Николай I Освободитель // Книга 6

Пролог

— Марьванна! А чого там семка в ответе? — Андрей, очередной отпрыск многочисленного в деревне семейства Скворцовых, поднял руку, но не дождавшись разрешения учителя опять выкрикнул с места. Парнем он был смышленым, но уж очень неусидчивым, из-за чего не редко страдала его задница.

— Во-первых, сколько раз нужно повторять про поднятую руку, — в третий раз за урок повторила единственная учительница небольшой сельской школы, — во-вторых, не «чого» а «почему» и не «семка» а «семерка». Останешься после уроков и напишешь эти слова на доске по тридцать раз каждое, понял?

— Ну, Марьванна! — Немного обижено протянул Андрей под ехидные взгляды одноклассников.

— Не нукай, а то отцу пожалуюсь, — учительница демонстративно нахмурила брови и «серьезно» посмотрела на парня.

— Не нужно отцу, — тут же успокоился нарушитель дисциплины и сел за парту ровно, прилежно сложив руки, как подобает хорошему ученику.

Отец у Андрея был на расправу скор, а обучение считал крайне важной вехой в деле воспитания своего многочисленного потомства. Сам Михайло Скворцов был неграмотным, однако благодаря титаническому труду сумел не только обзавестись крепким хозяйством, но и детей на ноги поставить. И вот желая им лучшей доли он крайне зорко следил, чтобы его сыновья не отлынивали от учебы и даже сумел — не совсем законно но все же — протолкнуть в класс Андрея, который по возрасту в начальную школу в общем-то попасть не мог. Вот только шансов получить образование раньше у него просто не было, поскольку начальная школа открылась в Ольховке только в том году. Парень, будучи старше остальных детей на два года, возвышался теперь над всеми остальными одноклассниками на целых полторы головы. Из-за этого нередко страдал от насмешек и заодно от отцовского ремня, когда приходил к патриарху семейства жаловаться на свою жизнь.

— А семерка там, потому что семью восемь будет пятьдесят шесть, если добавить одиннадцать, получится шестьдесят семь. Понятно?

— Да, Марьванна, дякую.

— «Спасибо», — машинально поправила учительница и вернулась к объяснению темы.

Мария попала в это село в Полтавской губернии совершенно случайно. В свои двадцать четыре года она проделала очень длинный путь, и теперь считала себя если не абсолютно счастливой, то точно близкой к этому. Но, наверное, стоит рассказать обо всем по порядку.

Девочка Маша родилась в семье крепостного крестьянина Ивана Осипова в год, когда в Россию приходил Наполеон. Жили они тогда в Пермской губернии, поэтому новости о большой войне доходили до них с изрядным опозданием, а само вторжение на быт семьи почти не повлияло.

Зато повлияло строительство железной дороги, которое затеяли в тех местах, когда Маше было семь годочков. Ее отец удачно нанялся на работы, быстро дорос до бригадира, сумел выкупить себя и свою семью — не без помощи взятых в заем, правда, денег, которые потом еще пришлось несколько лет отдавать — а после окончания строительства, как опытный уже специалист, был перевезен в Тверскую губернию на строительство Александровской железной дороги.

В 10 лет Машу взяли учиться в школу открытую для детей путейцев. Сначала туда собирались брать только мальчиков, но в итоге через Ее императорского величества Александры Федоровы Фонд вспоможения народному образованию была построена еще одна школа, и хватило мест даже для некоторых девочек. Маше повезло, она к 10 годам уже немного умела читать и даже могла накарябать свое имя на бумаге — спасибо оплаченным отцом занятиям, — так что ее взяли как «перспективную».

Все три года начальной школы Маша впитывала знания как губка, неизменно будучи лучшей в классе по большинству дисциплин и абсолютно лучшей — по поведению. В 1826 году в возрасте 14 лет ее по рекомендации школьного учителя взяли в только что открывшееся при московском университете учительское училище. Подобное уже несколько лет работало в столице и к этому моменту успело выпустить из своих стен три сотни молодых учителей, которые в дальнейшем разъехались по стране, чтобы передавать полученные знания дальше. Следующим поколениям.

И опять женская сущность Маши едва не стала препятствием для получения ею уже среднего образования. В эти времена учитель был типично мужской профессией — как, впрочем, и подавляющее большинство вообще всех профессий, за небольшим лишь исключением — поэтому некоторым преподавателям из возрастных сама мысль об обучении женщин была противна. И это ведь речь шла даже не про учебу в самом университете, а только про училище при нем…

Но и тут Маше — вернее Марии Ивановне, как их всех «официально» и «по-взрослому» называли в училище, дабы они привыкали к подобному обращению — повезло. Из-за неизбежной при организации нового дела неразберихи конкурс на получение учительской специальности не был полностью закрыт среди мужчин, и полтора десятка мест совершенно случайно отошло девочкам. А учитывая прекрасные оценки Маши и завидные рекомендации из младшей школы, конкурентов среди других соискательниц у нее фактически не оказалось.

Дальше были достаточно долгие, но крайне интересные три года учебы при университете, где им — большая часть группы была набрана из небогатых мещан и более-менее зажиточных крестьян — читали разные интересные предметы. Как углубляющие уже имеющиеся знания непосредственно по основному профилю, так и кое-что из сферы общего образования.

— Для широты взглядов, — пояснил их куратор, когда вопрос о необходимости, например, физики, для учителей которые будут учить учеников только самым азам, был поднят на одном из общих собраний. — Чтобы, когда дети вопросы каверзные начнут задавать о природе вокруг, самим не чувствовать себя необразованными чурбаками. Пускай фундаментальных знаний тут вам никто не даст, но вот привить жажду к самообразованию — обязаны.

Кроме общеобразовательных предметов будущим сельским учителям читали курсы, например, по земледелию, медицине, праву и другим прикладным вещам, которые в будущем могли пригодиться каждому. Понятное дело такой учитель агронома заменить был не способен, но все же какое-то представление о самых современных методах хозяйствования на этих курсах получал.

Обучение было очень насыщенным и даже порой жестким. Особенно тяжело приходилось детям только-только закончившим начальную, фактически, школу и никогда не учившимся в таком темпе. В будущих учителей буквально силком впихивали знания, занятия шли целыми днями всего с одним выходным в неделю, при этом университетские преподаватели без всякой жалости изгоняли с курсов нерадивых и просто неуспевающих студентов, отчего до выпуска в итоге добралось всего около половины принятых к обучению.

И даже тут, уже фактически после сдачи последних экзаменов, «карьера» Марии Ивановны едва не загремела в тартарары даже не начавшись. Виной тому стали неожиданные административно-бюрократические препоны — начальство из Министерства народного просвещения поначалу наотрез отказалось принимать выпускников женского пола на работу.

Дело в том, что Россия в 19 веке была страной где положение в обществе определялось классным чином. И даже назначение на должность простого сельского учителя, которое теперь после проведения административной реформы было связано с получением 14 чина в гражданской ветке табели о рангах. Который сам по себе в эти времена давал право на личное дворянство. Дать чин и дворянство девушке, вчерашней крестьянке — такое чиновникам из министерства буквально не могло налезть на голову. Это же обрушение всех вековых устоев, не иначе!

А с другой стороны — что делать? Деньги на обучение потрачены, выпускники уже посчитаны, расписаны по будущим местам работы, отчеты «наверх» отправлены… Где недостающих учителей тогда брать, спрашивается?

И такая дилемма вылезла не только у «учителей», но еще и у «медиков», в стране к этому моменту уже имелось несколько тысяч женщин-акушерок и фельдшеров, которые по должности теперь должны были получить 14−13 классный чин. И опять же — личное дворянство!

Проблема решилась только личным вмешательством Ее императорского величества, которая к этому моменту уже сама занимала неофициальную должность товарища министра народного образования и была очень недовольна тем, что ее проект какие-то там чинуши пытаются откровенным образом заволокитить.

Присвоили Осиповой Марии Ивановне в итоге 14 класс — нужно было видеть лицо ответственного чиновника из министерства, который документы передавал, казалось он только что надкусил неспелый лимон, так его корежило — и назначили сюда в Ольховку…

— Полтавская губерния? А почему там? Неужто ближе не нашлось детей, которых нужно грамоте учить?

— Понимаешь, Машенька, — куратор был фактически в три раза старше молодой учительницы и имел право на определенную снисходительность в тоне. — Не просто так учителей готовят в Москве да Санкт-Петербурге. По всей нашей большой империи великое множество различных мест, где говорят по-разному. И это я не имею ввиду запад с бывшими польскими землями, татар за Волгой или множество народностей Кавказа, их наречия вообще отдельно стоят. Но даже если говорить о русских людях живущих, скажем, в Архангельске и на Дону, то разговаривают они совсем по-разному. На столько, что даже понять друг друга им порой может быть сложно. Вроде бы один язык, слова знакомые, а смысл ускользает.

— И что? — Не поняла девушка.

— А то, что именно вы — учителя и призваны исправить эту ситуацию. Не просто так посылают молодых выпускников из Москвы по всей стране. Туда, где открываются новые школы, действительно гораздо проще набрать преподавателей из местных. Но ведь они и учить станут детишек своему, местному говору, а нам нужно, чтобы все люди в империи разговаривали одинаково и могли понять друг друга без толмача дополнительного.

Дальнейшая эпопея с переездом уже вполне себе столичной — а что, три года там жила, это не какие-то деревенщины, которые только и умеют, что коровам хвосты крутить — барышни в село под Полтавой достойна отдельного рассказа. Тут, в двадцати верстах от губернского города на удельных землях было создано большое совместное хозяйство в три сотни дворов и почти полторы тысячи душ крестьян. Хозяйство занималось преимущественно выращиванием дивного цветка подсолнечника, с последующей переработкой его в масло, имело достаточно солидное стадо, которое кормилось в том числе отходами от производства и вообще жило гораздо богаче своих соседей — бывших государственных и помещичьих крестьян.

Вернее, бывшие государственные крестьяне — те, что получили в собственность наделы на старом месте — жили, наверное, в среднем богаче, однако даже у них доступ к таким благам цивилизации как образование и медицина был весьма и весьма ограничен. Про тех, кто уезжал на новые места и про бывших помещичьих даже говорить нечего. Во всяком случае, желающие вступить в совхоз, в том числе и со своим паем, имелись постоянно, и совет хозяйства во главе с назначенным сверху управляющим регулярно придирчиво отбирал тех, кто, по мнению общества, мог быть этому самому обществу полезен. Впрочем, были и те, кому вольный воздух и свобода городской жизни виделись милее тяжелой крестьянской работы, таких тоже отпускали без особых сожалений.

По началу Марию Ивановну на новом месте приняли с опаской. Виданное ли это дело — баба-учитель. Кого она вообще может чему научить? Но нет, достаточно быстро — не без помощи местного управляющего, который скоренько объяснил всем сомневающимся всю серьезность затеи — молодой учительнице удалось завоевать уважение селян.

Если в первые недели и месяцы дети приходили в класс с опаской, за некоторыми даже приходилось ходить по дворам, уговаривать и объяснять родителям пользу от образования, то уже на второй год ситуация выровнялась и «отказников» — все же обучение в школе не было обязательным, и заставить учиться никто не мог — в совхозе практически не осталось.

Зато резко проявилась другая проблема — миллион местных парней, из самого совхоза и всех окрестных деревень внезапно решили, что подобная незамужняя девушка представляет собой настоящее оскорбление для их мужественности. Кроме того, что Маша была сама по себе девушка красивая, являлась уважаемым членом общества, чин — виданное ли дело, селяне из всех классных чиновников только уездное начальство и знали, а тут девушка — имела, а главное — жалование в сто двадцать рублей годового оклада.

Не так много, — по столичным меркам так и вовсе откровенно бедно, однако где те столицы — но учитывая выделенное совхозом бесплатное жилье, отдельные деньги на отопление избы-школы, а так же продукты, которые селяне не стеснялись передавать учительнице «чтобы питалась лучше», деньги фактически шли в чистую прибыль. Сто двадцать рублей в год — это очень прилично, есть за что побороться.

Самой же Маше местные ухажеры — что логично — были совсем не интересны. В конце концов, если бы девушка сильно хотела замуж, она бы и в Москве себе пару нашла, причем куда более подходящую. Тем более, что образование, а среди женщин похвастаться им могли совсем не многие представительницы слабого пола, давало ей совершенно определенные преимущества перед всеми прочими девушками ее социальной среды. И уж точно она три года училась не для того, чтобы выйти замуж за неграмотного крестьянина из Полтавской глубинки, чтобы рожать ему детей пачками. Для того и местные селянки подойдут ничуть не хуже.

Дошло до того, что вновь вмешиваться пришлось управляющему. Суровый шестидесятилетний дядька из прослуживших двадцать лет отставников беспорядка в подчиненном хозяйстве не терпел и фактически поставил Маше ультиматум.

— Полгоду тоби чтоб опрыдылытыся, — управляющий, сам родившийся еще при Екатерине где-то под Пензой, но последние двадцать лет прожив тут на юге, разговаривал на дикой смеси наречий, к литературному языку не относившейся практически никак. — Парубков у нас тута багато есть выдных, выбыраты есть с кого. А вот этого блуду тут разводить я не позволю. С самого початку быв против бабы-учителя, як знав, шо одни проблемы с тобой будут.

— А если я никого не выберу, что насильно замуж выдадите как крепостную? — Попыталась стать в позу Маша, но получила достаточно спокойный и взвешенный ответ.

— Зачем? Просто видпишусь свому начаству, шо баба-учитель — справа зряшная, буду просыты тебя заменить на нормального мужика. Пускай тоби потом друге мисце роботы ищуть — с теми же девками возитися али еще с кем.

Подобная характеристика с первого же места работы очевидно поставила бы крест на всей дальнейшей карьере Марии Ивановны, да и вообще могла поставить крест на программе подготовки женщин-учителей в будущем, поэтому в какой-то момент девушка уже почти смирилась с тем, что придется выбирать в женихи кого-то из местных парней. Ради справедливости среди них были и вполне приличные ребята. Особенно среди тех что работали на маслодавилке, постоянно сталкивались со сложной техникой и имели какое-никакое образование. Не «Москва» конечно, но и не коровам хвосты крутить.

Счастье пришло откуда не ждали. Ну или если говорить совсем уж честно — ждали давно, поскольку заявку на собственного фельдшера-акушера совхоз посылал по линии министерства здравоохранения еще пару лет назад. Сам фельдшерский пункт в совхозе уже был построен как пару лет, не хватало только самого обученного медика, чтобы занять вакансию.

Понятное дело, квалифицированные врачи совсем не горели желанием ехать в глушь, им и в больших городах всегда работа — и соответственно заработок — нашёлся бы, поэтому подобные места занимались выпускниками средних лекарских училищ. В основном из тех же крестьян, обученных за казенный кошт и обязанных после этого отработать положенный срок по распределению.

И вот в самом начале 1832 года к ним в совхоз приехал молодой — двадцати пяти всего лет от роду — неженатый и весьма симпатичный фельдшер. Можно сказать, сошлись все звезды, и пара всего за несколько месяцев сложилась сама собой. Как потом, уже спустя много лет, узнала Мария Ивановна, попадание в один совхоз разнополых учителя и фельдшера вовсе не было какой-то случайностью. Наоборот, это было частью заранее продуманной системы создания образованных семейных ячеек на селе. По задумке организаторов всего этого действа, шанс, что из глубинки уедет семья уже обзаведшаяся хозяйством и детьми, был достаточно невелик. Во всяком случае в сравнении с ситуацией когда тот же фельдшер, но уже без семьи, отработал бы положенные четыре года в глубинки и махнул бы обратно в столицу. А село вновь осталось бы без медика.

Более того уже в дальнейшем учителей и медиков специально сводили на совместных мероприятиях еще на этапе обучения, чтобы на новое место службы в дальнейшем распределять как сложившуюся семейную пару. Благо мест в империи, где нужны медики и учителя имелось столько, что закрывать их предстояло еще лет сорок.

Глава 1

Осенью 1833 года неожиданно — ну или ожидаемо, тут уж как посмотреть — посыпались проблемы в экономике. Спусковым крючком всех бед стал плохой урожай зерна в южных, наиболее мощных в плане земледелия губерниях.

О том, что с урожаем будут проблемы стало ясно еще летом, когда, например, в Полтавской губернии за весь сезон не случилось ни одного дождя, и посевы начали массово гибнуть. Конечно, размер империи в этом плане давал изрядную фору, ведь даже если где-то будет неурожай, то шанс, что в другом месте с погодой повезет больше, оставался весьма большим.

Тут, однако, в полный рост вставал вопрос логистики. Те регионы, которые располагались по берегам крупных судоходных рек или уже успели обзавестись собственной железной дорогой были в этом плане в привилегированном положении. Однако в той же Полтавской губернии с транспортной доступностью ситуация оставалась достаточно сложной.

Несмотря на то, что в целом продовольствия пока хватало, и даже прошлый урожай не был еще до конца съеден, цены на зерно на товарных биржах, как обычно бывает в подобных ситуациях, потихоньку поползли вверх. Тут нужно сделать отступление и дать небольшую справку по хлебному рынку империи, который за последние десять-пятнадцать лет сильно изменился.

Объем производства зерна в империи за 20 лет вырос почти в три раза. Сказалось сразу несколько факторов. Банально население в стране увеличилось на 30 — если считать польские без малого 6 миллионов человек или 70–80%. Встали на ноги новые хозяйства, основанные переселенцами на юге и востоке страны, в хозяйственный оборот были введены сотни тысяч гектар пахотной земли. Ну и конечно свой вклад в общий рост дало использование малой механизации на конной тяге, опыты с внесением в почву удобрений, селекцией посевного материала, четырехпольным севооборотом и прочими новшествами.

Одновременно с этим строительство железных дорог и насыщение судоходных рек пароходами резко облегчило вывоз зерна и сделало его привлекательным товарным продуктом. Тут для примера хочется привести любопытную статистику, которая хоть и не применима в ста процентов случаев, однако сама по себе выделит достаточно показательной.

Так в 1818 году доставка тонны зерна из Орла в Москву обходилась зерноторговцам в 23–27 рублей. В 1832 году после постройки ветки Тула-Орел стоимость доставки того же объема составила 16 рублей. Только не до Москвы, а до Гамбурга. Не нужно быть гением, чтобы осознать всю экономическую выгоду от развития инфраструктуры.

Что же касается хлебного экспорта, то с подключением к железнодорожной сети черноземных губерний — у меня на столе уже лежало прошение включить в план развития ж/д сети ветки Тула-Липецк-Воронеж на 1835–1836 годы — он вырос буквально скачкообразно.

В 1832 году мы с запасом перекрыли прошлый рекорд, поставленный в 1817 году на фоне голода в Европе, когда из России было вывезено около 40 миллионов пудов хлеба. К концу 30-х, когда железка с одной стороны покроет большую часть черноземных губерний, а с другой — выйдет к таким портам как Одесса и Таганрог на юге, и Мемель с Ригой на севере, этот показатель должен был по нашим прикидкам вырасти еще раза в полтора. Или даже два.

В общем, вынужденный мораторий на вывоз зерновых из нескольких южных губерний больно ударил по общеимперскому бюджету. Хоть зерно и не было единственным российским экспортным товаром, оно все равно занимало достаточно существенную долю поступлений в казну, чтобы на него нельзя было просто так махнуть рукой.

Кроме того пришлось срочно организовывать подвоз зерна из государственных запасов, созданных еще в ожидании неурожая 1816–1817 годов и с тех пор регулярно пополнявшихся каждую осень. Проблема тут опять же была не в отсутствии зерна как такового, а в отсутствии возможности у отдельных крестьянских семейств его покупать. Большинство хозяйств только-только начали вставать на ноги после реформы 1829 года и просто не имели «жирка», чтобы пересидеть плохие времена. Пришлось выдумывать механизм хлебных ссуд и общественно-полезных работ, чтобы самые нуждающиеся не начали умирать с голодухи. Впрочем в этот раз до такого не дошло, не настолько все было плохо, хоть яровые погибли почти полностью, озимые успели дать какой-то урожай и прям совсем уж голод-голод нам не грозил.

Второй неприятностью стала ранняя и холодная зима, из-за прихода которой было сорвано окончание сезона перевозок по Волге и Каме. Реки в итоге встали на две недели раньше обычного срока, и в Перми застрял не вывезенный оттуда уголь, металл, произведенное за Уралом кое-какое избыточное продовольствие и приехавшие по железной дороге китайские товары.

Ну а 16 декабря стал первым в истории Санкт-Петербургской биржи «черным» вторником. Звоночки-то были и раньше, но ослепленные жаждой спекулятивной наживы биржевики естественно их полностью проигнорировали. Впрочем, тут вообще ничего странного нет, эта публика она что в 21 веке, что в 19, ничем, по большому счету, на отличается.

Началось все с того, что один из достаточно крупных, открывшихся еще в первой волне после реформы 1828 года Северный Промышленный Банк просрочил выплаты по своим краткосрочным облигациям. Несмотря на попытки руководства учреждения сдержать волну паники и быстро перекредитоваться, дабы закрыть «короткий кассовый разрыв» — ну во всяком случае они пытались представить ситуацию именно таким образом — вкладчики массово бросились снимать деньги со счетов, а акции банка упали в цене на 30% буквально за один день. И упали бы больше, если бы руководство столичной биржи волевым решением не закрыло торги по данной позиции.

Вторым ударом по бирже стал провал первичного размещения акций Варшавско-Львовской частной железной дороги, общество по сооружению и эксплуатации которой получило концессию лишь месяцем ранее. Еще полгода назад подобные события вызывали на бирже массовый ажиотаж, а премия в первый же день попадания акций на торги порой доходила до 40–45%. В начале же декабря «Львовяне» не смогли выручить за свои ценные бумаги даже номинал. Торги открылись на 98-ми копейках с рубля, а уже к концу следующего дня цена съехала до 92-х копеек.

В такой ситуации планируемое на следующий день размещение 4 миллионного выигрышного облигационного займа Московско-Виленской железной дороги было и вовсе отменено от греха подальше, что было воспринято рынком как сигнал к началу паники.

Из-за всего вышеописанного торги в пятницу 12 декабря закрыли досрочно, дабы не раскручивать маховик упаднических настроений. 15 декабря после отдыха в выходные дни общее биржевое настроение, казалось, немного стабилизировалось, чему способствовала небольшая государственная интервенция, направленная на «поддержание штанов». Но уже во вторник начиная с самого открытия котировки полетели вниз лавинообразно.

Причем хуже всего себя в этот день показали акции банков, пароходств и железных дорог — все то, что два года перед этим показывало просто поражающий воображение современников рост. Спекулянты, опьянённые легкими деньгами, раскручивали финансовый пузырь, который в итоге закономерно лопнул. К счастью мы — я, как самый богатый частный предприниматель империи, и я, как император, — были к такой ситуации готовы. В конце концов, ситуация при которой во время кризиса богатые становятся еще богаче, а бедные еще беднее, она не в 21 веке появилась. Тут в середине 19, все было абсолютно точно так же.

В общем, пришло время доставать дальнюю кубышку и затариваться ценными бумагами по дну рынка.

— К вам Канкрин, с помощниками, — заглянул в кабинет Муравьев.

— Зови, — я кивнул и добавил, — принеси сразу мне чай, а Канкрину, как обычно кофе. Черный не сладкий.

— Да я помню, Николай Павлович, — с небольшой ноткой обиды в голосе кивнул незаменимый помощник. Как он все успевает — не только исполнять роль секретаря и помощника при императоре по 16 часов в день, но еще и руководить канцелярией и присматривать за полуофициальной командой личных порученцев — я понять так и не смог. Магия натуральная, не иначе.

— Добрый вечер, Егор Францевич, — я поднялся из-за стола, чтобы поприветствовать министра финансов. Тот с улыбкой пожал руку и без предисловий принялся выкладывать бумаги из пузатого кожаного саквояжа, которые ему передал один из молчаливых помощников. — Как настроение?

— Паршиво, ваше императорское величество, — министр пожал плечами. — Я уже слишком стар, чтобы переквалифицироваться в пожарные.

— Ха! Еще скажите, что данная ситуация стала для вас сюрпризом. Никогда не стоит недооценивать степень человеческой алчности.

— Давайте не будем трогать метафизические моменты, — поморщился министр. Ему только парой недель ранее исполнилось 59, и приближение юбилея делало Егора Францевича несколько более ворчливым нежели обычно.

— Не скажите, — я ухмыльнулся, бросая короткие взгляды на «мальчиков» Канкрина, которые явно были непривычны к тому, что с императором можно вот так запросто перебрасываться колкостями. — Сегодня мы будем с вами решать, кому жить, а кому — умереть. Согласитесь, это немного настраивает на возвышенный лад.

— Меня на возвышенный лад больше настраивала стабильная финансовая система и растущий год от года государственный бюджет, — министр повернулся к своим помощникам и прикрикнул на них. — Чего встали как памятники себе⁈ Садитесь, будем начинать.

В этот момент дежурный лакей вкатил в кабинет столик с самоваром, чайными принадлежностями и разными сладостями, так что начало работы пришлось все же на десять минут отложить.

— Железная дорога Вильна-Мемель, — озвучил один из фискалов следующий «лот». — Уставной фонд, депонированный в Северном Промышленном банке составляет два миллиона рублей. Концессия была выдана год назад. С тех пор на Санкт-Петербургской бирже было продано сорок тысяч акций — или пятьдесят процентов от их эмитированного количества — номиналом на общую сумму в четыре миллиона рублей. Средняя цена сторублёвой акции, при этом, по данным биржевой статистки составила 118 рублей.

— Семьсот тысяч буквально из воздуха, — присвистнул я, проведя нехитрые арифметические вычисления в уме.

Фискал кивнул и продолжил.

— По данным, собранным финансовой полицией, график строительства был сорван практически с первых же дней.

— На сколько же они отстают?

— Ориентировочно на 4 месяца.

— Не слабо, — я покачал головой.

Получить концессию в ведомстве Аракчеева было не так-то просто. Для отсечения очевидных аферистов, выдача разрешений на строительство дозволялась только при проведении достаточно значительных подготовительных работ. Сначала нужно было провести трассировку маршрута, составить план строительства, указать источники средств его финансирования — причем будущее акционирование не должно было занимать тут долю более сорока процентов — и даже подать сведения о предварительных заключенных договорах на выкуп земли. Дабы активировать принудительный выкуп необходимых для постройки трассы участков, соискатель должен был доказать, что он уже договорился по 60% предполагаемого маршрута, что заставляло концессионеров выкручиваться и либо брать в долю владельцев критически важных участков, либо стараться вести маршрут по земле принадлежащей государству. С внедрением земств открывалось еще окно возможностей по заключению договоров не с самими владельцами участков, а именно с земствами, как с посредниками и последние уже сами могли гарантировать получение нужных кусков земли. Впрочем, до прибалтийских губерний земская реформа пока не добралась, поэтому в данном случае этот способ не работал.

Все это я рассказываю к тому, что с такой подготовкой в первый же год начать отставать аж на четыре месяца, это еще нужно сильно постараться. И вот это уже наводило на неприятные мысли.

— А кто в там в качестве основных акционеров?

— Французы, — не глядя в бумаги, ответил молодой человек. Ну как молодой, может лет на семь-восемь он был меня нынешнего младше.

— А подробнее?

— Банковский дом Маллет — двадцать процентов, братья Перейр — пятнадцать, ну и остальные — каждой твари по паре, — на этот раз с бумагами свериться ему все же пришлось.

— Братья Перейр… — Я попытался вспомнить, что знаю об этих негоциантах, — это те, которые достраивают свою железную дорогу от Парижа до Бордо?

— Так точно, ваше императорское величество. Вернее, они ее уже достроили и запустили в работу последний участок в середине октября.

— Франции, значит, им мало, нужно еще и к нам залезть… — Ничего плохого я в иностранных инвестициях в целом не видел, главное не давать чужакам подгребать под себя целые отрасли, как это происходило в Российской империи моей истории. Но конкретно здесь чувствовалось, что французы сами не горят желанием играть честно. Ну не могли опытные уже строители железных дорог так быстро пустить утверждённый график по одному месту. — Кажется у нас есть первый претендент на показательную порку.

Поскольку допускать обрушения всей еще достаточно хрупкой финансовой системы империи мы не собирались, но и спасть за счет казны всех подряд тоже виделось решением максимально сомнительным, было решено отсортировать проблемные компании по степени «надежности». Для начала под выкуп попадали ценные бумаги тех товариществ, которые и сами показывали жизнеспособность. В первую очередь речь тут шла об акциях железных дорог, контролируемых РЖД, Волжско-Камских, Днепровских и Обских пароходств и наиболее стабильных, и не замеченных в оголтелых спекулятивных комбинациях банков. Последних, что правда, было не так много, поскольку те самые триста процентов прибыли, о которых говорил Даннинг, застилают глаза порой даже самым стойким.

А дальше по нисходящей, где в самом низу оказывались компании, подлежащие показательному принесению в жертву. Кому мы собирались приносить их в жертву? Золотому тельцу вестимо, кому же еще.

В итоге панику на бирже удалось достаточно быстро остановить. Тут рецепт лечения крайне прост — нужно подлить в огонь немного деньжат, на что из казны, а вернее из резервного золотовалютного фонда было выделено пятнадцать миллионов рублей. Плюс я от себя еще пять набросил, сделав доброе дело и заодно округлив свои активы закупившись «на низах».

Уже к концу зимы 1834 года акции наиболее крепких компаний отыграли обратно, а к осени, когда подоспел новый урожай, даже начали показывать небольшой рост.

И да, без банкротств не обошлось. Более того я наоборот постарался сделать их максимально громкими, дополнительно устроив кампанию в прессе против выглядящих наиболее ослабевшими «подранков». Падающего — толкни, пусть Ницше еще, кажется, даже не родился, тезис этот вполне был применим и ранее. Ну а имея под рукой чуть ли не всю прессу империи устроить «медвежью» атаку на и так дурно пахнущие акции было делом по настоящему плевым. В итоге акции той же Московско-Минской компании были скуплены мною — вернее не совсем мною, все же в открытую вот так пользоваться своим положением я постеснялся, поэтому выкупали подешевевшие до 30 копеек с рубля акции кое-какие московские купцы, с которыми я уже несколько лет вел бизнес — чуть ли не полным пакетом. С последующей передачей его — опять же окольными путями — в руки РЖД, в конце концов не для себя же я стараюсь а для империи.

Дорога же Мемель-Вильна ввиду не выполнения товариществом концессионного договора и вовсе была тупо национализирована без выплат вообще каких-то компенсаций. Причем сделано это было показательно и в назидание будущим негоциантам, собирающимся создавать «дутые» фирмы, пригодные только для выгодной распродажи собственных акций. Никого это, конечно, ничему не научило, впрочем, это уже совсем другая история.

Ну а главный вывод, который я сделал для себя, это то, что финансовые кризисы достаточно легко можно преодолевать — и даже с определенной выгодой для себя, — если быть к ним готовым. Очевидно, что в данный конкретный раз предугадать наступление спада после резкого подъема было относительно легко. Ну и конечно облегчало ситуацию то, что в реальное производство финансовые проблемы не перекинулись. Уровень доступности кредитов для промышленности мы поддержали за счет казны, благо жирок кое-какой имелся, ну а перепроизводство России еще долго не будет грозить. Учитывая темпы роста населения, расширение городов, кучу инфраструктурных проектов, ресурсы сюда можно было вваливать как в бездонную бочку. Практически бесконечно.

* * *

Вторая глава как обещал бонусом за достижение 2к лайков на предыдущей книге.

Глава 2

— Можно я попробую? — Наблюдавшая за тем, как мы с Сашей азартно шмаляем из револьверов по мишеням, Машенька тоже с интересом подошла к верстаку, на котором лежало оружие и приспособы для его зарядки. Дочери в этом году исполнялось уже четырнадцать, и она к этому возрасту вымахала вполне себе статной девицей. В ней явно чувствовалась Романовская кровь. В свои невеликие годы ростом она была повыше некоторых дворцовых гренадер.

— Конечно, — я кивнул и подойдя к столу выбрал револьвер с более коротким стволом. Исключительно для уменьшения отдачи. — Вот смотри. Четырехлинейный барабанник, Сестрорецкого завода, образца 1832 года с длиной ствола в два дюйма. Заряжается вот таким образом…

— А можно я просто попробую пострелять? — В ответ на мою короткую лекцию по эксплуатации оружия и технике безопасности при его использовании Маша по-детски надула губки и наморщила носик, что учитывая ее вполне себе сформировавшееся тело выглядело достаточно глупо. О чем я дочке тут же и поведал.

— Терпи, сестра, — усмехнулся стоящий рядом наследник. — Просто так папа тебя к оружию не подпустит. Знала бы ты, сколько он меня гонял. А все потому, что техника безопасности…

— Написана кровью, — закончил я свое любимое высказывание. На подначку сына при этом никак не отреагировал, — все именно так. Если хочешь использовать оружие, то нужно уметь им пользоваться «от» и «до», а не только за спусковой крючок дергать. Понятно?

— Понятно, — хором ответили старшие дети. Причем если в голосе сына был слышен с трудом сдерживаемый смех, то в интонации дочери буквально сквозил отчаянием.

— Тогда смотри сюда, сейчас будешь делать сама, — я вытащил отделяемый барабан и показал его Маше отдельно. — Берем пороховницу и засыпаем в камору порох по мерке. Дальше отправляем туда небольшой пыж и прикладываем пулю. После чего ставим барабан на станок и запрессовываем ее внутрь, потом сверху нужно промазать жиром, все понятно? Теперь ты остальные пять штук давай сама.

Толчком к дальнейшему развитию производства револьверов — тут прижилось более «домашнее» название «барабанник» — стала неудача с принятием на вооружение новой винтовки в середине 20-х годов. Ну как не удача? Винтовку-то — вернее сам механизм заряда с казны — в итоге на вооружение поставили, но вот главный конструктор и директор Сестрорецкого завода Иван Сергеевич Марков воспринял такое решение достаточно болезненно. Он-то хотел бы продвинуть куда более технически совершенную болтовку…

Побочным эффектом решения военной комиссии стало то, что заранее подготовленный запас пятилинейных стволов, приготовленных для будущих винтовок, оказался временно, никому не нужным. Военные предпочли сначала переделать под зарядку с казны имеющиеся шестилинейные штуцера — это было гораздо быстрее и дешевле — а переходить на полностью новую винтовку уменьшенного калибра предполагалось начать только с середины 1830-х. Собственно как раз сейчас, когда в действующей армии дульнозарядок уже совсем не осталось, оружейные заводы империи начали полноценный массовый выпуск винтовки Маркова в оригинальном ее обличии, с тем чтобы постепенно заменить передельный вариант на нормальный.

Тогда я предложил оружейнику попилить стволы на короткие заготовки под барабанники ну и соответственно сконструировать новое оружие под уменьшенный калибр.

Пятилинейный револьвер, попавший на рынок в 1828 году мгновенно стал настоящим хитом продаж. В отличии от массивного и какого-то кондового шестилинейного «Бульдога», пятилинейный «Барс» в целом имевший схожую механику, получился легче на двести грамм и при этом имел шесть патронов в барабане против пяти у своего предшественника. Кроме того, цена его оказалась выше совсем незначительно.

В «Барсе» для удобства перезарядки был добавлен рычаг-давилка для напрессовывания внутрь барабана свинцовых пуль, что делало его, несмотря на уменьшенный калибр, все равно достаточно массивным. В сборе с заряженным барабаном он весил в районе двух килограмм и для постоянного ношения подходил мало. Слишком тяжелый.

Зато «Беркут» — уменьшенный до 4 линий калибр, те же шесть пуль в барабане короткий, удобный для скрытого ношения ствол, опять убранный рычаг-давилка — уже вполне походил на карманное оружие. Эта модель резко скинула в весе — всего до 900 грамм, — и хоть она была заметно дороже своих предшественников — к началу тридцатых монструозный уже «Бульдог», выпущенный за десять лет невообразимым по местным меркам тиражом в сто тысяч штук, стоил всего четырнадцать рублей, «Барс» — двадцать три, а «Беркут», детали которого требовали куда более точной обработки и дополнительной подгонки — тридцать два, — все равно нашла своего покупателя на оружейном рынке Европы.

Вот именно из этой модели я и предложил пострелять дочери.

— Есть! — Придавив на станке последнюю пулю радостно воскликнула девушка.

— Хорошо, теперь бери подаватель капсюлей, — указал на тонкую прямоугольную обойму, в которую были уложены маленькие латунные колпачки. Она предназначалась для удобства насаживания капсюлей на бранд-трубки барабана. — И сажай их на свои места.

— Все! — Ось барабана с щелчком встала на место, — я готова.

— Отлично, — я улыбнулся, глядя на то, как великая княжна радуется собственноручно снаряженному оружию. Вовремя перехватив ствол револьвера, я добавил, — а теперь запомни, что наставлять оружие на людей можно только в том случае если хочешь убить человека. В любом другом случае дуло должно смотреть от людей в безопасном направлении. Понятно?

