

— Слышь, Михайла, а тебе шапка боярская темечко не давит? Явился в гости — будь гостем! Внял, порось?

В общем, все рвались в дорогу. На этот раз в спутники к Дурному первым прибился Ивашка. Затем Тимофей-Старик с Гераськой, Корела с Ничипоркой. Санька прямо говорил, что встреча будет непростой, а разговор тяжелым. Всяко может повернуться. После этого сразу решили ехать Тютя с Козьмой. Оба хмурые и суровые. Один Рыта Мезенец да еще пара поляковцев плыть к приказному не захотели. Так что в итоге, в трофейную дючерскую лодку набился ровно десяток.

Санька беседовал с Якунькой не раз, вместе они сговорились, что некоторые из кашинских скажутся больными и останутся на острожке. Будут Рыте помогать… ну, и дальше налаживать отношения. А уж больных и немощных в отряде Михайлы Кашинца хватало. Командир хмурил брови и проверял каждого, но, в итоге, шестеро «медкомиссию» не прошли и остались на «лечении».

15 мая 1654 года флотилия из трех суденышек ускоренно рванула по Амуру и уже через три дня добралась до месива проток и островков у слияния с Сунгари.

— Будем ждать здесь, — сказал Дурной, так как опасался разминуться.

Но «эскадру» Кузнеца трудно было не заметить. Тем более, что полк приказного шел по самому главному руслу…

Напряженная встреча вышла. Онуфрий изначально был невесел, а лицо беглого Дурнова еще больше подпортило ему настроение.

…— Атаман, я знаю, ты собрался людей вверх по Шунгалу вести. Я тебя очень прошу: не ходи! Беда будет.

— Откуда знаешь?

— Не знаю… Опасаюсь. Мы за год немало дючеров, дауров видели. Разговаривали. Богдыхан маньчжурский к войне готовится. Повелел всем местным в его владения переехать. А в городе Нингуте поставил опытного воеводу Шархуду. И тот рать собирает.

Беглец из будущего уже вовсю раскрывал свое послезнание, надеясь убедить приказного. И Кузнец обеспокоился… да не о том.

— Вправду, людишки с Амура уходят?

— Вправду. Ниже Зеи ни Кокуреева рода, ни Толгина нет уже. Всё сожгли и ушли. Дючеры из Дувы ушли… и из других улусов. Что выше по Амуру — не знаю. Но, думаю, там пока поболее осталось. Вон, Кашинец с его полусотней всю зиму в осаде просидел.

— Ну, и как мне на Шунгал не идти, Дурной? — возвысил голос Онуфрий. — Видишь, сколько народу у меня! Их кормить нечем. А сам речешь, что по Амуру пустынь… А по Зее что?

Дурной вздрогнул. Если сейчас полтыщи казаков Кузнеца хлынут на Зею — все его попытки наладить отношения с местными пойдут прахом.

— По Зее только малые роды кочуют. Их не споймать.

— Вот и всё, Дурной. Одна нам дорога — на Шунгал, — грустно улыбнулся Кузнец, не ведавший иного пути, кроме как грабить.

— Скоро нерест начнется, красной рыбы будет — горы, — неуверенно начал Санька.

— Рыба твоя — поперек горла уже, — скривился приказной. — Мяса же не хватает. Хлебушек нужен, хлебушек! Идем на Шунгал-реку.

Кузнец оценивающе оглядел снаряженного по-боевому беглеца.

— Вы, как вижу, виниться приехали, — усмехнулся он. — Прощение вымаливать будешь? Что ж, коли, кровь в походе за дело государево прольете…

Дурной с грустной улыбкой покачал головой.

— То не дело государево — местных грабить год за годом, Кузнец, — вздохнул. — А повиниться можно. Но я сразу скажу: за то, что Челганку умыкнул — вины своей не вижу! И каяться не буду. А за прочее… И за товарищей моих…

Санька поклонился земным поклоном.

— Прощения просим, Онуфрий Степанович! Прости нас, ибо мы весь год за тебя дело государево справляли! Построили острожек, как велено было. Небольшой, но сотню-другую разместить можно. Ясака не имали, но соболей привезли. Кашинец тебе 18-ю ясачными соболями поклонится, а мы тебе 30 привезли, что сами набили.

Глаза Кузнеца блеснули. Он понимал, что раз 30 привезли, то набили раз в десять больше. Это было не так: Санька уговорил ватажников отдать почти половину, чтобы задобрить приказного. Чтобы отвлечь Онуфрия от алчных мыслей, Дурной сказал главное.

— И пашню подле острожка завели. Вот, как раз перед отплытием отсеялись.

— Много ли? — с надеждой спросил Кузнец.

— Нет. Нас же всего десяток людишек, — с укоризной ответил Санька. — Подсека невелика. Но, если урожай выйдет хороший — человек сто своим хлебом прокормим.

Кузнец скривился. Вот же неблагодарный! Еще никто из русских столько хлеба не растил на Амуре. Радовался бы лучше. Но беглец из будущего помнил, что новому приказному Зиновьев велел — прокормить 5000 войска.

«Как дитя наивное, — вздохнул Дурной. — Разве такие объемы из ничего берутся? Надо силы вкладывать, чтобы пять тыщ прокормить».

— В общем, на Шунгал мы не пойдем. И тебе я не советую, атаман… Хочешь, прими наш труд в качестве искупления за наши вины. И дозволь нам развивать начатое… Эх, нам бы побольше людей, мы бы там основательно обжились!

Кузнец молчал. Дурной догадывался, что ему этот острожек с пашней, как манна небесная. Потому что в реальной истории ничего из наказов Зиновьева он так и не выполнит. Можно наказать воров, но какая с того польза? А, если оставить их на острожке — то выгода будет. Санька знал Кузнеца, как рачительного человека — и ставил на это всё.

— Нда… Ты что ли у воров за старшего будешь?

— Я говорю от имени всех, — уклончиво ответил Санька.

— Ну, тогда и передай всем! Коли у вас кровушка жидка для настоящей казацкой работы, то разрешаю вам и далее строить новый острожек. Усть-Зейский.

— Нет, — Санька очень сильно хотел сохранить в тайне местоположение своего острожка, так что такое название ему не нравилось. — Острог наш… Темноводный.

— Чего так?

— Ну, Амур же. Темная Вода. Все народы вокруг эту реку так именуют.

— Ну, пускай…

— Людей бы нам еще, — обнаглев, напомнил Санька.

— Каких людей? Ты ж сам сказал, что меня сильный враг впереди ждет!.. Ну, хотя, эти новые… служилые, что Кашинец привел… С их толку в бою особого не будет. Разве их тебе дать?

Увы, кашинских заполучить оказалось не так просто. Они уже пообщались с основной «армией», и им передалось общее ожидание поживы. В начале мая они были счастливы крыше над головой да сытной горячей пище, а сейчас грезили награбленными соболями, шелками, а то и серебром. Сам Мишка Кашинец забыл, что Зиновьев повелел ему пашни заводить и первым голосил, что надо идти бить басурман! Более того, даже часть ватажников вдруг выступили против Дурнова и прямо заговорили: надо идти в набег.

Глава 50

Радужная картина, которую себе нарисовал Санька в острожке… теперь официально Темноводном… Картина эта тускнела на глазах. Из диких волков не так просто сделать домашних псов. Зачем выживать в уединении, если можно весело и с прибытком грабить?

С трудом он уговорил остаться почти всех. Один Ивашка «Делон» только усмехался на его увещевания.

— Коль уж мы с полком заодно и больше не воры — моя святая обязанность идти со всеми! — высокопарно заявлял тот, вновь смущая остальной народ.

Наконец, Дурной махнул рукой и обратился к «Делону» напоследок:

— Мы с тобой никогда друзьями не были. Но пережили вместе немало. Я за всех вас клялся стоять. И за тебя тоже, Ивашка… Береги себя! Там, на Шунгале бойся не столько сабли или копья, сколько свинца. Понял?

— У них будет огненный бой? — удивился Ивашка, почему-то сразу поверив словам найденыша.

— И много, — вздохнул Санька и тут же уточнил. — Я так слышал от дючеров и дауров.

Своим врать про осведомителей из местных было сложнее, чем Кузнецу. Ну, а как еще объяснить то, что беглец из будущего точно знал, что в войске маньчжурского наместника Шархуды будет не меньше сотни корейских мушкетеров… как бы дико не звучало это словосочетание. И, что именно они заставят казаков отступить. Нет, Санька, конечно, как мог, подготовил приказного Онуфрия к возможному столкновению… Кто знает, возможно, это изменит ситуацию. Все-таки предупрежден — значит, вооружен.

«А ведь даже хорошо, что Ивашка там будет, — вдруг озарило его. — Я всё смогу узнать из первых уст. Поменялось что или нет… Лишь бы выжил Делон недоделанный».

Удивительное чувство переживания за своего наполняло его и болью, и какими-то внезапно теплыми приятными ощущениями.

В итоге беглец из будущего увез на Темноводный около двух десятков кашинских (при десяти пищалях и практически без пороха и свинца) и почти всех своих. Без одного. В целом, с даурами и дючерами набирались четыре десятка пар рабочих рук! Есть на чём развернуться! А работы хватало: валили лес и жгли уголь на севере, расширяли подсечные деляны на будущий год, достраивали крепость в острожке. Как пошла рыба на нерест — отложили все дела и занялись рыбалкой. Тут один день может месяц кормить.

Конечно, прежняя идиллия нарушилась: приходилось уживаться с кучей новых людей, которым многие здешние порядки казались странными. Наконец, Старик не выдержал первым и ухватил Дурнова за локоть.

— Сашко, ты скажи уж толком: кто мы теперь? Ежели замирились с Кузнецом — то не воры, выходит? А кто? Опять служилые?

И Санька понял, что надо поговорить. На вечер, у большого костра собрали круг. И беглец вышел пред всеми.

— Тем, кто провел тут зиму, скажу: Кузнец согласился забыть наши вины и непокорство за то, что волю государеву исполняли. Это я про острог Темноводный, про пашню. И велел это продолжать. Выходит, мы теперь тут по воле приказного…

Он задумался.

— Но это ничего не значит! — вдруг крикнул Известь, разгоняя нерв. — Мне дорог тот уклад, который мы вместе создали! Я хочу жить здесь дальше, хочу строить и пахать… с нашими новыми братьями. Но только на тех же условиях! Мы все здесь стоим друг за дружку! И всё делаем сообща!

— Любо! — весело крикнул Тютя.

— Так ты тут, что ли, вольный атаман? — выкрикнул кто-то из кашинских.

— Воля — понятие относительное, — улыбнулся Санька. — За волю еще бороться надо, казаче… Да и атаманом меня не выкликали… Кстати.

— Дурнова — в атаманы! — заорал зычно Рыта.

— А чой-то? — загалдели кашинские, которых было побольше. — Якуньку в атаманы! Якуньку Никитина сына!

— Куда прешь, сопля стылая! — ощерился Старик. — Сам тут без году неделя, а ужо горло драть учал!

— Нешто нельзя, дедок ты гнилой? — не полез в карман за словом новичок. — Мы на кругу, тут все пасти равные! Понял?

И казацкая толпа загудела, заревела, сталкивая два акустических вала: «Дурнова» и «Якуньку». Выкликали и другие имена, только их сразу затерли в самый низ. Вольница, пробужденная речью Саньки, бурлила уже нешуточно, почти готовая вскипеть кровавыми пузырями. Но тут с бревна поднялся жидкобородый Якунька сын Никитин.

— СашкА Дурнова — в атаманы! — крикнул он и рассмеялся. — Вы борзость-то умерьте, мужики! Глянь-ко, что при нём тут наделать успели.

— Это ты еще половины делов не знашь! — гордо выкрикнул раскрасневшийся от криков Тимофей.

Старая ватага орала в восторге. Наверное, не будь на кругу «конкурирующей фирмы», они бы еще сто раз подумали: а нужен ли им такой командир? Но сейчас они были счастливы, что победил «свой».

«Вот и стал ты, Санька, атаманом, — улыбнулся беглец из будущего. — Правда, атаманство такое… пока Кузнец не узнает и бровь в удивлении не поднимет. Но это ладно, пока наши цели и задачи совпадают, думаю, претензий не будет. Главное — отпущенное время потратить с пользой».

А что это значит? Дурной с ужасом понял, что уже вовсю вынашивает стратегические планы. Нужно хорошенечко укрепиться, сплотить народ. Нужно сблизиться с местными родами дауров, тунгусов и не дать им уйти в Маньчжурию. Очень нужно найти каналы поставки ресурсов, которые самим не добыть: железо, порох, свинец. Хотя, над железом еще можно подумать…

Но самое главное — надо стать незаменимыми для Онуфрия Кузнеца. Как? Прежде всего, хлебом. Смогут ли 40 человек прокормить полтысячи? Вряд ли… Но потенциал тут огромен. Зейская пойма для земледелия еще удобнее, чем амурская в своем верхнем течении, где, в основном казаки дауров и грабили. И свободных земель валом! Только вот людей где найти… и семенного материала побольше.

Вторая нужность для Кузнеца — ясак. И не 30 соболей, а хотя бы 300. Если с Зеи Кузнецу давать приличный выход, то он оставит этот край в покое и на многое закроет глаза. Значит… Значит, придется как-то уламывать Галингу и прочих на выплату дани рухлядью. Получается, и их тоже чем-то надо заинтересовать.

Каждая задача порождала только новые задачи. Пока ватажники вокруг весело догуливали вечер, Дурной сидел и мрачнел вместе с темнеющим небом.

Он ведь прекрасно понимал, что на все эти чудесные игры в стратегию ему отпущен ограниченный и весьма конкретный срок. Почти ровно четыре года. Летом 1658 года нингутский воевода Шархуда перейдет в наступление, выйдет на Амур и в первом же сражении, имея подавляющее превосходство в кораблях, пушках и людской силе, наголову разгромит русских. Кузнец, видимо, погибнет в бою. Из всех больших людей уцелеет, кажется, только гнида Артюха Петриловский.

— Четыре года… Четыре года… — несколько раз под нос проговорил Санька и машинально напел. — Это много или мало…

Вообще, он в этом мире уже почти два года. И каковы результаты?

«Атаманом вот стал!» — невесело усмехнулся он сам себе. Хотя, перемены есть — острожек Темноводный. Первые пашни. Этого в реальной истории не было.

«Или было? — ужаснулся он. — Был какой-то непутевый толмач Дурной, которого даже в отписках не упомянули. Что-то пытался созидать… Но всё равно в 58-м Шархуда придет на Черную Реку и уничтожит и флот Кузнеца и его, Дурнова, начинания…»

Можно ли вообще что-то изменить в уже давно случившемся? Санька вдруг почувствовал, что голова его от всех этих мыслей начала трещать и раскалываться. Он вскочил и побежал прочь от жаркого костра. Вечерняя прохлада раннего лета остудила лицо, и стало немного полегче.

— Да какая разница! — бросил он злобно в темноту. — Получится. Не получится. Всё равно ведь буду пытаться.

С этими мыслями он и ушел в башню, чтобы зарыться в пахучую постель из шкур. Уснул непривычно рано даже для этого времени. А когда проснулся…

Когда проснулся, стало уже не до сложных теоретических мыслей.

Война началась.

Глава 51

Конечно, не прямо с утра началась война. Сначала перед свежими стенами Темноводного загарцевали всадники, неприятно удивленные возникшим препятствием. Злобно выругались не по-русски. А затем, самый здоровый из них подъехал к узким тяжелым воротам и заорал во всю глотку:

— Лоча, вставай! Воевать пора!

Казаки поднялись, некоторые признали смешной русский язык Делгоро. Дурной с Козьмой пошли отворять ворота. И едва оттащили первую створку, как легкая фигурка ринулась в проем и буквально врезалась в Саньку.

Чакилган.

Вот прямо так, при всех. Дурной на миг растерялся, а потом сжал девушку в объятьях, зарывшись лицом в ее густые черные волосы.

…В общем, в обещанный поход на коварных дуланов казаки собирались очень долго. Посмеиваясь и похихикивая, чинили ремни и прочую справу, латали парус на дощанике. Потом решили переждать непогоду… Потом Старик заявил, что вообще день для новых начинаний неблагоприятный. И все эти дни Санька с Чакилган проводили вместе, забыв обо всех вокруг. Поскольку на острожке уединиться было практически негде, то влюбленный атаман водил ее на «экскурсии» по окрестным красотам. Вообще, он приметил, что местные не особо сильны в ухаживаниях. Поэтому Санька рвал все встречные первые цветы и осыпал ими девушку, заваливал ее комплиментами, насколько позволяли его знания даурского. У Чакилган румянец пробивался даже сквозь ее смуглую кожу.

Обнаружив очередную уютную полянку, они оба принимались валяться на свежей сочной траве, дурковать… Беглец из будущего изо всех сил старался обогатить свою ненаглядную личным опытом целования. Чакилган удивлялась, но перенимала его старательно.

— К отцу приходили еще два жениха, — лукаво «обрадовала» она Саньку. — В жены меня зовут.

— И что они, хороши? — плохо скрывая недовольство, спросил Известь.

— Да уж, неплохи, — хихикнула девушка. — По крайней мере, у них, — она провела нежно пальцем по профилю санькиного шнобеля. — Не торчат наружу огромные носы. А еще, — она медленно огладила его брови. — Еще у них аккуратные и совсем не выпученные глаза. И лица их не так обросли волосами.

Здесь она уже всей ладошкой погладила возлюбленного по щеке. Санька млел от ее прикосновений; он уже не в силах был подпитывать ростки клокочущей ревности, когда чувствовал ее пальцы на своем лице.

— Как же тебе не повезло, что ты с таким страшным уродом связалась, — хмыкнул парень.

— Повезло, — почти прошептала Чакилган, склонившись к самому уху своего лоча. — Сашко хороший..

Мурашки начали носиться по телу Саньки туда и обратно, в груди колотилось и ревело!

— Пектораль это чертова! — ругнулся он полусерьезно. — Я жениться на тебе хочу! Уже вчера! А отец твой эти сказочные задания устраивает. Вот вдруг Суиткен его все-таки найдет? Он же внук богатого вождя.

— Про Суиткена забудь, — улыбнулась Чакилган. — Род Жинкэр ушел. Старый Балдачи приказал подчиниться воле богдыхана. Многие ушли, как лед сошел. Не только жинкэр. Уходят многие верные Балдачи дауры: дэдул, говол и прочие.

Санька аж приподнялся на локтях. Вот это новость! Получается, опустело всё левобережье Зеи. Лучшие земли в этих краях. Так уж устроено, что к западу от реки вся земля в холмах, много лесов, а на восток — лежит ровная, как стол, равнина с редкими перелесками и обилием малых речек. Идеально и для земледелия, и для скотоводства. И вся эта земля пустеет. Прямо сейчас.

— Ты словно не рад, — нахмурилась Чакилган, пристально вглядываясь в своего избранника.

— Да чему тут радоваться, — ответил Дурной своим мыслям; увидел, как зашло солнце на лице его любимой, и быстро опомнился. — Нечестно же получается: такую красавицу надо в справедливой борьбе побеждать.

Чакилган шутливо стукнула его кулаком в плечо, и они снова повалились на траву…

Но сколько не оттягивай момент отъезда, бесконечно это делать всё равно невозможно. Пришла пора выступать на север. Темноводный острог выставил 25 бойцов с 12-ю пищалями. Всех воинов смогли одоспешить в куяки или кольчуги, которые тут панцирями назывались. Шлемов на всех не хватило, но оставшиеся оделись в плотные кожаные шапки. Идти на север решили на дощанике, чтобы не волочь на себе воинский груз. Дощаник — это иобоз, и крепость, на которую внезапно не нападешь. Только Митька Тютя заявил, что пойдет на конях. Хоть, с даурами, но верхом.

— Слышь, нехристи! — выкрикнул на берег шутейно Старик. — Дайте нам взамен Челганку тогда! Нам гребцов не хватат!

Но Делгоро, хоть и потворствовал роману своей сестры со странным лоча, отпускать ее от себя не позволил. Так и пришлось влюбленным смотреть друг на друга с расстояния в перелет стрелы. Двигались отряды более-менее ровно. Если задувал сильный северный ветер — дощаник легко вырывался вперед. А только снимешь парус — и гребцы против течения совершенно не вывозили. Но ночевку смогли устроить общую. Влюбленные снова растворились друг в друге под добродушные смешки русских и дауров.

Утром они снова разъединились. Ветер дул в парус, можно было не грести, и Санька, чтобы не смотреть с тоской на берег, болтал с Якунькой, которого, конечно, взял с собой. Молодой атаман сделал это с умыслом, ибо хотел держать второго явного лидера Темноводного поближе к себе. И уж точно не хотел оставлять его там за главного.

«Во мне уже успел проснуться маленький Макиавелли» — улыбался Дурной.

Якунька принадлежал к редкому племени — он был коренным сибиряком, причем, уже во втором поколении.

— Дед мой, Фрол, въехал в Тобольск в один год с угличским колоколом. Служил тама весь срок поверстания, а опосля поселился в посаде. Завел ткацкую мастерскую, чуть ли не единственную в городке. Сын ево и мой батя, Никита, дело продолжил, обзавелся семьей. Но в большой пожар 151-го погорел напрочь, как многие тоболяки. Еще и мать моя в том пожаре уморилась… Отец не схотел заново строиться. В монастырь подался. Я делу-то обучен, но совсем молод был. Вот и двинул на восход. В Енисейске служил. В Усть-Куте опосля. И в Якутске пытался — нету счастия. Вот за им мы на Амур и двинули, Сашко. А и тут его не сильно видно.

— Счастье не ищут готовое, — попытался мудрствовать Дурной. — Его создавать надо.

— Ты его создаешь, что ли? — грустно улыбнулся Якунька.

— Получается, что да, — подумав, ответил беглец из будущего. — Только на всех не создам. А помочь — помогу.

— А с меня что спросишь?

— Я тебе помогу, ты мне помоги. Так, глядишь, и справим.

Дощаник — это вам не лыжи. Уже на второй день, задолго до вечера, казаки добрались до летних кочевий рода Чохар. Люди Галинги пасли скот на сочных травах речной поймы, пока вода стояла низкой. Старый князь увидел судно издалека и со всем отрядом двинул к урезу воды. При нем было шесть десятков всадников.

— Сашика! — выкрикнул он, забыв о приветствии. — Привез ли ты моих воинов?

— Как и обещал, — улыбнулся Дурной. — Дозволь пока им остаться в отряде. Заодно и проверим, как они выучились… если случай представится.

Казаков от души накормили с общего котла. Во время походного пира Галинга описал предстоящий ход кампании.

— Идем на север, до Селемджи. Я пойду через земли рода Шепки. Они тоже обещали воинов. Ты — раз уж на большой лодке, можешь плыть. Советую двигаться по правому рукаву. Течение там тихое, а места безлюдные. Род Говол там более не живет, ушел вслед за старым Балдачи. А протока выведет тебя как раз к Молдыкидичу.

— Куда?

Оказалось, в районе слияния Зеи и Селемджи живет целых четыре даурских рода. Три малых: Ежегун, Бебр и Турчан. А один большой — род Шелогон. В устье Селемджи им принадлежит целый городок Молдыкидич, где правит князец Бараган сын Досии.

— Учти, они лоча уже десять лет не видали. Но могут помнить. Я думаю, если мы всей силой подойдем — с нами спорить не станут. А еще скорее — к нам присоединятся.

Казаки выступили с самого утра, пока чохарцы только-только готовили лошадей. Стрелки-дауры показали нужную протоку, и по ней на веслах дощаник, действительно, летел почти как по стоячей воде. Слева мимо Саньки проплывали обширные заливные острова, справа — пустое правобережье: равнинное и малолесное. Вдали он даже рассмотрел селение — явно пустое.

— Эх, какая земля, — вздохнул он. — Мезенец бы удавился от жадности.

Глава 52

К Молдыкидичу казаки пришли первыми. Это и впрямь была крепость с деревянной стеной. Вокруг которой раскинулись поля, домики и полуземлянки. Городок гудел встревоженным ульем, пока дощаник стоял на якоре в нескольких перестрелах. Какие-то всадники скакали туда-сюда.

— За помощью скачут, — многозначительно вздел бровь Тютя.

— Ничо, мы тоже тут не в одиночку, — улыбнулся Дурной. Хотя, брать крепость без даже маленькой пушечки не хотелось.

Галинга дошел только на следующее утро. И сразу всё разрулил. Низенький и от того сильно круглый Бараган признал справедливость претензий главы рода Чохар и, действительно, решил присоединиться к походу, выделив 30 всадников. Соседи, спешно сбежавшиеся на помощь Молдыкидичу, тоже выставили воинов: кто десяток, кто два.

В итоге у Галинги образовался уже добротный эскадрон копий-сабель в 170. Вместе с казаками выходило уже две сотни! Можно начинать войну.

Двинувшись на Селемджу, ватажники почти сразу попали в новую страну. Вокруг виднелись почти настоящие горы, густо поросшие уже не простым лесом — это была настоящая тайга. Даже удивительно, что здесь селился род, разводящий коней, коров и овец, а не гуляющий с олешками по таежным тропам. Однако, всё обстояло именно так. Первую стоянку казаки заприметили издалека. Быстро отгребли назад, поскольку не были уверены, что это враг. Дурной передал разведданные отставшей кавалерии, и жаждущий крови Галинга пустил отряд рысью, оставив заводных в тылу. Казаки снова погребли вперед. И на этот раз к схватке не успели сами.

Да и не было толком боя. На стоянке обитала малая группа дуланцев: человек 50–60 с десятком оружных мужчин. Несколько легких разборных жилищ, небольшие огородики, отара овец да немного коней. Мужчин перебили, прочих повязали.

Но на этом «воинская» удача кончилась. Дальше берег Селемджи был пуст. Дуланцы убегали сами и уводили свой скот. У реки здесь было два больших притока: северный и южный. Галинга с прочими князьями погадал на «кофейной гуще» и выбрал южный вариант. Казаки задумались: лезть широкобортым дощаником в узенькую речушку не хотелось. В итоге решили оставить его на Селемдже с пятью бойцами.

— Поставьте посреди реки на якорном камне и ждите нас, — велел Дурной… и понял, что пешие казаки не угонятся за эскадроном Галинги. Пришлось уговаривать дауров дать им заводных коней… После чего последние стали смотреть на союзников, как на бедных сирот. Но даже верхом русский отряд отставал. Особенно, после того, как люди Галинги напали на некий след и рванули, как стая волков, вкусившая крови.

— Да вашу ж мать! — рычал Дурной, нахлестывая свою лошадку и, при этом, стараясь не растерять пищаль, пальму и несколько сумок, что свисали с него со всех сторон. Гонка казалась ему крайне неосторожной. Понятно, что род Дулан мог даже не пытаться на равных противостоять такой коалиции… Но теперь нападать на маленькие группы не получится. Враг уже предупрежден, он прячется на своей земле… И стоило проявить осторожность. Но дауры мчались вперед пленять трусов, дуванить их имущество…

Казаки потеряли преследователей из виду, скакали уже по следам, когда вдали, вверх по речушке послышался явно необычный шум.

— Сеча, — уверенно определил Старик. — Влипли, ироды!

— Наддай, браты! — рявкнул Тютя, нахлёстывая чужую кобылку.

— Ну, ты-то хоть не отрывайся! — тяжело дыша, крикнул ему в спину Дурной.

Драку они увидели издали. Широкую долину дугой опоясал скальный карниз, покрытый ельником. Под ним в куче-мале смешались два конных отряда. Счесть их было крайне трудно, но Санька сказал бы, что всадников не больше трехсот. То есть, дуланцев меньше. Но дело в том, что на скале, среди елок стояли десятки лучников, которые прицельно выбивали дауров одного за другим.

— Вперед! — заорал Дурной, указывая пищалью направление.

Быстро доскакав до края схватки, казаки начали спешиваться.

— Те, кто без пищалей, принимайте коней! — командовал Дурной, пытаясь вспомнить драгунскую тактику. — Остальные заряжай!

Он повернулся к Тимофею.

— Дострельнем до елок, Старик?

— Еще б чуток подойти.

— В линию! — надсаживаясь, продолжил орать Известь. — Десять шагов вперед! Разбирайте цели на скале.

По счастью, пока никто из участников битвы не обращал внимания на 15 стрелков. Хотя, лучники сверху вполне могли бы уже расстреливать и казаков.

Выстроившись на огневом рубеже, ватажники подняли пищали и откинули полки.

— Пали!

Грохнуло так, что вся битва на миг замерла. Казаков заволокло дымом, а со скалы посыпались побитые и раненые дуланцы. Далеко не все, но разор был такой учинён, что живые попадали в кусты.

— Заряжай! — крикнул Дурной и выбежал вперед, к самому краю конной сечи. — Галинга! Галинга! Отводи всех в сторону! К реке! К реке!

Старый князь своего недозятя увидел, только вот слов не разобрал. К сожалению, не только он увидел.

— Ты! — заорал гневно всадник с уродливым шрамом на лице.

Весельчак Джагда. Нетерпеливый жених, решивший умыкнуть невесту. С какой другой бы такой финт мог и сойти… Но не с дочерью князя Галинги, который два года не знал, жива ли его кровиночка, оказавшаяся в плену у злого Хабары. В итоге, из-за шустрого лоча Дурного Джагда лишился всех своих товарищей, почти украденной невесты, а сейчас лишался всего своего рода. Взамен же получил лишь уродливый шрам.

— Сдохни, лоча! — поднял саблю Джагда и пустил коня в галоп.

Дурной так старался докричаться до Галинги, что увидел опасность слишком поздно. Пальма на петле за спиной, в руке — разряженная пищаль. Блин! Позади казаки спешно перезаряжают оружие… но они не успеют! Явно не успеют!

Известь вскинул оружие над головой, надеясь отбить сабельный удар. Но Джагда пустил коня на лоча грудью. Даже мохнатая «собака» — это тяжелая махина, которая сметет человечка походя. Санька заметался, думая, куда бежать. Не под саблю же… В этот миг тяжелая стрела впилась в правую ключицу дуланского княжича. Джагда вскрикнул, накренился в сторону, роняя саблю. Конь потерял равновесие и присел на задние ноги, теряя скорость. Дурной, как стоял с пищалью над головой, так и двинул прикладом по конской морде. Животина отшатнулась, а найденыш уже отбросил пищаль и начал судорожно вытаскивать из-за спины пальму. Раненый Джагда, свалившийся с коня, медленно вставал, подняв клинок левой рукой. Но вторая стрела — родная сестра первой — вошла ему прямо в грудь. И жених-похититель упал на камни.

Санька обернулся: позади него, рядом со стрелками, стоял Тютя, держа в руках свой лук.

— Это бой, — пожал тот плечами.

А бой-то еще не окончился. Дауры, наконец, осознав команды Галинги и пользуясь секундным затишьем схватки, стали отходить к реке.

— По коннице — пали! — заорал Дурной, указывая, наконец-то, вытащенной пальмой на всадников-дуланцев и рухнул на землю.

Второй заряд казаки сделали дробом, потому как стрелять приходилось почти в упор — шагов на 40. Четырнадцать пищалей бахнули уже не так дружно, но разор учинили гораздо больший. Дуланской конницы практически не стало. Многие еще оставались живы, но здоровых и боеспособных — и двух десятков не наскрести. Скалясь по-звериному, Галинга вновь повел свой «эскадрон» на уцелевших. И теперь исход схватки был предрешен.

А вот казакам пришлось несладко. Уцелевшие на скале лучники весь свой гнев перенесли на них.

— Укрывайтесь! — скомандовал Дурной, подумав, что приказ довольно глупый. Куда укрыться? Деревьев нет, камни вокруг мелкие. Сам он ухватил за узду конька Джагды и встал за ним, надеясь, перезарядить пищаль. Только животинка поймала пару стрел и так рванула, что Санька растянулся на камнях.

Обернулся: его казаки, частью пораненые, вообще не укрывались! «Голые» встали за «окуяченными» и «ошеломленными» и, огибая конную свалку, ринулись на скалу!

— Круши нехристей! — орал Старик, размахивая саблей.

Лезть по скале, конечно, можно, но труд это был немалый. Дуланцы легко могли бы скинуть казаков… но они в ужасе бросились в лес.

«Кажется, это победа», — Санька внезапно обессилел и уселся посреди камней, опираясь на так и не заряженную пищаль.

Глава 53

— Страшно вы деретесь, лоча. Добрые воины, — Делгоро одобрительно цокал, тщательно очищая клинок своей сабли, в то время, как из пореза на его щеке текла кровь.

— Дулан тоже молодцы оказались, — продолжал нежно обхаживать свое оружие княжич. — Как ловко нас заманили! Немало храбрых батаров уложили. Но мы сильнее! Верно, Сашика?

Дурной устало кивнул. Наверное, он впервые практически убедился в невероятной силе огнестрела. Всего два залпа полутора десятков пищалей хватило, чтобы переломить ход схватки. Нет, Галинга выиграл бы и без русских. Но какой ценой!

Впрочем, дауры и так потеряли немало. Больше 20-ти уже умерли, еще десятка полтора вряд ли оправятся от ран. Мелкие ранения чуть ли не у сотни. Русским тоже досталось. Из двадцатки стрелами успели потыкать 11 человек. Почти всех в открытые руки и ноги; казаки сами несерьезно относились к таким ранам. Промыли в речке да замотали тряпицами. Только одному бездоспешному кашинскому стрела угодила в бок. Ее удалось пропихнуть, сломать наконечник и вынуть древко. Сейчас парню изо всех сил останавливали кровь. Легкое, явно не пробито — это было бы видно сразу. А вот не повредила ли стрела печень, кишки или еще что — оставалось только молиться.

Но коалиция князей ликовала. Заманившие их в засаду дуланцы были последним рубежом обороны. Чуть дальше, в каменистой лощине, укрывалась большая часть рода. Кто-то из некомбатантов разбежался по тайге. Но дауры захватили более сотни людей, а также большое количество скота. Можно смело сказать, что рода Дулан больше нет. Без своих стад даже уцелевшие родичи — никто.

Лощину перегородили, чтобы скотина не разбежалась. Людей стерегли надежнее, связав всех взрослых. Санька смотрел на несчастных пленников. На всю толпу не больше десятка мужчин, и те либо слишком стары для войны, либо слишком юны. А так: бабы, старики да детишки. Что их теперь ждет?

Смутные мысли начали крутиться в его голове… В нетерпении, Дурной тут же подорвался и начал искать старого Галингу.

— А что, вождь, правда, род Говол ушел со своих земель за Зеей?

Они шушукались до позднего вечера и расстались весьма довольные друг другом. Следующего утра все победители еле смогли дождаться: наступало время дележа трофеев. Несмотря на скудность пролитой русской крови, все князья признавали, что лучшая добыча должна достаться яростным в бою лоча. И тут их атаман, Глупый Сашика, высказал весьма необычное пожелание. Казаки отказываются почти от всей добычи, но просят отдать им весь полон. А из скота желают лишь овец…

Ну, всех дуланцев им не отдали. Кто-то из дауров уже положил глаз на молодых девок… И все-таки более восьми десятков пленников заполучили. Галинга не мог себе отказать в небольшом театральном этюде.

— Проклятье на весь ваш остаток жалкого рода! — гневно плевался он на дуланцев. — Вы мне настолько противны, что я даже брезгую брать вас к себе слугами. Худшая и страшная участь ждет вас! Я отдам вас всех — от мала до велика — кровожадным лоча!

Пленные завыли и запричитали, предчувствуя ужасный исход. И Дурной пока не собирался их в этом разубеждать.

— Я заберу из каждой семьи по ребенку, — зычно крикнул он. — Остальные должны будут перегнать мой скот к Молдыкидичу. Посмеете сбежать — убью аманатов.

Он блефовал, ибо сам первым вырвет кадык тому, кто поднимает руку на ребенка… Но времена здесь суровые, и не такое творится. А репутация у лоча та еще. Зато есть гарантия, что пленники в целости доведут до низовий Селемджи более сотни его овец.

Эти овцы и стали главной добычей его отряда. Из более чем 200 трофейных лошадей, казаки забрали себе пяток коней, да еще пару волов — Мезенцу в подарок. Нет, они и прочей добычи поимели: дощаник забили до краев. Немного оружия, что-то из одежды и утвари. Но род Дулан не был особо богатым, главная ценность у них — скот.

…К Молдыкидичу ватажники прибыли первыми. «Эскадрон» еле плелся по правому берегу Селемджи с огромным обозом и стадом, а по левому неспешно гнали овечек обреченные дуланцы. Санька обрадовал жителей горока, что карательный поход завершился блестящей викторией… и принялся обрабатывать Якуньку.

— Послушай, ты же ткач! Я предлагаю тебе уникальное дело! С невероятной выгодой!

Лидер кашинских долго не мог понять задуманное. А главное — зачем это ему. Но Дурной был напорист.

— Посмотри, какая отличная земля! Не только под хлеб. Это и пастбища! И луга для сена на зиму. А семена найдем — и льном бескрайние поля засеять можно. Всё — даром!

— И? — терялся Якунька.

— Оснуешь здесь свое дело, Яков! Ткацкую мастерскую. Займешь пустую деревеньку, мимо которой мы проплывали. Отбери десяток парней из своих — и заселяйтесь! Дуланцы поселятся неподалеку, возьмешь себе аманатов, чтобы не разбежались — и пусть пасут овец. И для тебя шерсть стригут.

— Вона что! — протянул Якунька.

— Ты пойми: ткани — единственный и главный дефицит в этой стране! Вот чем богдойцы и берут. Конечно, их шелка мы делать не сможем, но шерсть и, возможно, лен — вполне. Зато наша ткань дешевле будет — ее ведь не надо за тридевять земель везти. Понимаешь? У тебя все ресурсы — земля, шерсть, сельцо под мастерскую. Только станки сделать надо — сможешь?

— Наверное… А руки рабочие где взять? — усомнился ткач.

— Я об этом тоже подумал. Смотри: наберешь аманатов. Девок молодых, детей постарше. Только смотри: заботливо с ними обращайся! И будешь их обучать отдельным… работам. Чтобы только и умели: один шерсть чесать или очищать ее, другой — нить прясть, третий — станок снаряжать. Понял?

Идею разделения труда на отдельные операции Якунька ухватил легко.

— Ну, вот: получается у аманата — оставляй. Не выходит — отсылай к своим и бери другого. Так и сформируешь бригаду…

— Кого?

— Работников подберешь. Корми их, дай такую жизнь, чтобы сами от тебя уходить не хотели. Главное, чтобы работали за совесть! Когда соберешь станки — у тебя уже запас шерсти появится. А ежели расторгуешься — то можно будет и у соседей шерсть скупать. У тех же чохарцев. Глядишь, и до льна дойдем.

Глаза у Якуньки (который поначалу был полон сомнений) начали разгораться.

— А ты чего хочешь?

— Хочу, чтобы у тебя всё получилось. Понимаешь, надо, чтобы на Амуре мы тканями торговать начали. Не в убыток, но и недорого. Тогда местные сами от богдойцев отвернутся. А мы на этой земле сильнее утвердимся.

— Велики твои замыслы. И все-таки странно. Ты же мне отдаешь девять десятых всей добычи!

— Э, нет, брат! Не отдаю. Есть у нас круг казачий. И всё это не твое будет, а нашего общего круга. Пользуйся. Выгоду получишь — твоя будет выгода и твоих людей. Но не дуланцы и не скот. А как меха за ткани получать начнешь — одну десятую для ясака отдашь. А еще одну десятую — для нашего круга. И смотри, не утаивай! Не по-товарищески то.

— Что-то больно жирно две десятых, — насупился Якунька.

— Это как посмотреть. Сейчас ты стоишь тут в портах да рубахе. А через несколько дней у тебя будет отара овец, десятки работников, сельцо пустое и земли без счета. Так вроде и не жирно?

Якунька рассмеялся.

— Уел! — хлопнул он Дурнова по плечу.

— Главное, с местными дружи. С Бараганом этим из Молдыкидича. И с Галингой, конечно. Старик прикроет, если что.

Когда пленники с овцами добрались до места, Дурной толканул перед ними речь.

— Теперь вы принадлежите лоча! Знаете, что вас ждет? — судя по лицам дуланцев, страшные сказки до них дошли; и ждали они самого ужасного. — Так вот! Я дарю вам жизнь. А еще я дарю вам этих овец. И эту землю — от реки и на два перехода на восток — до самых гор. Живите здесь под нашей властью. Пасите овец. Ваша обязанность — растить стадо.

Он вывел вперед Якуньку.

— Вот ваш господин. Он и другие лоча станут жить вон в том селении. Часть из вас станут у него аманатами, чтобы остальные честно исполняли свои обязанности. Помните главное: вы должныотдавать господину всю шерсть и десятую часть мяса с каждой убитой овцы. Всё, что вы добудете охотой и лесными промыслами — остается вам.

Дурной оглядел пленников.

— Всё ли вы поняли?

Глава 54

Дощаник сам собою катил вниз по реке. Ветра почти не было, и парус висел усталой тряпкой, но Санька людей за весла не сажал — и так скоро до дому дойдут! Да и людей в лодке мало осталось: Якунька сразу забрал шестерых основывать новое дело в землях Говол или Гогулей, как говорили казаки. Тютя с парой товарищей гнал берегом коней и волов.

Победителей встретили с радостью: добычу разгружали почти два часа. Теперь в боевом смысле все сорок бойцов были неплохо вооружены, не хватало лишь защитной снаряги. И почти не осталось пищальных «расходников». Последнее — прям беда. Но ничего, к поискам пороха и свинца подключился Галинга. Он был в восторге от участия в битве «трех чохарских мушкетеров», собирался обучить еще больше воинов и тоже нуждался в «зелье». Авось, найдутся у него свои каналы. Дурной подсказал, что у никанских (китайских, то есть) людишек этого добра хватает.

Тайный совет в Молдыкидиче ему хорошо запомнился. Вернее, это был пир во «дворце» толстого князя Барагана, но беглец из будущего превратил его в совет. С первого же тоста «за дружбу».

— Я знаю, что мой народ познакомился с вашим не очень хорошо. Вы увидели его ратную руку — сильную и жестокую. Но я предлагаю вам другую — руку верной дружбы! Поверьте, мы, русские, можем быть хорошими друзьями…

— Мы видели это, Сашика! — улыбнулся маслянистыми от еды губами Бараган.

— Но я хочу честно вас предупредить: первая рука никуда не исчезла. Пока я здесь, на перекрестке Зеи и Амура сижу, я буду вам помогать и защищать вас… Но воля моя не так велика. Я должен служить приказному Кузнецу, у которого есть большое войско. А он, в свою очередь, служит нашему великому Белому Царю. И Царю нужен мех.

— Вон оно что, — каркнул Галинга. — Я думал, Сашика, ты другой, а у всех лоча одно слово на языке. Ясак.

— Верно, Галинга, — мрачно кивнул Дурной. — У всех лоча это слово на языке. Только другие лоча будут говорить по-иному. Я же предлагаю честное соглашение. Никаких аманатов! Мы договоримся о точных размерах рухляди с каждого рода и не будем брать больше. Конечно, никто не хочет просто так отдавать свое, но это выгодно, князья! Это не только плата за покой и дружбу. Скоро мы начнем ткать здесь ткань и будем честно торговать ею с вами.

Дурной старался продать идею подданства, как мог. В итоге, шесть родов решили, что будут давать по одному сороку соболей. Но после зимней охоты, конечно. Правда, возникли споры: Ежегунов и Турчанов вместе взятых было меньше, чем людей в роде Шелогон.

— Вы вечно твердите, что равные князья мне! — рявкнул Бараган, напоминая скандальную бабу на рынке. — Вот и соответствуйте!

— По весне, как стает лед — сочтемся тогда, — незаметно выдохнул Санька; как-никак, уже выходило 240 соболей. — Но, я бы хотел отдать что-то Кузнецу и в этом году. Если вы дадите, сколько вам не жалко, я это передам, как знак ваших искренних намерений.

— Ты его мясом угощаешь, а он с рукой кусает! — скорее насмешливо, чем недовольно заклекотал Галинга. — Прямо сейчас тебе меха поднести?

— Да нет, привозите на Темноводный осенью. Как лист в лесу золотым станет.

«Если смогу задобрить Кузнеца, он может совсем отвернуться от Зеи… А уж мы тут построим, что надо».

В Темноводном, правда, выяснилось, что Дурной с Кузнецом разминулись. Совсем чуть-чуть. Флотилия приказного пришла на усть Зею снизу, но Онуфрий ждать отказался. Больно это место ему не нравилось. Зато в острожек вернулся Ивашка. Живой и практически целый. Молодой атаман тут же к нему кинулся с расспросами.

— Что там было?

Ивашка странно смотрел на Дурнова.

— Да, почитай, как ты говорил, так и вышло. С поначалу мы по Шунгал-реке шли. Неспешно. Кругом улусов дючерских — тьма. Всюду поля, амбары. От нас, конечно, убегали, но где-то мы успевали подуваниться. Хлеба всё одно не хватало. Начало ж лета — у всех его мало. Так что: идем дале. Шунгал — река зело великая, почти как Амур. Только вода в ей иная: светлая, мутная. Вот дошли мы до места, где две речки сливаются — великий водный простор! Там и пристань. Кузнец сразу смекнул, что тут, поди, богдойцы сами дощаники строят. Некоторые уже на воде стояли. Но мало их было. Мы наскочили, сходу их разметали, расстреляли.

Ивашка увлекся картиной боя, взгляд его затуманился.

— Богдойцы кинулись к берегу, к городку, перед которым туры были насыпаны. Мы следом, а по нам из пушек… Хвала Господу, маленькие у них пушочки были, но много их. Онуфрий велел на приступ идти. Мы уж к их обороне подошли — а тут с высоток по нам как вдарили! Огненный бой! Как ты и говорил. И частый-частый, словно, там сотня, а то и две стрельцов сидела. Ну, мы и отошли. Да только начальник богдойский повелел своим воям вперед идти. Они тож на лодки свои сели и за нами пошли. В бой не встревали, но и не отставали, ироды! Почти до самого Амура плелись…

Последние фразы Ивашка говорил, пристально глядя на Дурнова. И вдруг сам себя оборвал.

— Да ты ведь не дивишься вовсе! — он весь потянулся к собеседнику, а карие глаза его пылали недобрым огнем. — Скажи, Дурной, ты знал всё? Знал наперед и не сказал?!