— Да, — серьёзно кивнула Маша, — теперь можно стрелять?

— Можно, — я встал сзади девушки, обхватил ее со спины и попытался поставить в правильную стойку. — Левая нога вперед, корпус чуть наклонен. Рукоять держишь правой рукой, левая сверху. Крепко держи, а то прилетит отдачей в лоб. Давай!

— Ой! — От выстрела и вылетевшего порохового облачка девушка вскрикнула, но тут же сама рассмеялась от своей реакции. Взвела курок и продолжила стрелять, по очереди опустошив все каморы барабана. — Забавно. Мне нравится.

В воздухе пахло порохом и немного едой от сгоревшего жира. Жир нужен был для предупреждения попадания в барабан влаги, а также для банальной смазки. Свинцовые безоболочечные пули без дополнительной смазки очень быстро забивали нарезы и уже на пятый-шестой выстрел точность начинала стремительно падать, после чего требовалась тщательная прочистка ствола металлическим ершиком. Был еще вариант с оборачиванием пули в промасленную бумагу, но перезарядка от такого решения становилась совсем муторной.

«Беркут», несмотря на свою весьма кусачую цену стал крайне популярным не только среди армейцев, но и на гражданском рынке. За первый же год было выпущено чуть больше тысячи штук, и спрос на это оружие только рос. Конечно с «Бульдогом», который был принят на вооружение легких кавалерийских частей и производился по лицензии уже и в Туле, объемы его выпуска сравниться не могли, но по нынешним временам даже несколько тысяч штук считались вполне приличным результатом. Тем более, что уже пошли заявки из-за границы, так что насчет коммерческого успеха русского оружия я был в целом уверен.

Нельзя сказать, что Россия в эти времена была впереди планеты всей. Даже с учетом моего вмешательства. Но вот в плане оружия за последние тридцать лет мы превратились в признанного лидера и законодателя мод. То, что у нас каждые несколько лет появляются прорывные, меняющие все представление о современной войне новинки — капсюльные штуцера, ракеты, револьверы, стальные пушки — уже стало привычным как в Европе, так и за ее пределами. Это, надо сказать, неслабо помогало нам зарабатывать на продаже смертоносного железа за границу.

Причем тут речь идет не только об устаревших образцах, которые снимались в русской армии с вооружения и продавались всяким там мексиканцам, японцам и египтянам. За теми же предельными шестилинейными винтовками Маркова, которые потихоньку начали снимать с вооружения, уже разве что очередь не выстроилась, желающих их купить было как бы не больше чем самих винтовок. Впрочем, тут главным фактором все же была цена а не качество уже изрядно пострелявшего на своем век железа.

На экспорт отлично шли те же револьверы. Так, например, еще в 1822 году британский флот сначала закупил для своих офицеров пять тысяч «Бульдогов», а потом и вовсе выкупил лицензию на их производство и принялся клепать барабанники у себя в Манчестере. Мы же, сидя на диване и ничего не делая, получали с каждого выпущенного островитянами ствола роялти в пять рублей, зарабатывая деньги буквально из воздуха.

Несколько тысяч барабанников отправились через океан в США. Из всех знаменитых в будущем оружейных марок там пока появился только «Ремингтон», производство которого пока больше напоминало гаражную мастерскую и на промышленного гиганта совсем не тянуло.

Полковник Кольт — который и полковником-то, кстати, не был — приезжал к нам на Сестрорецкий завод с предложением наладить производство барабанников в Америке, однако мы с ним не сошлись по деньгам, и он отправился восвояси в надежде изобрести что-то свое. Учитывая, что мы активно патентовали свои изобретения во всех наиболее значимых странах, ему мало что светило на этом поприще.

В тех же США патент на изобретение давал право выпускать продукцию, не боясь конкуренции в течении двадцати лет. Учитывая, что мы последовательно запатентовали сначала сам барабанный принцип подачи патронов, потом прицел, состоящий из целика и мушки, рычаг-давилку для упрощения перезарядки и даже упор под выемку между ладонью и большим пальцем, который делал стрельбу куда более комфортной, конкурентам в ближайшие лет двадцать мало что светило. А на подходе были уже модели с самовзводом, а чуть дальше — использующие унитарный патрон. Историю о том, как Кольт запатентовал барабан со сквозными отверстиями, предназначенный для использования патронов с металлической гильзой и потом двадцать лет не имел вообще никаких конкурентов в США, я помнил еще из прошлой жизни и упускать возможность поживиться на внешних рынках не собирался.

В общем, любовь к оружию у янки уже была, а самого оружия пока особо не было, и мы с удовольствием этот пробел как могли исправляли. С выгодой для себя, естественно.

Тут можно возразить, что вооружать потенциальных противников — недальновидная политика, однако если говорить честно, то британцы все равно бы обеспечили бы себя оружием с нашей помощью или без. Только в первом случае мы с этого дела еще поимели долю малую.

Винтовка Маркова в 1833 году начала по лицензии производиться в Пруссии. Темпы немецкого производства были существенно ниже нежели те, что демонстрировали суммарно четыре главных российских оружейных завода, но и армия у пруссаков тоже была не так чтобы очень большая, так что пока они обеспечивали себя сами.

Вообще, пока переход на казнозарядные системы шел в Европе ни шатко ни валко, слишком уж много дульнозарядных винтовок было произведено за два десятилетия перед этим, чтобы так просто отправить сотни тысяч стволов в переплавку. А главное: преимущества казнозарядной системы — при куда более высокой стоимости как самого оружия, так и боеприпасов к нему — западным военным были банальным образом не столь очевидны. Генералы как обычно готовились к предыдущей войне и во многом продолжали мыслить категориями кампаний против Наполеона, где качества одного отдельного стрелка практически ничего не стоили по сравнению с обученностью и подготовкой частей в комплексе.

Ну и нужно понимать, что мы сами начав производство этих винтовок в конце 1820-х, показали иностранным аташе ее только тогда, когда приступили к массовому перевооружению линейных полков. То есть в 1831 с началом широкомасштабной военной реформы. Пока еще европейцы почешутся, обоснуют своим правительствам необходимость разработки подобных винтовок, проведут исследования и испытания, наладят производство… Думаю лет пять-семь в запасе у нас еще вполне было. А там глядишь, уже можно будет думать и о переходе на продольно-скользящий затвор и уменьшенный калибр, чтобы продолжать сохранять, отрыв от преследователей. Гильза опять же цельнометаллическая уже на подходе была…

— А Юрьевич говорит, что такая стойка не правильная, — посмотрев, как мы с Машей совместными усилиями выпустили все шесть пуль по мишени, прокомментировал происходящее наследник. — Генерал говорит, что из боковой стойки стрелять удобнее.

— Без сомнения, — сунув дочери в руки шомпол для удаления несгоревших частиц пороха из барабана перед перезарядкой, я повернулся в Саше. — Для зачетной стрельбы по неподвижной мишени — удобнее. Я даже спорить не буду.

— Но? — Уловил подтекст в моих словах сын.

— Но если тебе во время стрельбы нужно двигаться, прятаться за укрытиями, например, и если твой противник тоже не стоит на месте, а перемещается, то такая статичная стойка просто невозможна. Барабанник будет болтаться как хм… — Я бросил взгляд на Машу, которая прочистив щеткой барабан теперь, высунув от усердия язык, отмеряла из фляжки меры пороха, — как попало. И никуда ты не попадешь. Попробуй сам: выстрел, несколько шагов в сторону, выстрел по другой мишени, уход в укрытие. Ну и в случае перестрелки в помещении, поверь, выбить барабанник из вытянутой вперед руки противника — первейшее дело, а когда рукоять держишь двумя руками, сделать это гораздо сложнее.

— Хм… Интересно… — Сын, выслушав мой ответ как будто немного по-другому посмотрел сначала на револьвер, потом на меня, — откуда ты все это знаешь?

— На свете много, друг Горацио такого, что и не снилось нашим мудрецам, — многозначительно хмыкнул я и вновь повернулся к уже снарядившей барабан дочери. Не признаваться же наследнику, что вся моя стрелковая подготовка на 80% состоит из чисто теоретических знаний, подчерпнутых из приключенческой литературы и голливудских фильмов. В той жизни из короткоствольного оружия я стрелял на полигоне всего несколько раз и то исключительно для собственного удовольствия без глубокого погружения в тему. Кто ж мог подумать, что такие знания могут в итоге пригодиться на практике?

Кроме стрелкового оружия у нас в экспериментальное производство пошли ручные гранаты. Такие себе натуральные немецкие «колотушки» времен мировых войн на деревянной палке и с терочным запалом внутри. Наконец дошли руки реализовать идею, которая казалась привлекательной еще в 1812 году, но которую в итоге пришлось отложить тогда в долгий ящик.

Не мудрствуя лукаво я тупо скопировал всю начинку немецкой гранаты заменив правда отсутствующий пока тротил на обычный пироксилин. А так — терочный запал, шнур с грузиком, завинчивающаяся крышечка на конце остались примерно теми же. Примерно, потому что я все же устройство «колотушки» знал исключительно теоретически, впрочем, механизм там был простейший — в отличии от тех же «лимонок», где наличествовала более сложная механика, — что, собственно, и обусловило выбор конструкции.

Пока была изготовлена только небольшая партия исключительно для обкатки технологии, однако при необходимости выпускать эти гранаты можно было тысячами не слишком напрягаясь. Никаких хитрых станков для этого не требовалось, можно было их клепать в любой мало-мальски оборудованной мастерской. Впрочем, были у нее и очевидные недостатки, упиравшиеся в первую очередь в само взрывчатое вещество. Пироксилин был сам по себе жутко гигроскопичен и, натянув из воздуха влагу, быстро терял свои свойства. Просто переставал взрываться.

С этой проблемой мы столкнулись еще на последней Русско-Турецкой, когда самые старые произведенные в 1813–1816 годах ракетные боеголовки, начиненные все тем же пироксилином, вовсе взрывались с вероятностью примерно 50/50. Либо взорвется, либо нет.

Были попытки заменить пироксилин динамитом после его изобретения, однако эта взрывчатка была все же слишком чувствительна к механическим воздействиям. Если в ракету его еще получилось засунуть — как не крути, ракета — не снаряд, совсем другие там ускорения — то с гранатами вышел облом. Опасно.

Мои химики усиленно работали над способами уменьшить гигроскопичность пироксилина для удобства его использования и длительного хранения, но пока в этом направлении подвижек не было, приходилось просто считаться с тем, что долго хранить нашу наиболее активно используемую военную взрывчатку — после обычного черного пороха, конечно — на складах нельзя. Все что производится, нужно в течении нескольких лет утилизировать. С другой стороны, это приводило к тому, что солдаты чаще тренировались, и это тоже можно считать немалым плюсом. Хоть и бьющим весьма чувствительно по казне, не без того.

Ну и последняя новинка, о которой стоит упомянуть — она правда имела так сказать двойное назначение — это колючая проволока. Да, да, та самая с двойной основой и острыми вплетёнными внутрь торчащими колючками. Патент на колючую проволоку был зарегистрирован еще в конце 1832 года, но массовое производство этой продукции началось только в начале 1834-го.

Колючка — одновременно очень простой и очень сложный товар. На первый взгляд, сделать ее кажется крайне просто, особенно, если сам хоть раз держал ее в руках и понимаешь основную идею. Вот только сама 2-ух миллиметровая железная проволока, которая является основой, на практике штука достаточно непростая. Нет, вытянуть десяток метров этой самой проволоки тебе могут в любой мастерской, благо еще в средние века из нее повсеместно плели те же кольчуги, так что никакими секретами тут и не пахло. Вот только если нужны не метры, а сотни километров проволоки, то тут уже все становится гораздо сложнее.

С этой проблемой Россия столкнулась еще в начале 1820-х годов с началом массовой телеграфизации империи. Если первые линии были оборудованы медной проволокой, что было с одной стороны проще, с другой — просто очень дорого, то достаточно быстро мы перешли на обычную стальную проволоку, которая по своим характеристикам оказалась ничуть не хуже.

За пару лет были разработаны волочильные станки на паровом приводе позволившие резко нарастить производство данной продукции. Если в 1815 году суммарное производство железной проволоки в империи находилось на уровне всего нескольких десятков тонн в год, то к 1830 году этот показатель вырос примерно до двухсот тонн, а с открытием в 1831 году в Верхотурье специализированного завода, этот объем дошел до 500 тонн в год.

Самой большой проблемой волочильных станков был даже не паровой привод — благо за последние двадцать пять лет, паровики мы научились делать более-менее прилично — а материал волочильных досок. Волочильная доска — это приспособа с отверстием нужного диаметра, сквозь которую протягивается заготовка для придания ей соответствующего размера. Причем обычно, прежде чем обрести законченный вид, проволока проходит последовательно сквозь несколько досок, ведь чем плавнее уменьшается диаметр заготовки, тем проще контролировать качество.

Так вот именно с материалом волочильных досок мы намучались сложно даже передать как. В отсутствии не только легированных инструментальных сталей, а даже сносного понятия об их существовании, выходило, что твердость волочильной доски не слишком отличается от твердости, проходящей сквозь нее проволоки. Естественно отверстия быстро «разнашивались» и их приходилось менять. Ни о какой точности тут и говорить было нельзя.

И вот в этот момент на помощь пришли архангельские алмазы, находка которых была, что называется в масть. После того как заводчане — лично выписал премию в десять тысяч рублей за такое полезное нововведение — сумели приспособить к волочильным доскам сменные алмазные фильеры, дело резко пошло на лад, и теперь проволоку можно было производит буквально в любых объемах. Главное, чтобы самого железа было достаточно. Ну и за подачей охлаждающей жидкости следить еще нужно было, а иначе от трения алмазы мгновенно нагревались и «перегорали» в уголь.

Что же касается именно колючей проволоки, то у меня на нее были очень большие планы. Думается, установленные перед собственными позициями проволочные заграждения, которые ни шашкой ни перерубить и как-то еще побороть без специализированного инструмента, который в войсках вряд ли найдется в большом количестве, может стать кое для кого огромным неприятным сюрпризом.

Если в первую мировую проволочные заграждения уничтожались сконцентрированным орудийным огнем, то тут этот способ явно не прокатит хотя бы потому, что пушки, стоящие на вооружении европейских, армий пока еще дульнозарядные, и стреляют они обычными чугунными ядрами. Такими по проволочным заграждениям палить просто нет смысла.

Что же касается общего состояния армейских дел, то к 1834 году мы более-менее закончили военную реформу, войска окончательно перешли на новые штаты и способ комплектования. До полной готовности было еще далеко, но период полного хаоса в полках и дивизиях наконец подошел к концу.

В расчётные 480 тысяч мы все-такие не уложились, армия как-то незаметно обросла всякими дополнительными службами, пошли первые призывники из Финляндии, плюс в Киргизских степях в связи с постепенным продвижением на юг русских колонистов пришлось создавать новые опорные пункты, а в связи с напряжённостью между США и Мексикой были вынуждены увеличивать численность контингента в Калифорнии… В общем к 1834 году армия мирного времени доросла до 560 тысяч человек.

Впрочем, учитывая так же растущую экономику и численность населения, мы себе такие вооруженные силы позволить могли.

* * *

Напоминаю читателям про лайки, комментарии и вот это вот все) Вам не сложно а мне приятно)

И да, надеюсь что про колючуюю проволоку и проволоку вообще я не совсем ересь написал) Автор не технарь и не производственник, поэтому руководствуется исключительно статьями в интернете, а там порой можно прочитать такое что на голову не налазит.

Глава 3

— А ничего, удобно, — я пару раз притопнул, перекатился с носка на пятку и обратно, сделал несколько шагов туда-сюда. — Тяжеловаты, пожалуй, но в некотором смысле это даже хорошо. Тяжесть — это надежно.

Стоящий рядом сын, так же обутый в новейшие кожаные ботинки с высокими, застёгивающимися а на две пряжки, берцами на резиновой подошве только хмыкнул на это заявление. На его вкус — особенно по сравнению с привычными сапогами — ботинки выглядели настоящим хай-теком, произведением обувного искусства.

Это, впрочем, было не те так далеко от истины, фасон обуви, которую я предложил производить Найденову, купцу с которым мы на паях открыли — вернее он открыл, а я поучаствовал деньгами и технологией — фабрику по производству непромокаемых прорезиненных плащей, был нагло слизан с американских военных ботинок времен второй мировой, виденных мною в какой-то исторической хронике. Не факт, что получилось скопировать их в точности, хотя такой задачи и не стояло, но саму концепцию я воспроизвести сумел. Получилось, надо признать, отлично.

— Выглядят боты конечно футуристично, — Саша приподнял одну бровь и немного склонив голову на бок начал рассуждать в слух. Словарный запас, не характерный для этого времени, уже давно ушел в народ, и я даже перестал обращать на это внимание. Сначала еще пытался следить за языком, но потом махнул рукой, благо высокое положение это позволяло. — И на ногах сидят как влитые. Но, пожалуй, всю армию в такие переобуть не выйдет. Не потянем. Дорого.

— На ноге они сидят хорошо, потому что по твоей мерке делали, — я покачал головой. — А если всю армию обувать, то придется в нескольких размерах делать, и разница выйдет не столь значительной. Да и не нужны ботинки всей армии. Грязь месить оно в сапоге-то, поди, удобнее будет, лужи опять же почти по колено не страшны. А вот тем же егерям или частям, что горцев на Кавказе гоняют, такие ботинки будут самое то, над этим подумать можно.

— Балуешь ты егерей своих, — сын сел обратно на плетеный уличный стул и без восторга еще раз осмотрел непривычную обувь. Ну да, в мае гулять по ухоженному парку в легких туфлях все же удобнее будет, чем тяжелых — трекинговых, как сказали бы в будущем, ботинках.

— Могу себе позволить, император я или где? — Хохотнул я, вызвав аналогичную реакцию наследника.

С обувью вообще смешно получилось. Казалось бы, что может быть проще, однако идею обычных резиновых непромокаемых галош выдвинул не я, а Найденов. Мне такая мысль банально не пришла в голову.

С одной стороны, это вполне объяснимо. Как ни крути, а император не так часто шастает своими ногами по всякой грязюке. Дворцы, присутственные места, центральные улицы — обычно замощенные либо камнем, либо деревом — городов, а между ними кареты и поезда. Иногда пароходы. В общем, не было особой проблемы. Ну и привычные тут сапоги тоже в целом достаточно успешно справлялась с грязью. В прошлой же жизни с галошами я сталкивался только у бабушки в деревне в далеком голожопом детстве.

Потенциальный же рынок для резиновой обуви в эти времена был огромен. Просто невообразимо, космически велик. Особенно если за счет массовости производства сделать эти самые простейшие галоши доступными по цене. Пока подобного типа обувь производилась экспериментальными сериями добиться приемлемой стоимости было очевидно невозможно, но в будущем…

Тут, впрочем, все упиралось в цену самого природного каучука. Мир пока еще не погрузился в пучину каучуковой лихорадки, однако потребление этого сырья росло год к году поражающими воображение темпами. Если в 1825 году в Россию было завезено всего 40 тонн природного каучука — собранного в основном с дикорастущих деревьев гевеи в пойме Бразильской Амазонки — то к 1830 году это число выросло больше чем в десять(!) раз и составило по данным таможни 411 тонн. К 1835 году по прогнозу импорт натурального каучука должен был пробить отметку в 1800 тонн. И это только потребление одно России, а ведь был еще весь остальной мир.

Области применения резины даже в середине 19 века невозможно недооценить. Кроме названной выше одежды и обуви, она шла не технические нужды в виде разного рода прокладок и уплотнителей, на бандажи каретных колес да даже обычные канцелярские ластики, своим появлением и возможностью стирать ранее написанное графитовым карандашом обеспечившие рост популярности этого вида канцелярии, тоже делались из того же каучука.

Были и достаточно странные на взгляд человека из будущего попытки применить резину в быту. Резиновые ложки? Матрасы? Стулья? Что ни говори, а первые годы для каждой новой отрасли промышленности — это время поисков. В том числе и поисков себя. Фабрики, занимающиеся изделиями из резины, на фоне общего промышленного подъема быстро полезли подобно грибам после дождя и так же быстро по началу разорялись, не найдя покупателя на свой товар. Если в 1828 году работала только в одна фабрика соответствующего профиля — моя — то к 1832 году их число выросло аж до 8, из которых кризис 1833–1834 годов в итоге не пережили целых пять. При этом их банкротство парадоксальным образом подорвать вал выпуска резиновых изделий в империи не смогло. Место неудачников мгновенно заняли конкуренты, а прущая вверх отрасль потерь просто не заметила.

При этом одно каучуконосное дерево давало в год всего 3 килограмма сырья, требовало ухода и было достаточно прихотливым по климату. Большую часть природного латекса собирали с дикорастущих деревьев в пойме Амазонки, где устроить полноценные плантации было просто сложно технически. Более того никто из местных бразильцев, начавших зарабатывать на сборе и продаже этого сырья в переводе дела на нормальные производственные рельсы был просто не заинтересован — их все устраивало, попытки же моих людей влезть на этот зарождающийся рынок натолкнулись на жесткий отпор. Настолько жесткий, что дошло до простого физического устранения людей. Джунгли они же как тайга — только там прокурор не медведь, а ягуар какой-нибудь или вообще москит — пропал человек и поди его найди. Или то, что от него осталось. На площади в тысячи квадратных километров. Успехов в нелегком начинании, как говорится.

Так что перед нами во весь рост маячила проблема конечности а так же стоимости этого стратегического сырья, и приемлемых выходов пока видно не было. Мои люди, кстати, даже попробовали разбить плантации в контролируемом нами Никарагуа, однако там тоже было все не слава богу. Климат Никарагуа, несмотря на схожесть с бразильским, каучуковым деревьям подходил плохо, и выйдет ли из этой затеи в итоге хоть что-то, сказать было на данный момент просто невозможно. Такие вот пирожки с котятами…

Но вернёмся к обуви. Идея делать отдельную резиновую подошву вместо традиционной тут кожаной или даже деревянной и вовсе лежала на поверхности. Я лишь предложил сделать форму для литья более сложной с красивым и непривычным для местных «протектором». Получилось в итоге вполне удобно, красиво и долговечно. Последнее, конечно нужно было еще проверить, но не думаю, что тут резиновая подошва может облажаться.

— Ну что? Я готов. Маэстро, ваш выход! — Только и дожидавшийся знака светописатель споро подбежал к нам и принялся расставлять свое достаточно массивное оборудование.

— Ну и зачем все это? — Сын, несмотря на всю приязнь к машинерии и вообще всему новому, фотографироваться любил не слишком сильно. Тем более, что в эти времена процесс был еще куда более сложным, чем в будущем.

— Представь, как взлетят продажи ботинок, когда в газете напечатают это фото, — усмехнувшись встал на то место, куда указывал фотограф. Сын встал рядом. Мы были оба одеты в походную форму егерского полка, причем в полном снаряжении. С ранцем, подсумками, стальными касками, шинелью в скатке и оружием. Выглядели мы примерно, как бойцы времен Первой Мировой, и в середине 19 века это чувствовалось настоящим анахронизмом.

— Ты серьезно собираешься публиковать фотографию для рекламы ботинок? — Такая мысль явно в голову наследника не приходила, для Саши она явственно отдавала дикостью. Он-то не застал времена, года Горбачёв рекламировал пиццерию.

— Ну не только, — я придал своему выражению лица максимальную серьезность и ткнул сына локтем, чтобы тот тоже посмотрел в объектив. Вспыхнула магниевая вспышка, отчего в глазах тут же заплясали «солнечные зайчики». Проморгавшись и вытерев выступившую из глаз слезинку, я продолжил мысль. — Хочу показать всем, что тоже ношу полевую форму. Что в этой практичной лаконичности тоже есть своя красота. В конце концов, не только золотым шитьем единым…

— Ааа…- Задумчиво протянул наследник, о том, что далеко не всем армейцам понравилась лишённая дорогих украшений форма, он в целом знал. Это глобально вообще не было секретом, несмотря на активную пропаганду, выбить из военных желание напялить на себя максимально цветастые шмотки оказалось не так-то просто. — Понятно.

— А ну ка улыбнись, попробуем разбавить серьезность, — дождавшись, когда фотограф сменит пластинку и перезарядит вспышку для следующего фото, я предложил сыну. — Улыбнись, не будь букой.

Саше в этом году исполнялось шестнадцать, и он, как любой подросток, хотел казаться старше своих лет, отчего сына порой немного заносило. Однако стоило немного поскрести, как под налетом показной взрослости обнаруживался вполне себе нормальный парень, пусть даже вынужденный с детства нести тяжесть осознания ответственности за будущее правление.

Вот и сейчас, он сначала нахмурился, а потом не выдержал и рассмеялся. Фотография получилась на редкость удачной.

В мире меж тем обстановка накалялась буквально по всем фронтам.

Весной 1834 года умер так и не успевший жениться и оставить наследника Наполеон II. Старший сын первого императора французов никогда не отличался великим здоровьем и полжизни боролся с мучавшей его чахоткой, ну а неудачно подхваченная на конной прогулке простуда, переросшая в воспаление легких, окончательно доконала молодого человека.

На трон в Париже сел младший сын Наполеона — Карл, получивший себе номер Х к имени. Парню было только восемнадцать лет, что с одной стороны позволяло уже править самостоятельно, но с другой — не оставляло буквально ни шанса империи на спокойное существование в обозримом будущем.

Несмотря на гораздо лучшую, чем в моей истории, внешне- и внутриполитическую ситуацию во Франции начали потихоньку зреть революционные настроения. Запас авторитета правящего дома, оставшийся от великого основателя династии, к этому времени уже по большому счету закончился, а вот новыми достижениями Бонапарты свой народ порадовать не могли.

Война в Алжире, казавшаяся после первых побед легкой прогулкой, начала затягиваться. Если держать побережье Средиземного моря французским войскам и флоту получалось достаточно сносно, то вот наступление в глубь континента каждый раз натыкалось на мощное противодействие местных, и что было еще более неприятным — крайне тяжелые климатические условия, к которым французские солдаты были абсолютно не готовы. Ну и кроме того, Алжирцев иногда скрыто, а иногда и практически не скрываясь поддерживали соседи по южному побережью Средиземного моря: Марокко, Тунис, Ливия и Египет, которые отлично осознавали, что могут в любой момент стать следующими.

Кроме того и целая пачка внутренних факторов не давала новому французскому правительству жить спокойной жизнью. К середине 1830-х во Франции общественная политическая жизнь, убитая еще первым Наполеоном, вновь зацвела буйным цветом, существовавшая, по сути, в вакууме нижняя палата парламента — законодательный корпус — начала набирать силу, требуя полноценного влияния на процесс законотворчества, оккупированный до того императором и регентским советом.

Большое впечатление на французов и их настроения произвела попытка революции 1832 года в Австрийской империи. Следующий 1833 год был крайне неспокойным: начиная от бунта Лионских ткачей, достаточно быстро умиротворенного, впрочем, до попытки переворота в Вюртемберге. Официально считающиеся протекторатами Франции немецкие государства были от своего положения очевидно не в восторге и требовали определенности. Либо вхождения в состав империи в качестве полноценных субъектов, либо независимости. Причем местное дворянство очевидно хотело независимости, а вот население, уже распробовавшее прелести жизни в большой империи — и соответствующие этому большие возможности — было настроено противоречиво.

Попытка переворота в итоге провалилась, однако любви местных Парижу это не добавило, а смена императора намекала на вполне вероятные новые проблемы. Пока еще молодой хищник окрепнет, встанет на ноги и докажет свое право на лидерство, очевидно, что его еще не раз попробуют на зуб.

Крайне напряженной ситуация оставалась на севере Мексики. На те земли, которые это государство формально считало своими, но при этом практически никак не осваивало, постепенно начали проникать белые переселенцы из США, привозящие с собой свои порядки и глобально ориентируясь скорее на Вашингтон, чем на Мехико.

При том, что общая численность населения двух государств была в эти года вполне сопоставима: примерно 13 миллионов человек в США и около 8 — с учетом того что Центральноамериканские республики все еще находились в ее составе — у Мексики. А вот если рассмотреть демографию отдельного штата Техас, то мексиканцев там было всего порядка 7–8 тысяч человек, а переселенцев из США — около 20. Жили там еще и индейцы в неизвестном количестве, но вот их мнение уже совсем никого не интересовало.

Такой перекос, положенный на огромную площадь, порядка 2 миллионов квадратных километров, и расовые проблемы — американцы привозили с собой черных рабов, в то время как в Мексике черное рабство было запрещено — давало взрывоопасную смесь, способную рвануть буквально в любой момент.

Самое тут забавное, что теоретически армия Мексики была сильнее не только всех переселенцев Техаса, но и армии США, которой у этой страны по большому счету и не было. Одно только Никарагуанское вольное казачье войско насчитывало к середине 1830-х около 15 тысяч сабель. Вот только, как их перебросить к месту потенциального конфликта, в условиях полной доминации американского флота в Мексиканском заливе, было решительно не понятно.

Пока же боевые действия не начались — в том, что они начнутся, я не сомневался ни на секунду — наши специалисты потихоньку тренировали мексиканцев, завозили в страну оружие и в целом готовились. Воевать за Мехико Россия очевидно не стала бы, но вот сделать будущую войну для американцев посложнее, я вполне рассчитывал.

В целом США в этом варианте истории были — или должны были быть, исходя из фактов и логики — заметно слабее. Россия сумела перехватить немалую долю протока мигрантов, покидающих континент и примерно каждый 3–4 человек эмигрирующий из европейских стран оседал в итоге у нас, что не могло не сказаться соответственно и на численности населения США. Плюс гораздо более развитая промышленность и финансовый сектор привели к тому, что денежные потоки — опять же вероятно часть из них — ранее уходившие в Новый Свет, теперь могли переключиться на Российскую империю. Сравнивать мне лично было тяжело хотя бы потому, что я знал историю США 19 века весьма рамочно, но вся ситуация выглядела именно таковой.

Ну а Мексика же в свою очередь была гораздо сильнее. Влияние России и вложение в ее экономику наших денег несколько стабилизировали внутриполитическую ситуацию этой страны, не позволили отпасть Центральноамериканским республикам и способствовали скорейшему ее развитию. Пусть в качестве поставщика сырья, но даже это давало определённый оптимизм в прогнозах на будущее.

Не спокойно было и на Британских островах. Пока англичане на всех порах приближали конфликт в Китае, который в будущем будет известен, как Первая Опиумная война, у них под боком в Ирландии обстановка продолжала оставаться крайне напряженной.

Причиной проблем Ирландцев на этом историческом этапе стала, как ни странно, Российская империя. Постройка железной дороги, соединившей хлебные провинции страны с портами, дала начало массовому вывозу аграрной продукции и привела к падению цены на нее на европейских рынках. Разные страны — вернее их руководство — отреагировали по-разному. Немецкие государства, не способные прокормить себя самостоятельно, были в восторге и с радостью импортировали русскую пшеницу, Франция под давлением крупных землевладельцев, не желающих терять свои прибыли, начала вводить протекционистские торговые тарифы, англичане же поступили в своем ключе. Если русская пшеница обходится им дешевле чем ирландская, значит нужно срочно оптимизировать производство: согнать мелких арендаторов с земли и использовать ее под приносящие большую прибыль нужды. Ирландцам при этом ничего не оставалось кроме как идти в города и работать по 16 часов за пайку либо садиться на корабли и эмигрировать в поисках лучшей жизни. Был еще вариант с очередным восстанием, но несколько спонтанных выступлений в начале 1830-х годов показали местным, что на сей раз англичане к этому готовы, и смысла дергаться особо нет.

При этом нужно понимать, что Ирландия в 1830-х годах была крайне перенаселённым островом с общей численностью жителей за 6 миллионов человек. Средняя плотность населения — при том, что урбанизация на этом клочке суши была крайне низкой, и большинство людей проживало в сельской местности — была выше чем на главном острове. Такой численности населения как в эти годы в Ирландии потом никогда не было, даже в 21 веке. Естественно в такой ситуации начался процесс массового исхода ирландцев с Зелёного Острова. Часть уплывала в Америку, часть на главный остров, часть в Европу ну и в Россию по проторённой дорожке за следующие десять дет эмигрировало почти полмиллиона ирландцев.

Глава 4

— Вы позволите пригласить вас? — Я подал руку молодой девушке на вид лет 18-ти, которая привлекла мое внимание искренним задорным смехом. Невысокая, мне едва по грудь, тонкая, но при этом не выглядящая болезненно в своей худобе, она сразу бросилась мне в глаза и вызвала желание познакомиться поближе

— Ох, ваше императорское величество, это честь для меня, — короткий книксен и вот мы с ней уже кружимся по залу под звуки вальса.

Нельзя сказать, что я сильно полюбил балы, скорее — просто привык к ним. В конце концов, с развлечениями в эти времена было не слишком густо, поэтому воленс-ноленс приходилось подстраиваться.

— Вы прекрасно танцуете, — выдал я девушке «дежурный» комплимент. Вообще-то мы представлены не были, и я, хоть убей, не вспомнил бы, как ее зовут, если бы не специальный человек, приставленный к императору, который всегда мог дать характеристику каждому приглашенному на то или иное мероприятие. Сейчас я танцевал с Варварой Нелидовой, молодой девушкой, которая только пару месяцев назад попала в число фрейлин Александры.

— С таким прекрасным партнером любая девушка будет танцевать хорошо, — вернула мне любезность Варвара.

Пасхальный бал в Зимнем был своеобразным завершением зимнего сезона. Собственно, основная часть зимних мероприятий попадала на декабрь, январь и частично февраль, после чего следовал длинный перерыв на Великий Пост. Ну и в ознаменование его окончания и проходило несколько приуроченных к празднику мероприятий. После этого на лето двор по традиции переезжал в Царское Село. Впрочем, с постройкой железной дороги, когда появилась возможность махнуть туда-обратно буквально за час, такое жесткое разделение стало уже не столь актуальным. Тем не менее летом все основные мероприятия происходили традиционно именно в загородной резиденции русских императоров.

В Зимнем только-только закончили масштабный ремонт, из-за которого дворец полтора года практически не функционировал. Пришлось даже традиционные зимние гуляния проводить в Михайловском, чего я обычно не допускал, стараясь сохранить это место в качестве относительно уютного — на сколько это вообще применимо к такому строению как дворец — семейного гнезда.

Зимний подвергся масштабной перестройке и модернизации: была перестроена система отопления. Вместо архаичных и пожароопасных печей и каминов — хотя последние были местами оставлены скорее по интерьерным соображениям — было устроено нормальное водяное отопление. В подвале были установлены печи, насосы, проложены трубы и, наконец, удалось добиться того, чтобы зимой тут стояла стабильная и комфортная температура. До этого все годы существования здания обслуге приходилось постоянно бороться с холодом, сыростью и их производной — плесенью.

При этом по моему настоянию во дворце были применены инновационные пожаропредупредительные технологии. По-простому — Зимний был разделён стальными перегородками на отдельные отсеки с той задумкой, чтобы даже при возникновении пожара, огню было бы тяжело охватить все здание целиком. Во всяком случае, не мгновенно.

Тут я страховался не просто так. О пожаре в Зимнем я помнил — без точной даты, в голове осталось только примерный период времени, а именно конец 1830-х начало 1840-х — и я банальным образом хотел постелить соломки. Почему нет, раз уж знаешь заранее место предполагаемого падения. Был еще, кажется, какой-то взрыв то ли в 1860-х то ли в 1870-х, но тут я уже полагался СИБ.

Кроме отопления было устроено нормальное водоснабжение и туалеты более-менее привычного мне типа. С унитазами, состоящими из фаянсовой чаши с гидрозатвором и сливным бачком. Они кстати произвели на местных воистину неизгладимое впечатление: хоть сам принцип ватерклозета уже вполне был широко известен, именно к такому законченному виду он, вроде бы как, пришел только к концу века, так что мы тут изрядно опередили время.

При этом небольшой цех по производству туалетного санфаянса очень быстро завалили заказами на несколько лет вперед. Все же в столице было более чем достаточно богатых людей, способных позволить себе теплый ватерклозет. Сидя с газетой на «белом друге» — в теплоте и без всяких неприятных запахов — как никогда понимаешь всю прелесть развития и новых технологий. Не оружие, железные дороги, электричество и вот это вот все, а теплый туалет, где можно посидеть в удовольствие — первейший признак цивилизации.

В Твери уже строилась полноценная фабрика, способная производить несколько тысяч комплектов в год — несмотря на первоначальный спрос, я оценивал существующий рынок подобной продукции достаточно скромно, — а мои юристы спешно патентовали все что связанно с «туалетным делом» в основных европейских странах. Я, как обычно, не упускал возможности заработать лишнюю копеечку на привнесенных в этот мир новинках.

Во дворце даже заранее заложили каналы для будущей прокладки электрических кабелей. Работы над бытовыми лампами накаливания уже выходили на финишную прямую, и я надеялся на скорый переход в эру электричества. А то от постоянного чтения в полумраке к сорока годам — до пятого десятка оставался всего лишь год с небольшим — уже начало активно садиться зрения. Ну а фасоны местных очков решительно мне не нравились по эстетическим соображениям.