Санька вздрогнул. Он ясно видел гнев «Делона». Вернее, гнев и страх человека, подозревающего, что его используют. От взгляда Ивашки не по себе стало. Беглец из будущего ясно понял, каким опасным здесь является его послезнание. Неуклюже примененное, оно может не только людям навредить, но и по нему срикошетить.

«Вот как им говорить? Не поверят. А если сбудется — меня же и обвинят. Или наоборот: поверят, упредят — и получается, что мои слова не сбудутся? Как тогда они ко мне отнесутся?»

— Не знал я ничего! — отодвинулся от казака Дурной. — Догадывался. Когда Кузнец осенью дючеров пограбил, богдыхан велел укрепить свои северные рубежи. Это многие из местных говорили. А что пищали у их, так то и в Ачанском бою уже было известно! Или нет? А вспомни пищали Галинги еще. Разумный всё сложит и поймет.

— Ишь разумный… А чего ж не сказал?

— Я Кузнеца битый час отговаривал! И вас всех — ты же слышал. Не силой же было тебя вязать.

Ивашкин пугающий гнев медленно угасал. Кого он только что видел в Дурном? Дьявола? Мелкого беса-искусителя? Найденыш слишком привык к тому, что к вере казаки относятся слишком формально: крестик есть, молитвы знаешь — ну и сойдет. Но мистический страх сидел в каждом из них. И будить его не стоило.

…Ивашка рассказал, что Онуфрий Кузнец с полком ушел вверх по Амуру. В земли, которые ранее Хабаров разгромил, но где уже пару лет казаки не появлялись, и где дауры (еще не съехавшие к Цинам) напрочь отказались признавать власть Белого Царя. Санька совершенно не помнил из прочитанных книг: удастся ли землепроходцам в этом году усмирить даурскую вольницу (еще больше обозлив местных) или нет. Но осенью Кузнец начнет строить большой, крепкий, основательный Кумарский острог. И очень вовремя.

«Вот и отдохнем друг от друга до осени» — решил Дурной. Тем более, что было чем заняться.

Работы на Темноводном было море. Доделать укрепления. Подсечь новые деляны — Мезенец замыслил увеличить поле в три раза. Скота стало много — требовалось выпасать их в Зейской пойме к северу от острожка. Волам на зиму нужно накосить сена. Дурной, кстати, объяснил ковалям концепт косы-литовки, и те пообещали сделать опытный образец из имеющегося на острожке лома.

Тютя отобрал десяток самых боевых лошадок и десяток же самых опытных наездников.

— На дощанике везде не наездишься, — заявил он. — Мы должны быть подвижными. А не как на Селемдже.

Тютя стал щедро делиться с воинами опытом, полученным в Диком Поле. Санька ход оценил. Во-первых, конный отряд и впрямь нужен. Во-вторых, надо активнее перемешивать своих и кашинских. После того, как Якунька забрал на север аж 11 человек, на Темноводном тех и этих стало почти поровну. Кашинские плохо вплетались в уже накатанную колею местной жизни, им нравилась роль беженцев, которые могли похалявить. И авторитет Дурнова им почти до фени. Правда, обратная сторона медали: все казаки «первого набора», даже Ивашка, только сильнее сплачивались вокруг своего атамана. Но ситуация раскола всё равно нуждалась в исправлении. И тут замысел Тюти оказался в самый раз.

Однако, вскоре все мелкие дела и хитрые замыслы пришлось отложить: истинный хозяин местных земель показал свою власть.

Глава 55

Началось всё с мелочи.

— Глянь-кось, как Бурханку раздуло! — весело крикнул Гераська, собиравшийся лезть на «гнездо».

Народ забрался на тарас и весело загомонил:

— По такой воде и дощаник пройдет! Сам, без бечевы!

— Ровно, где ледники потаяли — речушку и раздуло…

— Какие ледники, шишига! Уж Купала прошел! Лето в разгаре!

Дурной, знавший о местной природе поболее, встревожился, собрал компашку и двинул к Амуру. Темная река его неприятно удивила. Прежде всего, низкий берег Амура почти полностью ушел под воду, на остатках лагеря Хабарова тихо плескались грязные воды, перемешанные с ветками, тиной, водорослями. В Амуре, в целом, вода стала заметно грязнее и от того еще темнее. Повсюду виднелись хлопья белой пены. То тут, то там, высовывали «перископы» сучьев несущиеся по течению топляки.

— Ой-ё-ёй, браты, — присвистнул беглец из будущего. — Кажется, у нас проблемы.

Амур каждое лето выходит из берегов. Но раз в несколько лет делает это с особым смаком. Известь отлично помнил1984 год, когда весь советский берег покрылся дамбами из мешков, но стихия врывалась в сёла и города… Китайского берега, говорят, вообще видно не было.

Неужели 7162 год от сотворения мира таким же станет?

Следующие дни приносили только сводки о наступлении Темноводья. Амур поднимался, он подпер и Зею, которой стало труднее изливаться — и синяя река тоже вздулась. Бескрайние луга, где паслись летом лошадки, затопило напрочь! Сотни метров равнины! Только редкие деревца торчали прямо из воды. Пейзаж всё больше напоминал тропические картины…

И, видимо, чтобы дополнить эффект, грянули дожди. То бурные ливни на полчаса, то мелкая паскудная морось, которая могла идти по три дня. Всё, что можно залить водой — было ею залито. Самые маленькие ямки превратились в глубокие лужи, лужи соединялись в озерца, а озерца (которые и ранее имелись в округе), заливали все окрестности.

В острожке прохудились все крыши, практически ничего нельзя было уберечь от сырости. Но главная беда — часть поля с отлично взошедшей рожью оказалась в воде. Молодые дружные побеги торчали из воды, притворяясь рисом.

— Ой, сгниет! — причитал Рыта. — Ой, надо было выше распахивать!

— А ты вообще хотел у берега подсеку делать! — не удержался Дурной. — Я ж говорил: повыше надо.

— Говорил! — на Мезенца было жалко смотреть. — Что ж, так мало говорил?! Вещун, твою меть…

Пристыженный атаман предложил прокопать продольные канавки, чтобы влага из земли уходила в них и стекала в озерцо-болотце на северо-западе. Рыта тут же схватил лопату с мотыгой и побежал.

— Да погоди ты! — Дурной постоял на пороге и кинулся следом, прямо в стену дождя… Потом еще пяток казаков постыдливее.

Два дня они ковырялись в жиже, копая дренажные траншейки и спасая будущий урожай.

Острог Темноводный, возведенный на самой высокой точке, оставался относительно сухим. Но рыбачить казаки теперь могли чуть ли не со стены: если б нашлась удочка с достаточно длинной бечевой.

Когда с верховий Зеи в даурской лодочке приплыл Якунька, он только колпак на затылок заломил.

— Едрить… Так у меня еще неплохо дела обстоят…

— А что у тебя? — испугался Дурной.

— Да, если с вашей колокольни судить — всё здорово, — улыбнулся Якунька-ткач. — Я-то всё думал: а чавой-то Говолы так далеко от реки селились? А тут Зея как вверх поперла! Отару в холмы отогнали. Уже окапываться думали, но до деревеньки вода не дошла. А на лугах сейчас рыба пасется.

Казаки посмеялись. Потом вежливо поинтересовались у Никитина сына: чё приперся? Тот также вежливо пояснил про очередные свои нужды. Помощь Северному острожку Дурной старался оказывать во всем, чём можно. Необходимо было как можно скорее начать изготовление ткани. Это главный козырь перед местными. Казаки из Темноводного недовольно ворчали, не понимали, с чего это все работают на одного ткача. Но атаман гасил недовольство, как мог. Ткань важнее всего. К тому же, он не просто так одаривал Якуньку с его бригадой. Каждый мешок еды, каждый инструмент, любая мелочь — всё учитывалось в списочке, на отдельном листочке. Это Якунька думает, что всё задарма получает. Но Санька, в свое время, ему этот список покажет. И попросит поделиться тканью. Посильно. Он не дурак, чтобы разорять кооператора в самом начале пути. Но ткань крайне нужна. Не только для торговли, но и для приманивания новых подданных.

«Но это я потом ему бумажку покажу, — коварно думал Известь и слегка стыдился своего коварства. — Пусть втянется хорошенько, чтобы от дела его можно было только с мясом оторвать».

Якунька явно втягивался. В овцеводстве еще недавно он ничего не понимал, но за минувший месяц выпытал у дуланцев об этом деле почти всё. Он сказал, что первые партии шерсти уже есть, но станки появятся нескоро, так что пока аманатки занимаются подготовительными операциями: моют, чешут, пробуют нить прясть.

— Можешь, пока валянием заняться, — подкинул Дурной идею. — Войлок, конечно, у дауров и свой есть, но это лучше чем простой.

Вместе прикинули, как сделать легкие валы, чтобы шерсть валялась быстро и в большом объеме. Санька даже предложил сделать простую зубчатую передачу, которую можно было поставить на конскую тягу… Якунька чесал голову минуты три и отмахнулся.

— Да людишки ж имеются! Они покрутят!

Большая вода остановила кучу работ. Закончив спасать поле, Дурной сам сплавал на север. Посмотрел на Якунькину мануфактуру, поговорил с дуланцами: не творят ли здесь казаки какое насилие? Покоренные тунгусы особо не жаловались, смотрели хмуро. Что им за разница: что те — лоча, что этот — лоча. Погостил в Молдыкидиче, напомнил об осеннем ясаке. И, конечно, разыскал кочевье Галинги. Там ничего не изменилось: с одной стороны — сияющие потаённые глаза Чакилган, с другой — новости о новых женихах.

«Мукден, что ли завоевать? — грустно пошутил он сам себе. — Может, найду в сокровищнице там эту чертову пектораль Бомбогора?»

Мысль о захвате старой столицы империи Цин была вдвойне смешней, если помнить, сколько людей было у Дурнова. И если не забывать о предстоящих событиях.

Глядя, как Зея потихоньку отступает с затопленных лугов, Санька понимал, что пора ехать домой, в Темноводный. И только сильнее стискивал в объятьях любимую. Чакилган ерошила его космы и ободряюще улыбалась.

— Нож я тебе не отдам, — шептала она. — Никогда-никогда не отдам. Чтобы ты приезжал ко мне, снова и снова. Как бы далеко тебя судьба не уводила.

…Дощаник вошел в Бурхановку, вернувшуюся в прежние размеры, атаман издалека услышал шум работ.

— Сашко, леса совсем не заготовлено, а к зиме надо хоть несколько изб соорудить! — сразу вцепился в него Старик. — Пущай, мужики идут рубить!

— Атаман, мы, кажись, руду болотную нашли, — улыбался кузнец Карела. — Попробуем выплавить, может, что получится. Но надо много угля нажечь, а у нас рук совсем не хватает.

— Дурной, косить будем вообще? — разорялся Рыта Мезенец. — Смотри, волы зимой подохнут!

— Ни удил, ни стремян, ни пряжек! — орал Тютя, который не мог сделать новую сбрую для своей «собачьей» кавалерии. — Ты на Якуньку свово все железа спустил!

«Как мы вообще жили в тринадцатером?! — изумлялся Санька. — Сейчас более 30-ти человек, а рук ни на что не хватает… Как успеть?»

А ведь был план еще и второй дощаник построить за лето… Куда там!

Осень пришла подло: слишком рано и нежданно. Из главной радости: удалось-таки урожай спасти. Не ахти какой, но острожку на зиму с лихвой хватало. Только…

— Не дам! — орал Рыта. — Семена! На озимые да на будущий год!

— Тебе волю дай: ты всю жизнь ржу в землю закапывать будешь! — ярился Тимофей. — Отдавай, оглоед!

Зерно в итоге разделили на три кучки: одну припрятали на семена. Вторую — решили проесть. Ну, и хотя бы два пуда надо отвезти Кузнецу.

«Ох, не порадуют его эти слезы, — вздыхал Дурной. — Но семена важнее. О будущем думать надо».

Когда дауры привезли обещанных соболей — совокупно набралось около ста шкурок — пора было собираться в дорогу. Беглец из будущего знал, куда плыть: на севере, на правом берегу Амура, в устье речки Кумары (Хумархэ, по-ихнему), казаки должны построить Кумарский острог. Которому вскоре предстоит тяжелое испытание. Санька только не знал: началось уже строительство или еще нет.

— Ну, там и увидим! — решил он, загрузил дощаник и с десятком казаков вышел в темную волну Амура.

Глава 56

Острог начали строить. И это было грандиозно!

Кумара-Хумархэ впадала в Амур километрах в двухстах выше Темноводного. В этом месте невысокие горы по обоим берегам расступались, образуя плоскую плодородную равнину. Когда-то здесь жил небедный даурский род князя Емарды, который имел даже небольшую крепостцу. Ныне от крепости той и следа не осталось. Сначала ее Хабаров порушил, а что осталось, нынче казаки разбирали.

Стройка только началась, но уже видно было, что проект грандиозный. Полуголые муравьи-первопроходцы рыли рвы, насыпали валы, а поверх оных еще и стены будут возводиться, насколько знал Санька.

Как бы ни были увлечены работой казаки, чужой дощаник заметили издалека. К нему тут же рванулась лодка — струг, как ее тут называют.

— Кто такие? — грозно спросили с него.

— Из Темноводного острожка! — весело крикнул Дурной. — Ясак привезли и немножко хлебушка.

«Таможня» вмиг повеселела.

— За мной греби!

На берегу творилась суета. Молодой атаман вообще не понимал, куда идти. Велел своим сидеть на дощанике и быть настороже, но ватажка начала рассеиваться еще до того, как он из вида скрылся. Дурной хватал за руку то одного, то другого: спрашивал, куда идти к приказному. И всякий раз его посылали в разные направления. Наконец, он добрел через валы до жилых построек, где его принял малознакомый десятник и хмуро велел обождать. Часа через два его, наконец, повели в избу. Настоящая крепкая срубная изба, светлая, еще не успевшая закоптиться от черной печи.

Кузнец решил принять его помпезно: на широких лавках в большой комнате сидели человек с десять. Дурному пришлось стоять — для него лавка не предусматривалась. Беглец из будущего с некоторым удивлением обнаружил, что вокруг приказного, кроме Артемия Петриловского и писчика Посохова, теперь обретались почти все новые люди. Кого-то он еще мог припомнить в лицо, но некоторых вообще не помнил.

«Похоже, смог Кузнец избавиться от элиты хабаровой» — не без удовольствия отметил гость.

— Сколь хлеба привез? И какова? — сразу спросил Онуфрий сын Степанов.

— Ржи с два пуда, — гордо ответил Санька, но приказной моментально скривился, и пришлось объясняться. — Мы пашню под Темноводным в три раза расширили, так что большую часть урожая пришлось на семена оставить.

— Что мне слова твои! — воскликнул Кузнец. — От государя ясно передано было: хлеба запасти на пятитысячное войско! А тут и нашему полку на месячишко…

«Ну, не паскуда ли! — еле сдерживался Известь. — Государь это тебе повелел сделать, а ты палец о пале не ударил. Мы ему, считай, дареное подаем, а ему мало…»

Говорить такое в лицо, конечно, не стоило. И беглец из будущего ляпнул прямо:

— Да не будет никакого войска из Москвы. Нам только на себя рассчитывать, Онуфрий. И кормить — тоже только себя…

— Что?! Откуда ведаешь? — Кузнец аж привстал.

Дурной закусил губу. Как же страшно тут пророчествовать! Вот откуда он знает?!

— С Олекминского острожка человечек бродячий до нас добрался, — начал он осторожно плести убедительную ложь. — Там говорят, что еще зимой черкасы запорожские всем миром решили под Москву перейти. Договор заключили. А значит, война с ляхами неминуема. Может быть, и уже началась. Не до Амура теперь государю.

Война с Речью Посполитой началась еще в мае этого года, но такие подробности Дурной знать никак не мог.

Приказного слова найденыша словно оглушили. Он устало опустился на лавку.

— Ишь какой мудрый! — язвительно влез какой-то новый малознакомый есаул. — О делах государевых рассуждает!

Но его намеки не оценили. Войны с Речью Посполитой шли постоянно. И войны эти тяжкие. Так что вряд ли теперь найдет Москва людей и средства, чтобы снарядить на другой край света аж 5000 воинов.

— Чем еще порадуешь? — мрачно поднял глаза Кузнец.

— Ясак привез. Мы к шерти шесть родов местных подвели. Пока немного собрали — около сотни соболей, но в конце зимы, каждый род обещал дать государю по одному сороку хороших зимних шкурок…

— Аманатов привез?

Повисла пауза.

— Нету аманатов, Онуфрий.

— Как нету? А как ты собираешься их в покорности держать? Как с них ясак вытребоваешь?

— Мы договорились, приказной. Дауры признали власть государя и обещали платить ясак, как оговорено.

— Как оговорено?! Мы все ведаем, что ты дурной, но это уж ни в какие ворота! Кто они такие, чтобы с ними договариваться?!

— Люди, — набычился Известь. — И это их земля. Мы к ним пришли, а, значит, и надо договариваться.

— Дурнем был, дурнем и остался. Тимошка, пойдешь с сотней служилых на Зею и объясачишь местных, как положено…

— Нет! — заорал уже Дурной. — Онуфрий, не надо! Мы ведь только договорились…

Он уже видел, как всё построенное грозит разрушиться, и мучительно искал нужные слова.

— Кузнец, ты же ходил по Амуру летом. Много ты видел родов на реке? Тех, которых вы объясачили «как положено». Все уходят к богдойцам. Ни аманаты, ни пушки их не остановят. Не будет у тебя ни соболей, ни хлеба! Ничего не будет — пустая земля. А на верховьях Амура еще хуже — там дауры русским ходу не дают. У Кашинца спроси. Тоже ведь — объясаченные «как положено». Ты ведь помнишь, как там Хабаров прошелся. Так, может, не надо «как положено»? По-другому надо? Поймите, это не Сибирь! Это Темноводье! Тут не получится по-старому…

В избе стало довольно тихо. Санька уже едва не рвал на себе рубаху, стараясь убедить казаков. Прежде всего, самого Кузнеца, который всегда казался ему вменяемым. И, кажется, у него это получалось. Воины сидели задумчиво, пытаясь взвесить свой опыт и новые аргументы…

— Да он на Зею вас пускать не хочет просто!

Петриловский встал, довольный собой и сияющий, как самовар. Казначей шагнул к Дурному.

— Сюда сто соболей привез, а у самого, небось, сундуки ломятся от обводной рухляди?

— По себе меряешь, гнида? — зло процедил Известь.

— Ах, по себе! — протянул Артемий. Казначей был уверен в себе, как шулер, у которого в каждой складке по два туза спрятано. — Что же ты так сторонишься нас? А не от того ль, что там у себя, в Темноводном, атаманом себя провозгласил? А? Не от того ль, что тайные сговоры с даурцами творишь? К ним в гости ездишь. Подарки даришь. Даже обжениться на язычнице восхотел. Или то неправда?

Дурной на миг застыл, пытаясь понять, откуда Петриловский всё знает. А племянник Хабарова сыпал тузами, не останавливаясь.

— Ты дауров огненному бою учил! Пищали им чинил! Или и это неправда? Что, Дурной, вотчину учал себе? Не хочется в холопях ходить, решил сам себе господином стать?

Ситуация накалялась. Как будто, снова он на судилище у Хабарова. И опять тварь Петриловский на него навешивает правду пополам с ложью. Оправдываться? Известь взглянул с ненавистью в глаза казначею и только скривился в презрительной усмешке.

Больно много чести для этой твари!

— Давай, Артюшка! — зло рассмеялся он. — Давай, наговаривай! Кидай свою хулу!

Петриловский слегка растерялся, ибо не ожидал такого странного отпора.

— Только ты, дурак, думаешь, что меня одного под расправу подводишь. А не так всё ныне! Ныне ты одних казаков на других натравливаешь! На кровь большую замахнулся, Артюшка. И с даурами придется вам тогда воевать. Вы, конечно, сильны. И Темноводный разорите. И дауров уничтожите. А потом к вам богдыханово войско придет. И добьет оставшихся.

Дурной обвел всю старшину злобно-веселым взглядом.

— Я вижу, Артюшка, ты без дядьки остался, так нового хозяина себе нашел. На богдыхана работаешь теперь?

Петриловский аж задохнулся. А Дурной повернулся к приказному.

— В холопях я никогда не ходил. И не буду. Вот это правда. А всё остальное — наговор. Я делаю только то, чтобы наше дело здесь не пропало. Когда беда придет, Кузнец, никакого войска из Москвы ты не дождешься. А я, даст бог, найду нам союзников и приведу.

Помолчал.

— Но, коли хочешь, верь Петриловскому. Ему выдуманные сундуки с рухлядью глаза застят. Он ради них нам всем кровь пустит.

Кузнец тяжко встал.

— Вечно с тобой не по-людски, Дурной, — зло прошипел он. Потом вдохнул глубоко. — Посидишь покуда в клети под надзором… А мы подумаем.

Глава 57

Новая тюрячка была самой комфортной в уже богатой на узилища жизни Дурного: обычная комнатушка без окон, с копной сена в одном углу, укрытой чем-то вроде одеяла, и отхожей кадкой, покрытой рогожей — в другом углу. Практически «пять звезд». Так что Санька полагал: дела его не так плохи. У его камеры даже двери не было, а стража находилась где-то далеко!

Послышались шаги. В клеть вошел крепкий матерый мужик в богатом кафтане. Ему явно за 50, но стариком назвать — язык не поворачивался. Это был один из незнакомых Саньке ближников Кузнеца, что сидел у приказного практически по правую руку.

— Здоров будь, Сашко, — гулко пробасил он. — Меня звать Пётр Бекетов.

От неожиданности сиделец выпучил глаза, что не укрылось от вошедшего.

— Никак, слыхал обо мне? — с легкой улыбкой в голосе прогудел тот.

Еще бы не слыхать! Живая легенда! Настоящий сын боярский (дворянин, то бишь) причем, не выслужившийся, а потомственный. В свое время служивший в Енисейске головой, что в Сибири означало один из высших офицерских чинов. Уже четверть века он в Сибири, одним из первых прошел Лену вдоль и поперек, основал Якутский острог, кучу острожков помельче, не только на Лене, но и в Прибайкалье. А недавно Бекетова послали в Забайкалье. Здесь великий первопроходец открыл трудный, но самый короткий путь на Амур: из Селенги в Шилку. На последней он основал Нерчинский острог — вот, буквально, в прошлом году! — где еле перезимовал в окружении враждебных аборигенов. С остатками отряда он сплавился на Амур, где и прибился к отряду Кузнеца.

Беглецу из будущего всегда казалось странным, что такой матерый и титулованный первопроходец, дворянин — просто подчинился Онуфрию и стал служить под его началом. Почему так вышло? Что крылось за этим? Неведомо. Но, судя по недавнему судилищу, Кузнец и Бекетов выглядели вполне себе союзниками. Вероятно, имелась какая-то обоюдовыгодная договоренность…

— Странное о тебе говорят здесь, Сашко, — Бекетов старательно избегал обращение по прозвищу.

— Зато говорят! — насмешливо выпятил грудь Известь.

— Ишь ты! — улыбнулся сын боярский. — Гордый, значит…

— Да не, это я так… — смутился Дурной своей неудачной шутке.

— Я молву не слушаю, — уже серьезно заговорил Бекетов. — Но и дыма без огня не бывает. Твоих людишек сейчас расспрашивают… Те всё больше молчат. Только странное я заметил: Дурным-то тебя твои почти не кличут. Зато промелькивает средь них иное прозванье.