— Понравилась девочка? — Когда танец закончился и я вернулся к тоже не старавшейся не пропускать танцев жене, спросила Александра.

— Приятная, — максимально обтекаемо ответил я.

После рождения младшего сына — Николая Николаевича — наши с супругой отношения несколько испортились. Виной тому был медицинский запрет на секс, который очевидным образом повлиял на наши взаимоотношения. Нет, понятное дело, что и без риска беременности человеку с фантазией всегда найдется чем заняться в постели, и мы с Александрой регулярно устраивали сеансы взаимных ласок, однако все это было, как ни крути, эрзацем. Отсутствие полноценной половой жизни действовало на императрицу не лучшим образом, она становилась раздражительной, хуже спала и, что раздражало уже меня до последней крайности, стала ревновать меня к обретающимся во множестве при дворе молодым девушкам. И это при том, что я хоть и не был ангелом в деле супружеской верности, но всегда был максимально аккуратен, чтобы не давать повод слухам и не обидеть жену. Пятнадцать лет совместной жизни — это как ни крути не чих собачий, Александра всегда была для меня опорой и поддержкой, так что как минимум уважения заслуживала на сто процентов.

— Присмотрись к ней, — неожиданно сказала императрица, напрочь поломав все заготовленные заранее фразы у меня в голове.

— В каком смысле присмотрись? — Я удивленно скосил глаза в сторону Александры. При этом как и положено хозяину бала я не переставал улыбаться и кивать в знак расположения мелькающим в толпе знакомым лицам. Это я уже делал совершенно автоматически, не задействуя мозг.

Оркестр тем временем начал играть мазурку, и танцующие, сменив пары, принялись двигаться по кругу, забавно подскакивая и вскидывая ноги.

— В том самом, — пожала плечами императрица. — Я подумала, что не можешь же ты всю оставшуюся жизнь прожить без близости, раз мне это запрещают врачи. Так уж лучше я сама подберу тебе скромную девушку, которая не будет доставлять проблем.

— Кхм-кхм, — я аж поперхнулся воздухом от такого заявления. К сожалению, с контрацепцией в эти времена было сложно. Никак не было, по большому счету. Нет, некое подобие презервативов из кожи, льна и даже первые резиновые образцы уже давно существовали и даже кое как применялись на практике. Вот только они были дорогие, часто рвались и, поскольку имели жуткую толщину, напрочь убивали все удовольствие от процесса, отчего, понятное дело, особой популярностью не пользовались. Да и надежность у них была отнюдь не стопроцентная. Мои химики во всю экспериментировали над составом резины, дабы добиться нужной прочности при минимальной толщине конечного изделия, но пока результаты не обнадеживали. — Неожиданно. Никогда бы не подумал, что ты можешь такое предложить.

— Ну я не предлагаю тебе отказаться от наших забав, — криво усмехнулась жена, было видно, что данный разговор дается ей не легко. — Более того я настаиваю на том, чтобы мы проводили время как можно чаще, иначе у меня совсем испортится характер, и ты об этом пожалеешь первым. Пусть это будет приятым дополнением.

Тем же вечером ко мне в кабинет зашел уже совсем не маленький Саша.

— Вы поссорились с мамой? — Наследник, почти уже догнавший меня статями, плюхнулся на стул и утянул со стола лежавший на тарелке последний кусок пряника. В свои шестнадцать сын переживал период бурного роста и казалось, был голоден постоянно.

— С чего ты взял? — Оторвавшись от альбома с эскизами, я поднял взгляд на сына.

— Очень уж она задумчивая сегодня, — прожевав кусок сладости ответил Саша. Проинспектировав заварничек, стоящий чуть в стороне и обнаружив, что тот пустой, он поморщился, встал, подошел к маленькому кабинетному бару и налил себе воды. — Обычно это бывает, когда вы ссоритесь.

— Нет, ты знаешь, — я задумчиво откинулся на спинку кресла. — Скорее наоборот.

— Помирились?

— Можно и так сказать, — обтекаемо ответил я, не желая вдаваться в подробности наших с Александрой взаимоотношений.

— Что это у тебя такое интересное? — Удовлетворившись моим ответом насчет императрицы, сын тут же переключился на другую тему. Он обошел массивный рабочий стол по кругу и встал рядом. — Эскизы банкнот?

— Да, — я кивнул, — в данном случае — юбилейные коллекционные десятки.

Форма, размер и вид ассигнаций в империи менялась не один раз. Сами бумажки постепенно уменьшались в размерах, на них появлялись всякие защитные знаки, изменялась сама стилистика, но цвет банкнот был традиционно неизменен. Десятку в конце концов не просто так называли «червонцем», она традиционно печаталась красного цвета, отсюда и прозвище.

— И зачем это? — Саша с интересом принялся рассматривать эскизы.

Еще во время финансовой реформы 1828 года вид ассигнационных билетов претерпел значительные изменения. До этого банкнота имела только одну сторону — аверс — на которой был помещен герб, номер, номинал прописью и подпись выдавшего ассигнацию кассира. Обратная сторона оставалась пустой, там указывался лишь номинал прописью в центре ассигнации.

После реформы вид бумажных денег разительно поменялся. На аверс мы поместили портрет императора, добавили различных декоративных элементов и вообще резко улучшили качество полиграфии, что должно было послужить дополнительной защитой от подделки. По углам добавился прописанный цифрами номинал банкноты, плюс уже по моему предложению — выпуклые фигуры для слабовидящих.

Герб переехал на реверс и в дополнение к нему на обратной стороне появились декоративные элементы в виде портретов бывших князей и императоров. Например, на пятерке был Дмитрий Донской, а на сотне — Екатерина Великая. Сотню в народе кстати так «Катенькой» и величали.

Так вот в последствии при сохранении одинакового дизайна аверса, монетные дворы стали по моему предложению печатать ограниченные тиражи юбилейных и коллекционных банкнот. В данном случае я рассматривал варианты эскизов серии о городах империи. Перед глазами у меня купюры с Великим Новгородом на реверсе.

— Это выгодно, — я пожал плечами и улыбнулся. Канкрин тоже был удивлен, когда я первый раз предложил ему такой нехитрый способ наполнения казны.

— Каким образом? — Сын перелистнул страницу, здесь был Ярославль.

— Смотри, — принялся я объяснять нехитрую в общем-то схему. — коллекционная банкнота почти никогда не участвует в обращении. Чаще всего их выкупают буквально «у станка» и сразу отправляют в коллекционную папку без обмена на товар. Мы выпускаем тысячу десятирублевых ассигнаций в месяц, по очереди перебирая города империи. Начали с Санкт-Петербурга, потом Москва, Киев, Тула… Сто двадцать тысяч рублей прибыли за вычетом накладных издержек. Получается эмиссия без увеличения денежной массы — прямая прибыль государству. Ну кроме того часть тиража мы все же придерживаем и потом будем продавать подарочные альбомы с уже полностью собранной серией, причем гораздо дороже номинала.

— Чудно́, — хмыкнул наследник, ему такие схемы наполнения бюджета даже в голову прийти не могли. Для этого нужно иметь немного другой взгляд на мир. — Не слишком ли много мороки ради лишней сотни тысяч целковых?

Бюджет империи на 1834 год составил без малого 400 миллионов рублей, и, конечно, сто тысяч на этом фоне не казались заоблачной суммой. С другой стороны, почему бы не заработать, если для этого не нужно слишком сильно напрягаться.

— Годовое содержание пехотной дивизии, — я быстро прикинул в уме цифры, — примерно. Второй линии. На первую, пожалуй, что не хватит.

— Тоже правда, — согласился сын. — Он взял у меня альбом и сел обратно на стул. — Вот эта с единорогом хорошо выглядит.

— Тула?

— Ага.

— Да, ее и отпечатали, — я напряг память. — Месяца три назад была.

Вообще я старался делать такие вещи как коллекционирование максимально популярным. Кроме того, что это было просто выгодно с точки зрения того, кто коллекционный продукт производит, так это еще и, как мне казалось, поднимает некий средний культурно-образовательный уровень населения. Глобально — любое хобби лучше его отсутствия и лучше банального алкоголизма.

Коллекционирование, как интересное и выгодное занятие, часто освещалось в моих газетах, причем тут речь даже не только и не столько про бонистику и филателию. Едва появились первые почтовые марки, появились и люди, которые стали их собирать. Или, например, обертки от спичечных коробков, казалось бы — кому они нужны? Ан нет, и на них нашлись любители.

Мне же самому нравилось собирать экспонаты для будущего технического музея. Ну как будущего, он уже формально существовал, хоть публичные экскурсии пока и не проводились. Просто потому что не было окончательно принято решение насчет его будущего местоположения. Будет это столица, Москва или какой-нибудь еще город, предстояло еще решить.

За прошедшие пятнадцать лет я выкупил и привез в Санкт-Петербург два десятка старых списанных английских, французских и американских паровозов, которые вместе с образцами русского производства должны были составить основу будущей коллекции.

В ту же копилку отправлялись необычные образцы паровых машин, различных станков и другого промышленного оборудования, совершенно скучного для местных, но будущем обещающих превратиться в уникальные экспонаты.

Или, например, «Генералиссимус Суворов», который уже несколько лет был переведен из боевых кораблей в учебные по причине износа машин и общей ветхости. В будущем первый в мире боевой пароход должен был занять место в специально сооруженном для него сухом доке и превратиться в корабль-музей. Привлекать одним своим видом мальчишек империи и зажигать в их сердцах любовь к флоту. А там глядишь подобные корабли-музей можно будет чуть ли не в каждом портовом городе страны учредить, благо размер флота позволяет.

— А монеты? — Быстро перелистав весь альбом, поинтересовался наследник. — Коллекционные монеты штампуем?

— А смысл? — Я пожал плечами, — там серебро точно так же тратится, поэтому дохода практически нет. И даже наоборот — происходит вымывание его из оборота. Никакой пользы.

— Ну да, логично.

Коллекционировать оригинальные технические находки оказалось проще, нежели, например, картины. Была у меня мысль начать скупать работы молодых и пока никому не нужных художников, которые в будущем превратятся во всемирно известных мастеров. Чем не способ заработать лишнюю копеечку?

Вот только оказалось, что все художники, имена которых остались у меня в голове относятся к существенно более позднему периоду истории, а из тех, кто творил в 20-е и 30-е годы 19 века я смог вспомнить только Карла Брюллова — совсем слаб я оказался в истории живописи — но тот уже был вполне состоявшимся творцом, которому помощь в продаже картин была совершенно не нужна.

Было даже немного обидно за свою дырявую память: всегда любил ходить по музеям и всяким художественным галереям, а в итоге, когда понадобилось выудить из подкорки ничего и не смог.

* * *

Напоминаю про бонусную главу по достижении 1,5к лайков. До нее осталось не так много)

Интерлюдия 1

В кабинет заглянула голова секретаря.

— Федор Иванович, к вам посыльный от городничего.

— Что-то срочное, Миша?

— Никак нет, — молодой парень, только несколько лет как уволился из армии и еще не полностью перестроился на «гражданский» стиль общения. — Записку передал.

— Ну так давай ее сюда, — директор химического завода сделал повелительное движение рукой, забрал конверт, кивком отпустил секретаря, достал послание и быстро пробежался глазами по тексту. Его со всем почтением приглашали на собрание «лучших людей города», которое планировалось на ближайшую пятницу в доме самого градоначальника. Причем, судя по тону записку, предполагалось не просто пьянствовать да за охоту разговаривать, а еще и какие-то, важные, судя по всему, вопросы решать. Кулуарно, так сказать.

Попович, несмотря на то, что был уже больше десяти лет директором самого большого в городе — градообразующего, как сказали бы в другой стране в другой реальности — предприятия, в прослойку городской «элиты» так полноценно вписаться и не смог. Все же выходец из крестьян, сделавший себя сам за счет усердной работы и постоянной учебы, выделялся среди консервативного провинциального дворянства просто неимоверно. Белая ворона, по другому и не скажешь.

Опять же не нужно думать, что Поповича как-то унижали или, например, не желали принимать «в свой круг», скорее наоборот. Вечно погруженному в дела химику просто было не интересно. Уровень образования этих самых самарских дворян был откровенно невысок, интересы были сосредоточены вокруг охоты, лошадей, цен на хлеб и скот, да долетающих сюда на Волгу слухов из столицы. Для человека, который ежедневно руководил огромным предприятием — пять тысяч сотрудников на минуточку, это вам не кордебалет на выезде — все это было слишком… Мелко?

Так или иначе манкировать подобным предложением Федор Иванович не стал — ни к чему портить отношения с окружающими на ровном месте — и в назначенный срок прибыл к дому главного городского чиновника.

Самарский городничий Синягин Петр Семенович встретил его лично и препроводил в курительную комнату, где уже собралась вся честная компания — уездный предводитель дворянства, полицмейстер, гласные от городской думы, командир гарнизона и еще пара чинов помельче. Плюс главы наиболее влиятельных в городе купеческих домов. Не больше дюжины человек, которые вместе как бы олицетворяли собой всю государственную и «частную» городскую верхушку.

— Добрый вечер, господа, — поздоровался со всеми химик, — что празднуем?

В том, что мужчины собрались именно для празднования сомнений в общем-то не было. Не гусары же чтобы без повода шампанское в себя заливать, люди собрались возрастные в основном, здоровье оставившие на службе империи — от игристого вина у них чаще всего изжога случается, просто так кислятину пить никто не будет, только по хорошему поводу.

— Новости пришли из столицы, — заговорщицким голосом принялся объяснять Федору Ивановичу городничий. — Кулуарно так сказать, пока без официального объявления.

— Но дело верное, хе-хе, уже решенное и утверждённое Самим! — Поддакнул гласный городской думы Савелий Дьяконов, который кажется с потреблением горячительных напитков уже успел несколько переусердствовать.

— Да, так вот, — Синагин вновь ухватил мысль, с которой его только что сбили, — принято принципиальное решение об учреждении Самарской губернии. Пока не совсем ясно в каких границах. Видимо Оренбургскую губернию обрезать будут, а может и других наших соседей, но тут у меня, к сожалению нет сведений никаких.

— Поздравляю, Петр Семенович, ваши заслуги в этом неоспоримы, — Попович с удовольствием пожал руку городничему. Синягин был достаточно молодым чиновником, ему еще и сорока лет пока не исполнилось. Новая поросль чиновничества, так сказать, уже Николаевской поры. Образованный, инициативный, четко уловивший императорский курс на реформирование общественной жизни. Всего за четыре года его работы в должности городничего в Самаре открылась гимназия, техническое училище — тут правда больше сам Попович повлиял, которого уже откровенно достала постоянная нехватка хоть сколько-нибудь обученных работников — было построено здание нового театра, принят проект укладки каменной набережной, начали работу пол десятка начальных школ. — Пойдете на повышение? На губернатора рассчитываете?

— Ну что вы, куда мне? — Было видно что Синягин польщен таким предположением, — есть кандидаты куда более достойные, может быть лет через десять…

— Ну вы подумайте, если что, — улыбнулся химик. — Я со своей стороны могу попробовать поспособствовать, свой человек в кресле губернатора будет совсем не лишним, а то назначат варяга со стороны, не известно еще, как сработаемся, новая метла она… Ну вы сами знаете.

Собравшиеся одобрительно загудели, идея подтолкнуть городничего на более высокую ступеньку в принципе всем пришлась по душе. Тут же дело простое — повысили твоего патрона, он за собой и всю команду будет дальше тащить, а перепрыгнуть с городского уровня на губернский было ой как заманчиво, с какой стороны не посмотри.

— Ну собственно, чтобы подумать, — Синягин обвел рукой все честное общество, — мы сегодня и собрались. Нет смысла лукавить, во многом именно благодаря вашему заводу Самара получила такой толчок к росту в последние годы, боюсь в противном случае, ни о какой новой губернии и речь идти бы не могла.

Это тоже было правдой. Когда в начале 1820-х завод только начал строиться, в городе жило около пяти тысяч человек. Прям скажем — не мегаполис. Всего за десять лет количество проживающих тут людей выросло вчетверо, и поток переселенцев даже не думал прекращаться. Город рос вширь и вглубь, быстро превращался в важный торговый узел на Волге, например через город в последние годы шла большая часть торговли с живущими на левом берегу киргизами. Каждую весну проходила большая ярмарка на берегу речки Самары, куда кочевники пригоняли скот на продажу, открылась большая кожевенная мануфактура, начали возводить корпуса будущей текстильной фабрики, в общем еще недавно тихий провинциальный городок переживал настоящий бум.

— Вы хотели обсудить что-то конкретное, Петр Семенович? — Химик, узнав самую главную новость, немного расслабился и даже позволил и себе угоститься игристым, благо обстановка располагала.

— Смотрите, Федор Иванович, — городничий явно высказывал директору завода уже некий согласованный с прочей чиновничьей братией план. — Вы же слышали про принятую в столицах программу строительства казенного жилья?

— Как не слышать, — хмыкнул химик, — об этом полгода из всех щелей кричали.

Действительно, в рамках административной реформы правительство озаботилось откровенно нищенствующим положением мелкого чиновничества, которые в столицах, скажем прямо, прозябали. На жалование в 25–40 рублей в месяц не пошикуешь, особенно если большая его часть уходит на съем жилья. Выход тут, как признавал в душе даже сам Попович, нашли изящный. Вместо того, чтобы увеличивать жалование чиновникам — это всегда достаточно негативно отражается на расходах казны, — что могло ко всему прочему вызвать всплеск подорожания стоимость жилья и привести к прямо противоположному от желаемого результату, кто-то башковитый в правительстве придумал пойти другим путем. Строить на казённые деньги доходные дома, которые в дальнейшем по сходной цене сдавать этим самым чиновникам. В первую очередь 14−8 классов, которые от безденежья страдали больше всего. Более того эти квартиры в дальнейшем, при условии долгой — видимо тридцатилетней, однако это пока не было точно указанно — беспорочной службы должны были передаваться чиновникам уже в полное личное владение.

Такое решение весьма изящно убивало сразу несколько зайцев. Подстегивало строительную отрасль в столицах, позволяло — при условии упорядоченной застройки подобными домами целых кварталов — планировать архитектурное и социальное развитие городов, потенциально снижало общегородскую стоимость аренды жилья, что для многочисленных приезжих было совсем не маловажно. Помогало государевым людям выбраться из нищеты и, конечно, гарантировало дополнительную их лояльность. Ведь теперь условный проворовавшийся чиновник мог потерять не только должность и карьеру, но еще и жилье. Лишний раз подумаешь, прежде чем попробуешь запустить руку в казённый кошелек.

— Так вот мы тут с товарищами пораскинули мозгой, — городничий сделал большие глаза и загадочно улыбнулся. — И надумали предложить распространить сей чудесный опыт и на Самару. С застройкой однообразными домами по единому проекту. А что, у нас вон население прирастает поди побыстрее даже, чем в столицах. Не в абсолютных числах, конечно, но в относительных — точно.

— Прекрасная идея, — пожал плечами Попович, — я подобное могу только приветствовать. А мое благословение, честному сообществу на что, простите за вопрос нескромный? Поди деньги казённые на это пойдут, мой завод никаким боком причастен не будет.

— Так в том-то и дело, в том и дело, дорогой Федор Иванович! — Городничий подхватил химика под локоть и буквально потащил за стол, где уже сидели прочие участники небольшого «совещания». — Вы поймите, это же казённые деньги — пока там в Петербурге рассмотрят заявку, пока одобрят, но это ладно, одобрить может и не долго. А вот деньги сыскать вне утвержденного на этот год бюджета — это можно ждать очень долго. До следующего года боюсь не видать нам ассигнований, какую прекрасную новацию бы мы не придумали.

— Так а в чем спешка-то? — Директор завода нахмурил брови, — начнете строить не в этом году, так в следующем. Пока проект на бумагу ляжет, пока все проволочки утрясутся, глядишь год а то и два пройдут, там и деньги будут.

— Так кресло как раз губернаторское, — городничий многозначительно приподнял брови. — Уплывет-с, как есть уплывет-с. Там уже будет это все не нашей заслугой, а пришлого губернатора.

— Ааа… — Протянул Попович, для него все эти бюрократические игры были темным лесом. Никогда не касался их, и начинать особо не хотелось. Дабы не испачкаться. С другой стороны, молодой городничий был ему лично симпатичен, почему бы и не помочь, коли не слишком накладно будет. — А что от меня-то требуется? Я-то к выделению казённых денег никаким боком.

— Есть у нас мыслишка, есть, — было видно, что самому Синягину его не озвученный еще план очень нравится. Он аж подпрыгивал от нетерпения и желания его озвучить, при этом изрядно выбиваясь из образа солидного главы города. — Дело в том, что деньги нам быстро не выделят, это понятно, тут не нужно быть семи пядей во лбу. А вот кредит в Промышленном банке под казённые гарантии — вполне. Но для того чтобы его получить нужны первоначальные вложения, а как вы понимаете городской бюджет у нас тоже расписан до последнего рублика. Однако есть, скажем так, представители частного капитала, которые уже сейчас готовы вложить собственные деньги…

— Так… И?

— Ну вы же собираетесь завод расширять, у меня вот документы на согласовании лежат по поводу выделения земли. Город может выделить заводу землю без оплаты, вы вместо этого вложите часть средств подготовку к строительству и тоже дадите гарантии дальнейшего финансирования.

— Ммм… — От всех этих хитростей у Поповича начала кружиться голова.

— Ну вы же все равно для работников будете дома строить? Не заставитье же в землянках да шалашах жить? Чай не на берегу теплого моря живем, в минус сорок особо на открытом воздухе не поспишь.

— Конечно, собираемся, — кивнул химик, до которого начал постепенно доходить план городничего.

Самарский химический завод товарищества «Динамит», как и другие предприятия основанные лично императором — на данный момент правда акции общества свободно обращались на бирже, а сам Николай Павлович сохранил за собой лишь пятьдесят процентов — традиционно внимательно подходил к быту своих работников. Да, далеко не всех и не сразу удавалось расселять по хоть сколько-нибудь приличным домам или хотя бы общежитиям, часть работников продолжало обретаться в том числе и в землянках — строительство просто не поспевало за нуждами завода, — тем более что и нормального строительного дерева на этом берегу Волги было не много. Приходилось закупать сплавные с верховьев реки бревна и широко использовать производимый на месте кирпич. Вокруг города уже три больших предприятия по выделке кирпича открылись, и все равно предложение за спросом не поспевало.

Кстати, два из трех кирпичных завод принадлежали находящимся в этот вечер в доме городничего купцам, что очевидно тоже не было совершенно случайным совпадением.

— Ну так вот, если мы совместим усилия, — городничий вновь обвел рукой собравшихся, — то все вместе окажемся в выигрыше. От себя гарантирую отсутствие любых проволочек ну и в дальнейшем вероятно сотрудничество взаимовыгодное можно будет продолжить.

— О каких суммах идет речь? — Внутренне поморщившись переспросил Попович. Не то чтобы предложение было каким-то сомнительным, в конце концов завод действительно планировал строить жилье в обозримом будущем, но сама постановка вопроса… Вроде как без него все решили и даже возможностей отказаться не оставили. Нет, отказаться было конечно можно, теоретически ничего сделать они директору императорского завода не могли, но вот практически… Если тебе начнет гадить вся чиновничья верхушка города — а не дай бог еще и губернии, — то работать тут станет резко неудобно. Ввязываться же в полноценную войну с чернильными душами — дело заранее бессмысленное и контрпродуктивное. Выживешь этих, приедут на смену такие же другие, пользы от этого ноль целых ноль десятых.

— Мы предлагаем сброситься по пятьдесят тысяч для начала. Пятьдесят от города, пятьдесят от купечества, — городничий повернулся в сторону сидящих немного наособицу купцов, те кивнули, подтверждая свои финансовые возможности, — и пятьдесят от вас. Есть считать со стоимостью земли и проектирования, то выйдет примерно два десятка двухэтажных домов по четыреста квадратов каждый. Поскольку строим для небогатых горожан, рабочих и будущих переселенцев, считай двадцать пять саженей на квартиру, с коридорами — тридцать. Две сотни, плюс-минус, квартир выходит — треть вашим рабочим, треть городу и чиновникам и треть купечеству под сдачу. Расчеты грубые, конечно, но вряд ли мы уж очень сильно промахнулись, все же есть кое-какой опыт уже.

И опять сидящие за столом представители купеческого сословия дружно закивали, видимо опыт строительства — это как раз про них.

— Господа, я конечно безмерно благодарен вам за то, что вы меня без меня вот так женили, — Попович выставил ладони в защитном жесте, а за столом послышались отдельные смешки, — однако мои полномочия как управляющего заводом достаточно ограничены. Нет, в плане текущей деятельности мне руки никто не связывает, однако решение о выделении средств на сторонний проект, да еще и совместный… Это лежит вне моей компетенции, прошу понять. Мне придется испрашивать разрешения у… Начальства.

Химик сделал многозначительное выражение лица и поднял взгляд в сторону потолка, как бы намекая на то, с кем ему придется советоваться. История о том, что орден ему вручал лично император — и не важно, что тогда он еще собсвенно императором не был, — неизвестно как стала достоянием провинциальной самарской общесвенности и вознесла акции директора химического завода на недосягаемую высоту. Все же это не Питер, тут людей которые могли похвастаться что даже просто видели императора вживую — а не на светописи в газете — можно было посчитать по пальцам одной руки. Ну ладно — двух, но вряд ли больше.

— Конечно, конечно, мы все понимаем, — принялся быстро-быстро кивать городничий. Кажется ему эта идя с постройкой домов, в свете ее визирования лично монархом, сразу перестала казаться отличным билетом «наверх» по карьерной лестнице. Оно конечно, можно много выиграть, но а вдруг «зарежет» прожект. САМ. Это может сразу поставить крест на любом карьерном росте в принципе.

Попович естественно собирался обращаться не к самому императору — правда об этом собеседникам он сообщать тоже не торопился — а к руководству товарищества «Динамит». В частности к своему бывшему начальнику еще по работе в Петербурге Юшкевичу Исидору Петровичу. Тот за прошедшее десятилетие тоже сделал карьерный шажок наверх и сначала возглавил после ухода на пенсию Севергина химическое направление деятельности Николая Павловича, а потом после разделения его по отдельным отраслям, стал директором товарищества «Динамит».

На этой ноте совещание в общем-то и закончилось, окончательно перейдя в состояние банальной пятничной пьянки. Впрочем, имелись у него и последствия. В течении 1835–1837 годов Самара пережила настоящий строительный бум, увеличив площадь городской застройки в полтора раза. Причем, выстроены новые кварталы были в единообразном стиле с обилием зеленых зон, широкими мощенными — ради справедливости полностью замостили улицы несколько позже, но ведь нельзя объять необъятное — улицами и запущенной сразу по нескольким улицам конкой. На секундочку второй в империи после самого столичного Санкт-Петербурга — не малое, как ни крути, достижение.

На карьере всех причастных эта история отразилась самым положительным образом. Синягин в итоге получил свое желаемое место губернатора — не сразу правда а только в 1838 году, — купечество прилично заработало, а химический завод получил возможность начать расширение производства, что, как показала история, тоже было крайне полезно.

Что касается самого Поповича, то его инициативы снизу — с некоторых пор весьма ценимые начальством — были замечены на самом верху, и в 1841 году он с семьей переехал в столицу, на должность начальника департамента химической промышленности в соответствующем министерстве.

Глава 5

Все лето 1834 года я провел в разъездах. Вильна, Варшава, Позен, Краков, Львов, Тарнополь, Кишенев, Одесса. Заехал на неделю в Берлин.

Причины такого обширного западного турне были понятны — в мире, как обычно, было неспокойно, а у нас потихоньку подошла к концу первая и самая главная фаза военной реформы. Войска первой линии были переведены на новые штаты, одеты в новую форму и вооружены новым оружием. Естественно мне хотелось взглянуть на это хозяйство своим «отческим» глазом, проехать по свежеотстроенным военным городкам, пообщаться лично в офицерами и генералами, пощупать, в конце концов, границу — и тот метафизический замок, на котором держат ее наши военные — собственными руками.

Надо сказать, что изначально в окружной военный госпиталь в Варшаве я заезжать не планировал — график и так был достаточно плотным, наполненным попеременно рабочими и протокольными встречами. Ничего удивительного, это для условной Москвы приезд императора — хоть и торжественное, но все же рядовое событие, а для условного Львова — настоящий повод для гордости на ближайшие несколько лет. Так просто отмахнуться от местного чиновничьего гостеприимства порой оказывалось совсем не просто.

Вот и в Варшавский госпиталь я попал исключительно по настоянию начальника штаба Западного военного округа генерала Хлопицкого. Вообще меня несколько смущало — особенно с учетом послезнания — обилие генералов с польской фамилией во главе столь важной военной единицы как Западный военный округ. Так помимо Хлопицкого — который, кстати, еще в русском походе Наполеона успел принять участие и перешел на русскую службу только после пленения корсиканца — в округе имелись генералы Радзивилл и Дверницкий, а первым заместителем Константина был генерал от инфантерии Шаховской. Впрочем, последний несмотря на созвучную с польскими фамилию был полностью русским человеком, так что за эту позицию можно было не сильно переживать. Да и вообще было бы странно, наверное, если бы тут на западе империи, в местах, где проживает преимущественно польское население, служило мало поляков. Никаких ущемлений им не чинилось — разве что жандармы приглядывали чуть более внимательно — поэтому я постарался задвинуть свои националистические порывы поглубже и оценивать генералов по справедливости. Сиречь — по их делам.

Что касается самого Хлопицкого, то он произвел на меня впечатление человека знающего, опытного, лишенного всяческих национальных предрассудков и в целом находящегося на своем месте. Предъявить ему оказалось решительно нечего, не считать же за серьезный недочет наличие акцента?

— Вот, ваше императорское величество, — на пороге госпиталя выстроился для встречи, кажется, весь персонал заведения. Даже страшно было немного за пациентов, а вдруг именно сейчас кому-то плохо станет. — Наша гордость. Лучшая больница в империи — не побоюсь соврать, целиком и полностью заслуга нашего дорогого Йозефа Ивановича Франка. Он лично руководил обустройством больницы и подбором врачей. От начала и до конца.

Я мысленно поморщился — и тут то ли немец, то ли поляк, ну что ты будешь делать? Но куда денешься, если обученных русских на всю империю не хватает, да и не дело это на национальность внимание обращать, сам же всегда говорил, что самое главное — это дела человека.

Проведя такую себе мимолетную самонакачку против бытового национализма, я постарался изобразить приветливую улыбку и протянул ладонь главврачу для рукопожатия. Свое личное отношение к полякам я могу засунуть себе же в задницу — как император огромной страны я обязан относиться ко всем подданным одинаково в независимости от происхождения. Опираться можно лишь на личные качества человека и ту пользу которую он приносит державе.

— Рад познакомиться, — главврач, выглядевший невысоким толстоватым лысеющим колобком, при этом очень живым и даже немного суетливым, что учитывая обстоятельства, впрочем, было более чем понятно, с видимым удовольствием пожал протянутую ему руку и тоже в ответ рассыпался в верноподданических заверениях. Я подождал положенные время и прервал этот фонтан красноречия, — показывайте ваше хозяйство Йозеф Иванович. Если все у вас действительно так прекрасно, как говорит генерал Хлопицкий, может вам сюда на стажировку врачей из других мест будем посылать. Поможете в обучении молодежи?

— С удовольствием примем всех, конечно, — Франк семенил на полшага сзади, как того требовала субординация, при этом продолжал активно размахивать руками, которые, казалось, совсем жили собственной жизнью. — Здесь у нас приемная, как видите весь персонал постоянно находится в марлевых повязках, дабы не заразиться от больных и самим никого на заразить.

С микробами тут забавная ситуация получилась. С одной стороны далеко не все врачи — несмотря на достаточно жёсткие меры по внедрению антисептических мер — относились к врачебной гигиене с полной серьезностью. Особенно это касалось «старой гвардии». Заставить человека, привыкшего двадцать лет оперировать грязными руками, эти самые руки помыть лишний раз, зачастую оказывалось сложнее, чем выучить нового врача.

На другой же чаше весов оказались врачи фанатично принявшие борьбу с микробами, как некий святой грааль, настоящую панацею, с помощью которой можно было победить вообще все болезни. Такие врачи все время носили маски, очки без диоптрий для защиты глаз — натурально последний писк моды в среде медиков, — мыли руки по сто раз в день, меняли халаты, вываривали инструменты и одежду чуть ли не после каждого пациента, вымывали все доступные поверхности с мылом и, кажется, будь такая возможность, дезинфицировали бы и самих больных. Причем как снаружи так и внутри — от последнего их останавливало только то, что вместе с микробами не переживет такой процедуры и сам пациент.

Так вот Франк явно был и вторых. Удивительно, как он нас с генералом и свитой не заставил маску на лицо надеть, я бы не удивился точно. Халаты, во всяком случае, нам вручили на входя мягко но безапелляционно.

— Тут у нас палаты, где лежат пациенты, — передо мной по очереди раскрыли несколько дверей. Ну что сказать — бедненько но чистенько. Достаточно стандартные, сколоченные из толстых деревянных реек и потом выкрашенные светлой краской кровати, тумбочки, стены и пол опять же в краске. Стены имели светло-бежевый цвет, отчего визуально палата становилась как бы больше, плюс большие окна широко открытые по летнему времени. Заметив мой интерес к обстановке Франк тут же бросился давать пояснения, — вся обстановка сделана так чтобы ее проще было мыть. Раз в день проводится влажная уборка, раз в неделю перемываем стены и меняем постельное белье. Прошу вас дальше…

— Очень интересно, — был вынужден признать я. — Много пустых палат?

— Мы же военный госпиталь, под нужды военного времени и количество койко-мест рассчитано, можно сказать с запасом, — пояснил Франк. — Сейчас открыт один корпус на восемьдесят коек, еще два корпуса суммарно на двести коек закрыты и могут быть применены… В сложные времена.

Главврач несмотря на то, что тридцать лет прожил в России, на русском языке говорил с заметным акцентом. Делал паузы подбирая слова, путал окончания, не совсем верно произносил отдельные звуки. Он много лет прожил в Вильне, куда переехал с семьей из Вены еще в 1804 году, долго преподавал в университете этого города, однако с началом перевода всех учебных заведений империи на русский язык — на котом читать лекции оказался не способен, хотя прекрасно говорил сразу на нескольких европейских языках включая латынь, французский и польский — был вынужден кафедру оставить. Некоторое время занимался частной практикой и в итоге был поставлен руководить в Варшаве военным госпиталем, где правильность русского языка никого особо не волновала. Главное, чтобы дело делалось, а с этим у Франка все было в порядке.

— А здесь у вас что? — Я кивнул в сторону отдельного коридора, уходящего в сторону от основного «ствола».

— Ооо! Тут у нас хирургия! Я не побоюсь сказать, что наш хирургический кабинет обустроен лучше всех в империи, — немец явно воодушевился, принявшись многословно рассказывать о том, как собирал по всей империи нужные ему инструменты и оборудование. Я бросил быстрый взгляд на генерала, тот только улыбнулся и кивнул. — Но самое главное — это электрическое освещение!

— Ого! — Тут уже я действительно удивился. — Расскажите подробнее пожалуйста.

— Конечно, ваше императорское величество, — кивнул Франк. — Дело в том, что освещение в хирургии дело важнейшее. Врач должен хорошо видеть, что делает, а этого, скажу вам, даже при хорошем дневном свете, добиться удается далеко не всегда. Поди рассмотри, что у человека внутрях, когда еще кровь течет, всякие другие жидкости, все скользкое а тебе резать нужно как можно быстрее, пока оперируемый не истек. А ведь бывает, что и ночью резть нужно, далеко не все может ждать до утра, к сожалению. И тогда что? Свечи? Керосинки? Света от них не много, а вот грязи — ужас просто.

— И как вы до этого вообще додумались? — Испытывая некоторое смущение от того, что сам не догадался это предложить, спросил я. Для такого дела как хирургия можно использовать даже короткоживущие фарадеевские лампы. Не обеднеем, глядишь.

— Будете смеяться, ваше императорское величество, но журнал с номером об изобретении господина Фарадея мне один из бывших студентов принес. А дальше все было просто — благо его императорское высочество Константин Павлович вошел в положение и ассигновал часть своих средств. Лампы, к сожалению, еще не идеальные, даже сейчас спустя всего два десятка операций уже ясно стало, что можно изменить в этом приборе, но даже так — это, не побоюсь, громких слов, настоящий прорыв!

Спорить с немцем я, конечно же, не стал. Действительно прорыв. И прорывов таких за последние годы было много. Десятки, сотни. Некоторые были маленькие — такие себе прорывчки — в узких областях, незаметные на первый взгляд. Имелись и другие, за которые в будущем дали бы Нобелевку, что называется, «не глядя».

Во многом наука тут шла в ногу с развитием техники и производства в целом. Например в империи для медицинских целей начали выпускать резиновые перчатки — не одноразовые конечно, но лучше такие чем никаких — различные шланги и прочую оснастку. Банальные грелки расходились буквально десятками тысяч штук, смешно сказать, но для них пришлось целое отдельное производство в Риге ставить.

Тонометры. Простейшая штука — ртутный манометр уже, как оказалось, вполне существовал, и даже измерения кровяного давления уже имели место, правда для этого приходилось вскрывать артерию и подключаться к сосудам «напрямую». А тут нужно было добавить всего лишь резиновую манжету, трубку, грушу… И все. Я, предположим, даже близко не представлял саму теорию процесса измерения артериального давления, но зато практика имелась достаточно обширная. Благо довелось еще в прошлой жизни застать аналоговые тонометры — у бабушки такой был, — практически полностью вытесненные потом электронными.

Или, например резиновые мешки с маской для принудительной вентиляции легких. Не помню, как они назывались в моей истории, тут они получили имя придумавшего их физиолога Аристова Евгения Филипповича. Ну как придумавшего… Скажем так, Аристов талантливо развил аккуратно подкинутую ему идею и довел ее до воплощения в жизнь, так что в любом случае имя врача прибор теперь носил вполне заслуженно.

Открытия шли косяками. Стаями, стадами, я бы даже сказал. На столько, что еще двадцать лет никому кроме внутреннего потребителя не нужные российские медицинские журналы стали активно переводить на другие языки. Наряду с общемедицинскими изданиями — тот же Военно-медицинский журнал стабильно переводился на восемь языков включая латынь — начали появляться первые специализированные издания.

С 1825 года выходил «Вестник микробиологии», «Скальпель», посвященный хирургии, увидел свет в 1827 году. Появились периодические издания посвященные акушерству и гинекологии а также новинкам на ниве фармакологии.

И это все, что перечислено выше — это все маленькие прорывчики. Громадным прорывом стало открытие холерного вибриона командой московских врачей под руководством профессора Мухина, которое произошло в 1832 году.

Это было настолько прорывным событием, что сам Мухин получил от меня «Владимира» третьей степени и большое денежное пожертвование на продолжение исследований, а вся его команда — не слишком надо признать обширная — по «Невскому». А в целом данный случай заставил задуматься об учреждении какой-нибудь серьезной научной премии, — типа той же Нобелевки, — благо вручать ее русским медикам можно было чуть ли не каждый год. Причем пачками.

— Ну почему же буду смеяться? — Я пожал плечами. В целом, то что я видел мне очень нравилось, прогресс в медицине всего за тридцать лет был поразительным. В этой области мы опережали известный мне ход времени лет на тридцать или даже сорок. Причем уверенно, а еще лет через двадцать глядишь и вообще выйдем на уровень начала 20 века. — Молодежь — наше будущее, можно только порадоваться за подрастающее поколение. Будет не так страшно передавать дела, когда соберемся на покой. Чем еще можете меня порадовать?

В целом ревизия «Западного фронта», можно сказать, прошла успешно. Армия активно тренировалась, готовилась к войне «по-новому» и вообще выглядела, на первый взгляд, достаточно грозно. Даже не за что было Константина как главу округа поругать. Он последние пару лет вел себя практически образцово, я грешным делом, когда он сорвался на похоронах мамА, чуть не отдал приказ его… Как бы это сказать… Актировать. Но нет, он сначала прислал пространное письмо с извинениями, потом и сам приехал в столицу чтобы повиниться.

Да и у СИБ к великому князю претензий не было. Ни подозрительных встреч, ни высказываний неосторожных — хоть к ране прикладывай, как говорится. Я затевая эту инспекционную поездку мысленно готовился отправить Константина в отставку, однако поводов снять брата с должности просто не нашлось.

Нет, были конечно отдельные шероховатости, но без них ни одна реформа не проходит, иного ждать просто глупо.

Уход в запас большого количества старослужащих — не одномоментный конечно, растянутый по времени — на боеспособность войск не особо повлияла, хоть некоторые генералы и высказывали подобные опасения. Но тут во-первых сыграли свою роль тренировочные центры, которые передавали непосредственно в действующую армию не совершенно «сырое мясо», которое нужно было учить «сено-солома», а уже более-менее подготовленную боевую единицу.

А во-вторых, начала действовать программа по привлечению способных солдат к, как бы сказали в будущем, подписанию контракта. Тут подобных бойцов называли сверхсрочниками, и если раньше шансов построить карьеру у такого солдата из крестьян практически не было, то теперь военной реформой были очерчены совершенно определённые и лишенные сословных ограничений карьерные лифты. Ну и повышение жалования военным тоже сыграло свою роль конечно, не без того.

Глобально армия была еще далека от того идеала, который я нарисовал у себя в голове, однако выбор магистрального направления развития оправдывал себя на все сто. Оставалось только немного подождать пока все механизмы притрутся и сработаются, а уж потом… Что будет потом, я пока что старался не думать даже наедине с собой. Посмотрим.

Глава 6

Бабах! — Все здание, казалось, подпрыгнуло, сложенная в ящиках столовая утварь жалобно звякнула, но я на громкий звук внимания не обратил. Первые несколько раз инстинктивной пригибал голову, а потом привык. Ну в самом деле, какой смысл нервничать из-за работы пусть и очень громкой, но, по сути, обычной штамповочной машины, которая где-то в соседнем помещении придавала тонкому листовому металлу форму тарелок.

— Хм… Изрядно, — я взял из сложенного в ящик набора сверкающую свежим золочением ложку и повертел ее, рассматривая со всех сторон. Повернулся к наследнику и переспросил, — что скажешь?

Саша только скривился и покачал головой.

— Цыганщина.

— Не могу с тобой не согласиться, — я кивнул и положил ложку на место. — Однако смотри на это не как на предложение попользоваться этим столовым набором самостоятельно, а как на потенциально ходовой товар.

— Зависит от цены, — пожал плечами сын, — но думаю, разного рода купцы средней руки будут в восторге. С руками же и оторвут.

— И тут ты тоже прав, мой мальчик, — согласился я и повернувшись к мастеру спросил. — Какова толщина золотого покрытия?

— Две-три сотых доли миллиметра, ваше императорское величество, — отозвался начальник гальванического цеха на новом только недавно запущенном производстве столовых приборов. — Почти то же сусальное золото, только даже тоньше, и при этом дешевле, наносится легче и держится лучше. Сусальное то золото на ложку наносить замучаешься, работа тонкая кропотливая… А тут в раствор сунул, два провода подключил, оно само все делает, красота.

В сентябре 1834 в Питере открылась фабрика по производству штампованных столовых приборов. На взгляд человека из 21 века это может показаться достаточно сомнительным достижением, однако здесь в первой половине века 19 даже обычные металлические ложки и вилки вполне могли служить признаком достатка. Большинство столовой утвари на крестьянском столе, как, впрочем, и на столе не слишком зажиточного горожанина, было сделано из глины и дерева. Та же привычная «бабушкинская» чугунная посуда тут еще не вошла широко в оборот, и сделает это вероятно еще лет только через двадцать. Что ни говори, но пока любой кусок металла, несмотря на постоянно увеличивающийся объем выплавки чугуна, был немалой ценностью сам по себе.

— А покажите, Сергей Петрович, как выглядит полный набор после выхода из вашего цеха, — мастер от обращения к нему по имени-отчеству явно смутился, но быстро взял себя в руки и кивнув позвал за собой. Мы прошли в соседнее помещение, где гул паровых машин, вращающих электрические генераторы не так сильно бил по ушам. Тут несколько женщин упаковщиц занимались тем, что раскладывали готовую уже продукцию по большим, похожим на дорожные чемоданы, ящикам. В предпродажную подготовку входило в том числе и протирка столовых приборов спиртом, поэтому на эту работу отбирали исключительно непьющих женщин. Дух в помещении, нужно признать, стоял просто убийственный.

— Вот здесь наши барышни наводят красоту перед отправкой утвари покупателю, — обвел рукой помещение мужчина.

Мастер барышням изрядно польстил, поскольку на вид всей пятерке задействованных в процессе женщин было сильно за сорок. Впрочем, в эти времена женщины старели очень быстро, поэтому точно угадать возраст не всегда представлялось возможным. Да и постоянное нахождение слегка «под мухой» — спирт-то и через дыхание отлично в кровь впитывается, тоже не добавляло им красоты и здоровья.

— Симпатично, — горы золоченой посуды навевали мысли о пещере сокровищ Али-Бабы. Ну во всяком случае, мне казалось, что там должно быть примерно так. Кроме обычных ложек и вилок на фабрике штамповали разной формы и назначения тарелки, блюда и прочую утварь, которая по мнению местных должна входить в состав столового набора.

Казалось бы, производство такой простой вещи как железная ложка, что может быть проще? На практике это дело требовало нескольких достаточно сложных последовательных операций. Сначала листы железа — то, что тонкий листовой прокат сам по себе был немалым хай-теком, вынесем за скобки — пились на заготовки, постом эти заготовки пускались под пресс, который придавал им нужную форму. Пресс этот имеет рабочее давление ни много ни мало — триста тонн, а после него ложки сначала проходят грубую обработку, потом подвергаются шлифовке и только потом уходят в гальванический цех. А если брать производство вилок, то там еще стадия вырезания зубцов присутствует. В общем, настоящее производственное чудо по меркам первой половины девятнадцатого столетия.

На экскурсию по фабрике мы с сыном потратили целый день и загрузились в карету для поездки обратно уже перед самым ужином. Благо в конце сентября дни были еще относительно длинные, и на улице было достаточно светло.

— Ну и зачем ты повел меня рассматривать ложки? Как будто я их дома не видел, — сын уже вошел в подростковую пору, когда везде хочется продемонстрировать свое мнение. Очень важное, конечно же. Однако с другой стороны он привык, что я редко делаю что-то просто так, и ему было явно любопытно. Можно сказать, что заданный вопрос сочетал в себе два этих противоречивых чувства.

— Во-первых, мне было самому интересно, — принялся объяснять я достаточно очевидные вещи. Приходилось поднимать голос, чтобы перекрыть шум от дребезжания колес по брусчатке. Хоть главные улицы города уже покрыли асфальтом — это резко снизило нагрузку на барабанные перепонки окрестных жителей — до полного асфальтирования столицы было еще очень далеко. — Во-вторых, я хотел показать тебе важность использования передовых технических новинок не только в постройке кораблей, паровозов или других подобных областях, но и вообще в любой сфере деятельности. Вот пошли в серию у нас паровые прессы: нам выгодно построить их как можно более крупной серией для того, чтобы снизить стоимость единицы.

— Это понятно, — кивнул наследник.

— Можно просто предлагать прессы всем желающим, а можно самому создавать под них производства. Ну и в-третьих, я хотел показать, что зарабатывать можно буквально на всем. В том числе и на ложках. Нужно только подойти к делу с умом и фантазией.

Это самое производство, где мы находились описываемый момент на 70% принадлежало купеческому дому Рябушинских, моих тут было — вернее даже не моих а Первого Российского Банка, который инвестировал в проект часть средств — всего 15%. Еще 15% было выставлено на биржу в свободное обращение и быстро разлетелось по большому количеству собственников.

Дешевые кредиты на развитие промышленности, а также биржевые инструменты аккумулирования инвестиций позволяли различным производствам — не только принадлежащим императору, но и частникам тоже — расти подобно грибам после дождя. Например рельсы. Если еще в начале десятилетия больше 90% всего рельсового проката производилось на условно моих — хотя порой там мне опять же принадлежало меньше половины акций — заводах, то уже к 1835 году суммарная доля произведенных частниками рельсов доросла до 30%.

Металлургический завод полного цикла открылся в Керчи, первую плавку дала домна на обновленном — завод с обещанием провести в город железную дорогу был ранее продан французам и фактически перестроен заново — Луганском чугунолитейном заводе. Новая волна развития накрыла Уральский производственный кластер — оказалось, что достаточно создать подходящие условия, и люди сами проявят инициативу. Есть рынок сбыта, есть ресурсы — уголь, руда, рабочие руки, продовольствие, чтобы эти руки кормить, — есть логистические возможности: глядишь новый завод на пустом месте образовался.

Фактически с нуля за несколько лет появилась целая индустрия по производству русского цемента. Тут вообще интересная история получилась: некий русский строитель Егор Герасимович Челиев опубликовал метод изготовления цемента практически одновременно с запатентовавшим его англичанином. Поскольку договора о взаимном признании патентов между Россией и Великобританией подписано так и не было — хотя мы несколько раз предлагали Лондону присоединиться к Русско-Прусской конвенции по патентному праву — суд в Петербурге все наезды юристов англичанина Аспидина на нашего изобретателя отклонил. Тем более, что копирования никого не было, а работы над технологией велись параллельно и независимо.

В общем, с учетом активного развития инфраструктуры в империи спрос на цемент за неполные десять лет вырос лавинообразно. Я в эту сферу не лез, однако вольно-невольно влиял на развитие отрасли как клиент и заказчик — а если есть спрос то и предложение появится, законы рынка еще никто не отменял.

На сколько я помню, в моей истории бетон далеко не сразу, несмотря на свои очевидные преимущества, стал таким уж популярным строительным материалом. Тут я могу ошибаться, — никогда не увлекался историей архитектуры, — однако, кажется, что в моей истории действительно массовым строительство из бетона стало только ближе к началу 20 века. В голову почему-то лезет «Дом с химерами» Городецкого, который был построен как раз на изломе веков и был задуман в том числе и как реклама бетонного строительства. То есть даже спустя 80 лет после изобретения этот строительный материал все еще нуждался в рекламе…

Так или иначе у нас все пошло несколько по-другому. Первое здание, построенное из железобетона — подсказать необходимость армирования этого материала железными прутьями мне было совсем не сложно — построили еще в 1829 году. Маленькая церковь на окраине Санкт-Петербурга на первый взгляд ничем не выделялась, но имела огромное значения для всей строительной отрасли империи. Уже в 1830–1831 годах бетон активно использовался при строительстве корпусов Пермского и Одесского университетов, в 1832 был возведен первый железобетонный мост… В общем технолигия быстро ушла «в народ».

Согласно собранной статистики в 1827 году во всей империи было произведено около двух тысяч тонн цемента. Не очень много с какой стороны не посмотри. Зато уже к 1833 году — всего шесть лет-то прошло — этот показатель вырос в двадцать восемь(!) раз и достиг пятидесяти шести тысяч тонн. Сдерживала бетонное строительство только вечная нехватка металла — в данном случае арматуры — которую даже приходилось частью импортировать из Британии. Было понятно, что как только в строй войдет следующая волна ныне строящихся металлургических предприятий, и цементная отрасль совершит очередной прыжок вперед.

Плюс уголь — страна поглощала ископаемое топливо в огромных количествах и имеющиеся мощности просто не справлялись. Нужно было форсировать освоение Донбасса, но… Невозможно, к сожалению, быть сильным во всем, ни ресурсов не хватит, ни внимания, так что несмотря на принятое Правительством постановлении о приоритетном развитии угольной отрасли, тут мы имели локальный провал, опять же приходилось замещать собственную добычу импортом.

Зато пруссаки были рады, построенная железная дорога позволяла нам вывозить их бурый уголь — обширные месторождения которого имелись недалеко от города Котбус и на границе с Саксонией — со всем комфортом. Как ни крути, лучше спонсировать союзника, чем отдавать деньги потенциальному противнику. Это я про островитян, если кто не понял.

Что же касается самого изобретателя, то он тоже в накладе не остался. Я в тот момент был занят другими проектами и просто не готов был взваливать на себя еще и цемент, поэтому поступил иначе — привлек для его реализации совокупно несколько купеческих домов, пообещал льготные кредиты и гарантировал устойчивый спрос на продукцию. Административно опять же «прикрыл», в России, к сожалению, это тоже лишним никогда не бывает. В итоге было создано товарищество «Русский цемент», в котором сам Челиев получил как изобретатель технологии долю в 15%, а остальное поделили между собой вкладывающие деньги купцы.

Если закрывая тему вернуться обратно к посуде, то итоге покрытые разными металлами — золотом, серебром и даже обычным хромом — столовые наборы стали очень неплохо продаваться. Желающих обедать на золоте имелось не мало, а позволить себе настоящую золотую посуду могли только единицы. Золоченое же железо было несравнимо дешевле, а выглядело не так что бы и сильно хуже.

Осенью 1834 года стартовала последняя действительно значительная реформа, которую в будущем потомки причислят к ряду Великих.

Судебная ветвь власти в Российской империи была, не побоюсь этих слов, в плачевном состоянии. Настолько, что мне, прекрасно представляющему, что я хочу получить в итоге, было просто страшно сюда лезть. Последний раз судебную систему серьезно реформировали еще при бабке Екатерине, и с тех пор накопилось столько проблем что… Ни в сказке сказать, ни пером описать.

Самым главным нововведением стало полное отделение судебной власти от исполнительной. Ранее даже на уровне губерний чиновники имели право вмешиваться в судебный процесс, отправлять дела на пересмотр, совершенно официально влиять на выносимые судьями решения. Теперь подобные вмешательства стали строго запрещены, а единственное пересечение между двумя ветвями власти осталось только на уровне императора. Я сам по закону имел право на пересмотр любого — правда для этого судебная тяжба должна была сначала пройти по всем нижестоящим инстанциям — дела в независимости от субъектов или предмета спора. Император я в конце концов или где? У нас самодержавие, а не республика какая-нибудь.

Опять же такие вмешательство запрещались не от каких-то там либеральных воззрений и веры независимые суды — нет, я еще не совсем помешался умом. Просто оно все имело свойство удлинять судебный процесс, причем порой практически до бесконечности, и вот это уже было совсем не полезно.

Из тех же соображений вводился принцип бессословности. Раньше для рассмотрения дела нужно было собирать коллегии из представителей соответствующих сословий, что сильно усложняло процедуру и увеличивало затрачиваемое время. Теперь вместо двух десятков различных — общих и специальных — процедур прохождения судебного процесса была введена одна строго унифицированная. Утвержденный с первого января нового 1835 года уголовно-процессуальный кодекс четко регулировал все возможные процессуальные моменты. Начиная от всяческих сроков — они были сокращены до разумного минимума опять же для ускорения процесса — и заканчивая строго закрепленными формами стандартных судебных документов.

Предполагалось, что умеющий читать и писать человек, вооружившись новым УПК теперь сам мог отстаивать свои права в суде даже без привлечения сторонней юридической помощи. Понятное дело, в сложных запутанных случаях без адвоката все равно не обойдешься, но какую-то жалобу подать и долг взыскать стало на порядок легче.

Собственно, реформированию подвергалась вся структура судов империи. Было создано двенадцать — тут не стали городить огород и скопировали разделение военных округов — окружных кассационных судов, в каждой губернии учреждались апелляционные инстанции, а первая инстанция была разделена на две отдельных ветки. Это земские суды, судей которых должны были избирать внутри уездов и имперские суды, судей которых назначал император. Первые должны были рассматривать незначительные имущественные споры, а также уголовные преступления небольшой тяжести. Имперским же судам отходили дела, под которыми имелся серьезный материальный интерес, а также уголовные разбирательства средней тяжести и выше.

При этом земские суды создавались только в тех уездах, в которых сами земства действовали не менее двух лет, что давало опять же определенный запас по времени, и позволяло проводить реформу постепенно, без штурмовщины. Выходило, что собственных выборных судей в первую очередь получат по уже отработанной схеме Пермская, Архангельская и Вятская губернии, в том же порядке, в котором в них сначала ликвидировалось крепостное право, а потом учреждалась сами земства.

Для императорских судей вводился образовательный ценз. Теперь судьей мог стать только человек с вышим юридическим образованием. На выборных земских судей эта норма пока не распространялась, поскольку нужных специалистов иначе бы просто не нашлось в должном количестве. Вместо этого была добавлена норма об обязательном прохождении соответствующих курсов людьми, которых избрали на судейские должности. Допускать существование судей совсем уж не знакомых с юриспруденций, мне казалось полнейшим маразмом.

Всего же земская реформа охватила к середине 1834 примерно половину губерний Российской империи. Самоуправления пока не получали национальные окраины — привисленские губернии, ВКФ, Кавказ, а также Зауралье. Последнее правда было связано больше с малочисленностью населения восточнее Тюмени и сложностью организации там сначала выборов, а потом и работы самих земских собраний. Огромные слабозаселенные территории, уезды размером с европейскую губернию… Обычному крестьянину — пусть даже в качестве гласных обычно выбирались зажиточные и получившие хотя бы минимальное образования землепашцы — и до уездного города доехать обычно — не малое приключение, а пилить за сто пятьдесят верст, чтобы языком почесать — и вовсе.

Полностью ликвидировались церковные и прочие специальные суды кроме военных.

Тут тоже все было сложно и неоднозначно. С одной стороны, с отделением церкви от государства само наличие «религиозных» статей в Уложении о наказаниях стало вызывать вопросы. Ну какое к чертям наказание евреев за найм православной домашней прислуги? Или неисполнение должным образом православных обрядов? Причем фактически большая часть этих статей налагала ограничения на православных, не трогая представителей других религий, и это опять же поразительны образом ставило государствообразующий народ в положение ущемленных. В России гораздо выгоднее было быть лютеранином, чем православным — о каком, нахрен, миссионерстве может в таком случае идти вообще речь?

Так что вместе с церковными судами из Уложения был удален весь этот раздел, вместо него добавлено несколько статей насчет надругательства над памятниками и выказывания публичного неуважения к святыням. Фактически хулиганка только с более жёсткой санкцией и при этом без разделения на религии. Наказывалось равно надругательство и над православными и, например, мусульманскими святынями.

Кроме того, декларировалось соревновательность процесса, открытость, и равноправие участников. Последнее правда, учитывая сословность имперского общества, на практике действовало сильно не всегда. Но тут уж ничего не поделаешь: мгновенно всех людей в империи не поменяешь, и в голову каждому не залезешь.

Ну и как вишенка на торте, вводился суд присяжных, правда пока только в первой инстанции. Опять же воздух свободы он коварен, поэтому подавать его людям виделось рациональным исключительно в малых дозах. Чтобы отравления не было. А так вроде и суд присяжных действует, но при необходимости — буде такая возникнет — в апелляции всегда можно дело переиграть. Допускать ситуаций, когда присяжные оправдывают террористов из сочувствия их идеям, как это случалось во времена Александра II моей истории, я в любом случае не собирался.

Кроме вышеперечисленных изменений было реформировано огромное количество отдельных несвязанных между собой положений. Например должность генерал-прокурора была отделена от должности Министра Юстиции. Полномочия прокуратуры я предполагал в дальнейшем расширять с идеей создания еще одной «спецслужбы», осуществляющей надзор в том числе и за СИБ. Может тут у меня играла паранойя, но лишняя опора моей власти, вынесенная немного в сторону от остальных мне виделась совсем не лишней.

* * *

Это бонусная глава выложенная по достижению 1,5к лайков на странице книги. Следующая бонусная будет на 2к.

Напоминаю, про необходимость обратной связи — больше комментариев, проще писать новые главы.

Глава 7

— Идет бычок качается,

Вздыхает на ходу,

Ой досточка кончается,

Сейчас я упаду.

После того как железную дорогу дотянули в уходящем году до Екатеринослава, путь из Питера в Крым теперь занимал всего четыре дня. Полтора дня на поезде — благо императорский литерный пролетал по всему маршруту без всяких задержек, — потом короткий переезд до Александрова и оттуда по Днепру и Черному морю в Ливадию. Кататься туда-сюда стало совсем просто и ненапряжно, а в следующем году железка должна была дотянуться и до Александрова, вовсе исключая достаточно неприятный стокилометровый «каретный» участок пути и делая подобные путешествия совсем уж обыденными. Не на самолете махнуть за два часа, конечно, но гораздо лучше, чем две недели по колдобинам трястись, даже сравнивать глупо.

— Еще! — Маленький Николай Николаевич знал еще не так много слов, но как попросить папу продолжать рассказывать стишки, понимал уже отлично.

Я усмехнулся, бросил взгляд на сидящую чуть поодаль с книгой дочку и продекламировал еще одно четверостишие.

— Наша Маша громко плачет,

Уронила в речку мячик,

Тише, Машенька, не плачь,

Не утонет в речке мяч.

С Таней, как в оригинале, звучало, пожалуй, постройнее, но как было не воспользоваться моментом и не подначить старательно делающую вид, что вот это все сюсюканье ей не интересно, девушку.

— Ну! А почему сразу Маша-то? — Мгновенно среагировала дочка, — я никаких мячей в реку не роняла. Все это поклеп беспочвенный!

— Я разве говорил, что Маша из стиха — это ты? — Сдерживая рвущуюся наружу улыбку, ответил я. — Просто какая-то Маша. Собирательный образ всех Маш, если хочешь.

Дочь подозрительно прищурилась, но продолжать тему не стала — поняла, что я просто над ней подшучиваю.

— Зайку бросила хозяйка,

Под дождем остался зайка,

Со ступеньки слезть не смог,

Весь до ниточки промок.

Все-таки стихи Барто — гениальны. Заходят детям вне времени и пространства. Писались в середине двадцатого века, отлично заходили уже моим детям в начале двадцать первого, и тут в середине девятнадцатого тоже звучат вполне уместно. А может и не Барто, кстати. У меня в детстве были три книги детских стихов — Барто, Маршак и Чуковский — и что из них чье, я порой сам вспомнить не могу. Что с другой стороны опять же совсем не делает их хуже.

— Еще, — напомнил о себе младший. Он сидел в манеже среди кучи разных игрушек, но конечно общение со взрослым было ему интереснее.

— Уронили мишку на пол,

Оторвали мишке лапу,

Все равно его не брошу,

Потому что он хороший.

Маленьком Ник Нику последний стишок про мишку явно понравился меньше. У него как раз мягкий, одетый в костюм-тройку медвежонок примерно одного с ребёнком размера был любимой игрушкой, и вариант с оторванной лапой маленькому великому князю явно не пришелся по душе.

— Другой!

— Добрый доктор Айболит,

Он под деревом сидит,

Приходи к нему лечиться

И сорока и волчица

И жучок и паучок

И медведица.

Всех излечит, исцелит,

Добрый доктор Айболит.

К сожалению, большинство детских стихов все же с годами из головы выветрились. Айболита я помнил только первый куплет, то же самое было с Мойдодыром. Впрочем, история странного антропоморфного умывальника в эти времена скорее сошла бы за ужастик, к подобному авангардизму тут пока были не готовы. Ну а некоторые вещи типа «Кто позвонил — слон», «Человека рассеянного с улицы Бассейной» или «Обедающего у друзей воробья» и вовсе были местным не слишком понятны. Целую кучу анахронизмов так просто не объяснишь и не поменяешь походя…

Ноябрь и начало декабря 1834 года мы уже традиционно проводили в Крыму. Тут в Ялте для императорской семьи построили небольшой дворец — фактически большую дачу, — где мы пережидали самые противные столичные погоды. Когда в Питере уже была глубокая осень со всеми ее «прелестями», тут в Крыму погода стояла почти сентябрьская. Купаться в море, конечно, уже поздно, но с удовольствием гулять по бережку — вполне.

— Папа, папа, там настроили твою машину, пойдем смотреть!

В комнату забежала младшая дочь и призывно замахала рукой. Не дожидаясь реакции, развернулась и убежала обратно.

— Ну пойдем, — я подхватил младшего, усадил себе на плечи — Коля от такого обращения громко засмеялся и принялся подгонять меня пятками, как если бы ехал на лошади, — и не торопясь двинул в большую гостиную, где как раз готовили к работе аппарат по изготовлению… Сладкой ваты!

Простейшая фигня, если задуматься. Нужно нагреть сахар до расплавления а потом раскрутить так, чтобы он под действием центробежной силы проходил через множество мелких отверстий вытягиваясь в нитки. Такое себе волочильное производство только не из металла а из сахара.

Понятное дело, в 19 веке — а вернее в отсутствии доступного электричества и электрооборудования — имелись тут определенные сложности. Нагревать сахар приходилось не электрическим тэном, а обычной керосинкой, раскручивать барабан не с помощью двигателя, а на ножной мускульной тяге. В прямом смысле — к машине прилагался специальный работник который крутил педали, и потом это усилие через ременную передачу передавалось на крутящийся вал. Сомнительная конструкция, с какой стороны не посмотри, но чего не сделаешь, чтобы порадовать детей.

— Ваше императорское величество, — за плечом как всегда неуловимо материализовался дежурный флигель-адъютант. — К вам доктор Гааз. Вы просили сообщить о его приезде без промедления.

— Да, приглашайте его прямо сюда, — кивнул я офицеру, не без умиления наблюдая за тем как дети толпятся вокруг аппарата по производству сладкой ваты. Казалось, им было не так интересно само лакомство, как процесс его производства. Что, впрочем, понятно. Никаким особым вкусом обычный фактически сахар не обладал, но вот сама магия действа, когда кондитер водя палочкой в воздухе собирает вылетающие из раскрученного барабана невесомые полупрозрачные нити, и потом все это превращается в такое себе пышное облачко — это да, это интересно.

— Здравствуйт, Ваше императорское величество, для меня большой честь с вами познакомиться, — в гостиную с положенным в током случае по протоколу полупоклоном вошел невысокий и такой немного круглый мужчина лет пятидесяти. Заметный акцент выдавал в нем иностранца, впрочем, тридцать лет жизни в России уже делали его фактически своим. — Я нэ вовремя?

Последний вопрос очевидно был связан с галдящими детьми, которые всезаполняющей толпой носились по комнате, и от которых в ней было физически мало места.

— Нет, что вы, Федор Петрович, — я покачал головой, — думаю мы оставим сорванцов наслаждаться диковинкой, а сами отойдем в соседнюю комнату, где можно будет переговорить спокойно. Я ловко увернулся от пробегающего рядом маленького Коли, за которым гнался того же примерно возраста маленький Михаил Александрович — брат с семьей регулярно гостил в нашем ялтинском дворце, во время наших наездов в Крым — и спешно покинул гостиную. Пока на затоптали к такой-то матери. — Ну что же рассказывайте, как проходят ваши изыскания?

Такую фамилию как Гааз я в прошлой жизни не слышал. Ну или не запомнил, мало ли немцев было на русской службе, тем более сколько лет уже прошло. Однако среди местных он считался если не знаменитостью, то как минимум человеком, имеющим определенный авторитет в медицинской среде.

— Ошень перспективные места, ваш императорское велишество, — доктор был явно воодушевлен поднятым им самим вопросом. — Я подготовил доклад на семь десяток страниц с рекомендацией по устроению курортов и лечебниц. Климат Южного Берега просто чудесен. Целебен, я не побоюсь этот слово!

Около полутора лет назад мне на стол легла служебная записка от нынешнего собеседника с просьбой поспособствовать развитию, как сказали бы в будущем, туристической и рекреационной отрасли на юге России. Я навел справки, и оказалось, что Гааз изучал кавказские минеральные воды еще до войны двенадцатого года и с тех пор стал большим поклонником тех мест. Можно даже сказать — фанатом.

— Давайте вкратце, — я сделал приглашающий жест рукой, предлагая присаживаться за стол и переходить к сути вопроса.

— Для превращение Крыма в настоящий рай нужна работа по озеленение — это главная проблема этот место. Я переговорил с местные — проблема в бесконечная и бессистемная вырубка лес. Голые скалы не держат грунт, это тянет за собой огромное количество проблема! С этим нужно что-то делать в первая очередь и как можно быстро, ваше императорское величество. — От волнения, казалось, акцент немца начал проявляться еще сильнее.

— Да, я знаю, Федор Петрович, — я кивнул. — Этим вопросом мы уже сейчас занимаемся. Предполагается создать комитет во главе с моим братом, ему сии места тоже очень нравятся. Возможно вы желаете поучаствовать в его работе?

Собственно, работа по озеленению Южного Берега всего Крымского полуострова уже потихоньку велась, начавшись еще несколько лет назад, когда сюда переселился Александр. Тогда, помнится, меня изрядно удивили местные пейзажи, которые сильно отличались от воспоминаний из будущего. Оказалось, что в эти времена Крымские горы были куда более лысыми нежели во времена, которые я помнил из первой жизни. Голые скалы были в массе своей покрыты кустарником и небольшими местными можжевеловыми деревьями, ни о какой густой растительности даже речи не шло. Не было пальм и прочих «привычных» крымских южных растений.

Началось все с озеленения территории вокруг Ливадийского дворца Александра, благо территория там была не слишком обширная. Постепенно деревья начали высаживать в районе Ялты и Севастополя — самых посещаемых высокими вельможами городов полуострова. Впрочем, в том, что нужна полноценная программа по озеленению всей губернии, сомнений особо не было, как и в том, что необходим запрет на дальнейшую вырубку деревьев местными татарами, для которых это был основной вид топлива.

Проблема тут, однако, была в том, что до прихода в эти края железной дороги обеспечить местных жителей углем, как альтернативным видом топлива было достаточно сложно. Ну а полностью лишать их возможности обогревать дома и готовить пищу — тоже было как минимум странно. В общем, как обычно всякие экологические поползновения тут же наткнулись на суровую правду жизни, чтобы их как-то вместе поженить и был придуман сей комитет. Ну и еще чтобы Александра занять какой-то общественно полезной деятельностью, не все же ему виноград выращивать да с семьей прохлаждаться.

— С удовольствие приму участие в работе! — Немец явно обрадовался сговорчивости императора, — прикладу весь усилия!

— Чем еще порадуете?

— Создание лечебниц для облегчения жизни чахоточным больным. Тут прекрасный воздух, особенно повыше в горы, — немец движением руки как бы показал куда именно нужно подниматься, чтобы воздух Крыма стал еще более полезным.

— Согласен, прекрасное дело, — я кивнул. — Подавайте проект с росписью необходимых расходов, подбирайте место, формируйте штатное расписание — я лично поддержу, даже выделю финансирование из собственных средств.

Гааз от моих слов и вовсе расцвел, он вероятно думал, что меня нужно будет уговаривать, а я тут такой на покладистый и на все согласный. Ну а что — если есть, кто дело будет тянуть на своем горбу, почему бы и не найти пару рублей, не так уж много на это нужно денег, а польза значительная будет.

Тут нужно заметить, что процесс освоения Черноморского побережья в туристическом плане хоть и стартовал уже сам по себе, без влияния сверху, шел, прям скажем, ни шатко ни валко. К сожалению, даже успехи империи — политические, экономические, военные, социальные, хрен-еще-пойми-какие — совершенно не отвернули наших, имеющих средства подданых от идеи отдыха за границей. И не только отдыха но и банального, привычного для России во все времена оттока капитала на низовом уровне. То есть люди чаще всего предпочиатли работать и зарабатывать тут, а тратить заработаное где-то там. Понятное дело, проблема еще не стала настолько серьезной как в 21 веке, — хотя бы потому что движение денег тут было гораздо более сложным нежели в будущем — но тенденции все равно настораживали. Короче говоря — века идут, а ничего в сознании русских людей не меняется.

А с другой стороны, что Россия могла предложить в замен? Ну то есть возмущаться, что состоятельные люди едут на воды в Баден-Баден легко, но можем ли мы предложить адекватную замену? Во́ды у нас на том же Кавказе есть, но вот нормальной оздоровительной и рекреационной инфраструктуры вокруг них — нет. И чего тогда возмущаться, в таком разе?

Ну и отдельно хочется заметить, что вслед за императором — двумя, бывшим и нынешним — на русский юг все же потянулся тонкой струйкой богатый народ. Сначала всякие придворные, для которых было важно находиться «у монаршего тела» без перерыва, потом деятели культуры их обслуживающие, купечество опять же… Все же монархия в этом плане прекрасный инструмент, позволяющий показывать подданым «как надо». Император с семьей в Италию не ездит на отдых, а ездит в Крым, соответственно и вельможи к нему приближенные вроде как морального права особо за границу на отдых ездить не имеют. Работало оно конечно сильно не на сто процентов, но и отрицать подобное влияние было как минимум глупо.

Впрочем, наверное, переоценивать тут свое влияние тоже не стоит. Вроде бы и в иной истории часть дворянства вполне ездила на Кавказ, Лермонтов что-то об этом писал. Кажется, у него в «Герое нашего времени» часть событий именно в этих локациях проходили — какие там времена описывались, дай Бог памяти, конец 1830-х или начало 1840-х, если ничего не путаю, — так что фактически я только канализировал уже имеющиеся процессы не выдумывая ничего нового.

Имелся еще и логистический аспект. Добраться из Санкт-Петербурга до Кавказских вод было дольше и сложнее чем до того же Баден-Бадена или даже до Италии. До Италии даже проще — сел на корабль в порту и плыви себе. Дней 20 займет у тебя путешествие. А на Кавказ по грунтовым дорогам в экипаже трястись — во-первых, максимально сомнительное удовольствие, а во-вторых, ни разу не быстрее.