Петр с трудом присел на корты, чтобы посмотреть прямо в глаза пленнику.

— Вещун, рекут.

Больше всего Саньке хотелось закопаться в сено, чтобы не сверлили его эти холодные, серые, выцветшие с годами глаза. Но Бекетов был неумолим. Словно жучка на иглу, насадил его на свой взгляд и смотрел на корчи насекомого.

— Ты сказал, что войско богдыханово придет. Что ты об этом ведаешь?

«Ох, как же приучить себя болтать осмотрительнее?» — вздохнул в очередной раз Дурной. Нельзя, крайне опасно говорить что-то о грядущем. И из-за «петриловских» всяких, что любые слова против тебя обернут, и из страха, что тебя же потом и обвинят… Или вдруг сам ошибусь? На бабочку-то он уже явно «наступил» и не раз. Вдруг уже пошли круги перемен по воде местной реальности?

— Да что тут ведать-то, Петр Иванович, — вздохнул он неспешно, растягивая время, чтобы всё обмозговать. — Кузнец тебе об этом лучше меня расскажет. Наш Ивашка из похода вернулся и тоже всё в красках описал…

— Как? — удивился Бекетов.

— Ну, ярко. Ясно же, что на Сунгари уже и богдойцев немало, да с пушками; а из местных они воинов готовят. И цельный отряд пищальный у них есть… Да и корабли строят. По всему видать, к войне готовятся. Так что я бы уже сейчас ждал удара.

Седеющий сын боярский невольно обернулся.

— Что, уже ныне придут?

Беглец из прошлого вплоть до дня знал, когда маньчжурский генерал с каким-то грузинским именем Минандали приведет большое войско к берегам Кумары. 13 марта следующего 1655 года… ну, или уже наступившего в нынешней России 163-го. Но в лоб такое бывшему голове не скажешь, ибо никак не объяснить свое знание. Придется общими фразами.

— Вряд ли, ныне, — покачал головой Дурной. — Вот на Ачанский городок богдойцы в конце зимы напали. Верно, и в этот раз также будет. Хотя, беречься надо и сейчас.

— Но точно придут? — продолжал напирать Бекетов.

— Точно только Богу ведомо, — извернулся пленник. — Я лишь предполагаю. Но мне кажется, что придут.

Самопровозглашенный атаман и сын боярский помолчали.

— Вражда у вас с Петриловским, видать? — сменил тему Бекетов.

— Поначалу у меня со всеми вражда была, — грустно улыбнулся Дурной. — Я ж найденыш, меня из реки вытащили. Только кто-то переменил мнение. А Артюха усугубил. Когда я в его книге на неправильные цифири по ясаку указал.

Бекетов кашлянул и понимающе улыбнулся в бороду.

— Ну… То много разъясняет, — добавил он. — Ты сильно не кручинься — поговорю я с Онуфрием. Может, отойдет он и отпустит. Только… Ты мне как на духу скажи: ты точно знаешь, что своим макаром дауров под властью государевой удержишь?

— Верю, — твердо ответил Санька.

— Ну… — протянул сын боярский. — Вера, она в храме хороша. Тута знать надобно. Сибирцы — это ж совсем иные людишки. Без веры, без закона. С ими только силой…

— Нормальные они людишки! — не очень вежливо перебил пленник легендарного землепроходца. — Бога, конечно, не ведают. Но закон у них есть. И во многом не хуже нашего. Их понять надо!

В клети снова повисла тишина.

— Силой просто проще, Петр Иванович. Коли есть сила, зачем напрягаться? Хабаров так и начал на Амуре. И порушил почти всё. Потому что тут иной мир. Тут Темноводье — и одной силой не сладить. Понимаешь меня?

Бекетов запустил рубленую ладонь в бороду. Вздохнул.

— Ну, ты спробуй, Дурной. Поглядим ужо.

…Наутро Дурнова выпустили. Кузнец велел горе-атаману целовать крест и пред ликом Пречистой владычицы богородицы и приснодевы Марии поклясться, что он и все его людишки верны государю-батюшке, что никаких измен он не замышляет, ясак отдает в полной мере… и так далее. Известь машинально крестился, привычно уже бил поклоны и говорил «нерушимые» слова — без малейших волнений души. Конечно, он «замышлял»! Только не то, чего все они боятся, так что совесть его чиста.

Приказной раздобрился. Даже спросил: есть ли в чем нужда у темноводцев?

— Теперя вам большую землицу надзирать надо — дам я тебе людишек в помощь.

— Да не надо… — неуверенно стал отмахиваться Дурной. Он понимал, что Кумарскому острогу в конце зимы понадобится каждый воин. Вдруг именно тех, что он заберет — как раз и не хватит? А еще он понимал, что Кузнец ему не помощников, а надзирателей впаривает. Именно по этой причине Онуфрий был крайне настойчив и три десятка все-таки принять заставил. Зато это были не кто попало — а обученные служилые воины. В куяках да почти все при пищалях.

— Если можно Онуфрий Степанович, пошли в отряде Ивашку Телятева, — сдаваясь, попросил Дурной.

— Дружок ли? — ухмыльнулся Кузнец.

— Да нет… Почти незнакомы.

Санька не стал продолжать. Тут уже никак не извернуться. Всё дело в том, что Ивашка Телятев (или Теленок) — единственное имя, которое он помнил из книг. Единственное имя среди тех, кто погибнет во время нападения маньчжуров.

«Глупо, конечно, — корил Санька сам себя. — Война же случится. Не погибнет этот — погибнет другой…»

Но всё равно не смог промолчать.

…В Темноводный шли уже два дощаника. На втором — грозное боевое пополнение, с которым еще предстояло разбираться. Дурной велел весла не мочить: черные воды Амура сами до дому домчат, за день. Атаман сидел на носу и жадно искал родные уже изгибы береговой линии. Кто-то завозился рядом.

Гераська.

— Атаман… — сдавленно просипел парень, голоса вообще не было у него. Еще и смотрит на сторону. — Ты… прогони меня, атаман. Или вообще казни… Мочи уже нет!

Гераська поднял свои круглые глаза на Дурнова, а в них — одна сплошная боль.

— Это я всё Петриловскому нашептал про тебя. И про атаманство, и про пищали даурские. Всё!

Глава 58

Резкий приступ гадливости овладел Известем. Захотелось отсесть от стукача, отряхнуть пыль с плаща. Но Гераська так мучился, что злиться не выходило.

— Да уж… Поганое дело ты сотворил. Но то, что сам покаялся — это больше весит. Христос тебя простит, Гераська. И я прощу. Только не делай так больше.

Охотник всем своим видом говорил, что скорее удавится, нежели снова таким займется. Санька невольно улыбнулся.

— Ну, а надоумил тебя на это кто?

Гераська моментально сник, закрылся и снова отвернулся.

— Никто.

— А вот это правильно! — еще шире улыбнулся Дурной. — К стукачеству привыкать не надо. Даже ради благих целей. Всё будет у тебя хорошо, Гераська!

Известь хлопнул зверолова по плечу.

«К тому же, тут и гадать не надо — кто у нас в ватажке крыса».

До Темноводного добрались затемно. Много времени ушло на то, чтобы разместить новых людей, ватажники подсыпали и местных дел. Разборки с подлым раскрасавцем Ивашкой решил отложить до завтра, хотя, в груди клокотало. Но оно и к лучшему вышло: за ночь успокоился, смог изобразить на лице довольство жизнью.

— Надо нам, народ, порохом озаботиться. Кузнец почти ничего не дал. Всем приказ: думать, где и как его раздобыть. Пока у нас только уголь есть. Но и того мало. Ивашка! — крикнул он пришедшему на речи «Делону». — Бросай дела, пойдем на ямы углежогные, посмотрим, как производство расширить.

Странноватая вышла речь, да в Темноводном к выходкам Дурного привыкли. Ивашка опоясался, подхватил плащ и двинулся за атаманом.

— На конях пойдем, Сашко? — спросил он.

— Не! Прогуляемся, — отмахнулся Дурной, на дух не переносивший верховую езду.

Да и не планировал он далеко уходить.

Где-то через полверсты, уже основательно отдалившись от острожка, Известь, всю дорогу накачивавший себя гневом, остановился и резко развернулся, одновременно выхватывая саблю.

— Что ж, ты за гнида….

«Делон» стоял чуть позади. Его прекрасная польская сабля уже давно находилась в руке. Пока что в опущенной руке, но тяжелая елмань нацелилась четко в атамана.

— Плохой из тебя хитрец, Сашко, — предатель улыбался ненавистной Саньке снисходительной улыбочкой. — Весь, как на ладони… Чо ж, в острожке на меня не напал? Там, с дружками, легче было б сладить.

— Я не шакал, мне твои шакальи повадки ни к чему.

«Делон» пожал плечами. Слова он не знал, но посыл понял четко.

— Хоть бы, пищаль взял. С ней ты ловчее обращаешься.

Он, словно, специально его бесил! Известь, полыхая злобой, шагнул к врагу. Сколько времени он так и не мог понять: кто таков этот «Делон»? «То за белых, то за красных» — не уловить! Но теперь-то всё ясно.

Ивашка мягко просел на ногах, уперся левым кулаком в пояс и приподнял саблю, прикрывая корпус. Улыбка плавно исчезла с его лица, будто пригоршня снега на горячем металле.

«Да как же его?» — замялся Дурной, не понимая, как подступиться к ушедшему в оборону противнику.

Он учился, все эти месяцы он старательно учился рубке. И у Тюти, и у Козьмы. Но реального боевого опыта у него практически не было. Санька два раза ударил по стали врага, сбивая ее с позиции. Но «полячка» моментально возвращалась на исходную.

«Любой удар идет от задницы» — почему-то именно сейчас вспомнилось ему. Известь раздосадованно сплюнул: этот совет ему как раз «Делон» и давал.

— Получай! — накрутил он сам себя и начал рубить, пришагивая вперед с каждым ударом. Только верхние косые — просто и без изысков.

Ивашка дважды сдал назад, сохраняя дистанцию, а затем не стал — наоборот широко шагнул вперед, просев еще ниже…

Да прямо под замах санькин! Вот она его голова паскудная! Дурной поднял руку высоко и наотмашь рубанул прямо в голову…

Правый ивашкин кулак в закрытой гарде взлетел вверх, опережая клинок. Полоса стали как бы гналась за рукой, превратившись в пологую волну, которая окутывала собой правый бок «Делона». Вот в эту волну санькина сабля и врезалась. По ней и слилась вниз. Едва в землю не уткнулась — столько силы Дурной в удар вложил. А Ивашка…

Ивашка, вроде, почти ничего и не делал. Просто кулак развернул, его «полячка» стремительной птичкой пролетела над головой ивашкиной, описала почти полный круг и приземлилась прямиком на голую шею Дурнова. Санька замер, чувствуя ледяной холод стали.

— На что рассчитывал… — вздохнул Ивашка.

А потом отнял жаждущую крови сталь от шеи, отшагнул назад и снова уперся кулаком в пояс.

— Давай еще! Только никогда не заваливайся на удар. Никогда! Тебе дал Господь две ноги — от на обеих и стой.

Дурной растеряно встал, опустив руки. Вот что это сейчас происходит?

— Ну! — рыкнул Ивашка. — Бей! Трус!

И Известь ударил. Потом еще. И еще. И еще раз двадцать, пока вместо дыхания из его грудины не раздался сиплый свист. Ивашка знаком остановил бой, ловко всунул саблю в ножны.

— Ну, говори ужо: что не так?

«Как он это делает?» — изумился Дурной, понимая, что вся злость из него давно выкипела. Но все-таки попытался.

— Гнида ты, Ивашка. Сам гнида и Гераську в стукачи подписал. Мы же тут все вместе, все друг за дружку…

— Ой, лукав ты, Дурной! — оборвал его «Делон». — Мы-то все вместе — то правда. А вот ты — особняком. Ты, найденыш — всегда себе на уме. Что-то ведаешь, но молчишь. Так… изредка сцеживаешь нам… что сам хочешь.

Ивашка распалился. Кажется, таким его Санька никогда прежде не видел.

— Вот и как мне тебе верить? Что ты удумал? Что за пазухой прячешь? Желаешь, чтоб я покорно ждал и терпел? Не, я не таковский. Мне живот мой дорог, Дурной. И Гераську я, как себя, оградить хотел. Спасти! Да он, видать, дурень, яко и ты, не принял дара.

Санька растерянно стоял на тропе. Всё, ранее происшедшее, теперь виделось ему в совсем ином свете. Приперся грибоед из будущего, владеющий всеми тайнами, и давай народом манипулировать. Он-то, разумеется, исключительно всё из благих целей делает… Только Известь как представил, что и им будет такой благодетель вертеть туда-сюда — как сразу на загривке его шерсть дыбом вставать начала.

«Это я, что ли, паскуда?»

Неожиданный поворот.

Ивашка сошел с тропы и сел на сухую кочку; все-таки от тренировки и он упарился.

— Я тебя выбрал в том годе. Хоть, резону большого мне и не было. Что-то показалось мне… Но, коли, ты меня втемную пользовать собираешься — твоя воля, конечно. Однако, тогда ж и я так сыграю — поглядим, кто кого переиграет. И гнидой за то меня называть не смей! Поживи с мое — потому поучай!

Что-то очень важное и глубоко личное на краткий миг выглянуло из-под вечной незыблемой маски «Делона». Выглянуло — и тут же скрылось. Казак снова закрылся непроницаемым щитом. Но смотрел вопросительно.

— Прав ты, Ивашка. Нехорошо это — втемную делать. Но и открыть всего — никак невозможно. Я тебе, как на духу скажу: нет у меня корыстных планов. Вот всем здесь есть, куда возвращаться. Есть ради чего и кого свою рухлядь прятать и разбогатеть. А мне некуда. Вот эта земля и эта река черная — всё, что у меня есть. И я хочу это спасти.

— Что это? — хмурился Ивашка. — Вот ож вновь темнишь!

— Нас спасти. Местных спасти. Темноводный спасти. Весь этот маленький мир! Вот ты разве не видишь, что здесь всё на волоске висит?

«Делон» пожал плечами. Мир был незыблем, только его маленькая личность нуждалась в защите, чтобы продлить бытие. Дурной вздохнул.

— Считай, как хочешь. Хоть — пророком, хоть — колдуном. Но я точно вижу крах всего, что мы строим. Начал всё рушить еще Хабаров. А добьют богдойцы. Никого на этой земле не останется. Превратится богатое Темноводье в пустынь. Только редкие тунгусы по лесам бродить будут.

Дурной, конечно, сгущал краски. Но, если «вещать», то уж по полной.

— И новый удар будет совсем скоро, Ивашка. Меньше полугода осталось. А сил для борьбы у нас совсем мало. Слушай же…

Год 12 эры правления Шуньчжи/1655

Дутун

Глава 59

Гадкая земля. Шла уже вторая луна нового года. В родном Ляодуне в это время о снеге и не помнят, к небу начинает тянуться самая смелая трава… А в этой северной стране всё лежит под снегом. И реки еще мертвы, скованные льдом. Да не какие-нибудь мелкие речушки, заморозить которые не составляет труда. Нет, даже великая река Черного Дракона, спала мертвым сном подо льдом, который без труда выдерживал его великое воинство.

Минандали зябко поежился и подвернул медвежью накидку. На шевеление господина тут же откликнулся услужливый Пу.

— Шаншу дутун, вам что-нибудь требуется? — с глубоким и искренним волнением слуга всматривался в глаза полководца, ждал его повелений.

Минандали любил, когда его титуловали именно так: шаншу дутун. Хотя, неприятно признаваться, но на первый титул он уже два года как не имел права. В восьмой год эры Шуньчжи принял Минандали в свои руки военное министерство, сразу после бездарного Аханикана. Три года беззаветно и с превеликим успехом трудился новый шаншу. Многое сделал, но мог бы еще больше…

Но завистники. Они всегда окружают тех, кто смог выделиться. Да и здоровьем Минандали ослаб. Этим враги и воспользовались, оговорили главу министерства, заявили, что стал тот немощен. Сын Неба прислушался к гнусным сплетням и снял Минандали с должности.

«Они сами поверили своим кляузам, — щурился полководец, кутаясь в шубу. — Думают, что я немощен и бессилен… Что ж, посмотрим, что они скажут, когда я разгромлю северных пучеглазых варваров, вернусь со славой в столицу и припаду к стопам Сына Неба».

Минандали любил мечтать об этом дне. Тем более, что для мечтаний времени имелось в избытке. Река Черного Дракона находилась безумно (безумно!) далеко от Срединного Государства. Когда опытного командующего вызвали во дворец и поручили снова опоясаться мечом во славу рода Айсиньгёро, тот и предполагать не мог, что это займет больше года. А по всему, выходило, что так оно и случится.

Слухи о кровожадных варварах, что внезапно появились в землях северных подданных империи, уже давно проникли в Пекин. Увы, новый шаншу военного министерства был несомненно глуп и не смог в полной мере оценить угрозу. Считалось, что чужеземцы пограбят и исчезнут в бескрайних снежных просторах. Но увы! Кровожадные лоча не только убивали и грабили всех на своем пути, но и приказывали выжившим платить дань своему правителю. Такое никак нельзя стерпеть.

Минандали вызвали в летний императорский дворец, где поручили прогнать лоча в их земли и укрепить северные рубежи империи. Правда, для этого ему выделили совершенно недостаточные силы — одну чалэ. Хотя, и из родного Истинного Белого Знамени, в котором выросли и возвысились сам Минандали и его отец. Увы, чалэ оказалась неполной: всего четыре роты-ниру вместо пяти, и две из них явно не имели полный состав. Так что в итоге у старого полководца было всего лишь немногим более тысячи воинов. Но воинов славных, истинных маньчжуров, с добрым оружием и сытными конями. К чалэ присовокупили 15 пушек с большим запасом ядер, пороза и прочего снаряжения.

В министерстве заявили, что силы можно будет пополнить на севере, где с лоча борется новый анбань-джангинь.

Последовал долгий и мрачный путь — в дальнюю крепость Нингуту. Туда добраться удалось лишь глубокой зимой, каковая в тех краях необычайно лютая. Нингута крайне разочаровала Минандали — крохотная пограничная крепостца, которая могла припугнуть только местных дикарей. Маленькая цитадель со стенами из сине-зеленого кирпича длиной всего в два ли. А городок окружен банальным частоколом на восемь ли в окружности. По-хорошему, такой пограничной крепостью должен командовать какой-нибудь мелкий сяоцисяо. Но нет — во главе Нингуты стоял целый анбань.

Старый немощный Шархуда сразу ему не понравился. Поставленный на этом ледяном краю мира для сбора податей с диких северных племен, он изображал из себя чуть ли не спасителя отечества от опаснейших варварских орд лоча. Вместо того, чтобы проявить вежливость и достойно принять дутуна, который снизошел и пришел к нему на помощь, Шархуда вечно изображал суетливую кипучую деятельность. Как будто, без него ничего в этой дряхлой Нингуте само двигаться не может.

Минандали был не таков. Для того и существуют подчиненные, чтобы исполнять свои обязанности. Бдительный лидер лишь наказывает нерадивых и отличает старательных. Что ж, если Шархуде хочется демонстрировать свою выдуманную высокую значимость…

Впрочем, нингутский анбань оказался не совсем бесполезным. Выяснилось, что минувшим летом на реке Сунгари уже была схватка, в ходе которой лоча, наконец-то, с позором бежали на север. Шархуда, сам бывший очевидцем сражения, в деталях описал врага.

— Они — не род и не племя, прикочевавшее к нашим рубежам, — рассказывал седой старик, перебирая четки. — Это профессиональные воины, как княжеская дружина; либо, как наше славное Восьмизнаменное войско.

От последнего сравнения Минандали скривился, не скрывая своих чувств, но продолжил слушать.

— Почти все они имеют защитные доспехи, подобные тем, что бывают у северян. Мечи и копья у них из хорошего железа. Но основная их сила в пороховом оружии. Пушек у лоча совсем мало, а вот подобие ручных няоцян — имеется у очень многих. Это оружие сеет страх среди всех местных племен. Признаюсь, и нам бы пришлось нелегко, если бы летом в Нингуту не пришла сотня чосонских стрелков, вооруженных фитильными няоцян.

Шуншу дутун дивился странным речам Шархуды. То о лоча говорит с восхищением, то чуть ли не прямо признается, что в битве его спасли жалкие чосонцы, которые были уже давно покорены великим родом Айсиньгёро. Тем не менее, Минандали милостиво согласился принять наемников в свое войско. Каково же было его изумление, когда оказалось, что чосонцы давно ушли домой. Но мало этого! Дерзкий старикашка даже своих людей отдавать для великого северного похода не захотел.

— Досточтимый дутун должен понимать, — разливался Шархуда лживой вежливостью. — Что я не подчиняюсь вам. У меня в Нингуте всего одна рота-ниру Восьмизнаменного войска. Я не могу оставить главную крепость провинции без ее основных защитников.

Седой анбань лукавил. Роту прислали в Нингуту недавно, но здесь имелся еще и старый гарнизон, где находилось более сотни опытных маньчжуров. С такой силой Минандали вполне мог бы довести свою чалэ до положенной численности в полторы тысячи человек.

Но, хотя бы, местных Шархуда в поход не стал прятать и подчинился воле Минандали. Оказывается, при Нингуте собирался достаточно большой корпус пеших воинов. Командовал им настоящий зверь — огромный яростный Харходэ. Он участвовал в летнем сражении на Сунгари и выдержал основной удар кровожадных лоча. Пехотинцы потеряли в том сражении сотни и сотни людей и не побежали лишь потому, что боялись своего командира еще сильнее, чем северных варваров.

— Приказывай, большой господин! — бил себя в грудь Харходэ. — И я приведу к Нингуте три тысячи отличных воинов! Все свирепы, все отлично вооружены и жаждут крови лоча!

Минандали много лет провел на войне и прекрасно понимал, что, скорее всего, никаких трех тысяч не будет, равно как и отличное вооружение — просто слова. У него самого официально под рукой была полная чалэ, а на деле, в отряде было три четверти воинов от положенного.

И все-таки местное войско оказалось не таким уж и плохим. Шархуда и впрямь много сил вкладывал в подготовку войск. Среди воинов злобного Харходэ были, в основном, хурха, воцзи и фэйяка, живущие на берегах Муданцзяня и Сунгари. Имелся также отдельный конный отряд дауров, которые Харходэ не подчинялись. Они недавно переселились с реки Черного Дракона и служили за обещанный им рис, пока не обосновались на новом месте.

— Дауры — дурное племя, — хмурился Минандали, глядя издали на легкую конницу. — Они неспособны понять истинное величие служения Небесному Мандату. Вечно восстают.

— И за то были сильно наказаны, — улыбнулся Шархуда. — Поверьте, досточтимый футудун, этот отряд будет всем сердцем сражаться за вас. Пучеглазые лоча сожгли их селения, убили их сородичей.

Минандали решил, что отправляться в безлюдные земли в самый мороз — глупость. И решил ждать оттепелей, пока местный анбань суетится, собирая продовольствие для многотысячной армии.

Минул новый год, весна становилась всё ближе. И, наконец, воинство Минандали покинуло жалкую Нингуту.

Глава 60

— Шаншу дутун! — взволнованный Пу снова заглянул в возок к своему господину. — Даурские отряды сообщают, что впереди войска появились какие-то воины.