Тут, конечно, на руку нам играла постройка железной дороги. Глядишь, лет через пять Питера до Крыма можно будет просто за 2–3 суток добираться, — и не только императору с семьей а вообще любому желающему — посмотрим тогда, кто еще кого одолеет, глядишь Ялта будет ничем принципиально не хуже какой-нибудь Ниццы, особенно если сюда денег вложить и поработать над городом основательно.

— Попробуйте еще местные грязи поизучать, — еще немного покопавшись в памяти добавил я ко всему вышесказанному врачом. Про этот вид лечебного отдыха я помнил смутно, сам ни разу на себе его не испытывал, но где-то в чертогах разума информация о наличии грязелечебниц в Крыму отыскалась. Кажется в районе Евпатории… Или Феодосии… И еще в районе города с несколько неблагозвучным для русского уха названием «Саки». Но это не точно. — Я отпишу министру общественного здоровья по поводу ваших начинаний, прикажу оказать содействие, однако вот насчет финансирования ничего обещать не могу.

Я развел руками. Бюджет вроде и рос год от года, а денег на все начинания все равно постоянно не хватало. Ну а в медицине и тем более, учитывая бурный рост этой сферы, всегда было куда лишний рубль потратить. Одна только программа массовой подготовки сельских фельдшеров влетала в такую копеечку, закачаешься.

— Да, я понимать, ваше императорское величество, — Гааз уловил, что аудиенция на этом подошла к концу, вскочил на ноги и вновь принялся кланяться. — Я иметь возможность привлекать для своих задумок частный деньги, большого финансирования из казна не потребуется. Главное чтобы не мешали.

С последних словах врача послышалась неподдельная скорбь энтузиаста своего дела, который вынужден годами бодать лбом каменную стену.

— А если кто-то будет мешать, не стесняйтесь отписывать мне в канцелярию. Разберемся, — я улыбнулся самой добродушной из своих улыбок, от которых врача явственно передернуло. Ничего хорошего она бюрократам-волокитчикам не предвещала.

Уже в начале 1840-х в составе профильного министерства был создан департамент, занимающийся курортами и санаториями, который именно Гааз и возглавил. Тогда многие рванули на юга, и этот процесс остро нуждался в полноценном государственном регулировании. Впрочем, это уже немного другая история.

Забавно, что история со сладкой ватой имела продолжение. Сам-то я ее «в народ» пускать совершенно не собирался — были дела и поважнее. Да и не любил я это лакомство никогда — во-первых, что там любить, сахар он и есть сахар. Белая смерть. Или то соль? В общем, не так важно. А во-вторых, объелся я ее как-то в детстве до тошноты и потом отвернуло на всю оставшуюся жизнь. Вернее на две жизни.

Так вот, слухи о машине производящей необычайное «императорское» лакомство как-то добрались до управляющих партнеров из «Русского шоколада». Меня — со всем правда вежеством и соответствующими церемониями — пригласили на заседание совета учредителей, где натуральным образом выкатили претензию, что мол я сижу на потенциальном золотом источнике и даже не пытаюсь его разрабатывать.

Короче говоря, закончилась история тем, что сахарная вата стала еще одним уникальным специалитетом «Русского шоколада» к этому моменту, представлявшего собой уже натуральную корпорацию. Маленькую, но очень транснациональную.

Сахарная вата пришлась сладким дельцам ко двору, аппарат — сначала на мускульной тяге а потом и на электрической со временем — появился в каждой принадлежащей компании кондитерской, принося не такую уж маленькую копеечку. Ну а что — при минимальных расходах ложку сахара можно продавать таким образом по цене килограмма — вполне неплохо.

Глава 8

Конец 1834 года стал знаковым в плане развития российских железных дорог. С интервалом в несколько недель были введены в строй сразу три важнейших ж/д ветки, позволивших существенно расширить наши возможности как в плане торговли, экспорта, импорта товаров, так и в плане общего развития промышленности. Плюс конечно же нельзя забывать военный аспект, возможность свободного маневрирования войсками дорого стоит сама по себе, и с вводом в строй каждого нового километра железки призрак Крымской войны, бесконечно стоявший у меня за плечом, отступал все дальше и дальше. От этого мне даже физически дышалось легче!

Первой в начале октября удалось закончить ветку от Вильны до Варшавы, соединив, таким образом, непрерывной дорогой две столицы — Санкт-Петербург и Берлин. Почти две тысячи километров двухпутной железной дороги, десятки мостов, в том числе больших через Одер, Вислу, Неман и Западную Двину, вокзалы, депо, разъезды, водонапорные башни, склады, семафоры, стрелки… Огромное хозяйство. И все ради того, чтобы из одной столицы в другую можно было проехать всего за двое суток. Невообразимая по местным меркам скорость, мир становился меньше буквально на глазах. Раньше такое путешествие заняло бы добрых три недели если по суше и четыре-пять дней по морю.

За прошедшие после заключения договора о таможенном союзе с Прусским королевством семь лет торговый оборот между двумя странами вырос на 40%, и я рассчитывал, что с началом прямого железнодорожного сообщения этот показатель рванет вверх еще стремительнее. Тем более, что пруссаки, в том числе и за счет нашего, огромного по европейским меркам рынка сбыта, смогли за эти годы вылезти из долговой ямы и тоже начали активно развивать свою железнодорожную сеть.

Пруссаки активно строили дорогу Берлин-Штетин-Данциг-Кенигсберг, тянули рельсы в сторону Ростока и вели переговоры насчет соединения собственной столицы с главным городом Саксонии. Хотя с последним все было не так просто, Дрезден в политическом плане был крайне зависим от Вены, а там строительство железных дорог не слишком одобряли, поэтому проект пока немного завис в воздухе.

Второй достроенной веткой — под самый занавес октября — стала Харьков-Екатеринослав. С пуском в городе на Днепре собственного производства рельсов развитие железнодорожной сети на юге России получило неслабый толчок вперед, и это позволило ускорить строительство дороги на целых полтора года по сравнению с первоначальным планом. Есть что праздновать.

В этом же городе еще годом ранее было начато строительство моста через Днепр, который должен был превзойти размерами все предыдущие подобные сооружения, причем значительно. Железобетон пока для постройки таких ответственных сооружений не использовали, все же опыта работы с этим материалом за прошедшие десять лет не так уж много набралось, зато во всю использовались сборные стальные фермы полностью собственного производства. Ни одного болта и ни одной заклепки для строительства этого моста из-за границы ввозить не понадобилось, все нашлось на месте.

По плану мост должны были закончить к 1838 году, что позволило бы соединить правый и левый берег реки в непрерывную сеть. Пока же грузы строящейся ветки Одесса-Екатеринослав несколько лет нужно будет переправлять через Днепр на пароме, что понятное дело, являлось крайне неудобным бутылочным горлышком. Этот мост я рассматривал как генеральную репетицию перед сооружением перехода через Волгу. Рано или поздно соединять два развивающихся параллельно железнодорожных острова все равно придется, поскольку речной транспорт, несмотря на всю свою дешевизну, полностью заменить железку, как не крути, способен не был. Пока было не совсем понятно, где именно будет первый мост через главную европейскую реку — тот что уже существовал возле Твери не в счет, там Волга была достаточно узкой — однако главных претендентов имелось как минимум три. Возле Нижнего Новгорода, возле Казани или возле Ярославля.

Проект трассы через Ярославль, Вятку с выходом железки к Перми и соединением, таким образом, двух изолированных ж/д систем при всей своей неочевидности имел несколько неоспоримых плюсов. Во-первых, мосты. Мост через Волгу возле Ярославля можно было уложить в разумные полтора-два километра длины. Аналогичное сооружение близ Нижнего, учитывая тамошние низменности, обещало встать пять-семь километров. Ну и теоретический Казанский мост тоже вряд ли получился бы короче. А ведь еще нужно было держать в уме потенциальный мост через Каму, который тоже лучше строить тем, где река поуже. Ну и во-вторых, ветка через Вятку позволяла подключить к железнодорожной сети обширные и богатые населением территории трех губерний. Железная дорога же проложенная вдоль реки только дублировала бы речные перевозки, мало способствуя увеличению грузо- и пассажиропотока. Впрочем, пока решение принято не было.

Кроме ветки на Одессу уже была начата подготовка строительства продолжения дороги в сторону Крыма. Первым участком должен был тут стать Екатеринослав-Александров, что ко всему прочему позволило бы обойти пока еще вполне себе существующие днепровские пороги, изрядно мешавшие судоходству по этой реке. Плюс была начата трассировка ветки Харьков-Таганрог, которая должна была нанизать на себя донецкие угольные районы, выйти к главному порту Азовского моря, а потом сделав небольшой крюк в сторону Ростова-на-Дону уйти на Кавказ. Впрочем, это был очевидно вопрос не самого ближайшего будущего.

(На карте отображен конец 1835 года. Жирные линии — двухпутная дорога, тонкие -однопутная, красная — в постройке.)

Ну а третьей веткой, движение по которой началось уже совсем под занавес года, стала Екатеринбург-Тюмень. Однопутная пока дорога длинной в триста километров должна была резко улучшить ситуацию с масштабным заселением тех мест и заметно ускорить освоение Сибири.

Тут нужно сделать отступление и немного поговорить об активно работающей переселенческой программе, по которой крестьян из центральной России, тем кому по эту сторону Урала не хватало земли, переселяли на восток, где этой самой земли имелось более чем достаточно. Несмотря на то, что каждый год на восток отправлялось порядка двухсот тысяч человек, спустя уже шесть лет после старта крестьянской реформы, стало очевидно, что идея с переселением себя не оправдывает.

Изначально я хотел отправить за Урал миллионов десять-двенадцать человек, и этим резко снизить демографическое давление в центральных губерниях. Вот только на практике оказалось, что люди плодились тупо быстрее, чем мы успевали их выводить на восток. Ежегодно, даже без учета иностранных переселенцев, население страны увеличивалось на примерно полтора миллиона человек, и сто-двести тысяч уехавших осваивать новые земли переселенцев решить проблему не могли никак.

При этом по действующему закону о минимальном неделимом участке земли, этот самый земельный участок в наследство мог получить чаще всего только старший сын. Бывали, конечно, и крестьяне, у которых в собственности имелось несколько минимальных участков, чтобы можно было раздать всем детям, но все же это скорее редкость. В итоге оставшиеся без имущества и средств к существованию, вошедшие в возраст юноши вставали перед натуральной дилеммой — что делать дальше. Часть уходило в батраки, часть шла добровольцами в армию — со временем процент добровольцев вырос аж до неимоверной трети, — часть шла работать в города, и только небольшая часть решала попытать счастья на востоке.

Из-за большого количества непристроенных к работе людей — города, особенно мелкие уездные и всякие заштатные, на короткой дистанции просто не успевали переваривать вал прущих туда новых горожан — в начале тридцатых резко ухудшилась криминогенная обстановка в стране. Причем и сделать с этим что-то радикальное просто не представлялось возможным. Это, можно сказать, был естественный процесс акклиматизации крестьян в городских условиях с отрывом от корней и адаптацией к новой жизни. Нет, конечно, было увеличено финансирование полиции, расширены штаты, велась просветительская работа, но очевидно, что этой болезнью просто нужно было переболеть. Как ветрянкой.

Так вот для того, чтобы хоть как-то ускорить процесс переселения лишней крестьянской массы на восток и нужна была ветка Екатеринбург-Тюмень. Она позволила «обрезать» логистическое плечо речных перевозок по рекам Обского бассейна на добрые семь сотен верст, что, учитывая достаточно ограниченный период летней навигации, было совсем не лишним. Теперь речным паровым баржам не было нужды преодолевать жутко извилистый участок Туры от Верхотурья до Тюмени, и это давало выигрыш в девять-десять дней пути. Плюс можно было использовать суда с большей осадкой, которые по верхней Туре просто не могли подойти по конструктивным особенностям. Совсем не мало.

От Тюмени теперь пароходы спускались вниз мимо Тобольска до села Самрово — будущий Ханты-Мансийск — а оттуда по Оби и Томи поднимались обратно вверх до самого Томска. От Томска на восток шел сухопутный участок пути длиной в шесть сотен километров до Красноярска. Здесь уже началась трассировка будущей изолированной ветки, предназначенной для соединения Обского и Енисейского речных бассейнов.

Для меня стало большим разочарованием информация о том, что река Ангара, по которой пароходы согласно моей задумке должны были плыть от Красноярска до самого Верхнеудинска — через Енисей, Байкал и Селенгу, — оказалась судоходна только отдельными изолированными участками. Пороги мать их за ногу! А значит вся достаточно стройная система комбинированного железнодорожного и речного пути к Тихому океану мгновенно отправлялась в утиль. Возможно придется придумывать какую-нибудь ветку от Богучанских порогов до Лены, чтобы, поднявшись по ней на полторы тысячи километров, преодолеть последний сухопутный участок от верховий Алдана до океана. А возможно, в итоге будет проще построить обычный Транссиб, потому что все паллиативы встанут тупо дороже.

В любом случае ветка от Томска до Красноярска лишней не будет и послужит хорошей основой для развития всей Восточной Сибири и бассейна Енисея, так что тут я совсем не переживал. Лишь бы деньги на все это нашлись.

Еще одной веткой, строительство которой пока находилось только в разработке, было южное ответвление от Екатеринбурга в сторону Челябинска и дальше на юг вдоль Уральских гор. Выход железной дороги с промышленного Урала к потенциально мощным хлеборобным степным областям обещал значительный кумулятивный эффект, а ветка от Самары на Оренбург и дальше на юг в киргизские степи способствовала бы закреплению там империи, пока еще чувствующей себя в тех краях достаточно неуверенно. Впрочем, это были планы, что называется не на ближайшую пятилетку. Может году к пятидесятому получится замкнуть кольцо вокруг Уральских гор, а может даже позже.

Что же меня интересовало в более краткосрочной перспективе, так это железо Магнитогорска. Собственно, как такового города Магнитогорска еще не существовало, на его месте была казачья станица Магнитная, и, как можно догадаться из ее названия, о крупных залежах железа местные в общем-то были осведомлены. Вот только удаленность места от всякой цивилизации, как это обычно и бывает, делало строительство тут металлургического предприятия абсолютно бесперспективным. Появление же в этих краях железки могло все резко изменить.

Если говорить глобально, то металлургия была одной из наиболее активно развивающихся отраслей промышленности империи. За прошедшие семь лет валовый объем выплавки чугуна в империи вырос с 18,5 миллионов пудов в год до достаточно солидных уже 28 миллионов пудов. Главным, как сказали бы в будущем «драйвером роста» было, понятное дело железнодорожное строительство, высасывающее весь доступный металл подобно пылесосу, ну а непосредственно мощностями, благодаря которым получилось так резко нарастить производство стал завод в Екатеринославе. Молодое предприятие за пять лет смогло с нуля нарастить выплавку чугуна аж до 5 миллионов пудов, что иначе как натуральным чудом — на фоне общего объема выплавки чугуна в империи — не назовешь.

(Черным статистика из реала, красным — статистика из описываемого варианта истории)

Понятное дело, что были у этого чуда и вполне себе здравые экономические обоснования: обилие дешевой рабочей силы, а также богатые «верховые», еще не успевшие истощиться залежи железной руды и угля. Очевидно, дальше наращивать производство будет уже сложнее хотя бы потому, что жилы начнут уходить вниз, и банально вырастет стоимость добычи ресурсов. С другой стороны, к тому времени уже подоспеет железка и можно будет компенсировать эти затраты более дешевой логистикой.

Еще одной перспективной нишей, потенциально способной переварить миллионы пудов металлургической промышленности, было кровельное железо. Пока его в империи производили только в гомеопатических дозах, а большую часть завозили из Англии. Не то, что бы мне данная ситуация нравилась, но свободных мощностей для создания новых производств с нуля просто не физически не имелось. В этом деле я как раз и рассчитывал на железо Магнитогорска, впрочем, до него ещё нужно было дожить, не было у меня сомнений насчет того, что быстро «поднять» совершенно новый промышленный район просто не удастся.

Единственное, что меня в нашем промышленном росте раздражало, это то, что англичане все равно успевали расти быстрее нас. За тот же период, что мы «выросли» на 9 миллионов пудов, островитяне «выросли» на 12 и довели суммарный объем выплавки чугуна на острове до невероятных 42 миллионов пудов в год. Вот как за ними угнаться? С другой стороны у них на подготовку своего рывка ушел весь 18 век целиком, пока Российская империя занималась войнами, дворцовыми переворотами и прочими очень интересными, но малоконструктивными вещами. Посмотрим на эту же статистику лет через 20, глядишь для островитян она станет куда менее мажорной.

Если же вновь вернуться к железной дороге, то на европейской части страны у нас были в процессе постройки сразу несколько участков и отдельных веток как казённой, так и частной собственности. Активнее всего строилась частная дорога Москва-Смоленск-Минск-Вильна. Ее сооружение началось еще в 1832 году, а окончание строительства планировалось на конец 1836 года. Тут все было просто: густо населенные — последствия вторжения Наполеона уже почти не ощущались — экономически развитые губернии, которые остро нуждались как в выходе на запад, так и в подключении к образовавшемуся уже Московскому промышленному узлу. Шансов на то, что дорога будет экономически неуспешной практически не было.

Дальше была находящаяся в статусе отдельной железной дороги ветка Вильна-Ковно-Мемель. Эта дорога изрядно пострадала от финансового кризиса 1833–1834 года, и казне пришлось выкупать треть ее акций — надо признать по весьма выгодной цене — для того, чтобы довести строительство конца. Поскольку дорога шла вдоль границы, она имела важное военное значение, и просто так бросить ее недостроенной просто не представлялось возможным. Эта ветка была уже почти готова и должна была войти в строй к середине следующего 1835 года.

Хуже дела обстояли с дорогой Минск-Бобруйск-Гомель-Чернигов-Киев. Военное значение тут имел только участок до Бобруйска — здесь находилась крупнейшая и мощнейшая крепость прикрывающая московское направление с запада — а вот дальше дорога оказалась, по сути, никому не нужна. Конгломерат отечественных и французских банков, вложившийся в проект явно переоценили свои силы, а падение стоимости акций в конце 1833 года и вовсе сделали его первейшим кандидатом на банкротство. Дело осложнялось еще тем, что у государства банально не оказалось средств чтобы помочь компании, и к концу 1834 года дело прямым ходом шло к финансовому краху. По условиям концессионного соглашения, этом случае дорога переходила в собственность империи, а на инвесторов налагались дополнительные штрафы. Ничего хорошего в таком развитии событий я не видел — на инвестиционной привлекательности оно могло сказаться отнюдь не положительным образом, — но и вешать гирю на ноги государства тоже желания не было.

Больше же всего от кризиса пострадала дорога Варшава-Люблин-Львов, которая прогорела на самом старте не успев вынуть из земли даже первого кубометра. В результате концессия была отозвана, а дорогу пришлось начинать строить за государственный кошт. Причина тут была та же: близость австрийской границы и необходимость в случае войны иметь возможность перебрасывать войска по приграничной рокаде. Так или иначе реальное строительство тут началось только в начале 1834 года, и окончание работ было запланировано на конец 1836-го или даже начло 1837-го года. Если еще никакого форсмажора не произойдет.

Ну и во всю строилась дорога Одесса-Екатеринослав. Замотивированный по самое набалуйся Воронцов нашел инвесторов, вложил собственные средства, а главное постоянно присматривал за ходом работ, из-за чего они продвигались вперед без всяких задержек и проволочек. Эта ветка длиной в пять сотен километров должна была войти в строй в том же 1836 году.

Последней веткой, которая более-менее активно строилась на момент конца 1834 года стал участок Тула-Липецк-Воронеж. Воронеж был достаточно крупным городом и, что важнее, стоял в судоходных верховьях Дона. Это отлично укладывалось в концепцию соединения водных и сухопутных путей в единую систему, поэтому выбор направления — даже если не учитывать резкий прирост хлебного экспорта за счет присоединения к ж/д сети черноземных губерний — тут был оправдан сразу с нескольких сторон.

Всего же за 20 лет, если считать от начала сооружения Царскосельский железной дороги, было проложено примерно 7 тысяч километров путей, причем темп строительства рос неизменно буквально каждый год. Если на цифру в 200 километров одноколейного пути в год мы вышли только в 1827 году, то удвоение — не совсем удвоение в 1834 должны были уложить где-то 360–380 км, до круглого числа собирались добить уже в следующем 1835-м году — произошло всего за следующие семь лет. Если темпы роста строительства сохранятся, — чего достичь будет не так-то просто, хотя учитывая прирост выплавки чугуна, я смотрел в будущее с оптимизмом — году эдак к сорок пятому можно будет выйти на уровень 1000 километров в год. Впрочем, уже потихоньку наклевывалась необходимость перехода на более тяжелые рельсы, что неизбежно приведет к сокращению построенного километража. Особенно если считать возможную замену уже уложенных рельс по износу.

Это же, кстати подводит к еще одному — на сей раз последнему вопросу — который имеет смысл осветить в теме железных дорог. Узкоколейки.

Я сам к такими дорогам всегда относился максимально скептически, считая, что выгоды от унификации на долгой дистанции все равно превзойдут сиюминутный выигрыш от сужения колеи и уменьшения от этого затрат на строительство и эксплуатацию дорог. Да и банально опыт из будущего, где большую часть узкоколеек в итоге тупо перешили на стандартную колею — либо вовсе разобрали за ненадобностью — подсказывал правильное решение.

Плюс третьим аргументом тут был вопрос сочетаемости узкой и широкой колеи в одном, так сказать, пространстве. Ну вот подали мне прошение о выдачи концессии для строительства узкоколейки от Москвы до Сергиевого Посада. Шестьдесят километров всего, даже говорить не о чем, хоть потенциальный экономический эффект ожидался и не малым. Но что потом делать с этой узкоколейкой, когда мы таки решим начать строительство ветки до Ярославля? Выкупать в казну и перешивать? Так там радиусы не совпадут, насыпь заново сооружать придется. Или строить параллельно? Так разорится узкоколейка от такого соседства, не будет там достаточного пассажиро- и грузопотока сразу на две железные дороги. Дилемма.

Однако нашлись и аргументы «за». В частности к ним относилась возможность сооружать фактически пригородные дороги с привлечением местных инвесторов, которые на участие в «большом» строительстве замахнуться просто не имели средств. Тут пример той же Царскосельской дороги показывал, что даже такие «аппендиксы» в несколько десятков КэМэ влияют на деловую активность вокруг города просто поразительным образом. Отмахиваться от возможности ускорить рост городов — что опять же помогало, например, «впитывать» лишних людей, решая, таким образом, сразу несколько задач — было бы как минимум недальновидно.

Ну а главным же аргументом стала возможность использовать на узкоколейках рельсы, так сказать, «второй свежести». Рельсы в отличии от осетрины — та, как известно, имеет только одну свежесть — первую — теряют свои прочностные качества плавно, по мере вертикального и бокового износа головки. Нет, бывают случаи с трещинами кавернами и другими дефектами, которые сразу делают рельс непригодным для использования, но сейчас речь не о них.

Так вот у нас еще с самого начала строительства железных дорог остался запас неиспользованного и уже в последствии поменянного пудового рельса. Плюс приближался потихоньку момент, когда нужно будет менять по износу укладываемые прямо сейчас полуторапудовые рельсы. Сотни и тысячи километров недешевого стального проката. Можно было оправить все это добро переплавку но… Но можно продать и на строительство узкоколеек, где нагрузки на металл будут не в пример ниже.

В общем, убедили меня спецы из Министерства средств и путей сообщения в том, что дело это стоящее. Первая концессия на строительство дороги с узкой — 750 мм — колеей была подписана мною в самый последний день года — 31 декабря. Можно сказать что очередной оборот вокруг Солнца завершили мы на мажорной ноте.

Интерлюдия 2

— Щи суточные с кислой капустой, — почесав аккуратно остриженную бороду, принялся перечислять посетитель, — сметаны туда пожирнее не скупись. Пирогов… С чем, говоришь, есть пироги?

— Есть мясные-с, с томленой говядиной, с птичьим мясом и грибами белыми-с, очень хороши сегодня. Есть с визигой и с белой рыбой.

Трактир по обеденному времени был полон. За застеленными белыми накрахмаленными скатертями столами сидела весьма разношерстная публика, однако по большей части основной контингент относился к зажиточному московскому купечеству. Заведение было «приличным», и кого попало сюда просто не пускали.

— Хороши, говоришь, ну давай грибных, которые с птичьим мясом, — задумчиво посмотрев на выжидающе изогнувшего спину полового решил зашедший пообедать купец. — Осетра холодного с хреном на закуску, да полбутылки беленькой к нему, чай не шпана какая насухо обедать.

— Обязательно-с, — заучено кивнул работник общепита. — У нас самая лучшая, хозяин сам делает по секретному рецепту. Пять способов очистки, чистая как слеза ребенка!

— Да знаю, я, — отмахнулся посетитель, — не первый раз, глядишь, употребляю… Так на чем это я… Да! И каши гурьевской на десерт. Пол порции сделать сможешь? Чтобы не переедать.

В помещении витали густо намешанные запахи пищи, от чего мясистые ноздри купца сами по себе подрагивали, пытаясь уловить все оттенки вкусных ароматов. Кому-то на другом конце зала торжественно, под общие аплодисменты, выкатили запеченного молочного поросенка с яблоками и гречневой кашей. Мощный запах жирной свинины мгновенно перебил все другие, и у купца мгновенно началось слюноотделение во рту.

— Сделаем-с, как не сделать. С медом, орехами и тыквенными семечками, все как вы любите Иван Аркадьевич.

— Молодец, — довольно улыбнулся купец и мотнул головой. — Все ступай. Осетрину и водку сразу неси, остальное потом. Может обождать.

Половой кивнул и удалился. Он естественно весь заказ запомнил на память, не прибегая к «допингу» в виде блокнота и карандаша. Для того, чтобы стать официантом в одном из лучших московских трактиров под названием «Саратов», нужно было пройти годы обучения. Начиная от мальчишки посудомойщика, через помощника по кухне, уборщика и подавальщика к вожделенной должности, дающей доступ непосредственно к клиенту. О том, чтобы забыть заказ, не могло быть и речи!

В большинстве московских трактиров половым не то что не платили, они наоборот могли работать там либо за фиксированную плату — от трех рублей в месяц и выше — либо за процент от чая. В пользу владельца заведения, в смысле. «Саратов» тут, впрочем, был исключением, его хозяин купец Севостьянов никогда на деньги своих работников не посягал и наоборот сам платил половым символическое жалование в те же три рубля.

Тем временем Ивану Аркадьевичу принесли осетрину с хреном и водку с ледника. Хрустальный графин, в котором плескалась прозрачная жидкость, завлекательно покрылся испариной, а на длинном блюде были выложены тонко — чтобы аж просвечивались — нарезанные ломтики копченой осетрины. Купец не торопясь подцепил на вилку ломтик, ткнул его в плошку с подкрашенным свеклой и оттого имеющим розовый оттенок хренодером, другой рукой ухватил заботливо наполненный водкой лафитничек, хекнул, одним движением опрокинул водку в рот, проглотил и прислушался к своим ощущениям. Беленькая пошла мягко, прокатилась теплой волной по пищеводу и ухнула в желудок. Иван Аркадьевич удовлетворенно кивнул и закусил алкоголь копченой осетриной. Жирная рыба с хреном да ломтиком ржаного хлеба, да с парой зубчиков маринованного чеснока…

Купец не торопясь потянулся чтобы наполнить лафитник еще раз, но был прерван в уничтожении закуски самым бесцеремонным образом.

— Иван Аркадьевич, к вам господин, — материализовавшийся рядом со столиком половой прервал уже начавшееся движение руки с зажатой в ней рюмкой. Купец тяжело вздохнул, отставил емкость с водкой в сторону и поднял полный неприязни взгляд на стоящего рядом человека. — Говорит, что по важному делу.

Молодой, лет двадцати пяти, человек в штатском сюртуке, сквозь который, однако, во всю проглядывала военная выправка. Короткая стрижка, едва заметная улыбка и чуть вздернутая левая бровь. Неизвестный явно понимал, что портит купцу трапезу — без сомнения важнейший ежедневный ритуал — но, очевидно, совершенно по этому поводу не переживал.

— Чего нужно, господин хороший? — Иван Аркадьевич мотнул головой, отпуская полового, и перевел взгляд на неизвестного мужчину. Тот ему не понравился буквально с первого взгляда, и купец совершенно не собирался скрывать своего настроения.

Вместо ответа неизвестный ничего не говоря, со все той же полуухмылкой на лице, без спроса сел на стул напротив постоянного клиента данного заведения, что уже вполне тянуло на хамство. Выдержав длинную театральную паузу, гость улыбнулся уже открыто и представился.

— Меня зовут Сергей Павлович Алексеев. Поручик московского отделения СИБ, — для подтверждения своих слов незваный гость отогнул лацкан сюртука, где на внутренней стороне была приколота достаточно массивная бронзовая бляха, стилизованная под щит капельной формы с эмалевым номером на нем. Подобные штуки, несмотря на всю их кажущуюся на первый взгляд простоту, могли позволить себе только тихушники. Ходили нехорошие слухи, что тем, кого ловили с поддельными бляхами, потом выжигали такой же узор каленым железом прямо на заднице. Может и байка, но проверять это на себе никто особо не рвался, в империи все знали, что с безопасниками шутки плохи.

— Кхм… — Купец мгновенно покрылся испариной, впрочем, возможно это просто первая порция водки «дошла». Иван Аркадьевич мгновенно принялся в голове перебирать возможные дела, по которым мог быть интересен людям из «службы», однако на первый взгляд ничего в голову не приходило. Не то что бы купец был совсем весь из себя такой честный, однако вряд ли тихушников могли интересовать мелкие подарки чиновникам для упрощения заключения договоров по казённым поставкам или опять же мелкая контрабанда, которой купец не гнушался, пряча от бдительного ока таможенников кое-какие товары, облагаемые в России высокими пошлинами. Таким баловался каждый второй вместе с каждым первым, и в случае поимки дело обычно заканчивалось небольшими штрафами. В общем, насквозь рабочая история, — чем могу быть полезен Тайной канцелярии?

— Вы не переживайте так, — улыбнулся поручик. — Я к вам, можно сказать, неофициально. Если бы официально, мы вас к себе сами позвали.

В последней фразе явно была слышна завуалированная угроза, однако купец на нее внимания не обратил. Если сразу вязать не стали, значит ничего страшного пока не будет, и можно немного расслабиться.

В этот момент вновь появился половой принесший щи с пирогами. Щи в «Саратове» были коронным блюдом. Томленные в печи на мозговых костях с белыми грибами и кислой капустой. Большая керамическая плошка, заполненная ароматным содержимым, источала вокруг себя просто невероятный запах. Вместе с щами подали сметану, нашинкованную зелень и пару тонко — толщиной с бумагу — нарезанных «листиков» сала.

— Вы, что-то будете? — Работник общепита обратился к сибовцу, — может тоже щец?

— Нет, — тот отрицательно махнул головой. — Мне селянки осетровой.

— Запить?

— Обойдемся чаем, — вновь отрицательно покачал головой поручик, чем изрядно удивил полового. Как это под осетровую селяночку и не навернуть полтинничек для улучшения аппетита? Впрочем, ответил он просто.

— Сделаем-с, сей секунд, — изобразил полупоклон половой и испарился.

— Итак, Иван Аркадьевич Артамонов. 51 год, русский, из старообрядцев Керженского согласия, в 21 году перешел в единоверчество. Не по убеждениям, а исключительно ради упрощения ведения дел с казной. Женат, восемь детей. Общий капитал оценивается примерно в семьсот тысяч рублей. Я нигде не ошибся?

— Все так, — медленно кивнул купец, пытаясь понять к чему этот экскурс в его биографию.

— Не ошибусь если скажу, что большая часть дохода ваших предприятий дают казённые заказы, — продолжил тем временем тихушник. — В первую очередь это две суконные мануфактуры, большая часть продукции которых идет на снабжение армии, шпалопропиточное производство около Твери, доля в Окском речном пароходстве… Вроде бы ничего не забыл?

— Все так, — вновь кивнул купец. Он с сожалением посмотрел на щи, водку и пироги, тяжело вздохнул и поняв, что аппетит испорчен окончательно, решительно отодвинул снедь в сторону. — Так чем же заинтересовала личность не самого выдающегося московского купца всесильную Тайную канцелярию?

— Как я уже говорил, разговор этот насквозь неофициальный. Его и вовсе, если повнимательнее присмотреться — никогда не было. У СИБ к вам никаких претензий нет…

— Но?

— Мы обратили внимание, что вы стали вывозить много средств из империи. Делать вклады в банки германских королевств и покупать недвижимость в тех краях.

— Это не запрещено.

— Без сомнения, — кивнул поручик и как ни в чем не бывало продолжил мысль, — а ваша жена с детьми второй год проводит по несколько месяцев «на водах» в Баден-Бадене. За последние три года вы так или иначе вывели из России средств на сумму примерно в сто тысяч рублей.

— Кхм… — Направленность разговора купцу нравиться резко перестала, — и что?

Артамонов был из когорты «европейского» купечества хоть и относился к старообрядцам и предпочитал русскую кухню. В остальном же придерживался западного образа жизни, носил европейское платье, любил путешествовать, жертвовал не на церковь, а на театр. И никогда раньше не видел во всем этом проблемы. До сих пор.

— Получается зарабатываете вы на родине, причем беря деньги у казны, — поручик кивнул половому, с удовольствием понюхал поставленную перед ним тарелку с рыбным супом, зачерпнул ложкой, забросил в рот, прожевал, проглотил и продолжил мысль. — А потом отдаете их другому государству. Очень непатриотично получается. Что вам мешает вкладываться в строительство здесь в империи? Последние годы города активно расширяются, идет стабильный приток населения, вырастают целые кварталы… Вот скажите, зачем вам дом в Лейпциге и земельный участок двести десятин под Йеной? Почему ваша жена с детьми отдыхает в Баден-Бадене, а не на Кавказе? Чем университет Лейпцига лучше, например, Московского?

Причины всему этому были, но вот озвучивать их Артамонов совсем не торопился. Как любой здравомыслящий и при этом поглядывающий на запад человек, он предпочитал не складывать все яйца в одну корзину. Российская политика никогда не отличалась долговременной стабильностью, и возможность при необходимости махнуть за бугор, не превратившись при этом в нищего, виделась Ивану Аркадьевичу совсем не лишней.

Да и жену с некоторых пор он предпочитал видеть пореже и держать подальше от себя, пусть это и обходилось ему в двадцать тысяч рублей в год. После рождения десяти детей — двое к сожалению умерли в младенчестве — Агриппина Кузьминишна стала телом и лицом совсем уже не та что в молодости, да и вздорный характер купчихи отнюдь не способствовал мирному сосуществованию. Проще было отправить женщину подальше, а самому пользоваться услугами барышень помоложе и характером полегче.

— С каких пор у нас в стране запрещено иметь собственность в соседних государствах? — Прищурившись купец в упор посмотрел на сидящего напротив оппонента.

— Это не запрещено! — Отмахнулся зажатой в руках ложкой поручик, — отменная здесь все-таки кухня, ничего не скажешь.

Тихушник кажется и вовсе не обратил внимание на очевидное возмущение купца, которому явно не понравилось такое вторжение в собственные дела.

— Так в чем же проблема, господин поручик? Зачем в таком случае весь этот разговор? — Вся напускная во многом купеческая «простота» окончательно слетела с Артамонова как отмершая шелуха. Это перед половым он с удовольствием играл такого себе добродушного и щедрого барина. Поднявшийся за тридцать лет непрерывных трудов с должности простого приказчика в лавке двоюродного дядьки до уважаемого человека, чьи капиталы должны были вот-вот перешагнуть через планку в миллион рублей, Иван Аркадьевич умел быть совсем другим. Цепким, жестким и иногда даже опасным. Не для представителя «службы» конечно, но тем не менее.

— Как таковой проблемы нет, господин купец, — покончив с селянкой и отставив пустую тарелку в сторону ответил поручик. — Однако, меня и моих коллег попросили пообщаться с теми негоциантами — как вы понимаете, в России вы не один такой, — которые не проявляют в ведении дел должного патриотизма. И я не про ежегодные пожертвования на благотворительность в размере десяти-пятнадцати тысяч рублей. Уверен Московские театры прекрасно справятся и без ваших денег.

Камень в огород купца был брошен совершенно явный.

— Кто попросил? — Еще сильнее, хотя казалось бы куда уж, нахмурился Артамонов. Поручик на этот вопрос только пожал плечами и ткнул пальцем вверх. Понятное дело, что он имел ввиду не жителей доходного дома, располагавшегося на втором и третьем этажах здания, а высокое начальство.

— Так вот, любезный Иван Аркадьевич, вам просили передать, что в том случае, если вы и дальше будете вкладывать деньги в недвижимость заграницей, если ваша жена будет спускать серебро в Германиях и Италиях, а дети учиться в зарубежный университетах…

— То, что? — Не выдержал театральной паузы купец.

— То казна не будет рассматривать вас как надежного поставщика. Подряды на снабжения армии уйдут мимо, а шпалопропиточный завод видимо придется продать, поскольку закупать его продукцию РЖД просто не будет. Нет, вы не подумайте, чего плохого. Никто вас в застенки не потащит, и даже конфисковать ничего не будет. Просто придется вам выживать исключительно на частных подрядах.

— Вот как, — задумчиво пробормотал купец. Конечно за последние лет двадцать внутренний «частный» рынок империи сделал невероятный рывок вперед. Если еще лет пятьдесят назад при Екатерине реальные деньги были только у государства, а также приближенных к трону вельмож и помещиков, и такая угроза автоматически означала бы полнейшее разорение, то теперь, особенно после освобождения крестьян, заработать можно было и без казённых подрядов. Но в любом случае даже теперь шесть из десяти заработанных Артамонавым рублей приходились на договора либо непосредственно с государством, либо с принадлежащими казне акционерными компаниями. Так что угроза поручика даже на первый взгляд была более чем существенной.

Даже если не брать сопутствующие репутационные риски. А они были. Московское купечество — это стая голодных и охочих до крови пираний, — пусть даже о существовании таких рыб упомянутые предприниматели и не подозревали вовсе. Почувствуй они, что ты ослабел, что дела у тебя идут не очень хорошо — разорвут не моргнув глазом. Останется только продавать все за бесценок и правда уезжать куда-нибудь, прости Господи, в Саксонию. А то и вовсе за океан.

— Именно так, — подтвердил тихушник, кивком поблагодарив полового за принесенный им чай. К чаю полагалось два куска сахара, однако поручик, предпочитая пить несладкий горячий напиток, привычным жестом отодвинул блюдце со сладкими кубиками в сторону. — В России, слава Богу, есть куда вкладывать средства так, чтобы они приносили существенный доход. Не обязательно отдавать их на сторону.

— Кхе-кхе, — купец прочистил горло, но в последний момент сдержался, оставив все свои мысли насчет подобных советов при себе. В конце концов сидящий перед ним служивый высказывал сейчас не свое мнение, а лишь пожелание гораздо более высоких по статусу людей, и предъявлять претензии, по сути, курьеру было просто глупо. Тем более, что озвученные условия были, с какой стороны не посмотри, достаточно мягкими и, можно даже, наверное, сказать, справедливыми. В любом случае, лучше так. Сначала предупредили, а не сразу принялись карать неугодных. В том, что у государственных структур всегда найдутся способы взять его за филейные части, Артамонов не сомневался ни на секунду. И по закону и без него. — Я вас услышал, господин поручик. Принял предостережение к сведению.

— Хорошо, — кивнул службист, помолчал и добавил еще один повод для обдумывания, — как вы понимаете, такое… Хм… Послание получили или получат в ближайшее время достаточно больше количество купцов, да и не только купцов, по всей империи. Вероятно, в ближайшие годы количество русских подданных отдыхающих в Европах может изрядно сократиться, поэтому кое-какие заинтересованные люди хотели предложить вам подумать о возможности вложиться в развитие Кавказского направления. Там есть места, которые кладут тот же Баден-Баден на обе лопатки и просто нуждаются во вложениях а так же крепкой хозяйской руке.

— Хм… Это не совсем мой профиль, — почесал аккуратно остриженную бородку купец, переход к обсуждению возможных прибыльных дел, даже такой резкий ему в целом был по душе.

— Однако, — поручик коротко хохотнул, — у вас видимо вскоре освободятся кое-какие средства, почему бы их вам не попробовать вложить в однозначно прибыльное дело. Впрочем, это уже вам решать, но, если надумаете, обратитесь по этому адресу.

Службист вытащил из внутреннего кармана прямоугольник из белой плотной бумаги с отпечатанным на нем типографским методом коротким текстом. После чего достал бумажник, бросил на стол пару бумажек, расплатившись таким образом за обед, и, попрощавшись, покинул заведение, оставив Артамонова раздумывать над полученной информацией в одиночестве.

Глава 9

Под занавес 1834 года в Петербург прибыл вызванный с Кавказа Ермолов. Старику было уже под 60, однако держался он все так же бодро, стальной внутренний стержень не позволял его осанке приобретать старческую сгорбленность, а взгляд был все так же остер и колюч. И только побелевшая уже совершенно голова, морщины да начавшая уже потихоньку расплываться от возраста фигура — последнее, впрочем, в строгом генеральском мундире было не так заметно — давали понимание, что и над стальным хозяином Кавказа время властно точно также, как и над любым другим человеком.

Алексей Петрович, несмотря на свое двадцатилетнее почти сидение на одном месте, был человеком крайне легким на подъем. Вот и в этот раз вместо того, чтобы избрать самый прямой маршрут, он на корабле из Анапы отправился в Крым, поздравил отставного императора с днем рождения, потом опять же по воде обогнул полуостров, поднялся вверх до порогов — благо зима была теплая и лед в нижнем течении Днепра встать не успел — там по суше доехал до Екатеринослава и уже из этого города по железке за двое суток добрался до столицы.

Отгремели рождественские праздники — поскольку переход на новоюлианский календарь произошел одновременно во всех сферах жизни, Рождество тут осталось 25 декабря — завершились связанные с этим дела, и уже в начале января я собрал у себя в Михайловском наиболее приближенных, ответственных за силовой блок, людей для важного разговора.

— На сколько прочна граница? Вам в случае, скажем… — я задумчиво бросил взгляд на прыгающий по полешкам в камине огонь, — обострения отношений с османами хватит собственных сил, чтобы крепко удерживать Кавказские рубежи?

— Граница на замке, ваше императорское величество, — кивнул Ермолов. Собственно, другого я от него и не ожидал, но все же спросить был обязан, — а что, есть основания полагать, что… Хм… Может случиться обострение?

Я молча кивнул Бенкендорфу, передавая слово главе СИБ.

— Последние полгода замечена активизация работы агентов Австрии с польской оппозицией. Граница между двумя государствами, как вы понимаете длинная, горы опять же, перекрыть все практически невозможно. Наши соседи пользуются этим, спонсируя и вооружая отдельные радикально настроенные группы в польской среде, которые недовольны сложившимся положением, — Александр Христофорович бросил взгляд в свои записи и продолжил с цифрами. — За прошедший год на участке границы между Австрией и землями бывшего герцогства Варшавского зарегистрировано почти четыре тысячи нарушений. В реальности их было гораздо больше. Если отбросить случаи мелкой контрабанды и простого перемещения местных жителей, нередко проживающих сразу в двух государствах, то все равно рост числа нарушений границы будет трехкратный по сравнению с 1833 годом. Нами было перехвачено семь караванов с оружием: в основном старыми гладкоствольными ружьями и пистолетами, свинцом, порохом и прочим необходимым для войны припасом. Попадалось так же холодное оружие и, что гораздо неприятнее, — нарезные капсюльные винтовки того типа, что стоят на вооружении самой Австрийской империи. Ну и конечно деньги. По нашим сведениям, Вена и Париж активно вкладываются в финансирование революционных элементов в Привисленских губерниях.

— На сколько все серьезно? — Ермолов был человеком опытным, и связь между Польшей и Кавказом уловил мгновенно. В случае начала открытых боевых действий империю, станут поджигать со всех сторон, так что наши недруги Кавказ тут точно не обойдут своим вниманием.

— По нашим данных поляки готовы поднять порядка двадцати тысяч человек. В основном из бывшей шляхты, лишенной данного звания еще в десятых, а так же вернувшихся в Россию польских эмигрантов. Продолжает накаляться обстановка в главных польских городах, участились случаи нападения на русских и русскоговорящих, регулярно происходят акты вандализма, направленные против вывесок на русском языке. Потихоньку бузят студенты, которым решение о переходе всего обучения в империи на русский язык пришлось сильно не по душе. При этом поддержка среди крестьян у них не слишком велика, да и с оружием весьма туго, однако недооценивать их было бы ошибкой.

— Если ваши люди, Александр Христофорович, в курсе происходящего, то почему же вы бездействуете? Почему не вводите войска, не начинаете аресты? — Удивился фельдмаршал.

Высший воинский чин Ермолов получил из моих рук буквально неделей ранее. А вместе с ним орден Георгия 1-ой степени, графское достоинство и приставку «Кавказский» к фамилии. Все это было признанием заслуг Алексея Петровича в умиротворении этого мягкого подбрюшья империи.

Мы наконец формально закончили длившуюся уже не первый десяток лет Кавказскую войну. Черкесы были частично выдворены в Турцию, частично выселены за Урал, а самые непримиримые — уничтожены. Теперь процент инородцев, проживающих севернее Большого Кавказского Хребта не превышал 25–30% от общей численности населения, а мусульман среди них и вовсе практически не осталось. Собственно, принятие креста было одним из первейших условий получения возможности оставаться на родных землях. Пусть даже крещение порой было формальным, а процент гибели направляемых из центральной России миссионеров зашкаливал…

Как я и обещал Ермолову, за сие великое деяние он смог получить все, о чем мечтал.

— Это я пока придерживаю Александра Христофоровича. К сожалению, выселить поляков с берегов Вислы так же, как черкес из их гор, не представляется возможным по политическим мотивам, — попытался я объяснить фельдмаршалу задумку. — Поэтому вероятно нам придется допустить непосредственное выступление ребелленов и уже потом бить по ним во всей доступной силой. Тут, впрочем, оптимизм внушают уверения нашего главы Тайной Канцелярии о том, что он держит руку на пульсе и неожиданностей не предвидится.

— Это так, — поморщившись кивнул Бенкендорф. Он не очень любил, когда Службу безопасности называли Тайной Канцелярией. Слишком уж мрачной славой обедала предыдущая спецслужба. — Среди верхушки заговорщиков есть наши люди, пока там речь о непосредственном выступлении даже не идет, все же поляки не дураки: осознают свою слабость и нашу силу. Не совсем дураки, вернее. Они будут ждать подходящего момента.

— Ловушку, значит, решили устроить, — задумчиво пробормотал Ермолов. Я кивнул, — и желаете удостовериться, что это вы охотник, а не наоборот.

— Именно так, Алексей Петрович.

— Понятно… — Ермолов задумчиво потер тщательно бритый подбородок, сделал глоток чаю и принялся рассуждать. — За земли, находящиеся севернее Кавказского хребта я совершенно спокоен. Местных горцев за эти двадцать лет мы отлично выдрессировали, остались только самые понятливые. А вот с Закавказьем уже сложнее, там слишком тесны связи с османами и персами, и далеко не все рады присутствию в тех краях русских полков. С другой стороны, на нашей стороне преимущество в оружии. Казнозарядные винтовки, барабанники в горах часто полезнее даже чем артиллерия. Опять же народ на Линии подбирается все больше боевой, паркетным шаркунам у нас жарковато, хе-хе. Думаю, отобьёмся с Божьей помощью.

Я кивнул, принимая ответ фельдмаршала. Собственно, ничего другого я от него услышать и не ожидал, не тот человек был Ермолов, чтобы драки бояться. Тем более получив буквально намедни от императора все возможные военные награды.

Вообще Кавказский военный округ был в русской армии действительно особенным. Постоянная непрекращающаяся война с горцами, которая то затухала, то опять срывалась в обострение, постоянные набеги банд с территории Турции и Персии, никогда не исчезающая опасность получить двадцать грамм свинца из засады просто за наличие погон на плечах — все это делало полки, квартирующие на этом направлении, наиболее боеспособными во всей армии. По большому счету кроме них никто у нас полноценно и не воевал аж с последней турецкой, учитывая сроки службы, можно сказать, что 90% армии — кроме старших офицеров и прижившихся в армии старослужащих — боевого опыта не имели вовсе. Это с одной стороны нервировало, а с другой — получать этот самый опыт я тоже не слишком рвался.

В общем и в целом в случае начала боевых действий против тех же османов — сценарий Крымской войны все же крепко сидел у меня в подсознании — на Кавказе предполагалось сидеть в основном в обороне. Для этого в Закавказье активно строились укрепленные крепости, куда переводились полки до этого контролировавшие Линию, что стало последние годы не слишком актуально. Ну а замирением — тут это называлось так — черкесов, надобность держать большие силы севернее Хребта и вовсе отпала. Нет, расформировывать крепости — ту же Грозную, например — пока не торопились, но гарнизон там сократили радикально.

Наступать же в глубь Османской территории и вовсе не планировалось. Не усматривал я ровно никакого смысла в захвате гор, населенных недружественными нам народами. Пользы от этого виделось совсем не много, а начинать новую кавказскую войну представлялось излишне хлопотным. И главное — дорогим. Разве что кусок черноморского побережья себе отхватить с Батумом и Трабзоном. И то исключительно для увеличения в будущем курортных возможностей. Россия — страна большая, глядишь в лет через сто пятьдесят потомки скажут спасибо за возможность полежать на пляже в тех краях без необходимости ехать за границу.

Ну и торговые каналы Персии с Европой, большей частью через эти порты идущие, на себя замкнуть тоже небесполезным выглядело. Пущай если хотят оружие в Тегеран продавать вокруг Африки его везут, посмотрим сколько это будет стоить. Мелочь, а приятно.

Что же касается международной обстановки, то она мне не нравилась категорически. Новый император Франции Карл Х едва взойдя на престол оседлал ястребиного конька и начал продавливать риторику пересмотра — хотя казалось бы, больше десяти лет прошло, забыли все уже о них — Мюнхенских соглашений. К этому его толкали внутренние неурядицы. Последние пару лет империю постоянно сотрясали выступления рабочих, которых тихо поддерживала набравшая силу за последние тридцать лет буржуазия, надеясь под шумок получить возможность порулить. При всей, казалось бы, непоколебимости власти императора, на самом деле ситуация складывалась по меньшей мере неоднозначно. Огромное количество сил, особенно заграничных, вкладывали большие средства в раскачивание французской лодки. Нет ничего удивительного, что молодой Карл для консолидации нации начал задвигать тему угрозы со стороны внешних врагов. Враги поименно при этом названы не были, но то, что Россия была в их числе — французы все еще мечтали о реванше за поражение Наполеона в восточном походе — сомневаться не приходилось ни на секунду. Помнится, именно реванш за 1812 год стал одним из поводов для вступления Франции в Крымскую войну, так что тут ничего удивительного не было.

В целом ситуация в Наполеоновской империи напоминала Россию начала 20 века, на первый взгляд сильную, но имеющую кучу не бросающихся в глаза проблем. Только у французов еще и опыт революции успешной был к тому же, что добавляло положению особой пикантности.

Примерно те же проблемы были и у Австрии. Тут правда имелись свои аспекты — борьба именно за политические права и проблема многонациональности — но даже без учета недавней не слишком удачной революции, ситуация была достаточно шаткой. Все шло к тому, что 1848 год мог прийти в европейские страны сильно раньше моей истории.

Еще одной проблемой был Константин. Он вроде бы не чудил последние пару лет, вел себя тихо, не влипал ни в какие скандалы, дело делал исправно, да и у СИБ к великому князю каких-то выраженных претензий не было, но в личном общении он на меня прошедшим летом — во время моей инспекционной поездки по западному военному округу — произвел все равно не самое положительное впечатление.

Прожив почти пятнадцать лет в Варшаве, он видимо стал проникаться польским духом гораздо сильнее чем того требовало его положение — после расформирования генерал-губернаторств за братом осталась должность командира Западного военного округа — и это внушало определенные опасения. Нет, понятно — жена полячка, высший свет в Варшаве в основном имел достаточно выраженный национальный окрас, но ведь и забывать о том, что ты именно русский великий князь, тоже не стоило.

Напряженная обстановка была и Великом Княжестве Финляндском. Начиная с 1832 года на эти территории начали распространяться общеимперские правила призыва в армию, что чухонцам понравилось не слишком сильно. Что еще меньше им понравилось — это то, что по общим правилам финны направлялись служить как можно дальше от родных мест, и при этом практически не имели в войсках карьерных перспектив. Просто потому что русский язык знали плохо, а по новому закону даже получение сержантского звания требовало минимальной грамотности. И понятное дело, что умение писать на шведском или финском тут совсем не ценилось.

Плюс перевод всего образования в империи на русский язык был принят там — как, впрочем, на всех остальных национальных окраинах — без восторга. Открытого бунта финнов я не слишком опасался, во всяком случае, пока обстановка в остальном государстве оставалась стабильной, но случаи тихого саботажа случались в великом княжестве регулярно.

— Афанасий Иванович, что у нас по западным военным округам? — Обратился я к военному министру. — Интересует, как вы понимаете, граница с Австрией в первую очередь.

Все же я надеялся, что пруссаки в нужный момент не подведут и в спину не ударят.

— Кхм… Да, ваше величество, в целом никаких прямых угроз рубежам империи с этой стороны пока не видно. У нас на австрийской границе распложено два корпуса первой линии, три корпуса второй линии плюс отдельные гарнизонные и учебные части общей численностью почти в сто пятьдесят тысяч штыков и сабель. Учитывая сложный горный рельеф местности, возможности австрийцев в плане неожиданного нападения весьма ограниченны.

— Я бы сказал, таких возможностей у Вены вообще не нет, — подхватил слова шефа Дибич. — По эту сторону Карпат Австрийская империя регулярных войск практически не держит кроме гарнизонов крепостей и других территориальных частей. Очевидно, что в случае начала войны они могут просто попасть в ловушку и быть уничтоженными.

В отличии от своего реципиента, покровительствующего этому генералу, мне Дибич почему-то никогда особо не нравился. Он прекрасно показывал себя на штабной работе, но вот попытки назначить его самого на командную должность показывали какой-то излишний авантюризм генерала. Склонен нынешний начальник Главного штаба был — что удивительно для штабного генерала, обычно они наоборот пытаются все подготовить идеально — к неоправданному риску и попыткам идти до конца в моменты, когда этого делать совсем не стоило. Впрочем после второй женитьбы — первая жена Дибича умерла в 1830-м году, а спустя два года он женился еще раз, — кажется, Иван Иванович немного остепенился и успокоился. А может дело было в том, что он через полгода должен был разменять шестой десяток лет — не мальчик уже, вон голова седая совсем.

— Но? — В тоне начальника Главного штаба я услышал некоторую недосказанность.

— Но наш военный атташе в Вене, обратил внимание на участившиеся сверх обычного учения австрийской армии. Само по себе это ни о чем не говорит, однако вкупе со всем остальным…

— Тоже ни о чем не говорит, по большому счету, — сморщился я, не слишком довольный такой неопределённостью. В воздухе европейской дипломатии явно пованивало паленым. Вот только откуда именно тянет дымом пока достоверно определить не получалось. И вот это было, на самом деле, наиболее паршивым. Как говорится, если ты не знаешь, кто за карточным столом лох, то вероятнее всего лох — это ты. В данной ситуации это правило так же работало на сто процентов. — И что в этой связи предлагает Военное министерство?

Генералы обменялись быстрыми взглядами, после чего Дибич озвучил очевидное в общем-то решение.

— Мы предлагаем сформировать два новых пехотных корпуса первой линии. По одному в Южном и Западном военных округах.

— Плюс шестьдесят-семьдесят тысяч штыков, Егор Францевич будет просто в восторге, — я задумчиво покачал головой. — Нет, боюсь на это в казне денег не найдется. Давайте пока ограничимся переводом двух корпусов второй линии на штаты военного времени. Тоже усилим военную подготовку, проведем какие-нибудь большие манёвры. Где-нибудь под Киевом. Чтобы не сильно близко к Австрийской границе, но и не далеко, чтобы все видели: мы не готовим никакой гадости, но держим порох сухим.

Война мне была не нужна, а формирование новых соединений у границ соседнего государства выглядело поступком слишком уж провокационным. Не то, чтобы я боялся Австрийцев, скорее жалко было потенциальных экономических потерь. За последние двадцать лет экономика России стала куда более открытой, внешнеторговый оборот рос от года к году, и возможность потерять нажитое годами богатство совершенно не вдохновляла.

Глава 10

— А вот еще это попробуй, — бывший император собственноручно вонзил штопор в пробку, несколькими энергичными движениями ввинтил его на всю длину и резко дернул. С характерным «чпоком» пробка покинула горлышко, после чего Александр подхватил другой рукой чистый бокал и плеснул туда грамм пятьдесят желтоватой жидкости, которая в свете керосиновых ламп переливалась подобно жидкому золоту. Немного покрутив бокал, чтобы вино проветрилось, он протянул его мне, — грузинский виноград. Ркацетели. Десертное белое — как ты любишь. Три года выдержки. Не хуже французского.

Вкусы в плане вина у меня так и остались совершенно плебейские. Что в той жизни я не понимал кислые сброженные до упора вина, предпочитая им сладкие десертные сорта, что в этой — вкусы мои так и не поменялись. Брат естественно о моих алкогольных предпочтениях знал и привез в столицу на пробу в основном именно то, что я любил больше всего.

— А ничего так, вкусно, мне нравится, — сделав небольшой глоток я покатал жидкость по щекам и небу, чтобы дать его «потрогать» большему количеству рецепторов. Вино было сладким, но при этом не слишком «тяжелым», выдержка дала богатство аромата, но при этом не начала еще уводить напиток в коньячные тона. В целом — вполне прилично вино, во всяком случае на мой дилетантский вкус. — А тебе как?

Последний вопрос был адресован сидящему тут же наследнику. Саше было уже почти семнадцать, и он к весне 1835 года стал полноценным членом «совета старших» династии Романовых.

— Хорошо, — кивнул сын, и ухватив кусочек сыра с тарелки забросил его в рот.

— В этом году десять тысяч бутылок такого разлили, — с заметным самодовольством улыбнулся Александр. — В следующем, даст Бог, закроем в два раза больше.

Бывший император, уйдя на пенсию неожиданно нашел себя в виноделии. Все же деятельной натуре брата, привыкшей к постоянной «движухе» столицы, проводить все время в прогулках и ничегонеделании оказалось слишком сложно — даже обретение новой семьи, нужно сказать, не смогло его отвлечь в полной мере, — и очень быстро он нашел себе занятие по душе.

В конце 20-х годов 19 века как таковой винной индустрии в России практически не существовало. Виной тому сразу несколько факторов, первейшим из которых был конечно же климат. Европа все еще не вышла из Малого Ледникового Периода — о нем в этом мире знал только я, что с другой стороны не отменяло само явление как таковое — хоть средние температуры потихоньку и ползли вверх, оттолкнувшись от дна середины 1810-х. Погоды по сравнению с 21 веком стояли заметно холоднее, и даже в Крыму, как и вдоль остального Черноморского побережья Российской империи, настоящая жара случалась далеко не каждый год. Виноград же, это не секрет, любит солнечный свет и высокую температуру, перерабатывая их в сладость и аромат. Без хорошей жары выходит одна сплошная кислятина.

Вторым фактором была действующая переселенческая программа. Туда, на юга, людей завозили во множестве из тех краев, где о винограде и вовсе слыхом не слыхивали, что не могло не сказаться на конечном результате. Ну откуда обычному крестьянину из Вятской губернии, который всю жизнь рожь выращивал, а из фруктов в лучшем случае только яблоки видел, знать тонкости выращивания винограда? Местные же аборигены за свою нелояльность власти постепенно выдавливались на пределы страны или просто в другие регионы, где не смогли бы в случае чего доставить империи больших проблем. Историю о том, как крымские татары помогали интервентам что в 1854, что 1942, я помнил отлично и допускать подобного не собирался ни в коем разе. Пускай вон вместе с черкесами к единоверцам отправляются раз нормально в империи жить не желают. Ну или за Урал, там места много, на всех хватит.

В итоге с самого начала 19 века эта индустрия создавалась практически на пустом месте, и переехавший в Крым Александр, что называется, влился в струю.

— Хорошо, — я кивнул, — со следующего года начнем понемногу поднимать таможенные тарифы на иностранное вино и другой алкоголь. Нечего французов кормить, глядишь, и сами с этим делом справимся.

— А еще мне в этом году сладили наконец дубовые бочки для выдержки, скоро начнем коньяк производить не хуже французского, — Александр о своем увлечении мог говорить практически бесконечно, и я в этом деле за брата мог только порадоваться. Сбросив с плеч тяжесть управления империей, он как будто помолодел лет на десять, снова стал радоваться жизни, принялся вот строгать детей одного за другим — Гагарина только в прошлом году родив одного, вновь была непраздна, — и в целом явно был доволен изменением своего социального статуса.

— Коньяк — это да…

Вообще-то мода на употребление вина в империи еще только-только начинала свое победное шествие. Нет, понятное дело, высший свет вполне себе попивал французские и итальянские вина и раньше, но среди людей попроще основным видом потребляемого алкоголя была водка — дистиллят в смысле, не ректификат естественно, то есть, по сути, тот же самогон — 30–35 примерно градусов крепости и всякие настойки — тысячи их видов — на ее основе. Впрочем, и среди дворянства тех, кто предпочитал крови виноградной лозы хлебное вино, было подавляющее большинство. Не случившийся в этой истории Заграничный поход соответственно и не стал катализатором массового распространения привнесенных из-за границы вкусов.

Популярностью пользовалась — если брать напитки претендующие на некоторую национальную автохтонность — еще медовуха. Мне, например, этот напиток нравился куда больше нежели то же вино, которым сейчас нас всех угощал брат. Плюс в медовухе я видел претендента на становление неким «национальным» напитком. В конце концов водка — это слишком просто, особенно когда при массовом производстве она идет через ректификационную колонну и теряет все сопутствующие вкусы от первоначального сырья. Медовуха — совсем другое дело.

В общем, сам я такой мелочью заниматься естественно не стал, для меня нашли уже существующее производство, в которое я вложил немного денег, была закуплена бутылка оригинальной формы, пущена реклама… Короче говоря дело пошло потихоньку, глядишь лет через «Медовый хмель» будет таким же экспортным специалитетом как, например, какой-нибудь кубинский ром или шотландский виски. Ну или коньяк.

Что же касается развития виноградарства, то оно показывало бурный рост на зависть многим другим сферам. Если еще в начале 20-х годов общая площадь, занятая культивирующими это растение хозяйствами, на юге России составляла порядка 700–800 гектар, — без учета мелких личных и приусадебных хозяйств, которые посчитать было просто невозможно — то уже к 1835 году она выросла до 5000 гектар. Одно только личное хозяйство брата, которое он организовал на юге полуострова, выросло с практически нуля до 800 гектар всего за какие-то пять лет. Бывший император естественно мог и больше земли освоить, но это все же было скорее хобби, так что объем производства у него не был приоритетной целью сам по себе.

Впрочем, если говорить совсем честно, то тут Александр во всю пользовался своим положением и проталкивал свою продукцию для закупок дворцового ведомства. Ну как проталкивал, кто бы посмел в такой малости перечить императору на пенсии, тем более, что вино действительно выходило вполне приличным.

— Ну давайте… За здоровье новорожденного! — Все поддержали нехитрый тост, звякнули бокалами опрокинули алкоголь в себя.

Повод для нашего сбора в столице был вполне мажорный. У Михаила и его баварской принцессы в конце марта 1835 года родился первенец. Девочка. Назвали Елизаветой. С женскими именами у нас в роду тоже было не густо. Александра, Анна, Екатерина, Елизавета, Мария, Ольга. Елена еще. Вроде больше никаких не использовали. Причем никакого формального запрета на это не имелось, но традиции — такая сложная штука. Впрочем, учитывая, что нас — Романовых в смысле — было не так уж много, большой проблемой это пока не казалось, а там глядишь и еще какое-нибудь имя введем. Евлампию, например, вот все удивятся.

— Как Матильда? — Вообще-то дочь баварского короля в православии приняла имя Елена Павловна, но как-то мы в семье по привычке называли ее Матильдой. Так вот первые роды у нее прошли достаточно тяжело, повезло еще что девочка родилась, здоровенного Романовского четырёхкилограммового богатыря с первого раза родить не всякая сможет.

— Врачи говорят, что с ней будет все хорошо. Роды прошли хоть и не без проблем, но она быстро восстанавливается, — Михаил сделал глоток вина и добавил. — Уже насчёт второго заикалась.

— Ну ты с этим осторожнее, — я покачал головой. — Оно для здоровья не полезно. Нагрузка на организм большая.

Я хоть и обрезал количество великих князей в империи до разумного минимума, так что теперь дети Михаила уже не могли претендовать на этот титул, все равно к вопросу расширения фамилии Романовых подходил очень аккуратно. Тем более, что брат за этот «воткнутый в спину нож» меня так и не простил. Нет, ничего такого, никаких заговоров или прочей лабуды, но холодность в отношениях между нами так за пару лет никуда и не ушла, что лично меня немало печалило. Не так много у меня в этом мире было близких людей, чтобы разбрасываться ими на право и на лево. С другой стороны была у меня одна идея, как решить данный вопрос на корню, оставалось только момент подгадать правильный…

— Что делать с Константином? — Немного помолчав, я поднял давно беспокоящую меня тему.

— То, что он не приехал — это конечно моветон, — пожал плечами Александр, — тем более теперь, когда дорога занимает всего сутки с небольшим, но с чего ты взял, что с этим нужно что-то делать?

— Я тебе дам почитать отчеты Бенкендорфа. Константин в Варшаве опять начал вести себя… Неподобающе, — криво усмехнулся я. Александр, однако зацепился за другое.

— Хочешь сказать, СИБ следит за великим князем? — Вздернул бровь бывший император, — не слишком ли это…

— Нет, — отрезал я, закрывая всякую возможность для выражения недовольства. — Александр Христофорович поставлен на свой пост дабы защищать Россию и трон от любых угроз. Не важно от кого они исходят.

— Понятно… — Протянул брат, переспрашивать о наличии пригляда и за другими членами императорской фамилии он разумно не стал. Как говорится: не хочешь услышать уклончивых ответов — не задавай нескромных вопросов. — В чем заключается его неподобающее поведение?

— Он слишком сблизился с местными поляками. А учитывая неспокойную обстановку в Привисленских губерниях, а также известную нелюбовь местных поляков к русским. Я боюсь, что в какой-то момент все это может закончиться не хорошо. Константин — командир военного округа, от его действий, от его решительности в определенный момент может многое зависеть. Я бы не хотел, чтобы в критической ситуации войска на западной границе остались без командования. Генералов с польскими фамилиями Афанасий Иванович по моей просьбе из западного округа немного пораскидал по другим направлениям, — я хоть и был в целом доволен результатами недавней инспекции, все равно дул на воду. Да и не ущемлял никто поляков, перевели их в порядке плановой ротации местами даже с повышениями, ну а то что далеко от родных земель, так на то она Россия и империя. Территория огромная, генералы везде нужны. — Но все равно тревожно.

— А планируется критическая ситуация? — Подал голос Михаил.

— Пока нет, — я покачал головой. — Но, вероятно, я никого из присутствующих не удивлю, если скажу, что международная обстановка продолжает накаляться.

Зимой 1835 года между Англией и Францией совершенно неожиданно для стороннего наблюдателя, — впрочем, о движениях в том направлении мне Бенкендорф докладывал еще за полгода до этого, так что для нас сюрпризом подобный поворот не стал — был заключен большой торговый договор. Не таможенный — и тем более не военный — союз, конечно, как между Россией и Пруссией, однако тенденции эти все равно были максимально тревожными.

Против кого могут дружить совместно Лондон и Париж догадаться было совсем не сложно.

— И что ты хочешь сделать с Константином? — Александр вопросительно изогнул бровь?

— Как минимум убрать его из Варшавы, — Михаил на это только хмыкнул и молча налил себе в бокал еще вина.

— И с нами ты хотел посоветоваться чтобы что?

— Думал вы подскажете, как это осуществить дабы не устраивать полноценный скандал, — я обвел взглядом троих мужчин столь разных и одновременно столь похожих друг на друга.

Сын сидел молча, глядя на меня, но не вмешиваясь в беседу. Видимо считал свой голос пока еще недостаточно весомым в такой компании. Михаил явно испытывал нескрываемое раздражение, и эмоции прорывались на лицо, несмотря на все самообладание великого князя. Александр же был наоборот спокоен и умиротворен как слон.

— Обычно, тебе наши советы не нужны, — младший брат нахмурился, встал, подхватил свой бокал, опрокинул его содержимое в рот и, поставив обратно на стол, добавил. — Уверен, что ты и сейчас с этой проблемой справишься без чужих подсказок.

После этого он попрощался и не дожидаясь ответных слов вышел из комнаты. Саша смотрел на все это широко раскрытыми глазами: его детство прошло в гораздо более спокойной семейной обстановке, чем мое или Александра. Смею надеяться, что родителями мы были куда лучшими чем Павел и мамА.

Александр же от всего происходящего только усмехнулся, не скрывая ехидного выражения на лице. Посидел несколько минут молча и тоже высказал свое мнение.

— Ты знаешь, Ники, тут я с Михаилом, пожалуй, соглашусь. Не по форме, а по содержанию, — брат тоже встал с кресла, подошел ко мне и на правах старшего и более опытного похлопал по плечу. — Ты у нас самодержец, тебе и решать.

Пока мы в Санкт-Петербурге проводили ревизию военных планов, а потом праздновали рождение первенца Михаила и Матильды, на другом конце света происходили, не побоюсь этого слова, исторические события. Из тех, что на долгие десятилетия вперед формируют облик человеческой цивилизации. Пусть даже только на отдельно взятом континенте.

В 1835 году закончилась наконец длившаяся, кажется, бесконечно война за независимость испанских колоний. Закончилась она совсем иначе нежели та, что имела место в моей истории. Испанцы с одной стороны признали появившиеся на карте Южной Америки государства, а с другой — сумели сохранить за собой два относительно приличных куска земли: Картахену с куском побережья вплоть до озера Маракайбо и провинцию Гуаякиль на Тихом океане. Не империя, над которой никогда не заходит солнце, конечно, но сильно лучше чем ничего.

Король Испании Карл V проявил несвойственное ему благоразумие — а скорее всего тут сыграло давление Лондона, которому Южная Америка была интересна в качестве торгового партнера, а бесконечные войны всех со всеми в этом разрезе изрядно мешали коммерции — и сделал то, что от него никто не ждал.

Признание отколовшихся колоний с одной стороны било по престижу королевства, как колониальной державы, а с другой стороны — а сколько того престижа-то осталось. А вот тайная субсидия выделенная дельцами из Сити — про которую мы все равно узнали, спасибо ребятам Бенкендорфа — в размере полутра миллионов фунтов, находящемуся в вечной конфронтации с кортесами королю была явно более интересна, чем не приносящие никакого дохода колонии. Мягко говоря не приносящие.

Сложно сказать, что именно повлияло на изменение истории. Учитывая тот бедлам, который творился в Латинской Америке последние 25 лет и мое плохое знание этих событий в моей истории, повлиять могло, наверное, вообще все что угодно.

Ну во-первых роялистов тайно поддерживала Россия. Мы снабжали — что особенно смешно учитывая полную заморозку дипломатических отношений между Санкт-Петербургом и Мадридом после занятия нами Фолклендов — воюющие на стороне метрополии силы деньгами и оружием. Опять же не потому что мы против независимых государств — с той же Мексикой вон нормально сработались — а чтобы островитянам и их англо-саксонским кузенам гадость сделать. Штаты-то и в этой реальности доктрину Монро объявили, правда, с учетом продвижения России в Северной Америке, выглядела эта декларация довольно жалко.

Во-вторых, Испания как не парадоксально, в этом варианте истории выглядела не совсем уж, разобранной на части страной. Итоговая победа Наполеона — «непоражение», назовем это так — немного успокоило европейские страны в плане революций и республиканских настроений в целом. Опять же июльского переворота во Франции тут не было, а австрияки свою попытку поменять власть успешно провалили. Все это отражалось и на настроениях в периферийных королевствах, одним из которых — вероятно сами испанцы с таким определением поспорили бы, но ладно, кому такие тонкости интересны — и была Пиренейская страна.

Ну и в-третьих, сыграл — опять же возможно это будет звучать контринтуитивно но тем не менее — радикально консервативный настрой самого Карлоса. Он был против любых либеральных реформ, за сильную власть и католическую веру, чем изрядно успокоил отдельные уставшие от постоянного бардака на континенте властные круги Южной Америки. Тем более что примеры Мексики, Бразилии и Аргентины, земли которых постоянно сотрясали всяческие восстания, и которые постоянно воевали между собой и с другими странами, показывал, что собственно независимость — вот сюрприз — далеко не всегда означает автоматическое наступления Царствия Небесного на Земле. Скорее наоборот.

Политическая же карта Южной Америки теперь выглядела несколько иначе, чем я ее помнил из своего 21 века. Вместо Колумбии была республика Новая Гранада в гораздо меньших по сравнению с моей историей границах. Венесуэла тоже лишилась своих западных владений, зато тут в ее состав входил кусок земли известный в будущем как Гайана. Эквадор потерял часть территории на побережье — ту самую провинцию Гуаякиль, оставшуюся под Мадридом — но, кажется, стал более «вытянутым» в глубь континента. Не уверен, но вроде этот аппендикс в будущем Бразилии принадлежал.