— Много?

— Много, господин!

Минандали встревожился. Выходить из теплого возка крайне не хотелось, у него вновь разболелись кости, а целебный отвар почти не помогал. Но, если это лоча? Глупо, конечно: посреди пустой реки…

Он все-таки выбрался. Ноги тут же заледенели, а идти нужно было сотни шагов!.. По счастью, разгоряченные дауры сами прискакали к своему полководцу. От них и их коней клубился пар, но северные варвары не выказывали на капли страданий от окружающего холода.

— Княз, эйто не врак! Это дружный войск. Солоны прыход! — радостно сообщил даур, безжалостно коверкая маньчжурскую речь (эти дауры даже говорили на каком-то своем странном наречии, в отличие, от прочих племен севера).

Солоны! Отличная новость. Пока войско сидело в Нингуте, Шархуда разослал вестников ко всем подчиненным ему племенам, что обитают по пути предстоящего следования войска империи. Он велел им давать Минандали свои отряды. Пока дутун шел по ледяной дороге замерзших рек Сунгари и Хэйлунцзян, к нему присоединилось еще минимум несколько тысяч варваров из племен шицюань, хэйцзинь, аджали, сахалянь, хэдзени. Но эти люди выглядели ужасно даже на фоне дикарской орды Харходэ. Никакого понятия о дисциплине! У них не было командиров, только предводители, которыми почти невозможно управлять. Эти отряды шли медленно, постоянно отставали, ночевали в собственных лагерях и даже время от времени устраивали склоки между собой!

Минандали едва не жалел о таком пополнении и мысленно грозился бросить их первыми под огонь и свинец лоча. Вскоре, у него сложилось свое отношение к каждой из частей своего огромного войска, которое наглядно выразилось в походном построении. Впереди, с разведывательными целями, шли сотни дауров, хорошо знающих свою черную реку. Затем, вокруг себя, плотным походным строем он держал ниру Восьмизнаменного войска — свою главную боевую силу. Потом шли наемники Харходэ, которые охраняли главную часть обоза: с казной, имуществом шаншу дутуна и частью провианта. Прочий же обоз он поручил оберегать отрядам союзников, которые (по его высокому мнению) ни на что иное и способны не были. Одна недокомплектованная ниру следила за этим сбродом в конце походной колонны и прикрывала тылы.

И вот теперь подошли солоны. Они жили в горах, к югу от реки Черного Дракона. Кочевали они и на берегах Хумархэ, в устье которой как раз поселились подлые лоча. Собственно, от солонов эти сведения и поступили: сначала в Нингуту, а потом и до ушей самого Минандали.

«Солоны, это очень хорошо, — потер замерзшие руки полководец. — Они не только воины, но и проводники отличные. Нечего мне на одних дауров полагаться».

Горцы напоминали войско еще меньше, нежели приблудившиеся ополчения с низовий реки. Несколько сотен откровенных бандитов, которых Минандали не желал бы встретить на безлюдной дороге. Вооружение их, разумеется, оставляло желать лучшего. Зато эти дикари приехали на небольших узких санях, которые ехали по снегу гораздо лучше, чем большеколесные телеги, составлявшие основу обоза цинского войска. Опытный полководец сразу оценил их преимущества и понял, что воевать в северных землях и зимой лучше всего с таким транспортом.

— Далеко ли до крепости лоча? — спросил он вождей солонов, которых привели к дутуну.

— Мы дойдем за день, большой вождь, — почесал жидкую бороденку старый дикарь. — А твое войско — хорошо, если за два.

— Вы пойдете с даурами вперед, — милостиво повелел Минандали. — Не показывайтесь врагу на глаза — мы попробуем захватить лоча внезапно.

Конечно, внезапно напасть не удалось — что взять с дикарей. Это относилось не только к солонам, но и к даурам тоже. Шел третий день пути после встречи с горными охотниками — солоны плохо предсказали дальность дороги. Впереди и справа над рекой уже был виден каменный утес, нависавший над всей округой. Об утесе говорили заранее, как о важной примете: значит, крепость чужаков близко. И в этот момент к возку подъехал командир одного из ниру.

— Впереди слышен бой, мой повелитель.

— Что там происходит?

— Неизвестно. Прикажешь послать вперед конницу?

Минандали замялся. Что там впереди — неясно. Сколько врагов? На каких позициях сражаются? Разве можно бросать в такую схватку лучшие части — воинов Истинного Белого знамени! Но бесполезные ополченцы низовий растянулись на долгие ли, их не собрать и до вечера. Головорезы Харходэ ближе, но это неповоротливая пехота.

— Идите! — скрепя сердце, приказал он. — Но, если солоны с даурами уже обречены — в бой не ввязывайтесь!

Почти тысяча прекрасных латных всадников, издав могучий боевой клич, двинулась вперед, плавно набирая ход и расходясь по сторонам, словно одна большая птица, взмахнувшая крыльями. Большая сила!

…Жаль, растрачена она была впустую. Вечером, когда остальное войско дотянулось до места схватки, командующему доложили следующее: конные дауры и солоны на санях подошли к лагерю лоча загодя. Схоронились в лесу. Но, когда из крепости вышли два десятка чужаков и принялись рубить лес, солоны, о кровожадных обычаях которых ходят страшные слухи, не выдержали и напали на лесорубов. Это даже не было схваткой, жалкие лоча пали, как стебли гаоляна под ударом серпа. Но из крепости им на выручку кинулась еще почти сотня врагов. Они перебили массу солонов еще на подходе — своим огненным боем — а потом ринулись врукопашную. Тут уже в бой вступили дауры. Мелкая стычка грозила перерасти в сражение, у лоча в крепости еще были люди… Но тут на берегу появились сотни Белого знамени — и чужаки предпочли отступить в крепость, потеряв убитыми и плененными несколько десятков человек.

Честно говоря, укрепления врага Минандали не понравились. Крепость свою лоча построили в плохом месте — здесь не было никаких природных преимуществ для защиты. Низкое место, никаких скальных оснований, только мерзлая земля. Но чего еще ждать от северных варваров? На самом деле, полководец ждал от них какого-нибудь примитивного частокола или навала из камней, но лоча постарались на славу: вокруг крепости насыпан вал, на котором стояли толстые бревенчатые стены большой толщины. По углам выступали полубашни с площадками поверху — на таких вполне могли стоять пушки (а Минандали знал, что пушки у северян имеются). Вплотную к таким стенам без потерь не подберешься.

Хотелось сровнять с землей эти укрепления! Прямо сейчас! Но дутун помнил свой долг и первым делом решил исполнить волю Сына Неба.

— Слушайте волю великого императора!.. — надрывался посланник перед стенами крепости, передавая повеление государя на грубом варварском языке.

Милостивейший Сын Неба соглашался простить разбойникам их прегрешения перед подданными империи. Он даже готов был принять их на службу и щедро одарить, в обмен на клятвы верности и покорности. Почему-то Минандали знал заранее, что всё это бессмысленно. Неискушенные варвары не смогут оценить выгоды службы роду Айсиньгёро. Когда со стен крепости засвистели и заулюлюкали, явно намекая, что кровожадные лоча не жаждут служить носителю Небесного Мандата, дутун дождался посланника и повелел везти свой возок прочь от укреплений чужаков.

— Что ж, — улыбнувшись глашатаю, подытожил он. — Мы сделали для них больше, чем они заслужили. Дикарские сердца неспособны принять в себя милость Сына Неба. Более мы не станем утруждать себя переговорами. Эти лоча сами подписали себе смертный приговор! Я исполню его завтра же.

Глава 61

И назавтра началось исполнение приговора. С утра маньчжуры и тысячи прибившихся к ним воинов начали обустраивать лагерь. Минандали повелел ставить его в двух ли от крепости врага, сразу за протокой, чтобы обезопасить себя от внезапных вылазок. После войска начали разгружать обоз. На передний край вывели 15 пушек, выделенных войску Минандали. Рядом маньчжуры и китайцы собирали большие осадные лестницы, огромные щиты на колесах. Оборудовался пороховой склад, в котором хранились не только ядра с порозом, но также огненные копья, подрывные мины и мешки. В это время даурской коннице и войску наемников Харходэ было приказано занять весь берег Черного Дракона, чтобы не дать лоча убежать. Там лежали плоскодонные корабли врага, и мудрый дутун приказал разломать их все. Из обломков воины строили себе временные укрепления, чтобы не дать чужакам возможности их атаковать.

Вместе с опытными пушкарями полководец стал готовить батареи для обстрела. Задачи у пушек было две: разрушить угловые башни, где могла находиться артиллерия врага, и проделать брешь в стене. Насчет последнего китайские мастера сильно сомневались — больно толстые стены построили лоча, а пушки у Минандали были совсем не осадные. Но, раз задача поставлена — принялись выполнять.

— Мой господин, — с поклоном обратился к дутуну один из них. — Милостиво прошу разрешить мне установить орудия вон на том скальном мысе.

И пушкарь указал на горку, что нависала над рекой Черного Дракона с противоположного — левого — берега.

— Неужели с такого расстояния можно добить до крепости? — изумился Минандали.

— С такой высоты можно, господин, — кивнул мастер. — А мы сможем стрелять внутрь крепости, сея ужас и разрушения.

Пушки устанавливали еще день. Война Минандали походила на то, как змея готовится к атаке: медленно собираясь в живую пружину и дожидаясь нужного момента.

На следующий день грянули пушки. Стояли они далеко, так как пока опасались обстрела с башен, но наносили страшные разрушения. Минандали велел не жалеть ядер и пороха, ибо вез всё это в избытке. Обстрел шел целый день, однако, брешь пробить так и не удалось.

— Всё равно атакуем! — приказал дутун своим помощникам.

Запели трубы, загрохотали барабаны — и сотни и тысячи воинов двинулись вперед. Минандали благоразумно держал маньчжурскую и даурскую кавалерию позади. В атаку шли многочисленные племена северных подданных империи. Им выдали лестницы и защитные щиты… Но всё это практически не пригодилось. Едва наступающие приблизились на дистанцию в сотню шагов — из-за стен высунулись черные стволы огненных няоцян — и поле заволокло дымом и огнем. Грохот залпа перекрыл все звуки в округе.

Как же много у лоча этого оружия! И какую разрушительную силу оно несет! Хурха, сахалянь, солоны и прочие падали десятками! Многие получили страшные раны! Даже толстые щиты не могли полностью защитить нападающих. А поскольку у варваров понятие воинского долга практически отсутствует — те бросились наутек, побросав снаряжение. Бежали до самого лагеря — под унизительный хохот врага.

Минандали потратил остатки дня на приведение войска в чувство. Он велел выявить главных трусов и жестоко их наказать. Но в новый штурм варваров уже не посылал.

— Всё хорошо, — негромко говорил он сам себе. — Я узнал врага, его силы и возможности. Я понял, как не надо с ним бороться, потеряв несколько сотен ненужных. Теперь я понимаю, как его победить.

С плохо скрытой злобой он посмотрел на крепость, чернеющую даже на фоне темного неба.

— И я сделаю это.

В последующие дни работа в войске Минандали была только у пушкарей. С утра и до ночи они обстреливали врага. Не спеша, сберегая ядра и порох. Так, чтобы каждый выстрел причинял наибольший урон. На седьмой день войны башни лоча превратились в месиво из переломанных бревен, так что не нужно было бояться ответной стрельбы их пушек. После этого Минандали собрал всю артиллерию и подвел ее намного ближе к стенам — всего лишь на расстояние в 150 шагов. Отсюда пушки маньчжуров стали наносить еще более страшный урон. Более того, здесь можно было, наконец, применить «огненные копья». С их помощью воины империи несколько раз смогли поджечь стены и строения внутри, но лоча быстро потушили пожары.

И все-таки, на очередном вечернем собрании, мудрый дутун улыбался.

— Мы сидим под стенами крепости уже десятый день, — важно возвестил он. — Знайте: следующий день станет для лоча последним. Знайте и готовьтесь!

— Но стэн нэ пробит, — вздернул брови даурский князь Тугудай.

— Это ничего, — отмахнулся Минандали. — Стены заметно порушены, а у нас много лестниц. Главное — враг устал и испуган от ежедневного обстрела. Они поняли, что мы не уйдем без победы.

Он обвел всех величественным взглядом.

— И победа случится завтра. На штурм пойдут лучшие из лучших: маньчжуры Истинного Белого знамени. Тугудай! — повернулся он к хмурому дауру. — Твои люди не участвовали в прошлом штурме. Не желаешь разделить победу с моими воинами?

— Ты скажэшь — мы сополныт, — резко кивнул тот.

Утром пушки снова начали обстрел. День выдался на редкость теплым, и Минандали, предвкушая победу, весь день простоял на взгорке, любуясь на сражение. Пока ядра уничтожали презренных лоча, заставляли их зарываться в землю, позади артиллерии накапливались спешившиеся маньчжуры и дауры. Часть воинов Харходэ тоже готовилась к наступлению. Дутун послать вперед всех самых лучших, чтобы наверняка покончить с этой затянувшейся войной в ледяных северных землях.

Заголосили трубы. Восьмизнаменники с поддержкой местных племен двинулись в атаку. Не так дружно, не так разрушительно, но лоча все-таки открыли ответную стрельбу. Воины империи Цин падали один за другим, но на этот раз наступление уверенно продолжалось.

Вдруг передние ряды дауров смешались! Оказалось, подлый враг защищался не только стенами. Перед валом он разместил на земле множество мелких острых шипов! Деревянных, железных, где-то даже обломки стрел натыкал — и эти, укрытые снегом, шипы сейчас ранили ноги воинам. Вроде бы, и нестрашная рана — а вести с ней бой дальше почти невозможно.

Дауры смешались. А в это время с полуразрушенной стены посыпались одоспешенные лоча — и начали сеять смерть под стеной. Маньчжуры в это время прийти на помощь союзникам не могли. Они заметили, как дауры напоролись на шипы, опрокинули наземь огромные осадные щиты и по ним добрались до стен. Как раз в это время они ладили лестницы и пытались захватить свой участок укреплений — а защитники их обстреливали и кололи копьями.

— Скорее! На помощь! — принялся кричать Минандали стоявшим вдали отрядам местных племен.

Но разве этих быстро организуешь! Дикие варвары, не слушающиеся никого, кроме своих вождей, да и тех не всегда — никак не могли собраться в кулак, чтобы броситься на выручку даурам. Да, наверное, не очень и жаждали снова идти под стены к злым лоча. За это время сотни Тугудая были окончательно опрокинуты и начали отступать от крепости, потеряв очень многих. Возникла угроза того, что сделавшие вылазку враги нападут уже на маньчжуров с тыла. Заметив это, воины Белого знамени остановили штурм и стали осторожно отходить, закрываясь щитами. Над крепостью густел дым — лоча стреляли из своих ружей-няоцян, не переставая!

— Отводите всех, — глухо бросил Минандали и ушел в свои апартаменты, не дожидаясь исхода боя.

Всё, что он делал последующие дни: отдавал один и тот же приказ обстреливать крепость из пушек и непрерывно жег дрова, чтобы хоть как-то согреться в этой ненавистной ледяной земле.

«Они сдадутся, — твердил себе дутун. — Не могут не сдаться».

Но лоча не сдавались. Да и обстрел шел весьма вяло: даже бесконечные запасы пороха уже не казались такими бесконечными. А еще хуже обстояли дела с другими запасами.

Единственный выживший после штурма командир ниру набрался смелости и зашел в шатер к командиру, чтобы сказать ему правду.

— Войско скоро начнет голодать, мой повелитель.

Глава 62

На внезапно созванный военный совет предводители отрядов шли не спеша. Минандали на это не на шутку разгневался, однако, промолчал, увидев мрачное лицо Тугудая. После второго штурма у него в живых осталось всего сотни три воинов. А здоровых — и того меньше.

— Старик, — обратился дутун с лидеру диких солонов. — Нашему войску требуется продовольствие. Поскольку вокруг — ваши земли — я повелеваю тебе прислать нам запасы еды.

Клочковатый грязный солон вскинулся в изумлении.

— Большой вождь, весна — самая голодная пора! — развел он руками. — Нечего давать людям… Но даже если ты повелишь забрать всё до последнего куска мяса… И я соглашусь… Мне придется до зеленой травы объезжать наши Хинганские горы, чтобы собрать достаточно еды на такое огромное войско.

Это было очень заковыристое, но однозначное «нет». Минандали и сам засомневался: откуда у этих диких охотников наберется еды на несколько тысяч человек! Поневоле взгляд его перешел на Тугудая.

— Ничего нэт, — мрачно ответил тот, не дожидаясь вопроса. — Мы слэдовать прыказ Сын Неба и ушли с Темна рэка. Тэпер здес и низко-низко рэка никто не жить. Никто не сэет хлэб… Даже лоча. Наверх река еще мало-мало даур жить, но одни страх пэрэд сэверны демон, другой… Другой вообще никто нэ указ.

— Насколько у нас осталось запасов еды? — повернулся Минандали к своему помощнику.

— Если иметь умеренность, то на 20 дней точно хватит. И даже поболее…

— Отлично! — дутун ударил кулаком по бедру. — Этого точно хватит, чтобы добить проклятых лоча! Они наверняка на пределе…

— Господин! — не удержался один из маньчжуров. — Нам только до Нингуты идти полную луну. Идти по пустым землям…

Минандали сник.

— Три дня, — выдохнул он обреченно. — Мы продолжим обстрел еще три дня. Если за это время чужаки не сдадутся, мы уйдем.

Но это был уже конец. Пушкари стреляли лениво, остальные откровенно сворачивали лагерь. Особенно, недисциплинированные северные дикари. Минандали понимал: если вдруг сейчас лоча сделают вылазку, он даже не сможет заставить их вступить в бой. Варвары настроились на уход из-под злой крепости, так что скорее побегут, чем вступят в сражение с чужаками, которые перебили уже столько народу. Кроме маньчжуров драться станут разве что головорезы Харходэ.

Но Небо хранило армию империи, и лоча не догадывались о разброде, царящем в великом войске.

«Ничего, — успокаивал сам себя Минандали. — Я всё равно могу сообщить об успешном походе. Я взял в осаду крепость лоча, многих убил и пленил, показав могущество нашей державы. Я непременно уничтожил бы врага, но помешали обстоятельства, в которых я неповинен. Мое войско было недостаточно снабжено провизией, а местные подданные не стали делиться своими запасами. К тому же, местные реки в ближайшее время вскроются ото льда, что может задержать войско, лишенное запасов провианта — и погубить его окончательно. Я не отступаю — я спасаю войско!»

Описание возможных бедствий так вдохновили дутуна, что он тут же велел достать письменный прибор и принялся составлять донесение в Запретный Дворец. Даже не дожидаясь, когда его воинство доберется, хотя бы, до Мукдена. Или Нингуты.

Утром четвертого дня все командиры и вожди ждали у шатра дутуна с самого рассвета. Их глаза (даже глаза надежных восьмизнаменных офицеров) одинаково ждали ответа на вопрос: уходим ли?

— Собирайте обоз, — только и сказал им Минандали, с ненавистью покосившись на чернеющие бревенчатые стены.

Лагерь сворачивали долго. И, разумеется, это невозможно было скрыть от врага.

— Мынандали! — Тудугай спешно подъехал к возку дутуна. — Крэпость шумно. Лоча что-то зло мышлят!

Дауры по приказу командующего не сворачивали общий лагерь и всё это время следили за врагом. Минандали встревожился не на шутку. Даже зеленый сяоцисяо знает, как уязвимо войско в небоевом состоянии: во время переправы или, как сейчас, во время сворачивания лагеря.

— Всё ли готово к выступлению? — поинтересовался он у ближайшего командира ниру.

— Нет, мой господин, — покачал головой офицер. — Еще собирают боеприпасы…

Минандали смотрел на сумятицу в лагере. Видел, как фэйяка, аджали и другие племена уже начинают уходить. Да и прочие смотрят на юг.

«Нельзя сейчас принимать бой, — ясно понимал дутун. — Ни в коем случае… Это будет разгром, который я уже не смогу утаить».

— Выступаем! — приказал он. — Уходим с тем, что уже погружено.

Трем ниру Истинного Белого знамени и даурам Минандали приказал прикрывать отход, а с самой полной по составу ниру возглавил походную колонну. Харходэ и прочим дикарям он строго-настрого повелел идти сзади, с обозом. Неторопливым южным буйволом, которому лень выбираться из топкой лужи (но надо!) войско поднялось, растянулось тонкой кишкой и двинулось вниз по правому берегу реки Черного Дракона. Та всё еще была подо льдом, но дутун уже боялся выводить на него большую людскую массу.

До конца дня воины всех племен, спеша изо всех сил, ушли более чем на 20 ли. Минандали постоянно слал гонцов к прикрывающим частям. После заката стало ясно, что лоча не стали преследовать его войско.

«Отлично! — потирал руки мудрый дутун. — Скорее всего, их задержало то, что осталось в лагере. Возможно, они сейчас сами передрались из-за дележа награбленного. Это я хорошо сделал, что оставил там часть запасов».

Довольный собой, Минандали собрал вечерний совет, на котором объявил, что назавтра войско пойдет привычным походным порядком.

— Нам предстоит пройти большое расстояние, — добавил он. — Тогда мы сможем достичь нашего старого ночного бивака. И переночуем с большим комфортом.

Настроение у всех улучшалось. Минандали знал, как это приятно: возвращаться с уже закончившейся войны. И командующему и, особенно, простому воину. Снова просыпается радость жизни, снова появляются планы и мечты… Старый полководец даже слегка завидовал этому абстрактному простому солдату. В отличие от него, Минандали в своих мечтах придется быть поумереннее. Все-таки большой победой такой поход назвать никак не удастся. И о возвращении титула шаншу можно больше не мечтать…

Но он сделает всё возможное, чтобы извлечь из войны максимальную выгоду.

Новое утро выдалось крайне хмурым. Последние дни радовали теплом, снег по берегам стремительно таял, но сегодня Небо напомнило: это всё еще ледяной север. Низкие тучи давили сверху, стылый ветер лез под одежду. Даже мелкий снежок сыпал время от времени.

Войско выступило рано. Впереди шли маньчжуры с даурами, следом шла пешая рать Харходэ… А вот северные варвары никакого порядка соблюдать не желали. Небольшие отряды уже не отставали, а напротив, шли вперед, прямо по льду, пользуясь тем, что людей у местных вождей было немного, и шли те налегке. Солоны же вообще растворились в гористых лесах правобережья. Даже не простившись.

Минандали слал гонцов, строго требовал восстановить порядок движения, но помогало это мало. Ближе к вечеру погода окончательно испортилась. Ветер набрал скорость и резкими порывами высекал слезы из глаз. По счастью, он дул в спину, что только помогало идти. Однако, стоило повернуть лицо в сторону — и через десяток вдохов кожа просто леденела!

Даурские проводники уверяли, что до обустроенного места ночлега оставалось совсем немного: до заката удастся дойти. Минандали сидел в возке и мечтал только об одном: о жарком костре внутри своего походного шатра, войлок которого укроет его от ветра…

И в это время где-то вдалеке, заглушая вой и свист, грохнули выстрелы.

Возок замер. Минандали невольно подтянул медвежью накидку, прислушиваясь.

Грохотало далеко позади. Уже не так громко, но вполне отчетливо.

Враг? Минандали заставил себя выглянуть из возка и велел позвать командиров.

— Что происходит? — спросил он, щурясь и прикрывая наветренную щеку ладонью.

Командиры ниру и даурский князь Тугудай пожимали плечами.

Проклятье! Меньше всего сейчас хотелось разворачиваться и идти против ветра. Да еще и на неведомого врага!

— Тугудай! Возьми своих людей и проверь, что происходит!

Мрачный даур почти спрятал лицо в ушах своего малахая. Он какое-то время молчал, а потом мрачно произнес.

— Мы ыдти толко с твой манжчур.

Год (7)163 от сотворения мира/1655

Альтернативщик

Глава 63

— Сашкооо! — Санька обернулся на дозорное «гнездо» и увидел, как страж (из новых) сам себе захлопнул рукавицей рот, а потом принялся махать атаману руками, сделав круглые глаза.

— Ну, что… — пробурчал было Дурной, забравшись на вышку, скрытую среди сосен… но сам всё понял и, перегнувшись через перила, заорал вниз. — Гаси все огни!!!

По Амуру (еще укрытому льдом) шла армия. Бесконечно длинная змея тянулась с низовий вдоль дальнего берега, огибая неровности и редкие торосы. Еще очень далеко шла, но уже ясно, что там тысячи и тысячи людей и лошадей. Голова колонны только-только поравнялась с устьем Зеи, а хвост ее терялся далеко в сером мареве.

Дозорный и атаман завороженно смотрели на несметную силищу, которая шла уничтожать Кумарский острог.

«Надо же, как точно, — в очередной раз изумился беглец из будущего достоверности сидевших в его голове сведений. — Вчера только минул международный женский день — и вот он, Минандали нарисовался. Как раз к 13 марта он до Кумары и дойдет».

— Сколько же их там, Господи прости? — мелко крестился дозорный. — Цельная тьма!

— Да ну! — нарочито бодро отмахнулся Санька. — Ну, несколько тысяч всего. Не намного больше, чем наши под Ачанским городком разогнали.

— Не было меня под Ачаном, — вздохнул служилый. — Я опосля на Амур-реку пришел…

— Вот и меня не было. А казачки наши их в хвост и в гриву! Даже без нас! Представь, что теперь с нами выйдет!

Конечно, он привирал. Согласно источникам, у маньчжурского генерала Минандали была как раз тьма. То есть, десять тысяч воинов. Около тысячи настоящих богдойцев-маньчжуров, а остальные — местные народы. Войско это имело полтора десятка небольших пушек, зато ручного огнестрела — по минимуму. По счастью, корейские союзники-данники с мушкетами давно ушли домой.

В целом, для полка Кузнеца это войско стало бы серьезным испытанием в чистом поле, но вот крепость маньчжурам окажется не по зубам. Пушки малого калибра, сами маньчжуры привыкли к конному бою, а не лазанью на стены. Про местное ополчение вообще говорить нечего.

Собственно, что и подтвердила история. Санька точно знал, что Кумарский острог Минандали не захватит. Вообще, согласно официальным отчетам, русские в той осаде почти никого не потеряли. Это при том, что 20 казаков были захвачены и перебиты в первый же день, а сам острог подвергся многодневному обстрелу и двум штурмам.

«Что-то приказной там утаил» — вздохнул Дурной, но слишком об этом раздумывать не стал.

То, чего он так долго ждал, и к чему готовился последние полгода — случилось! А значит, пришло время действовать.

Дождавшись, когда бесконечная кишка богдойского войска, наконец, протащится мимо Темноводного, не заметив укрытого в глуби зарослей острога, он кликнул общий сбор. Тютя с пятеркой всадников отправились следить за войском, чтобы убедиться, что оно идет, куда следует. Всех осевших в острожке дауров и несколько казаков в тот же вечер отправили на север: звать союзников и Якуньку-ткача.

С Галингой и «северной федерацией» дауров Дурной договорился еще до зимы. Объехал все роды, говорил о возможном походе маньчжуров-богдойцев и предлагал совместную операцию против них. Разумеется, истинные размеры войска Минандали он скрывал, но дауры всё равно сомневались.

— Послушайте! Мы не пойдем на них войной прямо в лоб. Сначала их сильно потреплет войско Кузнеца. А потом, по уцелевшим, ударим мы.

Первым сдался Галинга. Очень уж его привлекала возможность ограбить маньчжурский обоз, в котором имелись обширные запасы пороха.

Порох и впрямь становился огромной проблемой. В Темноводном оставались жалкие крохи, новый отряд, возглавляемый тюменским десятником Нехорошкой Турносом, тоже привез мизерные запасы. И делиться ими новики точно не желали.

В поисках решения он обратился к Ивашке «Делону», и оказалось, что тот неплохо знаком с процедурой изготовления пороха. Как понимал и сам Дурной, проще всего было с углем. Ивашка только пояснил, что для пороха надо выжигать определенные сорта деревьев, да рассказал, как этот уголь молоть.

А вот дальше начались сложности.

— Селитра, сиречь, емчуга — это самая основа зелья порохового, ее надоть шесть восьмых от всего весу, — пояснил он. — И мы ее тут учинить можем.

Казак принялся в объяснения, а Санька выпучил глаза от того, насколько это производство странное и геморройное.

— Свалим в кучу все отходы и отбросы. Ты ж велел дерьмо лошадиное собирать в кучу — от и ево туда же. И сами туда — всей ватажкой — должны ходить. И гадить, и ссать. Особливо, ссать. В этой-то гадости емчуга и зарождается. Причем, важно, чтоб никакой воды в том месте не было. От дождя и снега надо его беречь, от талых вод отож. А как дозреет: всю эту гадость и землю под ей надобно выкопать и потом промывать водой. Да воду ту беречь — в ей емчуга и содержится. Выпаришь воду — на дне котлов комки мутные. То она и есть. Но эту емчугу еще чистить надо.

— Как?

— Новой промывкою.

— А сколько эти ямы зловонные должны зреть?

— Два года.

Санька только глаза закатил.

— А с серой что?

— Серы нужно менее всего — меньше одной восьмой от общего весу, — обнадежил атамана интриган. — Только вот на Руси ее нигде не добывают. Из земель немецких да турецких везут.

А беглец из будущего точно знал, где добыть. Та это сера или какая другая… но она точно есть на самом южном Курильском острове — Кунашире. Там находятся вулканы, вроде бы, действующие. А, может, и нет. Но сера там прямо на поверхность выходит — это точно. В годы второй мировой японские милитаристы ее оттуда вывозили. Наверное, для пороха — для чего же еще?

С новой бедой-задачей Дурной пошел к Старику.

— А скажи мне, Тимофей Семенович, могут ли наши дощаники по морю ходить?

Дед фыркнул.

— От ты Дурной, прости Господи! Да куда ж им по морю?! На второй волне опрокинутся. Знашь, какие там тороки бьют!

— Ну, не совсем по морю… По краешку.

— Эт что за краешки такие? — нахмурился Старик.

— Ну, смотри. Сначала надобно по Амуру спуститься до восточного моря. Там есть остров большой. До него по морю всего-то верст 20–30.

— Ну… это еще можно.

— Это не всё еще. Надо вдоль острова плыть на юг.

— Сколь?

— Не знаю точно… Верст 700–800, — беглец из прошлого точную длину Сахалина не помнил. — Но только вдоль берега!

— Огось!.. Упокой тебя… Большой остров.

— А далее еще остров есть, — перед мысленным взором Саньки возникла карта Хоккайдо. — До него по морю… Ну, верст 50–60. И потом вдоль этого острова — еще верст 400 плыть. И там будет третий остров — малый совсем. До него тоже верст 20…

— А потом еще, а потом еще? Ты чего мне, шишига, сказку какую-то в уши льешь?!

— Нет, Старик, дальше третьего острова плыть не надо. Только до него. Это не сказка, тебе про те острова и гиляки расскажут… Ну, так что, выдержит дощаник такое? И обратно.

Злой Старик увидел в глазах Дурного неподдельную мольбу и унял гнев. Почесал затылок.

— Может, и выдержит. Ежели дощаник из сухого дерева ладить. Ежели смолить его с тщанием. Ежели парус крепок да про запас еще другой держать. Ежели не спеша плыть, на волну не лезть, ждать гладь на море. Открытой воды немного — можно бури внезапной избечь. Но больно сложен путь, Сашко. Скорее всего, даже такой дощаник где-нибудь да сковырнется. А любая поруха в такой дороге — беда. Где чиниться, чем чиниться?

Старик обреченно махнул рукой.

— Тут коч надобен, как поморы на Беломорье ладят. С большим брюхом, с ребрами крепкими, с бортом высоким.

— Тимофей Семенович, а ты смог бы такой сделать?

— Да куда уж…

Грустным ушел Дурной от Старика. Конечно, в теории можно рискнуть. Но есть ли у него такие ресурсы: услать на несколько месяцев дощаник с командой? Вряд ли. И не в зиму уж точно. Да и боязно это: могут люди привезти серу, а могут и сгинуть по пути. Что ценнее? Особенно, если учесть, что в сере той Санька был не особо уверен. Вдруг не такая нужна? Вдруг это какая-нибудь руда, которую еще как-то обрабатывать нужно? А он без понятия как.

Сделать порох самим оказалось страшно трудным делом. Впрочем, это еще даже не порох, а только ингредиенты. Ивашка Дурному про пороходелание тоже нарассказывал. Про то, как надо мельницы пороховые делать, и про то, насколько это взрывоопасный процесс. Пояснил, что итоговая «мякоть» — это только полуфабрикат, который и хранится плохо, и газов при воспламенении дает мало. Порошок надо смочить, да не в воде! Ивашка пояснил, что вода селитру-емчугу «крадет», так что мочить нужно в хлебном вине: в самогонке или, хотя бы, бражке. Полученные лепёхи надо крутить в решетах, а полученные зерна — полировать.

Санька аж взмок от всего этого. Самый ужас был в том, что в итоге, после всех мучений, можно получить фигню, которая толком не станет взрываться. Ивашка рассказывал, что в Пушкарский приказ на Москве свозят зелье со всей страны, и нередко оно совершенно негодно для стрельбы. Или пропорции не те, или составляющие были недостаточно чистые…

«Ну его нафиг!» — махнул рукой Дурной. До холодов они пару вонючих «грядок» под селитру возвели, но на остальное пока забили. Всё равно селитру два года еще ждать.

— Я лучше у Минандали порох возьму!

Глава 64

Хотя, весь февраль Дурной посылал людей на север, чтобы дауры были готовы выступить в поход в любой момент, всё равно их пришлось ждать почти десять дней. За это время в Темноводном уже на три раза все дела переделали и ждали союзничков, нервно кусая ногти. Зато, когда те пришли, юный атаман, наконец, поверил, что у него теперь целое войско. В острожке обитали около 70 человек, Якунька с севера привел еще полтора десятка. До сотни немного недотягивало. Зато от дауров пришли три сотни конных! Почти половина — род Чохар (Галинга взял практически всех мужчин рода), остальные — шелогоны, турчаны, бебры и ежегуны. Но и это не всё! С верховьев Селемджи пришли бирары. Это были уже не конные, а оленные тунгусы. Они, конечно, слышали, как минувшим летом разгромили дуланов и решили, что неплохо бы присоединиться к столь удачливому воинскому союзу.

Бираров было немного — с полсотни. Зато каждый из них правил своими нартами с парой, а то и четверкой оленей. Это был идеальный транспорт для марта, так что из него Дурной и решил собрать обоз.

Почти целый день ушел на то, чтобы организовать бурнокипучую массу. Необходимо было не просто донести каждому, кто кому подчиняется в бою, но и убедить его в этом. Пожалуй, единственное, что удалось сделать беспроблемно: свести всех пищальников в единый отряд. Галинга, хорошо знавший Дурнова, отдал своих стрелков спокойно. Заартачился только Нехорошко, командовавший отрядом Кузнеца.

— Моих стрелков боле всего, — набычился он. — Нехристям они вообще не чета. Мне и верховодить.

Все последние полгода Санька с товарищами изо всех сил «разлагал» служилых, которыми командовал Турнос. Всячески привечали, «рекламировали» вольную жизнь в Темноводном, даже недовольных выявляли, да их недовольства поощряли. Если не полностью переманить на свою сторону, так хоть расколоть. Выходило с переменным успехом, так как тюменский десятник был мужик крутого нрава и, при этом, справедливый. Так что его подчиненные своего командира боялись и уважали в равной степени. Тем не менее, зерен раскола хватило на то, чтобы авторитет Дурнова перевесил.

— Да брось, Нехорошко! — махали рукой свои же. — Его и Кузнец признал тута старшим. И стрелок отменный, все сказывают.

Шестьдесят пищалей-самопалов Дурной решил укрепить примерно таким же количеством лучших стрелков из лука. Но отобрать их у своих же князей оказалось просто невозможным. Северные даурские роды, равно как и бирары, уважали авторитет Барагана из Молдыкидича. Все вместе они готовы были признать верховенство грозного деда Галинги. Но отдавать своих людей под чье-то чужое начало — это уже слишком. В конце концов Санька просто присоединил к пищальникам отряд турчанов, где было много охотников.

— Будем драться вместе! — вбивал он в них элементарные понятия тактики. — Вы нас прикрываете, мы — вас.

Увы, времени на всё это не было. Минандали уже наверняка начал осаду Кумарского. Пара недель — и маньчжурская орда двинет назад. К этому времени необходимо всё подготовить.

Почти четыре с половиной сотни разноплеменных союзников выступили 20 марта. Четыре дня шли по уже почти заметенному следу маньчжуров, пока Дурной не увидел идеально подходящее место. Галечный, присыпанный снежком берег шел здесь прямой, но неширокой полосой. Всего шагах в 30 от кромки льда земля вздыбливалась невысоки валом, ощетинившимся каменистыми «зубьями». В половодье именно на этой границе черные воды Амура грызли землю, но форпосты Большого Хингана отказывались признать поражение и отступить. Так и образовалось природное укрепление.

— Здесь встанем! — с улыбкой махнул атаман рукой своей колонне, такой скромной на фоне орды захватчиков.

«Это ничего, — подбодрил он сам себя. — Осилим!»

По иронии судьбы, именно сегодня, 24 марта (если верить источникам) Минандали предпринимает второй решающий штурм Кумарского острога. Конечно, Санька не мог об этом не думать. Волновался. Но верил и надеялся, что сейчас всё завершится точно также.

«Я же почти никак не вмешался в ситуацию, — убеждал себя беглец из будущего. — Наоборот, еще осенью подготовил их к мысли о нападении. И зимой людей посылал, велел напомнить… Должны устоять!»

…Остаток дня посвятили обследованию местности. Нашли несколько прорех в «оборонительном вале», и по ним войско поднялось с берега. Санька сразу повелел закрыть эти дыры, кроме одной, самой крайней выше по течению.

— Галинга, здесь будешь стоять ты, — Дурной помнил, что у его «почти-почти, но еще не тестя» имелась самая лучшая кавалерия. — Изучи спуски, продумай, как быстро вывести своих людей на реку для атаки.

Отряды углубились в каменистые холмы и метрах в трёхстах от берега нашли уютный распадочек, укрытый от всех ветров поросшими лесом возвышенностями. На скорую руку начали рубить навесы и шалаши, кочевники принялись ставить войлочные и кожаные юрты. Всюду разгорались жаркие костры. А чего бояться? До Минандали и его армии сейчас почти сотня километров.

С утра Санька погнал народ готовить линию обороны. Ближе к концу марта снег на голом берегу уже почти истаял, а вот в лесу стоял выше колена. Слежавшийся, местами до состояния льда, ноздреватый, посеревший. Вот в этом снегу атаман и велел всем рыть окопчики.

— Чтобы быстро добраться до места, не колупаясь в снегу, — пояснял он казакам и даурам. — Чтобы враг нас почти не видел. И попасть в нас не мог.

Разумеется, снежные насыпи не остановят пулю, даже стрелу не сильно замедлят. Но метко стрелять сквозь стенку (пусть и снежную) умеют немногие. К тому же, Дурной приказал наваливать на внешнюю сторону окопчика камни, обломки деревьев. И всё это тщательно прикрывать маскировочным снегом. Всё, как с уроков НВП.

За первый день возвели почти 200 метров ломаной линии окопов. Санька не уверен, что именно такая конструкция необходима в реалиях XVII века, но решил не отходить от канонов. От первой линии были прокопаны пять сужающихся друг к другу дорожек вглубь обороны. Не такие глубокие и без навалов из камней и бревен; просто, чтобы бойцы могли быстро и скрытно добраться до окопов и также отступить. В 40 шагах от первой линии оборудовали вторую: небольшой вал из снега, камней и веток. Здесь можно закрепиться в случае неудачи на первом рубеже. Дальше, до самого лагеря — только тропы натаптывали.

Укрепления ставили два дня. А затем пришлось только ждать. Дурной разослал секреты во все стороны, поскольку доверял им больше, чем учебникам истории. Теперь, при любом раскладе, он узнает о подходе врага минимум за час. Чтобы войско не скучало, каждый день в неизвестный час атаман объявлял тревогу и проверял, как быстро и слаженно отряды занимают позиции. С каждым разом выходило всё лучше, только воины — что казаки, что дауры — злились от этого всё сильнее. Кто-то из князей даже пытался отлынивать от тренировок, посылая лишь своих людей.

— Ополумели, что ли? — орал на них Дурной. — А если правда враг?! Как ваши воины без командиров будут!

— Когда маньчжуры придут — уж мы не отстанем! — улыбался Бараган.

— А как вы настоящую тревогу от тренировочной отличите? — размахивал руками Известь и понял, что сам себя в ловушку загоняет. Если они будут отличать — вообще никто тренироваться не станет. А если не смогут — то последствия могут оказаться катастрофическими.

Глава 65

Учения пришлось отменить, и на разноплеменный отряд навалились скука да безделье. Те, кто не был занят в охране, кого не отпускали на охоту, маялись дурью. Местных хотя бы Науръылга развлекал. Чохарский шаман, который увязался с отрядом Галинги, обустроил целую полянку в стороне от лагеря, утыкал ее бревнами, на которых резал странные знаки, развешивал ленточки, фигурки — и постоянно камлал.

Дауры ходили к нему толпами, и Науръылга никому не отказывал в шоу. Кроме Дурнова. Серьезно, тот дважды направлялся к капищу, но едва шаман видел атамана-лоча, тут же клал бубен, снимал тяжелый ритуальный головной убор и шел в свой шалашик. Камлать перед Дурным и даже говорить с ним он категорически отказывался. А поговорить было о чем, ибо Науръылга не просто прыгал с бубном, но и пророчил вовсю. Ладно бы, по мелочи: «тебя не убьют», «ты бойся стрелы с зеленым наперением» и так далее. Однако, шаман объявлял авторитетно: «сегодня маньчжуры не придут». И довольные дауры расходились предаваться безделью. А если придут?! А дурацкий шаман уже всех расслабил — ему же верили. Верили по-настоящему, больше чем синоптикам в XX веке.

Но договориться с Науръылгой не выходило. Санька и к Галинге ходил. Урезонь, мол, батя, своего служителя культа. Но тот только отмахнулся. Грозен был старый князь, но на шамана его власть не распространялась. Тот был странным. Он же вообще оказался не из рода Чохар. Совсем молодой парень вдруг услышал зов духа-борчохора и пошел в неведомые ему места. Причем, не дошел, едва не сгинул в болоте. Но через духа приказал Галинге идти в леса, найти его, вытащить из трясины и доставить в стойбище.

Как чохарцы приняли чужого, непонятно. Но в роду не так давно скончался мохон саман — родовой шаман — и преемника не имелось. Вот все и поверили, что дух старого шамана призвал чужого парня. Тот первым делом из шаманского шатра вынес всех онгоров — духов-хранителей — и повесил на камчу своего борчохора. Дауры тогда напряглись, но беды на род не обрушились. Так и стал Науръылга новым шаманом рода Чохар.

Еще через пару дней Дурнову стало не до горе-прорицателя. Битва приближалась, и он сделал очередную попытку отжать порох у новиков. Осенью Кузнец каждому своему в дорогу дал по целому фунту — этого с запасом хватало на 10–12 выстрелов. Тогда как у большинства ватажников Темноводного не оставалось и по 30-ти золотников на дуло. У дауров Галинги и этого не имелось.

— Нехорошко, — подступил Санька к командиру служилых-соглядатаев. — Поделись порохом. Ну, ладно, раньше. Там мы просто жили, можно за свое барахло трястись. Но сейчас же бой грядет. Общий бой! Если мы все стрелять по врагу не сможем — все ведь поляжем. Твои три десятка лишний порох не спасет.

— То ты про бой баешь, — с улыбкой скривил рот десятник. — А мож ево и не будет вовсе? Кузнец с Бекетовым богдойцам как вломят, что и стрелять не по ком будет.

— Турнос, потом поздно будет!

— Уймись, Дурной. Тот порох Кузнец мне доверил, я за него и ответ несу.

Так, ни с чем пришлось уйти. Атаман ходил злым, видя, как его замыслы рассыпаются о стенку общего нежелания понять. Апрель еще вдруг принялся радовать теплом. Каждый новый день становился жарче предыдущего: на берегу снег вовсе растаял, снежные брустверы тоже начали проседать. А как народ солнышку радовался! Все-таки уже больше недели без настоящего тепла живут, по-походному.

Так и пришло 4 апреля — день, в который Минандали должен был отступить от Кумарского острога. Если так всё и есть — до боя оставалось три-четыре денька. А войско вокруг — словно, на пикник выбралось. Сейчас оно к бою было меньше готово, чем в первый день.

Не нравилось это Дурнову.

«Может, нужно было вместо туманных намеков сказать всем правду? — снова начал он изводить себя постоянной зудевшей в голове дилеммой. — Четко сказать воинам: что их ждет и когда. Чтобы всяких шаманов не слушали».

Додумать не успел, как контраргументы уже выстроились в ряд: как это объяснить, как убедить в своей правоте? И главное — а что, если этого не случится? Вдруг история уже сдвинулась… Заявить себя пророком не так сложно, как доказать свое всезнание. Ошибись один раз — кто поверит тебе потом?

«Нельзя, — снова сам себя остановил Дурной. — Никакого самозванства».

Из всей почти полутысячи воинов, собравшихся в тайном лагере, только раскрасавец Ивашка знал чуть больше остальных. После памятной стыдной дуэли, Санька выдал ему имеющиеся сведения о походе, не раскрывая источника знаний. Пусть думает, что хочет. Но для убедительности добавил в рассказ множество деталей, конкретных имен. И предложил план.

«Когда богдойцы обломают зубы под Кумарским, — говорил он «Делону». — Они станут намного слабее. Мы всё равно, вряд ли, уничтожим их целиком… Но потреплем знатно. Думаю, после этого они семь раз подумают, прежде чем снова идти на Амур».

«Но зачем засада? Зачем порозь? — не понимал «Делон». — Не лучше ль пойти всей силой в Кумару и там в пень богдоев порубать?»

«Ты думаешь, я смогу убедить дауров пойти драться в острог за Кузнеца и остальных казаков? — покачал головой юный атаман. — Вот уж точно нет. Нам они немного доверяют, но не всем русским. И зло тоже помнят. А нам нужно, чтобы дауры были с нами — это ведь ты понимаешь? Вот потому и отдельная засада: уж пограбить я Галингу и прочих уговорю. Снова будем биться вместе, значит, еще ближе друг другу станем».