Ну и Перу с Боливией — которая как бы была раньше испанской провинцией «верхнее Перу» — остались с составе одной страны. Просто Перу. Не факт, что они продержатся вот так вместе очень долго, внутренних проблем как и во всех остальных странах имелось навалом, но на момент описываемых событий границы сложились именно так. Чили с Аргентиной вроде бы остались примерно в тех же пределах, что и в моей истории, а Парагвай был существенно больше. Но это как раз не удивительно, эта страна много потеряла по итогам знаменитой войны, до которой еще пару десятилетий.

Ах да, Панама отвалилась от Новой Гранады и объявила о независимости. Тут явно торчали уши одной островной империи, которая внимательно смотрела за строительством Никарагуанского канала и присматривала для себя альтернативные маршруты. На всякий случай. Учитывая, что этот самый Никарагуанский канал никто в реальности достраивать не собирался, англичанам можно было только пожелать попутного ветра в горбатую спину. Пускай начинают строительство в Панаме, посмотрим, на сколько их хватит. С местным-то климатом. Думаю, что не на долго.

Что касается нас, то мы до последнего старались сорвать подписание договора, устроили пару провокаций, нападений каких-то нанятых местных оборванцев, но в итоге англичане нас на этом поле откровенно переиграли. К сожалению, быть сильным везде Российская империя пока не могла, а Южная Америка для нас виделась откровенно не приоритетным регионом. Так что теперь никаких препятствий для экономической экспансии англосаксов на континент фактически не осталось, было понятно, что несмотря на удержанные за собой части территорий, совсем не Испания теперь тут будет главным игроком.

С другой стороны, кое-какие бонусы мы и тут смогли для себя оторвать. Например, мы договорились с правительством Уругвая об аренде куска земли недалеко от Монтевидео под военно-морскую станцию. Восточная Республика была фактически зажата между двумя самыми большими странами континента — Бразилией и Аргентиной — и разумно опасалась за свою безопасность, тем более что те же Бразильцы уже как минимум один раз пытались включить территорию Уругвая в состав своей империи. Пока неудачно, но перспективы — хоть я то знал, что Уругвай счастливо просуществует до самого конца человеческой цивилизации, отсюда из середины 1830-х это было совсем не очевидно — его оставались достаточно туманными.

Учитывая, что Бразилия плотно «лежала» под Лондоном — настолько, что даже в ущерб собственным экономическим интересам начала поджимать наш каучуковый импорт, — сотрудничество с нами для Уругвайцев стало вполне логичным шагом.

Впрочем ввязываться в полноценное морское противостояние с самой главной океанской страной в мире мы пока не торопились, и первый наш военный корабль отправился на место постоянной вахты в Уругвай только в следующем 1836 году. Им стал новейший 830-тонный парусно-винтовой корвет типа «Б» — «Бойкий». Его дальнейшие приключения, кстати, достойны отдельного рассказа, однако не будем забегать наперед.

Что касается меня, то разобрав текучку в столице, я прыгнул в поезд и махнул в Вильну, где у меня ожидалось еще одно забавное мероприятие…

Глава 11

— D4, — я двинул ферзевую пешку на две клетки вперед и, не отрывая руки от фигуры, с улыбкой повернул голову налево. Там находился специально приглашенный на мероприятие фотограф, который, щелкнув магниевой вспышкой, запечатлел для истории первый ход первого в истории международного шахматного турнира.

Ну то есть конечно именно этот ход формально к турниру отношение не имел, поскольку выставочная партия между мной и французом Лабурдоне, считавшимся в эти времена самым сильным шахматным мастером, проходила по отдельному разряду. Выставочная партия, она и есть выставочная.

После того как нас: а на заднем плане и группу наиболее известных, приехавших на турнир шахматистов, а также представителей организаторов из свежесозданного Всероссийского шахматного общества — отфотографировали, я убрал руку от фигуры и клацнув часы по выступающей пимпочке передал хо оппоненту.

Тот не заставил себя долго ждать и вывел коня на F6, после чего немного замешкавшись тоже перещелкнул часовой механизм. Шахматные часы стали настоящей новинкой, специально подготовленной для данного события. Никогда раньше время не было полноценным участником борьбы, а шахматисты могли сидеть за доской сколько хотели. Это приводило к странным казусам, когда порой, чтобы победить нужно было иметь просто большую усидчивость. В какой-то момент противнику надоедало ждать, и он просто сдавался, что было с одной стороны смешно, а с другой-просто глупо.

Непосредственно перед турниром мы предоставили возможность всем участникам потренироваться в использовании часов, но, понятное дело, механический навык был все еще не выработан.

С4 — двинул я вперед еще одну пешку ферзевого фланга, захватывая территориальное преимущество.

Помнится, когда еще в прошлой жизни я в своем первом шахматном турнире — и единственном, если быть совсем честным — участвовал, то постоянно тянул время, забывая передать ход противнику, на чем потерял не одну драгоценную минуту.

D5 — ответил француз, видимо сворачивая на стандартные рельсы ферзевого гамбита. Когда я сам перед партией думал, какой дебют разыграть, была идея похулиганить и попробовать что-то из непрактикуемого еще гипермодернизма. Какой-нибудь дебют Рэти, например, с отказом от борьбы в центре и вообще кучей новых идей. Остановило меня в итоге то, что позиции эти я никогда в жизни не играл, и шансы тут развалиться ходов за десять были просто огромны. Ну а совсем уж придурком, который не понимает основных принципов игры за доской выглядеть тоже не хотелось.

На турнир в Вильне были разосланы приглашения всем самым сильным мастерам Европы и мира. Собственно, участие в нем предполагалось открытым, а для стимулирования интереса к событию я из своих личных денег учредил весьма солидный по любым меркам призовой фонд в пятьдесят тысяч серебряных рублей. Плюс оплатил проезд двум десяткам наиболее известным шахматистам неофициального мирового рейтинга, что должно было поднять престиж соревнования на максимальную высоту.

Конь С3 — ферзевый гамбит был моим стандартным дебютом, поэтому первые пять-шесть ходов я вполне мог сделать чисто руками. Тем более, что соперник не пытался меня чем-то удивить — в этом просто не было необходимости — а играл одну из наиболее крепких и часто встречающихся линий.

Почему Вильна, а не, например, Петербург или Москва? Дело в том, что я всеми силами стремился не допустить излишней концентрации только на паре крупных городов. Наоборот, мне виделась гораздо более здоровой ситуация, когда вместо одного двадцатимиллионного города — как было с Москвой в моей истории — есть двадцать относительно крупных миллионников, каждый из которых может предложить своим жителям весь доступный для большого города комфорт. Такое рассредоточение и в военном плане лучше — до создания атомного оружия еще далеко, но никто не мешает подумать об этом заранее — и в экономическом, и культурном. Хотелось при этом, чтобы каждый город имел свое лицо, некую изюминку, которая бы выделяла его из рядя других.

Вот Вильну я решил сделать шахматной столицей России. Такие себе Нью-Васюки только с человеческим лицом. Именно здесь планировалась постоянная штаб-квартира Всероссийского шахматного клуба, со всеми положенными этому атрибутами. Так в преддверии турнира для украшения города из бронзы было отлито три сотни шахматных фигур разной величины — от двухметрового короля, установленного перед губернаторским дворцом до маленьких, размером с мизинец пешек, — после чего гостям города было предложено отыскать как можно больше этих самых фигур. В общем интерактивчик, для придания всему мероприятию дополнительной живости.

Француз в ответ тоже не слишком раздумывая вывел своего коня на С6, отказавшись брать мою подставленную под бой пешку и сохранив, таким образом, напряжение в центре доски.

F3 — на это я тоже вывел коня, получился такой себе «дебют четырех коней» только не королевский, а ферзевый, уж не знаю как эта позиция называется правильно. Француз со своей стороны двинул пешку на Е6, подкрепив стоящего в центре бойца и открыв дорогу своему чернопольному слону.

Вся организация мероприятия вместе с призовым фондом и сопутствующими расходами обошлась мне примерно с сто тысяч. И, наверное, самой объемной тут статьей было производство шахматных часов, которые пришлось изобретать с нуля. Благо ничего слишком сложного в их конструкции не было, и простого описания задумки оказалось достаточно, чтобы на выходе получить рабочий экземпляр. Потом пришлось потратить еще кое-какое время на отладку конструкции, но опять же — не слишком значительное.

К сожалению полноценного часового производства, способного за несколько месяцев собрать сотню шахматных часов в России просто не оказалось. Те мелкие мастерские, которые работали на отечественном рынке, по большей части занимались, как сказали бы в будущем, отверточной сборкой, импортируя механизмы или отдельные их части из Англии или Франции — Швейцария в эти годы пока еще не стала часовой столицей мира — и вставляя их в сделанный на месте корпус. Те же, кто имел компетенции для производства часов с нуля, в основном занимались только дорогими и штучными товарами и к массовому производству были не приспособлены. Пришлось отдать за каждые часы по 150 рублей, что являлось просто несусветной суммой, учитывая, что карманные часы в золотом корпусе можно было приобрести за 120–130 рублей. Но ничего не поделаешь: срочность, необычность заказа, логистика опять же… Впрочем, я естественно не забыл оформить патент на данное изобретение и собирался в будущем все эти расходы отбить и еще остаться с прибытком.

Пешка на А3 — белые из общих соображений ограничили этому самому чернопольнику подвижность по его диагонали. Черные выдвинули слона на одну клетку вперед, открывая возможность рокировки.

Вообще данный турнир я планировал превратить в своеобразную выставку достижений Российского производства. Везде — и это было необычно для этого времени — висели плакаты, рекламирующие различные товары, производимые на моих фабриках. Шоколад, оружие, канцелярские принадлежности, спички, керосиновые лампы и примусы, резиновые изделия… Куда не глянь, глаз обязательно зацепился бы за какой-нибудь плакат с рекламным изображением. Более того все официальные фотографии, делающиеся на мероприятии — они потом уходили в газеты, в том числе и иностранные — обязательно цепляли краем какую-нибудь рекламную вывеску. А в середине турнира в день отдыха предполагалось устроить небольшое соревнование по стрельбе из барабанников Сестрорецкой фабрики, где в качестве призов были предложены образцы этого самого оружия. В общем, на этом турнире я собирался провести мощную маркетинговую кампанию. Совместить, так сказать, приятное с полезным, может даже выйти в итоге в плюс по деньгам, хоть это и сомнительно.

Решительно двинул пешку на В4, захватывая пространство ферзевом. Черные ушли в два нуля — француз видимо из пиетета перед русским императором не торопился обострять, играл позиционно. Ну а я что? Раз мне дают надвинуться, я этим шансом воспользуюсь — С5. Тут уж Лабурдоне не выдержал и сразу начал подрывать мой клин — В6. Я укрепился пешкой на Е3 — размен С5-С5. После чего черный конь нимало не смущаясь тем, что попадает под удар, вторгся на центральное поле Е4. Позиция обострилась, пошли размены, фигуры получили больше пространства, начал потихоньку сказываться класс моего оппонента.

Набор шахмат, — вернее две сотни наборов — кстати был специально сделан для этого турнира, и сам по себе являлся отдельным произведением столярного искусства. В отличии от будущего, где все играли в основном набором «Стаунтон», названным по имени своего создателя — сам Стаунтон кстати тоже приехал на турнир — здесь фигуры соответствовали русским названиям, а не английским. То есть ладья выглядела как маленький стилизованный кораблик, а не как башня, слон был собственно слоном, а не епископом, а ферзь был в мужском обличии, как и полагается визирю и ближайшему советнику короля. Возможно нашим западным гостям было не очень удобно от такой смены привычных парадигм, но мне на это было немного наплевать. В конце концов, почему это мы должны под них подстраиваться, пусть они под нас подстраиваются.

В итоге я продержался 23 хода. На 18 ходу зевнул простенькую тактику и лишился важной пешки на В5, после чего позиция белых начала рассыпаться и уже через три-четыре хода стала просто безнадежной.

— Согласен, — улыбнувшись кивнул я, уронил короля тем самым декларируя сдачу и протянул Лабурдоне руку. Тот с видимым удовольствием ее пожал — не каждый день удается у императора выиграть.

— Вы прекрасно держались, ваше императорское величество, — под всполохи вспышек польстил мне француз.

— Благодарю, — кивнул я, принимая похвалу, хотя было понятно, что противник просто не слишком торопился атаковать и загонять меня в сложные позиции, где класс сказывается очень быстро.

Ну а дальше была церемония открытия и уже на следующий день сам — турнир. Его мы проводили по швейцарской системе в пятнадцать кругов. Вернее, система теперь будет известна как Виленская, поскольку то, что она была в девичестве Швейцарской знал в этом мире только я.

Кроме приглашенных «звезд» в губернский город съехалось и большое количество российских шахматистов. Для того, чтобы отсеять совсем уж случайных людей было проведено несколько десятков отборочных мини турниров, в которых определялись представители от губерний, от учебных заведений, от армейских дивизий и других сообществ, выразивших желание поучаствовать в этом спортивном празднике. Всего в основной турнир набралось около двух сотен участников, из которых три четверти представляли Российскую империю.

По результатам пятнадцати кругов — по одной партии в день с контролем в четыре часа на партию — победителем первого международного шахматного турнира стал венгр Йожеф Сен. Он всего на полочка сумел опередить занявшего второе место Лабурдонне. Лучший показатель среди русских шахматистов выдал Александр Петров, занявший четвертое место и отставший от лидера на полтора очка. Впоследствии именно этот мастер стал руководителем Всероссийского шахматного клуба, редактором ежемесячного шахматного листка, и просто известнейшим шахматным теоретиком эпохи.

С подачи газетчиков — и по моему предложению — победителя турнира начали широко именовать в прессе чемпионом мира, хоть это звание было и не официальным. Всемирная шахматная федерация, а вместе с ней и официальные титулы появились сильно позже уже в шестидесятых годах 19 века. До того же звание чемпиона мира почти тридцать лет разыгрывалось в Вильне по двухгодичной турнирной системе. В нечетные годы проводился большой турнир, где определялся претендент на шахматную корону, а в четные годы устраивался непосредственно матч между действующим чемпионом и претендентом.

Первым же чемпионом, имеющим русское подданство — забегая чуть наперед — стал в 1844 году молодой 25-летний мастер Илья Шумов, обыгравший в действующего на тот момент чемпиона англичанина Говарда Стаунтона.

Проведение регулярных международных шахматных турниров в Вильне — а также весьма солидный призовой фонд, там разыгрываемый — способствовало бурному росту популярности этой игры.

Уже со следующего 1836 года начали проводиться ежегодные чемпионаты России по шахматам, регулярно устраивались турниры классом пониже, а в 1862 впервые был устроен чемпионат по шахматам среди женщин.

Повышенный интерес к данной игре привлек в Россию и многих иностранных мастеров. Тот же Лабурдонне, оказавшись в 1839 году совершенно без средств к существованию, сменил не слишком уютный для себя Париж — ну и в связи с бурными событиями во французской столице — на гораздо более приветливую Вильну и жил в этом городе до самой смерти в 1846 году.

Возвращение в Петербург — я позволил себе взять небольшой отпуск, проведя два пару недель на балтийском берегу вдалеке вообще ото всех, отдыхая от придворной суеты — было ознаменовано воистину историческим событием. Одним из тех, что никогда не станут параграфом в учебнике истории, однако будут тем мелким камушком, что запустят вниз лавину последствий.

— И еще одно, ваше величество, — как всегда точный Муравьев, несмотря на мое отсутствие не расслаблялся, а продолжал держать канцелярию в ежовых рукавицах. Хоть мой глава секретариата был традиционно скуп на эмоции, я уже научился отличать тонкости его настроения по мельчайшим изменениям мимики. И вот сейчас было очевидно, что Николай Николаевич принес в клювике что-то действительно интересное. Так и вышло, — вам записка из комитета по изобретениям. В мартовском выпуске химического вестника Академии Наук появилась статья о веществе под названием «анилин». Вы приказывали отслеживать возможность упоминания этого слова в научных журналах химической тематики. Еще пятнадцать лет назад.

Муравьев положил мне на стол вырезку из журнала с соответствующими комментариями работника комитета, при этом на лице секретаря был написан немой вопрос, как такое вообще возможно. Вопрос, появлявшийся у Николая Николаевича далеко не первый раз, но всегда остававшийся невысказанным.

— Благодарю, — я кивнул и быстро пробежался глазами по бумаге. Это было именно то, что я искал, — выпиши человеку «поймавшему» статью премию. Да не скупись…

Муравьев кивнул и покинул кабинет, а я остался разбираться в том, что в будущем станет основой для целой отрасли в промышленности. Изобрел — а вернее открыл — «анилин» немецкий химик живущий и работающий в Петербурге по имени Юлий Федорович Фрицше и, судя по всему, перспектив своего открытия пока не осознал.

Поскольку историю открытия анилиновых красителей я не знал совершенно, передо мной встала дилемма — что делать дальше. Ведь вполне могла иметь место ситуация, когда от открытия вещества под таким названием до разработки на его основе непосредственно красителей могли пройти десятилетия, и путь этот вполне мог быть более чем извилистым.

Приказать сосредоточиться на конкретном направлении? Создать под это дело лабораторию, выделить средства… Будет ли от всего этого польза или нет — Бог весть. А может получив грант исследования вовсе уйдут в сторону, не принеся в итоге нужного результата. Или просто подождать? Трудно решать такие вопросы, когда ты вообще не понимаешь, даже какой результат нужно в итоге получить.

В итоге прикинув хер к носу и обдумав ситуацию с разных сторон, пришел к выводу, что ждать — не наш метод, после чего взялся за авторучку и принялся писать записку министру народного просвещения с приказом выделить Фрицше грант на исследования в интересующей меня области. Как показало время — не зря, первый краситель — «анилиновый пурпур» — на основе анилина был создан командой во главе с русско-немецким химиком уже в начале 1837 года, а через полтора года, ближе к концу 1838 было начато его промышленное производство.

Само появление относительного дешевого — ну по сравнению с природными аналогами — синтетического красителя вызвало настоящую революцию в текстильной промышленности. Если раньше дешевые ткани часто шли вовсе без какого-либо окраса, то теперь появилась возможность красить буквально любой клочок.

40-ые годы 19 века вошли в историю моды как «лиловое десятилетие», поскольку до выхода на широкий рынок других красителей на основе анилина именно «пурпуром» красили буквально все, имея возможность использовать диапазон от нежно фиолетового до глубокого королевского пурпурного.

Об успехе анилиновых красителей говорит статистика. Если в 1839 году «анилинового пурпура» было произведено всего порядка сорока тонн за год, то к 1845 году объем его производства в империи достиг трех тысяч тонн, а к концу 19 века суммарный объем всех производимых в России синтетических красителей перевалил за двести тысяч тонн!

Глава 12

— Давно мы вот так не выбирались… Вдвоем.

— Да уж, — мы шли по едва заметной в густой весенней траве тропинке. Левой рукой я поддерживал жену, в правой нес большую корзину со снедью и разной пикниковой утварью. — Работа не отпускает. Дети опять же…

Даже я почувствовал, как это прозвучало… Не искренне что ли. Отношения с Александрой у нас в последние годы стали совсем другими. Сложно сказать, хорошо это или плохо, в конце концов, мы и сами изменились за эти двадцать лет, было бы странно останься все у нас по-старому.

Врачебный запрет на секс, появление из-за этого «официальной и одобренной» фаворитки в лице Нелидовой, работа Александры в министерстве народного просвещения. Можно сказать, что жена стала больше товарищем и верным соратником, чем предметом чувственного вдохновения. Да и пересекаться мы стали только утром, вечером и во время совместных с детьми мероприятий. Опять же вон Саше уже 17 лет в этом году исполнилось, совсем взрослый стал, скоро «из гнезда» выпорхнет, за ним девочки пойдут. Не успеешь оглянуться, как выйдут замуж и разъедутся, а годы идут…

В общем, в какой-то момент я решил, что не хочу, чтобы жена была для меня только соратником, и принялся восстанавливать связи. Если не телесные — хотя и тут всегда есть варианты — то хотя бы душевные.

— Пахнет как хорошо! — Женщина вдохнула весенний воздух полной грудью и широко улыбнулась. — Акации.

— И с погодой сегодня повезло, ни облачка на небе, — так перебрасываясь ничем не значимыми фразами мы наконец дошли до заранее подготовленной для пикника поляны.

К сожалению, императорская чета не может просто пойти в соседний лесок «на шашлыки». Всегда присутствует масштабная подготовительная работа с участием десятков людей. Как минимум для обеспечения охраны — и сейчас где-то там за деревьями на небольшом удалении были расставлены взятые специально для этих целей из столичного полка егеря. Мы их не видели — еще бы мы егеря в лесу увидели — но то, что нас караулят, я не сомневался ни на секунду. А ведь имелись еще всякие лакеи, прислуга и прочие помогальщики, поляну вон заранее выбранную подготовили, место под костер расчистили, хворост собрали и отдельной кучкой сложили. Короче говоря — почувствовать себя в таких условиях наедине с женой, было еще тем отдельным психологическим упражнением. Местные дворяне учатся не обращать внимания на прислугу с детства, я же воспитанный в совершенно иных реалиях, заставить себя относиться к этим людям, как к живой мебели, все равно не мог. Ничего не поделаешь, свой мозг не обманешь.

— Давай раскладывайся, я пока костер разожгу, — всегда любил возиться с огнем, доверять это дело кому-то совершенно не хотелось.

Предложение выбраться на пикник только вдвоем Александра сначала восприняла с недоверием. Чего это мол я неожиданно в романтизм ударился. А потом и сама загорелась идеей — даже нашла сама место для пикника, не поленилась потратить на это лишних полдня.

Я быстро сложил приготовленные ветки домиком, достал спички и поджог всю конструкцию. Явно дрова не под соседним деревом собрали, а привезли заранее — после обильных весенне-летних ливней земля еще была влажновата, а ветки — сухие до хруста. Только поднес огонек — мгновенно вспыхнули как бумага.

— Нальешь? — Александра тем временем расстелила покрывало, достала приготовленную заранее снедь. Ну и бутылку вина, конечно, куда без нее, впрочем, воздух был настолько густо наполнен весенними запахами, что, кажется, его вполне можно было пить вместо игристого. Уж точно в голову шибало не хуже.

Я перехватил бутылку, привычным движением вытащил пробку — напиток за время прогулки немного растрясло, поэтому действие это сопровождалось отчетливым хлопком — и разлил жидкость по бокалам. До пластиковых стаканчиков мы еще не доросли, поэтому даже на природе в эти времена приходилось пользоваться хрусталем.

— Как там Саша, не передумал? — Сделав глоток игристого поинтересовалась жена.

— Давай не будем об этом. Решение принято, да и… — Я бросил взгляд на сидящую на покрывале женщину, — ты же сама понимаешь, что так будет лучше.

Лично для меня — помимо всех, ставших уже привычными постоянных изменений вокруг — лето 1835 года стало знаменательным тем, что наследник престола Александр Николаевич по достижении первого совершеннолетия собирался отправился в традиционное в таких случаях путешествие по России. Причем, впервые это путешествие предполагалось столь масштабным.

Саша должен был покинуть родной дом аж на целых полтора года. Сначала по рекам и железной дороге предполагалось добраться до Томска. Эта первая часть путешествия была относительно простой и приятной, поскольку проходила по максимально «наезженной» восточной трассе. Дальше по маршруту предполагаемой ветки Томск-Красноярск наследник должен был добраться до берега Енисея, который к тому времени вероятно будет уже покрыт льдом. После этого через Иркутск и Читу путь великого князя лежал в Охотск на берег Великого океана.

Этот участок был гораздо менее «популярным». Русского населения там практически не было, империи еще только предстояло заселить эти отдаленные владения, но я хотел, чтобы сын понимал, чем ему придется править и представлял себе реальную ситуацию «на земле», а не только то, что ему докладывают многочисленные советники и помощники.

К сожалению, северный берег Амура пока — но я собирался в будущем это исправить — принадлежал Китайскому государству, поэтому вся поездка от Байкала до океана обещала стать тем еще приключением. Не спокойное плавание по реке, а бесконечная тряска в седле — нормальных дорог, по которым могла бы проехать, например, карета, там естественно тоже не имелось.

Из Охотска Саша должен был на корабле отправиться в Америку, где посетить все более-менее значительные русские поселения, разбросанные вдоль побережья. Это было важно с политической точки зрения, как символ того, что данные земли не просто пыльный угол империи, а полноценная ее часть, которую Россия никому отдавать не собирается. Ну и сам наследник должен был по моей задумке проникнуться богатствами лежащих по ту сторону океана земель, чтобы в будущем уже после моей смерти даже мысли у него не возникло эту территорию продать за тридцать серебряников.

После Русской Калифорнии предполагалось посетить Мексику и через Никарагуанский перешеек попасть в Атлантический океан. Вновь подняться севернее, побывать в городах атлантического побережья США — Новый Орлеан, Чарльстон, Нью-Йорк, Бостон — и оттуда через Атлантику махнуть уже в Европу. Англия, Голландия, Дания, Пруссия, Швеция… Вполне достаточно впечатлений для одной поездки.

И с политической опять же стороны это будет хорошим сигналом всем заинтересованным сторонам — а за такими моментами обычно все, кому нужно, внимательно наблюдают — о возможной переориентации внешней политики Российской империи на восток. Тоже лишним не будет. Глядишь и получится оттянуть неизбежное столкновение с западными странами за гегемонию в Европе. Вряд ли, конечно, но вдруг…

— Я понимаю, но… — Женщина сделала неопределенное движение рукой в воздухе.

Естественно, от такого плана путешествия не в восторге оказалась Александра. Она совершенно точно предпочла бы, чтобы ее сын проехался по европейским, «более цивилизованным», странам нежели шатался где-то по краю земли. Собственно, другого от матери, пусть даже императрицы, ожидать было бы сложно, впрочем, мне все же удалось убедить жену в пользе именно такого маршрута. Ну а чтобы вопроса безопасности окончательно снять с повестки, вместе с наследником на Дальний Восток уходила целая казачья сотня, отобранная среди донцев лично Ермоловым. Для станичников сопровождать в таком путешествии наследника было немалой честью само по себе, а если добавить к этому еще и весьма солидные командировочные, то и вовсе… Так что за безопасность Саши я особо не переживал, конечно полностью гарантировать отсутствие неприятностей на таком протяженном маршруте было невозможно, так этого нельзя было и в столице гарантировать: от простой простуды в эти времена можно было откинуть копыта не менее надежно, чем от какой-нибудь экзотической африканской заразы. С подобными опасностями сделать было ничего невозможно, только смириться.

— Когда-нибудь те места превратятся из темного угла империи в такие же обжитые как Крым или Поволжье. Люди построят огромные летающие машины, и добраться от Москвы до самого великого океана можно будет всего за несколько часов. Построим там города, порты, дотянем железные дороги. Возведем плотины на реках… — Вид открытого огня всегда вгонял меня в медитативное состояние вот и сейчас одного попаданца откровенно понесло, впрочем я достаточно быстро взял себя в руки и закруглил сезон воспоминаний о будущем, — как-то так.

— Ты иногда такие вещи выдаешь… Откуда только берется? — Задумчиво пробормотала жена. На ответ она очевидно не рассчитывала, в конце концов за почти двадцать лет совместной жизни можно было уже привыкнуть к особенностям второй половины.

А я действительно иногда ловил себя — или правильнее будет сказать, что это меня ловили — на спонтанных незапланированных прогрессорских порывах. Просто банальным образом я не всегда могу помнить историю появления тех или иных вещей, принимать обыденное за новинки и новинки за обыденное.

Из последнего — история с костяным фарфором. Мне тут на прошлые именины подарили богато украшенный фарфоровый сервиз на хрен-знает-сколько персон. И чашки из этого фарфора были такие тонкие, что натурально просвечивали, если сквозь них на солнце посмотреть. Ну я и ляпни возьми, всплыло откуда-то из глубин подсознания, что мол прикольно — костяной фарфор, чем вызвал неподдельное удивление окружающих. Оказалось, что такого типа посуду сейчас делают только в Китае и в Англии, и технология ее производства держится в строжайшем секрете. Нет не так — в СТРОЖАЙШЕМ секрете.

Понятное дело, что полноценную технологию производства этого самого костяного фарфора я не знал даже близко, помнил только, что половина от массы сырья составляет зола от животных костей — когда-то у бабушки был такой сервиз и она рассказывала, да и потом в интернете натыкался в подборках интересных фактов.

Ну что? Пришлось искать людей, строить печи, организовывать экспериментальное производство, начинать делать русский фарфор. Не позволять же англичанам на этом рынке монопольно стричь купоны с лопоухих, но денежных европейских буратин. Благо не сам все это делал своими ручками, а нашли мне для по такому случаю ушлого купчину из старообрядцев — от них меньше вероятности что рецепт на сторону утечет, они умеют хранить секреты — и вперед. Пока еще в плане фарфора мы находились только на стадии экспериментов — подбор сырья, способы его очистки, определение способов обжига, температуры, дутья — все это было не мнее важно чем просто знание о костях — но первые результаты же были достаточно обнадёживающими. Скоро можно будет поднять таможенные тарифы на эту продукцию в несколько раз, а взамен импортному фарфору предложить свой. Лишняя копеечка — она никогда лишней не будет.

— Не знаю, навевает что-то, — я аккуратно попытался съехать с опасной темы, впрочем, Александра и не настаивала.

— Давно ты мне ничего не пел, — неожиданно заявила она, когда я откупорил вторую бутылку, а поджаренное над углями мясо было употреблено по назначению. Я подбросил новых дров в костер и ответил.

— Так у меня и гитары-то нет с собой, — попытался отмазаться я, но тут императрица проявила наличие у себя стратегического мышления.

— А я ее заранее сюда приказала привезти, — не скрывая улыбки она кивнула в сторону. — Вон там у поваленного дерева кофр с гитарой стоит.

— Ну ладно, — я тоже не сумел сдержать улыбки, сходил за инструментом, вытащил его из массивного кожаного на жесткой основе кофра, пробежался пальцами по струнам, вспоминая, с какой стороны воющее браться за гитару. Не так часто у меня находилось время чтобы побренчать вволю, — что бы такое тебе спеть?

— Спой что-то новое, что я никогда не слышала, — немного кокетливо попросила жена.

Я задумался на пару минут, пытаясь поймать правильное настроение. Что будет приятно услышать Александре, и что бы мне самому хотелось выпустить в этот мир.

Весна, запахи цветущих деревьев, романтическая обстановка, любимая женщина рядом… И ощущение такое… Будто именно здесь и сейчас происходит что-то важное, о чем потом будешь очень долго вспоминать. Я тронул струны, скорее помогая себе ритмом, чем действительно пытаясь наиграть мелодию, и запел.

https://youtu.be/Qb0t-iV200I?si=Q9zu948iTC-oSRjq

— Целую ночь соловей нам насвистывал,

Город молчал и молчали дома,

Белой акации гроздья душистые,

Ночь напролет нас сводили с ума. — Всегда любил этот романс. Не уверен, что помню его точно и дословно — часть приходилось «вспоминать» буквально с карандашом и листочком в руках — но настроение он передает лучше всего. Тем более и акации действительно цветут, как тут не вспомнить.

Сад был умыт весь весенними ливнями,

В темных оврагах стояла вода,

Боже, какими мы были наивными,

Как же мы молоды были тогда! — В какой-то момент стал остро чувствовать, что вторая жизнь, дарованная мне… Уж не знаю кем, проходит мимо. Сначала это все воспринималось как игра. Весело, интересно, необычно. Встречаться с историческими личностями, менять ход этой самой истории… Опять же развлечений в 19 веке совсем не так много, часть из них приходилось выдумывать буквально самому. А потом вдруг останавливаешься, оглядываешься вокруг себя — а тебе уже сорок, вторая жизнь перевалила за середину, а ты и не пожил. Все время только крутился как белка в колесе.

— Годы промчались седыми нас делая,

Гроздья срывая с деревьев густых,

Только зима да метелица белая,

Вновь нам напомнят сегодня о них. — И седина уже в волосах действительно вполне заметна. Виски побелели, а фирменная «Романовская» лысина потихоньку начала ползти все выше и выше. Были мысли вообще побрить голову под «бильярдный шар», но решил, что эпатировать публику таким образом все же не слишком достойно для императора.

— В час, когда ветер бушует неистовый,

Снова и снова чувствую я,

Белой акации гроздья душистые

Неповторимы как юность моя. — Я, конечно, певец тот еще, но видимо удалось мне зацепить какие-то ноты в душе Александры, женщина достала ажурный вышитый платочек и изящным движением смахнула слезу из уголка глаз. Это у меня вторая жизнь — а нее первая, вероятно остроту течения времени жена чувствовала еще более явно чем я.

— Какой… Красивый романс, — после короткой паузы озвучила свой вердикт императрица. — Спой еще что-нибудь, у тебя хорошо получается.

Насчет своих вокальных способностей я нисколько не обольщался, пел я в лучшем случае посредственно, но возражать не стал. Исполнил еще несколько песен, не забывая при этом следить за огнем и подливать вино по бокалам. Успел в перерыве отгрести немного в сторону раскаленные угли и сунуть в них несколько картошин, вызвав этим улыбку на лице жены. Она мою страстную любовь к этому корнеплоду знала как никто другой, а мне просто хотелось как в детстве полакомится запеченной в углях картохой. Такой чтобы с дымком и твердой немного подгоревшей корочкой. Посолишь немного и больше нечего не нужно — вкуснотища.

Вообще, картошка за прошедшие десять лет хоть и не стала «вторым хлебом», однако начала потихоньку завоевывать свое место в сердцах и конечно же желудках населения. В первую очередь городского, поскольку консервативные крестьяне если и сажали данный корнеплод, то в основном на продажу, а не для собственного употребления. Бороться с этим силой я смысла не видел, проще было просто немного подождать, вот бахнет неурожай зерна — а он рано или поздно бахнет, тут природу не обманешь — глядишь и картошку начнут подъедать, не обращая даже внимания на ее «чертово» название. Какой-то умник пустил байку, что слово «картофель» происходит от немецкого «крафт тойфель», то есть буквально «чертова сила», и эта, казалось бы, глупость изрядно попортила нервы всем пропагандистам вкусного овоща. Отдельные особенно религиозные селяне вовсе отказывались к его клубням даже прикасаться, не то что их есть.

И тем не менее ситуация потихоньку менялась, в городах, особенно крупных, блюдами из картофеля удивить кого-то было уже сложно, мы в каждом выпуске кулинарного журнала обязательно уделяли внимание данному продукту. В последнем номере вот — это было лично моей шуткой, которую, к сожалению, в этом мире мог понять тоже только я — опубликовали рецепт чипсов. Вернее «хрустов». Глупость, конечно, полнейшая, но людям неожиданно рецепт зашел, в редакцию начали приходить благодарственные письма, и уже спустя всего месяц в паре столичных ресторанов меню пополнилось новомодной картофельной закуской.

На лес меж тем, потихоньку опустилась темнота. Не полная, в этих местах в начале лета совсем темно просто не бывает, но и сумерки в лесу на практике получались достаточно густые. Мы сидели возле костра в обнимку и смотрели на огонь. Казалось, в целом мире нет кроме нас вообще никого, одни только соловьи в окружающем нас лесу завели свою привычную сумеречную песню.

Очень давно мне не было так хорошо и уютно как в тот вечер, и никаких дворцов и власти над целым миром не нужно для того, чтобы почувствовать себя счастливым.

* * *

Глава написана специально для тех, кто просил больше «жизненного текста» и меньше «заклёпочного».

Напоминаю про необходимость ставить лайки и писать комменты. Без этого автор грустит, а производительность падает.

И еще одно — мне нужна идея для одной интерлюдии в этом томе, предлагаю этими самыми идеями скинуться, может именно придуманный вами эпизод попадет в итоговый вариант.

Интерлюдия 3

— Господин капитан? — Дверь купе приоткрылась, и внутрь заглянула голова прикреплённого к их батальону посредника. — Новая вводная. Пути впереди подорваны вражеской конной рейдовой группой. Вашему батальону предписано разгрузиться прямо здесь, после чего оборудовать позицию и приготовиться к обороне.

Состав тем временем начал замедляться, видимо машинист узнал о будущей остановке раньше капитана Орлова, который собственно и командовал вторым батальоном 57-го Владимирского полка.

— Прямо здесь, господин поручик? — К младшим по чину офицерам в армии традиционно обращались просто без приставки «господин», во всяком случае вне строя, однако в данном случае присланный из штаба корпуса поручик выполнял роль такого себе ревизора, поэтому Орлов непроизвольно перешел на официально-казённый штиль. — Если глаза меня не обманывают, мы тормозим прямо посреди перегона, никаких платформ вроде как не наблюдается.

— Именно здесь, — согласился посредник. — Более того, поскольку эти пути используются регулярными грузовыми и пассажирскими поездами, на всю выгрузку у вас есть сорок пять минут. После этого ровно пять тридцать состав двинется дальше, чтобы не срывать расписание, так что все имущество батальона, которые выгрузить вы не успеете, уедет вместе с поездом и будет считаться условно утерянным.