«Верно, — после раздумий кивнул Ивашка. — И кровью их повяжем. Опосля такого у богдойцев к ним веры не станет».

Дурной тогда стыдливо промолчал. Не хотелось признаваться, что он также думал про союзников. Но…

Но, когда ввязываешься в такие игры, трудно остаться чистеньким. Невозможно остаться.

…Новый день нес новые неприятности. И нависшее с утра хмурое небо сразу готовило к ним беглеца из будущего. Лагерь (даурская его часть) бурлила и волновалась. Ложкой, взбаламутившей дауров, стал шаман, который приперся в лагерь и шагал сейчас прямо к атаманскому шалашу. Выряженный по всей форме и держащий на вытянутых руках коровий рог в серебряной оправе. Всё это время избегавший Дурнова, теперь он сам подошел к найденышу и первым заговорил.

— Выпей это.

— А что это? — оторопело уставился на рог Санька.

— Шесть дней я готовил зелье, — гордо ответил Науръылга. — Шесть ночей молил онгоров освятить его. Пей.

Дурной испуганно глянул на варево в руках шамана, а потом заозирался. Вокруг стояли десятки дауров, с тревогой и надеждой в глазах. Отказаться? А вдруг это что-то значит? С другой стороны, вокруг стояло немало казаков. Многие из которых весьма неодобрительно смотрели на заискивания Дурнова с местными. Ну, ладно еще политика — тут какая-никакая выгода имеется. А вот знаться с колдунами… Впрочем, Санька и не знался. Науръылга, конечно, убежден, что спас его от болезни, но сам беглец из будущего все эти пляски с бубном ни в грош не ставил.

«Ну и что делать? — растерянно стоял перед рогом атаман. — Что там в эту шаманскую голову взбрело? Набодяжил наркоты какой-нибудь. Хлебну и начну мультики смотреть — а он будет всем трепать, что я с духами общаюсь… А враг-то наверняка близко! Он, может, завтра придет… Или даже сегодня!!!»

Шаман, пристально вглядывавшийся в растерявшегося лоча, в этот момент вдруг улыбнулся и низко кивнул.

Будто соглашался. Или подтверждал.

И снова протянул рог.

— Пей. От всего сердца даю.

«Думаешь, зассу? — гордость об руку со злостью вдруг потоком хлынули в кровь Известя. Устал он маяться проблемой выбора. — Давай сюда свою бодягу!»

Широко перекрестившись (для казаков), Дурной взял рог в руки и залпом выпил (для дауров). Зелье вообще ничем не пахло. Санька прислушался к ощущениям в теле, но кроме легкого холодка в пищеводе ничего чувствовал.

— Ну, и что это было? — с немного нервной усмешкой спросил он у шамана.

— Доверие, — с улыбкой ответил Науръылга. И добавил неожиданно. — Мы поможем тебе, лоча.

Шаман тут же разогналдауров, достал бубен и принялся голосить прямо в хмурые небеса.

Дурной посмотрел бы на шоу не без интереса… Только в это время в лагерь быстрой рысью влетели дородный Делгоро с несколькими разведчиками.

— Сашика! — с коня заорал брат Чакилган. — Идут! Бойдойцы идут!

Глава 66

В снежном «окопчике» дуло не так пронзительно, как на открытом берегу, но ноги ощутимо начинали замерзать. Погода словно сошла с ума и напрочь забыла, что уже апрель начался. Отработанный маневр «занять позицию» сыграл с союзниками злую шутку: стрелки и их поддержка стремительно заняли подготовленные укрепления… а врага всё нет и нет. Разведчики Делгоро заметили их издалека, орда Минандали плелась по правому берегу, но была еще очень далеко.

Казаки и дауры оделись тепло, но даже они не были готовы к такой пурге, которая разразилась над Амуром. Ветер врывался в трубу речной долины и просто обезумевшим табуном несся с верховий на низ. Дурной закрыл рукавицей левую сторону лица и только изредка выглядывал из-за нее, чтобы посмотреть: появились ли маньчжуры?

Он занимал позицию почти в самом центре 200-метрового окопчика, чтобы руководить стрелками непосредственно. Позади, в зарослях засела… скажем так, «тяжелая пехота»: 12 десятков казаков и дауров. Первой частью (совсем малой) руководил тот самый десятник Нехорошко, а второй — князь Бараган. Никто из них не желал подчиняться другому.

— Просто держись поближе к князьцу, — тихонько шепнул Турносу атаман. — Громко приказывай своим, глядишь, и дауры также будут действовать.

Увы, с командирами здесь сильно не повезло. Нехорошко не знал и не желал знать даурский язык, а Бараган, который там у себя на севере уже начал деловые отношения с ткачом Якунькой, по-русски понимал фраз десять — и все они не были связаны с войной. Но никого из них понизить Дурной не мог: слишком высокий авторитет у обоих. Половину дауров вообще видно не было: старый Галинга увел их конными к своему тайному проходу на берег.

«Этими я вообще не смогу управлять в бою, — обреченно вздохнул атаман. — Придется надеяться на боевое чутье старого орла и молодого медведя».

Под медведем он, конечно, подразумевал тучного Делгоро.

— Идут… Идут… — прокатился шепоток по окопчику с левой стороны, и Дурной быстро вскинулся и проверил пищаль: не смело ли порох с полки, работает ли замок. Потом принялся разминать замерзшие руки и ноги.

Черная змея (особенно черная в силу надвигающихся сумерек) тянулась медленно, но неотвратимо. Тянулась прямо по галечному голому берегу, то есть, в 30–40 шагах от окопчика. Даже беглый осмотр подтверждал: маньчжурам заметно досталось под Кумарским. По счастью, шли они точно так же, как до этого маршировали вверх по реке: впереди маньчжурская и даурская конница, а где-то там, за ней волоклись пехота и обоз. Стылый ветер, словно опытный садист, хлестал их колючей ледяной плетью по спинам, а лошадей — по крупам. Засевших прямо на краю скалистого вала врагов они не видели, да особо и не высматривали.

Не до того беднягам.

— Сидеть тихо, как мыши, держать оружие наготове, — пустил по шеренге строгий приказ Дурной.

И почти сразу чуть не подпрыгнул, когда что-то тяжелое плюхнулось справа от него.

— Ну! Как тебе, лоча? — на удивление довольный и улыбающийся Науръылга спрашивал чуть ли не в голос.

— Тихо! — зашипел на него беглец из будущего, бесцеремонно вдавливая голову шамана в снег. — Как мне что?

— Наша помощь! — настроение Науръылги было таким солнечным, что даже надругательство над его священной персоной не могло расстроить шамана.

— Какая помощь? Да сними ты свои рога — за сто шагов же видно!

Шаман снимать свой ритуальный головной убор отказался, но сел пониже.

— Ветер, — словно дебилу пояснил он Дурнову. — Я воззвал к духам, чтобы они помогли тебе. И вот! Ветер бьет богдойцев!

«Ах, он теперь ветер вызвал, — ухмыльнулся Известь. — Находчивый шаман. А ничего, что непогода еще с утра назревала? Так и я мог вызвать».

Но стоило признать: ветер фигачил максимально удачно для предстоящего боя. Дурной собирался пропустить конницу — самое опасное подразделение войска Минандали — как можно дальше. И тем придется возвращаться против ветра… Крайне неприятно. Особенно, когда вечереет, и ты уже настроился на ночлег.

— Спасибо тебе большое, Науръылга, — съязвил атаман. — И чем же это я заслужил такую заботу?

— Доверием, — «продавец опиума для народа» не почуял сарказма и ответил на полном серьезе. — Борчохор показывал на тебя давно, он нашептал мне сразу, что ты из Угдела… Но никак не хотел говорить, каков ты… Пришлось самому…

— Ладно, Науръылга, потом обязательно расскажешь… Пока уходи — тут вот-вот бой начнется.

— Выбор сделан, — гордо отмахнулся шаман. — Я пришел на бой.

И он потряс какой-то кривой палкой, с намотанными на него железными крючьями, шилами и прочим. Санька закатил глаза.

— Ты это… Иди к Барагану, здесь стрелки стоят, а ты… воин ближнего боя.

Да уж, шаман скрасил тяготы ожидания. Всё это время мимо засадников тянулась колонна из почти полутора тысяч всадников. Относительно ровный берег позволял им идти довольно широко, но все равно черная «змея» казалась бесконечной. Многие стрелки, особенно, среди дауров, начинали терять боевой дух, глядя на столь огромную орду. Тем более, что, по понятным причинам, беглец из прошлого им особо не расписывал, как много воинов у Минандали.

— Ничего, нехристи! — тихонько подбадривал союзников Тютя, поглаживая свой лук. — Мы, чай, с вами! Как-никак — лоча! Ужо мы богдойцам вломим!

За конницей двинулись темные массы пехоты. Первый отряд в несколько сотен рыл шел плотной массой, позвякивая железом. А вот дальше колонна сильно разжижалась. Начинался обоз — десятки и десятки высоких телег о двух осях и даже об одной — настоящие арбы. Воины окружали их со всех сторон. Помогали усталым лошадям и подталкивали тележки, которые скрипели от натуги…

И от огромного количества всякого богатства, который везет богатая армия империи Цин! Особенно, атаману нужен был порох.

«Эх, знать бы, где именно они его везут! — кусал губы Дурной. — Я бы сразу туда и ударил».

Но оставалось только гадать. И решать: стрелять ли уже по врагу или еще подождать. Санька выгадывал момент, чтобы конный авангард ушел, как можно дальше, но и обоз чтобы еще не прошел. Лупить надо в последнюю треть войска. Только как ее отмерить?

— Ну, не пора ли? — Рыта Мезенец, стоявший слева, тоже изнывал от волнения и подкидывал «дровишек в топку».

— Еще немного, браты, — шептал Санька, вглядываясь в хвост колонны. — Еще чуток… Разбирайте цели.

Он тоже, не спеша выложил свою пищаль на заранее подготовленную изложницу из камня и начал примериваться, по кому бить. Маньчжуры (или, скорее, их северные подданные) как будто, что-то почуяли и ускорили шаг. Стали понукать лошадей, с удвоенным усилием подталкивать телеги. От такого у Саньки окончательно сдали нервы, и он, прокашлявшись, заорал:

— Давай! — и первым нажал на жагру.

Зажатый винтом кремень благополучно чирканул по стальной насечке, высекая искры. Порох на полке радостно вспыхнул, выдавая первое облачко дыма, а затем рвануло зелье в стволе, послав заряд в самую толпу. Точнее целиться не имело смысла даже с такого расстояния — не то оружие. Главное, не закинуть свинец слишком высоко или низко.

Цепной реакцией выстрелы потекли вправо и влево, грохот наполнил берег. Дым его тоже окутал, но проклятущий ветер сдул облако почти моментально. Тут же с берега раздались крики боли, ужаса, ярости. Кто-то упал, кто-напротив начал метаться, испуганные (а возможно, и раненые) лошади начали яростно брыкаться. На протяжении двухсот метров походная колонна превратилась в хаотичное месиво.

Бой начался.

Глава 67

Враг выглядел совершенно растерянным. То ли шальной свинец грохнул местного командира, то ли такового в этой толпе и вовсе не было; воины Минандали кто упал, кто побежал прятаться за телеги. Редкие срывали со спин луки и — на ветру, на морозе — пытались стрелять в ответ, еще плохо соображая, куда надо-то.

Успех надо закреплять!

— Быстро-быстро перезаряжай! — зычно заорал Дурной, пытаясь перекричать ветер.

Сам он сбросил рукавицы, передвинул берендейку с бока на пузо, дернул первый деревянный пенальчик и осторожно всыпал в дуло заранее отмеренную порцию пороха. Насадил его обратно на колпачок… Ради скорости хотелось бросить деревяшку прочь, но заряжание не терпит суеты. Здесь каждое движение отточено практикой миллионов выстрелов и многих тысяч жизней. Левой рукой полез в сумку за пулей. Пальцы моментально замерзли, так что ухватить пулю оказалось непросто. Наконец, и та полетела в чрево ствола. Санька пару раз стукнул прикладом о землю, чтобы всё это утрамбовалось, запихал в дуло пыж и пропихнул его шомполом до самого дна. Именно пыж создаст нужную плотность, отчего пороху придется не гореть, а взрываться. Пищаль легла на снежный бруствер, атаман из отдельной пороховницы высыпал зелья на полку… Готово!

А слева и справа уже пошли выстрелы. Обидно. Санька гордился тем, как быстро выучился скоростной стрельбе на этих допотопных мушкетах. Видимо, в условиях боевой ситуации его товарищи волновались меньше.

Бах!

Едва пространство очистилось от дыма, предводитель союзного войска бегло оценил ситуацию. Маньчжуры (либо их местные коллаборанты) уже поняли, что стоять под уничтожающим огнем нет смысла, и нестройными рядами двинулись на казаков.

— Бейте из луков! — крикнул Дурной по-даурски, ибо в основном лучники у него были из этого племени.

Лучники и так стреляли изо всех сил. Но, конечно, многосотенный отряд им не остановить.

На миг Санька растерялся: еще перезаряжать? Или не успеют защитники дать второй залп, и лучше доставать из-за спин копья?

Трудно быть универсальным воином. Потому что невозможно тащить на себе и пищаль с необходимыми атрибутами, и саблю, и копье. Еще труднее перевооружаться, в зависимости от ситуации. Если стрелки должны переквалифицироваться в воинов ближнего боя, им требуется отложить пищаль, достать, висящую на ремне пальму или копье, изготовиться к бою. Опять же, огнестрел просто так не бросишь. Это штука дорогая, рублей восемь стоит средний мушкет даже российского производства. В бою тогда копья выгоднее лишиться. А, если пищаль тебе от царя-батюшки досталась — то, возможно, лучше и живота лишиться, чем государево ружье в бою потерять. Потому-то в больших армиях всегда отдельно были стрелки и отдельно — копейщики-пикинеры.

Так и не решив, что делать, Дурной отчаянно замахал руками своим копейщикам, что таились позади, недалеко от второй линии укреплений.

— Бегом! Бегом! — приказывал он и на русском, и на даурском, надеясь, что хоть кто-то из тамошних командиров его поймет.

— Близко враг, Сашика! — дернул Дурнова за рукав Индига.

Весь поход Санька держал «своих» нехристей подле себя. И двойняшек дючеров, и злюку Аратана. Он понимал, что этим ребятам труднее всего: они теперь везде немного чужие. Атаман взглянул на сумрачное лицо Индиги, и вдруг его озарило: а ведь сейчас на них в атаку идут, скорее всего, такие же дючеры, как и он! Как ему, поди, тяжело…

— Это твои соплеменники? — ткнул он рукой вперед.

Но Индига лишь негодующе фыркнул.

— Сахалянь! Хурха! Какие они мои? Это они наши роды с низовий и вытеснили!

Дурной изумился. Раньше он никогда не задумывался, что и среди дючерских племен есть разногласия… Жаль, не до обдумывания сейчас было.

— В копья! В копья! — заголосил он, понимая, что тяжелая пехота катастрофически опаздывает.

Стрелков спас только небольшой скалистый вал, подмытый разливами Амура. Вроде, и невысоко, а с наскока не возьмешь. Надо карабкаться, за камни хвататься, а для этого нужно руки освободить… А тут по тебе сверху еще лупят… всяким.

Первого врага Дурной ударил прямо пищалью. Просто ткнул в морду дулом, как копьем — тот и слетел. Вряд ли, удалось его, прям, из строя вывести. Дальше на помощь пришел Рыта, уже успевший сменить свой ствол на увесистый бердыш. Пока Мезенец с уханьем махал широким лезвием, сметая всё, что высовывалось над «окопчиком» атаман, наконец, отложил пищаль, вытащил из-за спины пальму и встал в общий строй.

Поскольку с русско-даурской стороны стрельба практически прекратилась, враг пёр на укрепления всё наглее и увереннее. Маньчжуро-дючеры плотной массой копились у «бруствера». Кто-то сам тыкал снизу длинными копьями по защитникам, кто-то подсаживал наверх своих товарищей. Поскольку только в районе «окопчика» нападающих было в пять-шесть раз больше, сдерживать врага сил не хватало.

— Луки взад! — крикнул Дурной уже известную всем команду.

На подобный случай, до сражения, он уже пытался отработать со своим отрядом заготовочку. По его задумке, услышав приказ, лучники должны оторваться от атакующих шагов на десять и уже сами прикрыть стрелами отступление пищальников. Получится ли?

Вскоре стрелы засвистели над головами, и Дурной попробовал отойти в поперечный «окопчик». Отходить приходилось с копьем в одной руке, пищалью — в другой. А в таком состоянии отпора особо не окажешь. Врагов наверху пока немного, но они клещами вцепились в стрелков, мешая им отступить. Кто-то из казаков пытался лезть наверх из «окопчика» с тыльной стороны — но так они только подставлялись под удары.

— Да куда ж ты, Аркашка! — в сердцах заорал Дурной и, откинув пищаль, с пальмой наперевес кинулся на помощь казаку.

Длинная широкая полоса железа вошла в тело врага на удивление легко. Видно удачно проскользнула меж ребер. Санька, не рефлексируя, уперся ногой в тело свежего мертвеца и потащил оружие на себя. Показал болвану Аркашке, куда отходить… и тут мощнейший удар сзади опрокинул его на колени. Куяк под тулупчиком выдержал, но спину прострелило так, что Санька вскрикнул от боли. Пальма улетела куда-то вперед, Дурной согнулся, чтобы не получить повторно, и принялся тащить из ножен саблю. То ли падлюка примерзла, то ли страх заставлял делать неверные движения… Беглец из будущего невольно втянул голову, понимая, что сейчас должен прилететь второй удар. Холодок (даже на фоне ледяного ветра) прошелся по телу, заставил передернуться…

Но удара не последовало. Вместо этого на окопчиком раздался душераздирающий (и такой знакомый!) боевой клич. Злобный зверь Аратан, отбросив бесполезный лук, маленьким тигром ринулся на врага с большим засапожным ножом в руке. Опрокинув бугая (Дурной аж побледнел, когда рассмотрел, какой здоровяк рубанул его в спину) даур начал скакать вокруг него, всаживая нож, куда придется: в пузо, в ногу, в вытянутую руку.

Но сверху уже лезли новые враги.

Известь сплюнул, нащупал свою пальму и, превозмогая боль в спине, встал плечом к плечу со своим спасителем.

— Отходим, Сашика! — Аратан попытался толкнуть друга локтем к «окопчику».

— Да куда уже, — хмыкнул атаман, размашисто махнул копьем, засадив по ноге, кому-то из залезших на «бруствер» врагов. — Мочи козлов, Араташка!

Тот, будто только разрешения ждал. Оскалился в жуткой улыбке, заверещал зверем, поднырнул под чью-то саблю и принялся сеять боль и страдание вокруг себя. Дурной и в лучшее время не поспевал за ним, а сейчас, с пробитой спиной, только и мог, что страховать товарища со спины. Пальма его вышивала рваной строчкой, изредка попадая в тела противников. Он еще умудрялся держать их на дистанции, но в тесноте окопчика это делать было всё труднее. Сменить бы копье на сабельку — да кто ж даст ему время на это.

— Не зарывайся, Аратан! — орал он дауру, который всё дальше и дальше уходил в свой танец смерти. Тот визжал и хохотал, ровно шаман, входящий в транс. Маньчжуро-дючеры злобно скалились, но сторонились безумного воина, а тот поил кровью свои ножи (уже второй где-то взял), ища смерти. То ли чужой, то ли своей.

— Араташка, мать твою! — Дурной спешил за безумцем, пытаясь прикрыть его в этой схватке.

Он уже забыл о своей защите и получил ощутимо по ноге (по счастью, чем-то неострым). Выбрасывал пальму одной рукой, на всю длину, но не поспевал, не дотягивался до главного кубла схватки.

И вдруг Аратан рухнул. Весь. Разом. Словно, небесная сила рухнула на него, вдавив в мёрзлую землю.

Глава 68

Дурной завис в ужасе. Не так всё ему виделось. Абсолютно не так. Виделось ему всё стратегически; виделось, как лихо казаки с даурами атакуют ничего не подозревающего врага; как ловко отряды следуют его мудрой воле; как беззащитны враги перед удалью воинов Черной Реки и гением их предводителя.

И, конечно, никто не погибнет. Хотя бы, из самых близких.

…Аратан лежал, не двигаясь. Чуть ли, не дыша. А над ним…

— А ну, свалили, суки! — зарычал Известь на врагов, нависших над телом.

Ринулся вперед, да опять что-то прилетело ему в ноги. С воплем боли Дурной второй раз рухнул на дно «окопчика». На этот раз не выпуская (ни за что на свете не выпуская!) пальму. Уже полулежа, он тыкал ею куда-то, в кого-то, получая ответные удары. Куяк по-прежнему боролся за жизнь атамана, но надолго ли того хватит?

На пальму наступили, и не было никаких сил ее вырвать. Враги потянулись к поверженному лоча, чтобы добить гада. На этот раз Санька всё отлично видел. И широкую грязную саблю с угловатой елманью, и оскаленную морду ее владельца с неприятными жиденькими и длинными усами.

— Круши!

Два здоровых сапога в полете впечатались в некрасивую морду, смяли ее, отбросили (со всем остальным телом) к дальней стенке окопчика. Казак криво упал на землю, но кошкой вскочил на ноги.

— Круши! — заорал он снова. Увесистый шестопер с цельной железной башкой и толстыми ребрами заиграл в его руке.

Нехорошко Турнос (а это был именно он) принялся настукивать им направо и налево, отчего манчьжурские бойцы оседали на дно «окопчика» один за другим. Десятник добрался до поверженного атамана и протянул руку.

— Вставай, ужо! — хмуро рыкнул Кузнецов доглядчик.

Дурной внезапно развеселился и даже нервически захихикал.

— Ну, всё, Нехорошко! Сам меня спас. Теперь уж не серчай! — вовсю иронизировал он, подымаясь с колен.

Теперь, оглядевшись, Санька видел, что бой шел уже по всему «окопчику». «Тяжелая пехота» все-таки пришла. И казаки Турноса, и дауры Барагана рубились кость в кость с нападающими, постепенно оттесняя тех, хотя, и были в меньшинстве.

— Выбейте их наружу! — взмолился Санька. — Кровь из носу, но выбейте!

Сам же принялся искать свою пищаль.

— Заряжайте! Заряжайте скорее! — командовал он всем стрелкам, которые попадались ему на глаза.

— А мне нечем! — в сердцах выкрикнул Гераська, едва не бросив пищаль оземь. — Всё! Два заряда было и шабаш…

Атаман хотел было, обернувшись, с укором глянуть на Нехорошко, да тот уже вовсю рубился рядом со своими. Сорвал с перевязи один деревянный пенальчик и протянул расстроенному зверолову. Теперь и у него пороху оставалось на один выстрел. Было бы куда засыпать…

Пищаль, по счастью, нашлась. Морщась от боли, Санька наскоро ее снарядил, попутно собирая рассыпавшихся стрелков. Бой за окопчик еще шел, и атаман пищальников покуда придерживал. Всё равно, оружие у них такое, что при ближнем выстреле поровну побьет и своих, и чужих.

— Индига! Соломдига! — окликнул он братьев-дючеров. — Там, правее, Аратан лежит. Раненый, — Дурной изо всех сил убеждал себя, что это именно так. — Отнесите его за вторую линию укреплений. Погодите! Как исполните, сделайте вот еще что…

…Самое удивительное, что, начиная с первого выстрела, бой шел всего-то минут 20. Ну, полчаса! А всё тело уверяло, что вкалывает ратным трудом уже несколько часов. Но Дурной старательно анализировал ситуацию. И видел, что к вражеским отрядам даже ближайшая помощь не подошла. Тут, под берегом и тысячи нету, все пешие, как попало вооруженные. Так что у его тяжелой пехоты вполне был шанс выполнить приказ атамана.

Едва «окопчик» окончательно отбили, Дурной тут же повел вперед своих стрелков. Уже не такой мощный отряд, но полсотни пищалей все-таки удалось забить порохом и свинцом.

— Огонь! — скомандовал Известь, и слитный залп снес всю переднюю линию атакующих.

Такой расстрел практически в лоб имел для воинов Минандали катастрофические последствия. В ужасе уцелевшие отпрянули, оставив под бруствером десятки и десятки людей. Кто-то корчился от боли, кто-то уже не шевелился.

А Дурной, кинув взгляд на открывшуюся панораму, наконец, невольно улыбнулся. Так как весь лед Амура усеяли диковинные мухи, коих, конечно же, не могло быть в такую пору.

Это были бирары.

Оленные тунгусы оказались не ахти какими воинами — сразу понятно было. Обычные таежные пастухи и охотники. Никаких доспехов, из оружия — ножи, топорики да маломощные луки для битья мелкого зверя. Сами кузнечным ремеслом они не владели, так что железные изделия у них водились по минимуму, только самое необходимое. И понятно, что использовать тунгусов в прямом бою глупо. И жестоко.

В итоге, едва обжившись в распадочке, бирарам велели отселиться. Заодно, придумав для них отдельную задачу, где тунгусы смогут проявить себя максимально эффективно. Весь отряд ушел на левый берег. А перед сражением Санька услал к ним Ивашку — для общего руководства. И вот сейчас, убедившись, что обоз остался без присмотра, что все маньчжуры (или кто они там) ввязались в схватку, бирары выкатили на лед и рванули по реке.

Грабить караван.

Амур, конечно, река великая, но в этих местах он не особо широк. Хорошо если метров 400. Но и этот отрезок надо преодолеть. И вот полсотни оленьих упряжек мчались наперегонки по кривому льду реки. Бирары весело шлепали тонкими шестами своих олешек, представляя, как набьют нарты бесценными богатствами богдойцев. Конечно, потом придется поделиться с даурами и лоча…

Этот план придумал как раз Ивашка «Делон». Чтобы, так сказать, в случае неудачного сражения и вынужденного отступления в леса всё равно не остаться без барыша.

«Они сразу сокроются в лесах на дальнем береге, кто этих лесовиков там сыщет! — пояснял идею Ивашка. — А потом я их выведу к Темноводному. Даст бог, и вы подойдете».

Конечно, на краткий миг Дурнова кольнула нехорошая мысль о том, что «Делон» в общую победу не верит, хочет и себя спасти, и «при бабках» остаться. Но, в целом, мысль выглядела здраво. Не только из-за грабежа. Удары с разных сторон заставят маньчжуров растеряться. Они не поймут, куда идти, кого бить.

Бирары ударили максимально удачно. Обозное войско так увлеклось дракой на правом берегу, что вообще не видело ничего, что творилось за спиной. Таежники лихо подкатили к арбам, расстреляли из луков малочисленную стражу и принялись быстро перекладывать к себе тюки, корзины и ящики. Санька понадеялся на «Делона», которому в первую голову велено было искать порох.

Скопившиеся под бруствером сотни маньчжуро-дючеров только-только начинали понимать, что их грабят. Только-только кто-то попытался организовать отряд для защиты обоза. Времени для отхода хватало за глаза. Да только нельзя забывать, что здесь в схватку вступила совсем небольшая часть армии Минандали. Хорошо, если пятая часть — весь ее арьергард. И прямо сейчас с низовий подходили новые отряды, которые не могли не заметить, как за их спинами началось сражение.

Шли тяжело, в лицо врагу бил омерзительный ледяной ветер, а на берег всё сильнее наваливалась вечерняя темнота. Но они шли — многочисленная пехота, снаряженная заметно лучше большинства из тех, что сейчас топтались перед «окопчиком».

Вот они-то и вышли прямиком на мародерствующих бираров.

Глава 69

— Не увлекайтесь! — в полный голос крикнул Дурной, прекрасно понимая, что в шуме боя и при таком ветре его не услышат. — Уходите!

Кто-то заметил врага и принялся погонять олешек, но некоторые из оленеводов буквально ослепли от валяющегося под ногами богатства. И попали под слаженный удар сначала пеших латников с низовий, а затем их накрыли воины с берега. Нескольких бираров перемололи походя. Многосотенная масса забурлила вокруг выпотрошенных телег, не зная, что делать дальше. Где-то далеко, ниже по течению темнели еще большие сгустки войск, тоже не понимающие: идти ли им в бой или не надо.

И ровно в этот самый момент — на берег выкатили конники Галинги! Полторы сотни или чуть больше — да на многократно превосходящего их врага!

— Что… Как… Кто приказал? — растерянно бормотал Дурной, глядя, как рушится очередная его «гениальная» задумка. «Засадный полк» Галинги если и должен был ударить, то в самый неожиданный момент и максимально в спину. А вышло, что даурский «эскадрон» вылетел прямо на готовую к бою пехоту.

Как? Почему? Почему сейчас? Не исключено, что боевому деду Галинге просто наскучило ждать команды — и он рванул на берег размять косточки.

«Только в ближний бой не ввязывайся! — мысленно умолял Санька недотестя. — Если пехота в вас вцепится — это конец…»

Но, конечно, глупо давать советы такому стрелянному воробью, как Галинга. К тому же, под его началом находилась не очередная солянка из разноязыких союзников, а почти исключительно воины его рода. Все беспрекословно слушались князя, все понимали его приказы. Конница носилась по берегу, кружила, выманивала пехоту, засыпая его стрелами и легкими метательными копьецами. «Эскадрон» легко и как-то естественно делился на две части, Галинга с Делгоро уводили свои половинки в разные стороны, растаскивая пехоту всё шире и шире. Пока одни из врагов сжимались за щитами, выставив копья, другие кидались вперед, желая захватить добычу. А «добыча» вдруг резко разворачивалась и, как единый организм, катком сносила зарвавшуюся пехтуру.

Санька так залюбовался слаженной работой конницы, что даже о страхе позабыл. Теперь он понял, почему дауры так упорно хотят воевать именно родами. И как глупо выглядит «научный подход» Дурнова, который хотел всех расставить по родам войск, унифицировать, поставить командиров… Устав бы еще написал, умник! Вон что случилось с его тяжелой пехотой, собранной «по науке»…

Единственное, что продолжало смущать Саньку в атаке Галинги: такими темпами он маньчжурское войско неделю будет истреблять. Пехота хоть и выглядела бессильной против атак даурской конницы, но и сама почти не несла потерь. В контексте имеющихся у маньчжуров людских ресурсов — около нуля. А где-то там, во главе колонны у них еще и конница имеется…. В изобилии.

В это время сеча у «окопчика» практически прекратилась. Маньчжуры так увлеклись схваткой с конницей, которую посчитали главным врагом, что на берегу ограничились только пассивным заслоном. Паузу казаки и дауры использовали с пользой: привели себя в порядок, унесли раненых. Дурной собрал, наконец, весь стрелковый отряд.

— У кого порох имеется — дать тем, у кого его нет, — безапелляционно заявил он, и теперь никто спорить не стал.

— Ох тыж, дрянь! — возопил вдруг Старик, не перестававший следить за схваткой. — Ты поглядь!

А на берегу произошло неизбежное. Отряд Галинги мог измываться над пехотой до первой ошибки. И рано или поздно эта ошибка должна была случиться. Уж неясно: по хитрому умыслу какого-то неведомого командира или случайно, но «половинка» Галинги погналась за очередной зарвавшейся группкой латников — и оказалась между двух пеших отрядов. Те тут же рванули на сближение — и часть конницы попала в тиски. Некоторые могли вырваться… Но, похоже, сам князь оказался в безвыходном положении — и его люди не стали бросать своего предводителя. Ну, а когда Делгоро увидел, что его отцу угрожает опасность, то тут же послал свой отряд в лобовую атаку.

— Нет! Нет-нет-нет! — запричитал Дурной.

И тут же понял, что сейчас всё решится.

— Нехорошко! — крикнул Известь. — Готовь всех к бою! Бараган — делай всё, как он! Не перечить! Только вместе! Или все поляжем!

Он повернулся к своим.

— Мы идем на выручку. Пищальникам — не стрелять, пока не дам команду! Кто дернется — лично придушу.

Холодная, как накативший ветер, ярость полыхала в груди беглеца из будущего. Ярость, прежде всего, на самого себя, свою былую самоуверенность. Но окружающие этого не знали, и инстинктивное желание прижать давно отпавший хвост зашевелилось в душе каждого второго.

Убедившись, что Нехорошко готов к атаке, атаман вытащил, наконец, проклятую саблю и заорал так, что вены на шее вспухли:

— Вперед!

Копейный казацко-даурский отряд с ревом перехлестнул за каменно-снежный бруствер и вздувшейся рекой смёл заслон. Следом плотной группой шли пищальники. Как хоругви, несли они свои пищали и самопалы: заботливо и торжественно. Оно и понятно — в ледяных от мороза стволах хранился последний заряд.

Странное зрелище: более полусотни стрелков потенциально являлись самой разрушительной силой на поле боя, но при этом, были практически беззащитны. Копья почти всех остались в «окопчике»: некуда и некогда было их девать. Почти у всех на поясах имелись сабли или топоры, но поди достань их в сутолоке боя. Опять же, достать клинок — значит, отбросить пищаль. А на огнестрел сейчас главная ставка.

Союзная пехота спешила на помощь даурской коннице. Спешила открыто, не скрываясь, но умудрилась добраться почти незамеченной. Маньчжуро-дючеры пехота увлеченно рвали и кромсали конницу Галинги. Конечно, кто-то умудрялся в сутолоке боя обернуться, увидел угрозу и даже наверняка кричал сотоварищам… Но никто их не слышал в этом сплошном реве, намешанном из звона оружия, криков ярости и воплей боли. По итогу, лицом к лицу наступающих встретила хорошо, если сотня. А сотню…

— Копейщики, на колено! — крикнул Дурной команду, которую тоже уже пытались отработать на «учениях».

Передние ряды тут же опустились наземь. Недружно, нестройно; вовремя присевшие спешно тянули нерасторопных товарищей за подолы. Долго, крайне долго открывала тяжелая пехота пространство для стрельбы, но враг дал союзникам это время.

Атаман махнул саблей, указывая направление для выстрела.

— Стреляй!

И снова залп почти в упор, залп в плотные людские массы произвел страшный эффект. Словно шквал пронесся от пищальников и враз положил сотни врагов: кого — свинцом, кого — ужасом.

— В бой! — снова заорал Дурной и сам кинулся в атаку, ибо он-то пищаль с собой не взял.

Рядом взревел Нехорошко, раскручивая пернач над головой, боевой клич подхватили остальные бойцы. Более сотни воинов ринулись на деморализованного врага, следом подтягивались стрелки, которым приходилось с болью в сердце бросать пищали и переходить на холодное оружие. Но что поделать: все понимали, что настал решающий момент боя. Даже огромная сумма в восемь рублей за оружие не казались сейчас значимой на фоне происходящего.

Отряд Дурнова атаковал «левую клешню» маньчжурского войска, которое охватило отряд Галинги. Задача у союзников была простая: прорваться к кавалерии и дать ей возможность выйти из полуокружения. Если честно, Санька даже не думал, что будет дальше.

И задуманное им удалось! Пехота врага практически не принимала боя и отходила, пораженная эффектом слитного залпа пищалей. Рядом с новой яростью атаковал отряд Делгоро, так что «левая клешня» сама оказалась в окружении. Тем более, что бойцов в строю здесь имелось не больше четырех-пяти сотен. Казаки и дауры крушили направо и налево. Галинга тоже видел это и с удвоенной яростью пробивался к своим.

Наконец, все отряды воссоединились. К сожалению, пехота Минандали тоже оправилась от шока, сгруппировалась, перестроилась — и поняла, что их по-прежнему намного больше!

— Отходим к берегу! — приказал Известь. — Медленно! Собираем раненых, подбираем пищали.

И это была ошибка.

Ибо войско Минандали моментально приняло осторожность за слабость. С дикими воплями, мстя за пережитый страх, богдойская пехота двинулась вперед.

Глава 70

— Да спешивайтесь уже! — надсаживался Дурной, глядя на Галингу и Делгоро.

Понятно, что сейчас кони будут только мешать. Надо добраться до берега, успеть забраться на «бруствер» — и тогда в «окопчике» удастся продержаться достаточно долго. Какие уж тут лошади. Однако, Галинга только упрямо тряхнул головой. В его понимании война возможна лишь на коне.

Тем не менее, конные дауры пригодились. Дважды старый князь посылал своих людей в короткую, но яростную атаку, заставляя маньчжурскую пехоту притормаживать, и давая время своим пешим союзникам, отягощенным ранеными, отойти. Казалось, план вполне можно реализовать… Да только среди воинов Минандали было немало тех, кто уже штурмовал природные укрепления и умылся на них кровью с лихвой. Замысел лоча был более чем очевиден, а лезть на «бруствер» второй раз не хотелось никому. «Опытные» бойцы тут же припустили, чтобы не дать врагу взобраться на скальный карниз. Остальные припустили за товарищами.

— Лезут, твари! — лаялся Старик, тыча в нападающих копьем, зажатым в левой руке. Правая безвольно висела вдоль тела, рукав тулупчика был основательно подран. Он, как и большая часть пехоты, уже сцепился с богдойцами, даже конница Галинги уже ничего не могла сделать. Всадники прикрывали оба фланга, но места для маневра у них уже не оставалось, так что один за другим они вынужденно спешивались сами.

Пара десятков шагов, и союзники уперлись спиной в свои же укрепления.

— Поднимайте раненых! — распоряжался Дурной, оставив фронт на Галингу и Турноса. Несколько ловкачей запрыгнули на «бруствер» и втаскивали раненых в «окопчик». Стрелки передавали им и пищали, чтобы освободить руки для рукопашного боя.

«Похоже, им всё и закончится» — вздохнул Дурной, оценивая ситуацию.

Чуть более двух сотен, еще остававшихся на ногах союзников, стояли против многократно превосходящего врага. Пехота Минандали накатывала всё плотнее и плотнее, прижимая их к скале. Взобраться на «бруствер» в такой ситуации сможет только меньшая часть. Остальных перебьют банальными ударами в спину. Остается одно — принимать бой.

Бой, заведомо обреченный.

Конечно, люди Дурнова в среднем получше вооружены и лучше обучены. Но без огнестрела это преимущество уже не является решающим. Богдойцы могут себе позволить потерять вдвое-втрое больше людей, и всё равно останутся в большинстве. Они уже обхватили, обтекли своей массой казаков и дауров. Скоро их командиры поймут, что необязательно переть в лоб, насаживаясь на копья и пальмы. Можно просто обойти проклятых лоча! Зайти им в спину, самим занять «окопчик» и…

Дальше нарисуйте сами.

А ведь где-то там, в сумраке пурги еще стоят (или идут?) самые лучшие части войска Минандали. У врага еще полно резервов, тогда как русские с даурами исчерпали все возможности. Не считать же возможными спасителями несколько десятков бираров на оленьих упряжках!

«Глупо-то как всё вышло, — тоскливо смотрел на гибель своего войска и своей мечты Санька. — Похоже, тут и поляжем… А всё я…»

Недавняя ярость совершенно ушла из груди. Рука еще машинально работала саблей, помогая копейщикам отражать удары, но сам Дурной уже сдался. Хотелось лишь покаяться перед друзьями, которых втравил в авантюру. Но даже это сейчас — непозволительная роскошь.

…В пылу битвы трудно увидеть что-либо за пределами двух-трех метров вокруг себя. Пролеты над полем битвы — это, конечно, кинематографично, но совершенно далеко от реальности. Поэтому беглец из будущего не видел, как с верховий Амура из сумрака вечерней пурги выскочили две фигуры. Одетые по-дючерски, выглядящие по-дючерски. И на чистом дючерском языке вопящие, надрывая глотки:

— Лоча! Лоча идут! Сотни лоча! Смерть! Бегите! Смерть!

Заполошные, краснолицые с широко распахнутыми от ужаса глазами, юные дючеры неслись прямо на маньчжурское войско, не переставая орать. Добравшись до места боя, они чуть сбавили скорость, но бежать не перестали, а кричать принялись с удвоенной силой.

— Бегите! Лоча совсем близко! Смерть!

Их тоже увидели немногие — бой-то еще в самом разгаре. Но те, кто услышал, те, кто повернулся на крики, лишь глянули во тьму, стелющуюся над рекой — и сразу увидели призрак грозных полков северных демонов. Одетые в железо, выставившие перед собой жуткие свои пищали, они настолько явственно предстали перед глазами, что богдойские воины — шицюань, аджали, сахалянь, воцзи, хэйцзинь — тоже начали кричать:

— Лоча идут! Бегите! — и пускались наперегонки с первыми вестниками.

У страха глаза велики. Так велики, что вытесняют разум из головы. К первым десяткам испугавшихся присоединились первые сотни… а затем и вторые. Паника, как отсыревший костер: сначала долго-долго тлела, подсушиваясь, наполняясь жаром, а потом вдруг вспыхивала и быстро сжирала всю скопленную древесину. И вот уже практически вся богдойская пехота начала откатываться, пытаясь сохранить хоть какое-то подобие строя. Но непросто сохранить строй, когда каждая его отдельная единица хочет бежать, скрыться, спрятаться в накатывающей темноте.

Ничего этого Дурной не видел. За батальными делами он и думать забыл о том, что сам послал двух своих «приемышей» — Индигу и Соломдигу — в обход, вверх по реке, чтобы те постарались спугнуть ложной вестью дючерские отряды в войске Минандали.

И братья справились с поставленной задачей великолепно.

Тем более не видел Дурной, как полчаса промаялся Минандали с мыслью: посылать ли в бой маньчжурские ниру или сберечь элиту своего войска? А покуда цинский генерал мучился, в атаку не шли ни дауры, ни значительная часть пехоты Харходэ, находившаяся далеко от места схватки.

А потом…

А потом было уже поздно. Потому что с верховьев мчались насмерть перепуганные десятки и сотни дючеров многих родов, отчаянно кричавшие одно:

— Лоча идут! Бегите!

Старый генерал теперь долго не думал.

— Быстро идем к лагерной стоянке! Там встанем в оборону, установим пушки и примем сражение!

Надо ли говорить, с какой радостью более половины войска отвернулось от пронизывающего ветра и спешно устремилось вниз по реке.

Нет, всего этого Дурной не видел. Перед его потускневшим взором просто воплощалось чудо: многочисленная пехота врага сначала ослабила напор, а потом вдруг начала сама отходить к реке. К реке и дальше вниз по течению. Причем, этого врага оказалось не так уж и много! В темноте считать трудно, но атаман готов был заложить свою пищаль на то, что в строю находится не более пяти сотен воинов.

— Да не могли мы столько народу перебить, — Санька соскреб с бруствера горсточку снега и отер им пылающее лицо.

Некоторые, особо преданные делу богдойцы норовили утянуть за собой и обозные телеги. Но этого союзники позволить уже не могли.

— Отбивай обоз, братцы! — заорал Тютя, ухватил неведомо чью лошаденку, взлетел на нее и с присвистом кинулся вслед.

Орел-Галинга, Медведь-Делгоро и немногие оставшиеся на конях дауры хищной стаей кинулись вослед. Отступающие дючеры так боялись задержаться и нарваться на выдуманные орды страшных лоча, что побросали арбы и телеги и спешно отступили.

Горе-атаман смотрел на опустевшее поле боя. Усеянное сотнями трупов и почти сотней безхозных обозных телег.

— Надо брать, — пожал он плечами, но тут же обессиленно осел на землю.

По счастью, с таким делом, как грабеж каравана, остальные союзники прекрасно справились и без своего атамана. Тютя с конными даурами вернулся с радостной вестью: всё войско Минандали спешно отходит на юг, вниз по реке. Командиры решили, что у них есть, как минимум ночь. С дальнего берега снова вызвали притаившихся бираров. И начали разгребать маньчжурские богатства.

Тимофей Старик, правда, от этого дела отошел и собрал несколько мужичков, чтобы подобрать раненых. Для них прямо на берегу запалили жаркие костры, ибо ночной холод может убить быстрее раны.

Дурной порывался помочь тем или другим, но, сделав несколько шагов, снова садился и смотрел куда-то тупо перед собой. Из этого состояния его вывел Галинга. Вместе с Делгоро и Науръылгой он подошел к атаману и тихонько встряхнул его.

— Эй, лоча! Ты не ранен? — бесцеремонно поинтересовался старый князь.

— Да нет… — Дурной в растерянности начал даже ощупывать себя.

— Тогда чего расселся! — тут же гневно заклекотал Галинга. — Все сражались! Все устали! Нам надо обоз распотрошить! Нечего отлынивать, Сашика!

Санька с трудом поднялся. Лицо полыхало — наверное, он опять заболевает. Но беглец из будущего кивнул и нетвердо пошел к реке.

— Эй! Куда ты, лоча бестолковый! Вот же телега стоит. Берись за нее, да проверь, что там в мешках?

Дурной послушно повернулся и пошел к ближайшей телеге. Странно, но в ней лежал всего один мешок. Санька дернул его, да тот оказался больно тяжелым.

— Что там еще… — нахмурился атаман, развязал горловину и сунул руку внутрь. — Тряпье какое-то… Ай!

Он укололся обо что-то твердое и холодное. Потянул: ага, вот оно тяжелое.

Костры полыхали совсем рядом, так что Санька без труда рассмотрел находку. Большое тяжелое ожерелье, переходящее в нагрудник, сплетенное из множества колечек, отлитых фигурок и чеканных пластинок. Из чистого золота.

Пектораль Бомбогора.

Старый Галинга стоял поодаль, что-то машинально выговаривал Делгоро (всегда найдется, за что отругать сына), а сам косился на вытянувшееся лицо Дурнова и хитро улыбался.

КОНЕЦ ПЕРВОЙ КНИГИ.

Content

Василий Кленин
Русь Чёрная
Книга 1. Темноводье

Словарь некоторых «интересных» слов

Год 162 Приказной человек

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Год 1989 Должник

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Год неведомый Приемыш

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Год (7)161 от сотворения мира/1652-3 Дурной

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Год (7)162 от сотворения мира/1653-4 Вор

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Глава 37

Глава 38

Глава 39

Год (7)162 от сотворения мира/1654 Жених

Глава 40

Глава 41

Глава 42

Глава 43

Глава 44

Глава 45

Глава 46

Глава 47

Глава 48

Глава 49

Глава 50

Глава 51

Глава 52

Глава 53

Глава 54

Глава 55

Глава 56

Глава 57

Глава 58

Год 12 эры правления Шуньчжи/1655 Дутун

Глава 59

Глава 60

Глава 61

Глава 62

Год (7)163 от сотворения мира/1655 Альтернативщик

Глава 63

Глава 64

Глава 65

Глава 66

Глава 67

Глава 68

Глава 69

Глава 70