— Твою мать… — Капитан тут же забыв про посредника кулаком стукнул в стенку купе, привлекая к себе внимание соседей. — Подъем! Командиров рот ко мне! Срочно!

Состав меж тем качнулся и окончательно остановился. За окном сереющее на востоке небо намекало на то, что солнце скоро появится из-за горизонта, начав таким образом новый день. День, который для 57-го Владимирского будет очень длинным и очень нервным.

Учения в русской армии вообще-то последние годы проходили регулярно. Ротные и батальонные мы не берем во внимание, они проходили по внутреннему расписанию, а вот начиная уже с полкового уровня учения достаточно плотно контролировались начальством сверху. Марши, стрельбы, сооружение защитных конструкций из разных видов материалов, а порой и вовсе без них. С помощью одной только лопаты и какой-то матери — стандартное в общем-то дело в армии.

— Господин капитан…

— Без чинов, — рявкнул раздраженный Орлов, — не до того. Нам предписано в самые кратчайшие сроки выгрузиться прямо здесь. Ни платформ и пандусов как видите в округе не наблюдается, поэтому используем подручные материалы. На все про все у нас сорок три минуты.

— Поручные материалы? — Обескуражено переспросил командир первой роты поручик Синевский.

Насыпь в этом месте была не слишком высокой, всего метра полтора, однако вместе с высотой самого вагона это уже составляло немалую проблему. Учитывая, что в составе батальона имелось почти три десятка лошадей, обозные телеги, полевые кухни… Все это на руках вытащить из вагонов будет не так просто, уж точно не за отведенное посредником время.

— Да! Придумайте что-нибудь, спилите дерево, снимите створку вагона. Или если мозгов нет спускайте руками, главное чтобы через сорок две минуты ничего принадлежащего батальону в вагонах не осталось. Задача понятна? Выполнять! — Капитан непроизвольно покосился на стоящего у входа в купе поручика из штаба корпуса. Тот старался никак не вмешиваться и вообще никак не влиять на процесс, но везде ходил с блокнотом и тщательно конспектировал все происходящее, регулярно при этом посматривая на часы, хмуря брови и делая задумчивое лицо. Капитана это жутко бесило, но сделать что-то со штабным он не мог, приходилось терпеть.

А пару лет назад к этому ограниченному в обще-то списку добавились еще зачеты по погрузке-разгрузке в железнодорожные вагоны. Рельсовый транспорт предоставлял войскам невиданную ранее мобильность, и армейцы даже не пытались скрывать, что собираются воспользоваться им по полной.

Обычно учения с участием железной дороги собственно на тренировке погрузки-выгрузки и заканчивались. Случалось, солдат в процессе вывозили куда-то подальше от места постоянной дислокации, и обратно им приходилось добираться своим ходом. Иногда в процессе устраивая те же стрельбы — не часто, все же оборудованные для подобных забав полигоны не за каждым углом имеются — или копая окопы. Все это вносило некое приятное разнообразие в достаточно скучный армейский быт и в целом офицерами воспринималось положительно. Тем, конечно, кто вообще интересовался службой, а не только картами-выпивкой-барышнями, к сожалению имелись в войсках и такие персонажи. Но вот появление посредников-контролеров, которые теперь отслеживали каждое действие командиров части, стало для Орлова неприятным сюрпризом. Он-то, согласно старому армейскому принципу, всегда старался держаться от начальства подальше, а к кухне поближе, теперь это делать стало сложнее.

— Господин капитан, время вышло, прикажите прекратить разгрузку, — командир батальона дернулся от прозвучавших за спиной слов, хотел было выматериться, но сдержался. Пока его подчиненные разгружали состав, он отправился на разведку, чтобы осмотреть местность, которую ему придется в дальнейшем условно защищать.

— Прекратить разгрузку! Отойти от состава!- Орлов бросил быстрый взгляд на начштаба, тот только скривился и пожал плечами. Понятно, всего выгрузить не успели, в вагонах осталось несколько лошадей, пара полевых кухонь, кое-какой иной припас не первой надобности.

Машинист дал гудок, пыхнул паром тягач, и поезд медленно набирая скорость удалился в северном направлении. Батальон в составе шести с половиной сотен человек остался, как говорят англичане, «посреди ничего». Это, впрочем, было не совсем так, в данном месте железнодорожные пути пересекала накатанная телегами грунтовая дорога. Справа имелся небольшой лесок, слева наоборот — неглубокий, заросший кустами овраг, на дне которого журчал ручей.

— Новая вводная, — посредник, тщательное занесший результаты разгрузки себе в блокнот тут же выдал легенду следующего этапа учений. — В вашу сторону движется противник неизвестной численности и состава вооружения. Ваша задача защитить данную железнодорожную «станцию» до подхода подкреплений. Для этих целей вам в подчинение передается четырехорудийная батарея с обслугой и артиллерийским поручиком, они остановились на ночь вон за тем леском, вот вам письменный приказ о временном подчинении. Действуйте.

Посредник вновь — как будто задавшись целью довести капитана до белого каления — посмотрел на часы и вновь что-то записал в блокнот. Орлов только скрипнул зубами и принялся максимально быстро раздавать указания. Нужно было наметить место под батальонный опорный пункт с возможностью круговой — полукруговой, если быть точнее, все же штабные были столь любезны, что указали нарпавление, с которого стоило ждать «врага» — обороны, нужно было установить связь с пушкарями, наметить позиции для артиллериии, отправить людей на закотовку материалов для будущего строительства… Выделить людей в разведку, дать распоряжения по поводу воды и будущего обеда, который явно придется готовить тут же на месте. В общем — дел за гланды.

Как предписывал принятый не так давно новый пехотный устав, «оборона должна совершенстваться неприрывно», поэтому следующие полдня весь батальон занимался в основном строительными работами. Или, если быть более конкретным — копал высохшую за лето до каменного состояния землю. Дело осложнялось еще тем, что, поскольку батальону саперных частей в составе не полагалось, инструмента кроме малых лопаток солдаты с собой почти не имели.

Саперная рота по нынешним штатам полагалась только одна на дивизию, причем не столько от непонимания важности данной специальности, сколько от банальной бедности. Согласно тому же уставу в саперы можно было записывать исключительно грамотных солдат, которых к тому же еще требовалось дополнительно обучить выбранной профессии перед зачислением в действующую часть. К сожалению, грамотных призывников было не так много, и имелось огромное количество иных мест, где их можно было применить: там и артиллерия вся практически, и медицинская служба, писарей всяких опять же забывать не стоит. О том чтобы придать по сапёрной роте хотя бы каждому полку — не говоря уж о частях помельче — говорили уже давно, тем более что количество копки земли после прошедшей три года назад военной реформы увеличилось кратно, однако воз был и ныне там, и подвижек в этом направлении в обозримом будущем не наблюдалось. К сожалению.

В общем, солдатам линейных полков и батальонов приходилось самим за счет собственных средств разживаться дополнительными сверхштатными инструментами, расширяя таким образом свои возможности. Это вроде как было запрещено — чтобы не снижать мобильность армейских частей — но на практике на наличие сверхштатного инструмента все закрывали глаза.

Солдаты же Орлова проведя короткую разведку на местности обнаружили рядом небольшую деревушку и сумели договориться — пришлось посылать начштаба батальона в чине штабс-капитана, офицерам младше селяне просто не доверяли — взять часть их инвентаря «напрокат». Начштаба был правда вынужден оставить «в залог» энную сумму из полковой кассы, поскольку опять же на слово крестьяне армейцам верить отказывались категорически.

Правильно делали, если говорить совсем честно: уже после окончания учений оказалось, что владимирцы всего за несколько пару суток успешно сломали одну пилу, а два топора и заступ просто потеряли. Казалось бы, где их тут можно потерять, если дело происходит на крошечном фактически пятачке, а поди ж ты… Мастерство, как говориться, не пропьешь.

Когда казалось, что самое сложное задание второй батальон уже смог выполнить — окопаться с нуля на пустом пятачке всего за несколько часов — начались проблемы. К посреднику с западной стороны прямо по дороге прискакал посыльный, после чего тот объявил поручику новую вводную.

— С западной стороны ваши разведчики заметили противника. Передовой дозор в составе конного взвода вынудил солдат, которых вы отправили для наблюдения за окрестностями отступить с пригорка, и теперь враг изучает ваши позиции с удобной возвышенности, — примерно в полутора километрах от их «станции» действительно был небольшой чистый от растительности пригорок, на котором Орлов приказал разместить наблюдательный пункт. Капитан взял в руки подзорную трубу и посмотрел в том направлении — действительно вместо его бойцов там сейчас стояли какие-то всадники, полковую принадлежность которых с такого расстояния рассмотреть было просто невозможно. — Ваши действия.

— Прикажу артиллеристам согнать врага с наблюдательного пункта сосредоточенным огнем, — тут же отозвался капитан.

— Сколько снарядов вы на это выделите, сколько орудий задействуете? — Тут же педантично откликнулся посредник.

— Два орудия установленные на южной стороне позиции, — капитан предусмотрительно разделил четырехорудийную батарею на две части, дабы иметь возможность простреливать все пространство перед обороняемой «станцией». К сожалению, сил на то чтобы прикрыть тыл у него фактически не осталось, поэтому от потенциального обхода противника его защищал только хилый заслон сформированный из одного пехотного взвода. — Четыре снаряда на ствол.

Опять же, боезапас приданных пушек был ограничен, и слишком расточительствовать в плане артиллерийской стрельбы обороняющиеся просто не могли себе позволить.

— Принято, — легко согласился поручик. — Прикажите послать бойцов… Вон к тому леску, кажется до того одинокого высокого дерева расстояние примерно такое же, как до вражеского патруля.

— Зачем? — Не сразу понял Орлов.

— Пусть посмотрят, чтобы там рядом никого не было, господин капитан, — терпеливо объяснил комбату посредник, — проведем опытовые стрельбы и узнаем, насколько ваша попытка прогнать вражеский дозор была успешной.

Конечно, на настоящие боевые действия такая игра была похожа лишь отчасти. Слишком уж медленно тут передавалась информация от одной команде к другой, практически невозможно было провести стремительную атаку, а для выяснения результатов того или иного действия приходилось достаточно долго ждать. И тем не менее Орлов сам не заметил как начал увлекаться. Это было всяко интереснее, чем однообразные марши-стрельбы, как ни крути — элемент игры всегда добавляет вовлеченности в процесс.

Спустя еще десять минут все было готово для тестовой стрельбы, и орудия открыли огонь. Для нарезных 88-ми миллиметровых пушек дистанция в полтора километра была самой что ни на есть рабочей. Если не учитывать, конечно, тот момент, что как таковых полноценных прицельных приспособлений они еще не имели, и пушкарям приходилось целиться с помощью отвеса, угломера, собственного наметанного глаза и навыка быстро решать тригонометрические задачки в уме.

Нет, были на орудиях прицелы системы Кабанова, представлявшие собой фактически развитый вариант мушки и целика, использовавшиеся еще во время войны 1812 года. С кое-какими усовершенствованиями по методу полковника Бестужева эти прицелы дожили и до описываемого времени, но использовать их на более-менее серьезных дистанциях все же было затруднительно.

— Огонь, — поскольку артиллерийский поручик заранее промерил дистанции до самых заметных ориентиров в его зоне ответственности, пришлось и здесь, чтобы все было честно, позволить пушкарям определить дистанцию до цели перед стрельбой. Поэтому первые же снаряды легли достаточно точно, подняв фонтаны земли и дыма примерно в сорока метрах перед изображавшим противника деревом. Следующий залп лег с перелётом — вилка, — а последние четыре снаряда и вовсе взорвались буквально вокруг цели, посбивав с осины часть зеленеющей на ветках листвы.

— Однако вам повезло, господин капитан, достался толковый артиллерист, ишь как садит. Будем считать, что вражеских наблюдателей вы сбили с позиции, и это обошлось им в пятерых убитых удачно положенным в центр группы снарядом.

Орлов мысленно согласился с такой оценкой, и виртуальное сражение продолжилось.

А вот что было дальше, и вовсе произвело на военного натурально шоковое впечатление. Его позиции — вернее небольшой луг в стороне, который отыгрывал роль таких позиций — начала обстреливать уже «вражеская» артиллерия. Причем самих пушек условного противника нигде видно не было. Снаряды при этом ложились с достаточно сильным разбросом но все же в пределах выделенного участка.

— Простите, господин поручик, — обратился Орлов к посреднику, — что это за цирк вообще?

— Вы о чем?

— Я про обстрел этот странный, они что ж в слепую бьют, куда Бог на душу положит? И это мы всерьез отрабатываем на учениях?

— Стрельба с закрытых позиций, — просто ответил штабной поручик. — Последний писк артиллерийской моды, экспериментальная метода. Орудия ставятся на значительном удалении где-то за складками местности, а корректировка проводится с помощью наблюдателей и флажковых сигналов. Дальше-ближе, правее-левее, не так сложно, в сущности, если приноровиться. Разве что скорострельность страдает изрядно, но с этим приходится мириться.

— И как с этим бороться… — Удивленно пробормотал капитан, глядя на продолжающие вставать дымные разрывы.

Еще через час — солнце уже перевалило через зенит и начало потихоньку клониться к закату — подвели итоги обстрела.

— Поскольку система обороны второго батальона капитана Орлова была вскрыта лишь отчасти, нанесенный ущерб можно считать не критическим, — после короткого обсуждения с коллегой с противоположной стороны выдал результат посредник. — Батальон потерял два стоящих открыто орудия, пятьдесят человек убитыми, тридцать раненными. Также вражеские снаряды попали в расположенный открыто штабной наблюдательный пункт, поэтому теперь вам, Сергей Павлович, придется обходиться без штаба. В одиночку будете крутиться.

— Да как так-то? — Взорвался капитан, — это не честно, вы подсуживаете атакующим!

— Ничуть, — пожал плечами штабной поручик. — Если у вас есть сомнения в моей честности, можем попробовать проехать на тот самый холм и осмотреть с него ваши позиции. Сразу станет ясно, что именно мог разглядеть противник, и на обстреле каких именно объектов сосредоточились бы вражеские пушкари, будь все взаправду.

Орлов подумал и кивнул, благо ехать на лошади было не так далеко, пять минут уж точно роли никакой не сыграют.

— И что вы хотите мне отсюда показать? — Не скрывая раздражения поинтересовался капитан. Его откровенно бесила ситуация, при которой офицер на два чина и полдесятка лет младше его фактически выступал в роли ревизора.

— Не нужно нервничать, Сергей Павлович, — поручик был само спокойствие. — Обратите внимание на свои позиции. Полубатарея стоящая слева — на вашем правом фланге, отсюда отлично просматривается. Так же видны следы рытья траншей, особенно в полосе обороны первой роты. Вон те песочные отвалы — отличный ориентир, четко выделяются желтизной на темном фоне. Ну и навес наблюдательного пункта виден прямо отсюда, конечно офицерам жариться на солнышке никакого удовольствия, но ведь и думать наперед нужно немного. Этот кусок белой такни на фоне зеленой листвы просто режет глаз, захочешь посмотреть мимо — не получится, вы со мной не согласны?

— Согласен, — капитан, несмотря на все свое раздражение был вынужден признать что посредник прав. С этой точки зрения на оборудование оборонительных позиций он никогда не смотрел. Ну а подсказать ему фактически было некому. Орлов был одним из тех офицеров, которые никакого специализированного образования так и не получили. Поступил в армию унтером, отслужил пару лет, получил подпоручика, успел самым краешком зацепить последнюю турецкую войну, долго мариновался в качестве командира роты и вот только к тридцати пяти годам стал командиром батальона. К большому сожалению «тем Орловым» он был не родственник, и двигать его по карьерной лестнице было некому, приходилось выгрызать все самостоятельно.

— Ну что, давайте возвращаться, еще успеем сегодня одну атаку на ваши позиции отыграть, — поручик перехватил удивленный взгляд капитана и пояснил, — ну, Сергей Павлович, что же вы? У вашего оппонента тоже снаряды не бесконечные, хочешь-не хочешь, а в атаку идти придется…

В таком ключе они «играли» следующие три дня. Устраивали стрельбы, считали попадания, спорили насчет убитых и раненных. Уже на второй день обороняющийся батальон — то что от него осталось — начал усиленно маскировать свои позиции, солдаты научились не мелькать на открытой местности и буквально на руках таскать последнюю оставшуюся «в живых» 88-мм пушку с одной позиции на другую после каждого открытия огня.

«Станцию» в итоге не удержали. Когда Орлов уже думал, что сумеет продержаться отведенные ему трое суток, оппонент ударом в спину — к этому моменту прикрывающий тыл взвод сократился до отделения, солдаты нужны были чтобы защищать главную позицию — поставил точку в игре. Против двух полнокровных рот, совершивших обход по широкой десятикилометровой дуге капитану выставить, оказалось просто нечего.

— Что скажете, Сергей Павлович, — уже после прибытия обратно в Тулу, где квартировал 57-ой Владимирский, генерал-майор Шванк, начальствовавший над 18-ой Тульской дивизией, в которую этот самый полк и входил, собрал большое совещание, чтобы так сказать «раздать всем сестрам по серьгам». — Как вам новый формат учений? На что обратили внимание? Ну и конечно, из-за чего вашему батальону не удалось продержаться положенные трое суток?

— Очень интересный формат, ваше превосходительство, — Орлов было хотел подняться с места, но генерал остановил его движением руки. — Честно говоря, он позволил взглянуть на будущие боевые действия с совершенно новых сторон. Это куда полезнее чем, например, просто стрельбы по мишеням. Что касается возможных причин неудачной обороны, то тут в первую очередь я бы назвал применение противником совершенно новых приемов ведения войны, которые до этого лично мне не встречались…

— И какие выводы вы можете обозначить по итогом всего названного? — Разбор учений в итоге затянулся на целых два дня. Поскольку одновременно проходило сразу несколько отдельных «стычек», плюс кавалерийский полк «совершил глубокий рейд по тылам противника», нужно было собрать и обработать мнение большого количества офицеров. А ведь были еще замечания из штаба корпуса…

— Необходимо повышать образовательный уровень, ваше превосходительство, — Орлов, как тонко чувствующий политические течения офицер, давно задумывался о необходимости получения образования. Тем более что после недавних реформ он теперь просто не мог претендовать на переход из обер-офицеров в штаб-офицеры пока не закончит специализированное учебное заведение, время офицеров-самоучек в русской армии стремительно подходило к концу. — Я для себя решил подать рапорт об отпуске для прохождения курса юнкерского училища. Учитывая опыт смею надеяться, что часть дисциплин сумею закрыть экстерном и вернуться обратно в полк как можно быстрее.

На самом деле стоило заняться этим раньше, тем более что уже давно агитировали выслуживших все положенные сроки обер-офицеров, которые по образовательному цензу не могли расти дальше, исправлять этот недостаток, однако Орлову просто было страшно. Батальонов в русской армии было банальным образом меньше, чем желающих командовать ими обер-офицеров. Уйди вот так на год-два в отпуск по учебе, и что потом? Найдется ли для тебя вообще вакансия — Бог весть. Будешь потом без должности мариноваться неизвестно сколько времени на минимальном окладе, а ведь не мальчик уже, обратно к нужде привыкать не хочется.

Однако ситуация начала очевидно складываться так, что речь уже идет даже не о повышении по службе, совсем нет. Тут как бы просто не вылететь в отставку, потому как молодые и более образованные уже во всю на пятки наступают. Орлова до поры до времени спасал опыт участия в реальной войне, чем большая часть офицерского корпуса империи к середине тридцатых годов 19 века похвастаться уже не могла, однако этот аспект явно терялся на фоне остального.

— Ну что ж, — кивнул Шванк. Ходили слухи что и для генералов в столице готовят какие-то свои курсы повышения квалификации, хотя до практического воплощения этой идеи пока тоже дело не дошло, — дело стоящее, тягу к учености можно только приветствовать. Подавайте рапорт, я со своей стороны готов написать вам лучшие рекомендации. Теперь что касается артиллерийской стрельбы с закрытых позиции… Придумка эта без сомнения вельми полезная, однако требует дальнейшей отработки. В данном виде, боюсь, придется признать ее излишне расточительной по снарядам, никакого боезапаса не хватит чтобы выбить с позиции минимально окопавшегося противника. Что у нас еще по вопросам?

К сожалению слишком частыми подобные «игровые» учения так и не стали, слишком они были сложны в организации да и в плане затрат вставали казне в изрядную копеечку. Впрочем, как показала практика, пускать в бой необученные соединения по Гамбургскому счету выходит еще дороже…

* * *

Кто-то вроде заказывал интерлюдию о военных учениях, когда я прошлый раз спрашивал. Ну вот она такая написалась.

Глава 13

Лето 1835 года я как всегда проводил по большей части в Царском Селе. Эту традицию заложила еще бабка Екатерина, и с тех пор императорский двор каждый год в теплые месяцы перемещался из душного каменного Санкт-Петербурга за город. С постройкой железной дороги, позволяющей переезжать из одного пункта в другой буквально за сорок минут, миграция эта стала не так выражена, однако окруженный огромным парком Екатерининский дворец мне все равно нравился больше, чем зажатый со всех сторон соседними постройками Михайловский замок. Пусть даже именно Михайловский я считал своим домом.

— Как вам наше сегодняшнее мероприятие, герцог?

— Очень интересно, ваше императорское величество, — откликнулся француз. Впрочем, энтузиазма в его голосе слышно не было ни на грамм. — Всегда приятно встретить соотечественников на чужбине.

— О да, деятельность нынешних французских властей, к сожалению, выталкивает за границы государства огромное количество достойных людей, — в тон герцогу ответил я. Перебрасываться подобными ничего не значащими фразами любой опытный придворный может примерно бесконечное количество времени. Можно было, конечно, перейти к сути встречи сразу, однако мне хотелось, чтобы француз первым задал главный вопрос. В конце концов уже то, что я пригласил его в Россию, было достаточно знаковым шагом само по себе.

Основное торжество к этому моменту уже закончилось, дело потихоньку шло к вечеру, на смену дневной духоте прошла прохлада, и я пригласил герцога Орлеанского, главу младшей ветви французских Бурбонов немного прогуляться по парку и поговорить наедине.

— Ну да, как вы понимаете, ваше императорское величество, мне тяжело оценивать деятельность выкормышей узурпатора Бонапарта здраво, — криво усмехнулся Луи-Филипп. Герцог решил не играть в куртуазность, тем более что его личные позиции как политической фигуры были, мягко говоря, не слишком сильны, и спросил прямо. — Однако, чем все же обосновано ваше приглашение на сегодняшнее хм… Мероприятие.

— Ну во-первых, мне было просто приятно щелкнуть молодого Бонапарта по носу, — я широко улыбнулся, даже не пытаясь скрыть ехидства в голосе.

— О! В этом деле я всегда готов помогать хоть черту лысому, — герцог вернул мне улыбку и бросил вопросительный взгляд, как бы спрашивая, что там «во-вторых» и «в-третьих».

Весной 1835 года в водах Черного моря близ нашего Кавказского побережья пограничной стражей была задержана посудина с грузом оружия и боеприпасов. Судно шло под флагом Франции и имело — удивительная наглость — французский же экипаж.

Согласно судовым документам, груз предназначался какой-то посреднической фирме, зарегистрированной в Османской империи и дальше должен был быть перепродан одному из мелких вассальных Стамбулу ханов. Короткое расследование выявило грубый подлог, ни о каком оружии в Турции не знали, да и хан в итоге от этого груза тоже открестился. А самое главное — капитан так и не смог обосновать, что его лохань делает в ста тридцати милях к северо-востоку от Трабзона, куда теоретически он должен был груз этого самого оружия доставить. Все попытки объяснить русским пограничникам, что он де просто попал в туман и сбился с пути, не выдерживали никакой критики. Не океан, поди, а Черное море. Плыви себе каботажным образом вдоль берега — не промахнешься.

Развлечение с поджогом друг другу национальных окраин, оно не вчера было выдумано. У нас хоть формально Кавказская война и была окончена, это совсем не означало наступления Царствия Божьего на земле. Закавказье, где местных мусульман все подряд — османы, англичане, французы даже персы, с которыми у нас отношения вполне рабочие сложились, и ничего тут не поделаешь дружба дружбой, а табачок — врозь, нормальная ситуация в международной политике — подбивали на борьбу с Россией, продолжало регулярно вспыхивать отдельными восстаниями и бунтами, а количество вооруженных банд, бегающих по горам туда-сюда и вовсе не подлежало подсчету. Как блох на собаке ей богу.

Англичане потихоньку снабжали среднеазиатские ханства оружием и боеприпасами, натравливая на наши южные рубежи, австрияки работали в Польше, Финляндию опять же пытались раскачать. Ну и мы тоже не отставали в свою очередь — нормальная жизнь, короче говоря, текла своим чередом.

В общем, последнему дураку было ясно, для кого это оружие. Тем не менее, французский МИД не постеснялся ко всему прочему выкатить нам протест по поводу притеснения честных негоциантов — подданых императора Карла Х, чем вызвал лично у меня натуральную изжогу.

Ну попался ты — либо сделай вид, что мол «я не я, и корова не моя», либо аккуратненько попробуй договориться, чтобы вытащить своих. Но нет же молодому императору захотелось показать, что он главный петух в курятнике, что мол французов трогать нельзя никому, даже если их поймали за руку. Я со своей стороны решил это дело на тормозах не спускать — груз оружия конфисковали, он потом неожиданно в Африке оказался воюющих против Парижа бедуинов, команду купца отправили на каторгу — и подергать за Бурбоновскую ниточку.

— Во-вторых… — Я сделал театральную паузу и изобразил задумчивость, — То, что я скажу вам — это строго конфиденциально, надеюсь на ваше понимание, в конце концов это в первую очередь в ваших интересах. Есть мнение, что решение в 1812 году ограничиться репарациями по отношению к Наполеону было ошибочным. Что с Бурбонами на троне Франция вела бы более умеренную, разумную и менее агрессивную политику. Знаете, ситуация с Алжиром… Выглядит как начало очередной большой войны в Европе.

Тут я врал совсем не стесняясь. Конечно же ни о чем я не жалел — то решение оставить Бонапарта в виде пугала для Европы — подарило России как минимум десять лет спокойного развития. Если не все двадцать. Да и агрессивная политика Франции в Африке меня совсем не пугала, скорее наоборот. У нас в Алжире интересов в общем-то и не было, это пусть Британцы насчет контроля за Средиземным морем переживают. Пока Проливы в руках Османской империи нам об этом думать вообще рано. Да и в принципе к просравшим все и вся Бурбонам у меня отношение было примерно, как к Романовым после 1917 года — неудачники они и есть неудачники, чего им сочувствовать-то? Французского герцога, конечно, посвящать в тонкости моего мироощущения я не торопился.

— Меня это тоже очень беспокоит, — согласился Луи-Филипп, хотя было видно, что собственное благосостояние его волнует куда больше. — Франция, как ни крути моя родина. Французы — мой народ, я сделаю все, чтобы освободить их от тирании корсиканских узурпаторов.

Прозвучало излишне пафосно и как-то не особо искренне, но мы оба сделали вид, что все нормально.

Тут нужно сделать небольшое отступление и рассказать о судьбе династии французских Бурбонов, которым в этой истории не посчастливилось вернуть себе трон Версаля в 1814 году. Вероятно, узнав благодаря кому история совершила подобный поворот, идущий сейчас рядом со мной герцог немного по-другому бы относился к одному русскому императору, но… Впрочем, это не так важно.

Глава французского королевского дома в эмиграции — так называемый Людовик XVIII — всю жизнь после революции 1791 года промотался по заграницам. Жил в Англии, в Австрии, в Швеции, два раза заезжал в Россию. Несколько раз его изгоняли из приютившей «короля» страны по требованию Парижа, и в итоге он осел — что в общем-то не удивительно — в Лондоне. Великобритания была самым принципиальным и последовательным врагом Бонапартов, так что безопасности Бурбонов там ничего не угрожало и, как я понимаю, им еще и какие-то небольшие деньги регулярно выплачивались на «поддержание штанов».

Там же в Лондоне «Людовик XVIII» и умер, там же было провозглашено восшествие на трон «Карл Х». Это, кстати, порождало забавную коллизию, поскольку после смерти Наполеона II теперь и в Париже сидел на троне Карл Х. Ходили даже слухи, что третий из династии Бонапартов примет порядковый номер «один», как бы подчеркивая новый, имперский период в жизни французского государства, однако этого в итоге не произошло. Все же концепция преемственности поколений в Париже победила, и теперь у нас имелось как бы два Карла Х. Впрочем, думается мне, что молодой французский император по поводу наличия «двойника» не сильно переживал, мало ли кто, кем себя там называет, главное — у кого власть в руках, остальное вторично.

Кстати, тему эту можно было продолжать дальше: старший сын короля «Карла Х» был женат на собственной сестре и детей не имел, а младший сын в 1820-х отправился воевать в Испанию и там успешно сложил голову, оставив после себя целую пачку детей, из которых только двое — девочка и мальчик — были рождены в законном браке. Кто там должен теперь наследовать сидящему в Лондоне Карлу Х, было на самом деле не слишком понятно. Так что система наследования в старшей ветви французских Бурбонов представлялась сложной и запутанной. Англичане, кстати, и тут не сплоховали и уже объявив о помолвке единственного законного внука короля «Карла Х» с одной из своих принцесс. Красавцы, отлично работают.

Однако я немного отклонился от темы…

Так или иначе дела у старшей ветви Бурбонов шли не блестяще, но в целом приемлемо, насколько это вообще возможно в их ситуации. А вот у Орлеанского дома все было гораздо хуже. Просто, потому что не интересны они были никому как потенциальные претенденты на французский трон. Младшая ветвь французских Бурбонов тоже долгое время колесила по континенту, надолго задерживаясь то у родственников в Испании, то у родственников в Неаполе. Последним же местом пребывания Луи-Филиппа с семьей был Стокгольм и, как мне сообщали по линии МИДа, жизнь у них там была далеко не блестящей. Нет в извозчики они еще не ушли, но очевидным образом вынуждены были экономить на всем. Вплоть до того, что сын Луи-Филиппа — Фердинанду-Филиппу в этом году исполнился 21 год — уже подал ходатайство о приеме его на военную службу шведского королевства. В лейтенантском чине, на секундочку, что тоже не предполагало больших заработков. Но нужда она такая… Жить захочешь — еще и не так раскорячишься.

— Я хотел предложить вам переехать с семьей в Россию. Обещать содействие в возврате трона в Париже не буду, сами понимаете. Большая война Российской империи сейчас не нужна, да и всегда будет существовать вопрос старшей ветви Бурбонов…

— Так почему же мы? — В голосе герцога послышалась какая-то сложная эмоция. То ли обида то ли ехидство — я так и не смог разобрать, что именно было на душе Луи-Филиппа. С другой стороны десятилетия невзгод — а с момента Великой Французской Революции уже сорок лет прошло, как ни крути — должны были гордыню герцога изрядно подуменьшить. — Почему не Карл с наследниками? И почему сейчас?

— Карл с наследниками уже плотно завяз в Британии. Его уже не отпустят, да и смысла ему переезжать в Россию нет. Мы просто не можем предложить ему ничего такого, чего бы не дала «французскому королю» Британская империя.

— А мне, выходит, можете, ваше императорское величество? — Герцог вопросительно приподнял одну бровь.

— А я — могу. Предоставим вам с семьей нормальный дом в пользование, а не тот курятник, уж простите за прямоту, в которым вы в Швеции живете. Денежное содержание достойное, отправим наследника в университет учиться…

— Фердинанд-Филипп мечтает о военной карьере, — попытался было вставить слово герцог, но я сходу отмел все возражения.

— И кем он будет командовать? Нужно смотреть в будущее, дорогой друг, надеюсь я могу вас так называть. Будущее Орлеанского дома отнюдь не за военными свершениями, и уж точно армию для отвоевания трона в Париже вы нигде не найдете.

— Но?

— Но вполне может в будущем случиться такая ситуация, что народ Франции потребует другого правителя. Бонапарты показали, что не отличаются идеальным здоровьем. Карл Х еще очень молод, сложно предсказать, какие ошибки он еще успеет совершить? Кто сказал, что эпоха революций в Париже окончена? А когда возмущенный действиями правительства народ выйдет на баррикады… Достаточно будет всего лишь правильно подать идею о смене династии. С проклятой корсиканской, принесшей стране неисчислимые беды, на старых-добрых Бурбонов, ведь с ними вернется и старая-добрая Франция.

— Старая-добрая? — Горько усмехнулся герцог, — толпа на площади Революции отнюдь не считала те времена добрыми.

— Да кто об этом вспомнит? — Я покачал головой, — людская память коротка, а прошло уже сорок лет. Еще немного и все, кто застал Революцию в сознательном возрасте просто умрут от старости. А уж их потомкам рассказать можно будет все что угодно.

— Я тоже застал Революцию в сознательном возрасте, ваше императорское величество, — последний пассаж герцогу явно не понравился. — Получается меня вы уже тоже списали?

— Простите, герцог, — я только пожал плечами. — Вам уже шестьдесят. В обозримом будущем сменить династию в Париже не видится возможным, когда такая возможность предоставится — одному Богу известно. Может десять лет пройдет, может двадцать — согласитесь, что молодой отлично образованный мужчина выглядит куда более привлекательным королем, чем старая развалина, которой уже совсем не много осталось. Может быть, звучит грубо, однако это правда.

— Хм… То есть вы делаете ставку на моего сына, а я вам уже не слишком интересен…

— Между прошлым и будущем я всегда выбираю будущее, — в тон собеседнику ответил я.

— Интересная мысль, — Луи-Филипп задумчиво почесал свои шикарные бакенбарды. На некоторое время разговор завис, мы просто неторопливо прохаживались по парку, обдумывая сказанное выше. Наконец француз отлип и дал свою оценку озвученному предложению. — Что ж справедливо. Ради трона для сына я готов на все, да и… Лучших предложений у меня все равно нет. Но почему сейчас? Не связано же это в самом деле с…

Герцог мотнул головой в сторону здания, из которого мы не так давно вышли на улицу. Поводом для приглашения француза стало открытие в Санкт-Петербурге бретонского культурного центра. Не брИтанского, а именно брЕтонского. То есть относящегося к самому северо-западному региону Франции, который даже в середине 19 века продолжал сохранять свою отдельную от общеимперской культуру и свой, что не мало важно, — бретонский — язык.

С «малыми» народами мы работали достаточно плотно и давно. И не только с ирландцами в Британии и венграми в Австрии. Работа по раздроблению единого — на самом деле его в начале 19 века еще и не было как такового — культурного поля конкурирующих с нами империй шла планомерно и всеобъемлюще.

Наиболее активно мы, понятное дело, работали с народами австрийской империи. Слишком уж там была для этого благодатная почва. Пока Вена запрещала все подряд, закручивала гайки в плане использования языков славянских народов, мы им со своей стороны устраивали режим наибольшего благоприятствования. Российская империя как покровительница — самоназначенная, но в Австрии, наверное, от этого было не легче — всех славянских народов активно привлекала всяких там чехов, словаков, словенцев и прочих сербов к культурному сотрудничеству. Шла работа по переводу всех этих языков на кириллический шрифт, издавались книги и журналы.

Активно давили в культурном плане на Британию. Кроме ирландцев шел постепенный прогрев шотландцев. Например, у нас готовился выпуск первого в мире учебника по шотландскому языку, только попав сюда и задавшись соответствующим вопросом, я узнал, что таковой вообще существует. Устраивались фестивали игры на волынках и мини-парады мужчин в килтах, прочие мероприятия, направленные на пробуждение у этого народа национальных чувств.

Ну и до Франции тоже добрались. Бретонцы вообще никогда особо себя не считали французами, так что расшевелить их в этом направлении не составляло никакого труда. Да, в России бретонцев жило гораздо меньше, чем чехов или сербов, но разве такие мелочи могут стать помехой?

Еще была идея начать обрабатывать гасконцев. Концепция там была ясна и еще более удачна чем с бретонцами — независимое королевство Наварра из кусков Франции и Испании. Оно в отличии от той же независимой Бретани существовало относительно недавно, двести лет назад — мелочь по историческим меркам. То же Бретонское герцогство потеряло независимость еще на сто пятьдесят лет раньше. Проблема тут была в том, что гасконцев в России имелось еще меньше, чем бретонцев, и сформировать из них какое-то вменяемое землячество пока просто не получилось.

— Очень просто. Дело в возрасте Фердинанда-Филиппа. Ему пора думать о женитьбе, и одним из моих условий вашего переезда в Россию будет мой выбор для него невесты.

— Я в целом ничего против не имею, — быстро согласился герцог. Еще бы он был против, без содействия русского императора вероятность того, что его сыну получится найти хоть сколько-нибудь достойную партию, неизбежно стремилась к отрицательным величинам. — Однако, на сколько я помню, девушек подходящего возраста у вас в семье нет?

— Ничего, — я махнул рукой отметая это возражение. — Найдем ему жену поприличнее, уверен с этим проблем не будет.

— Какие еще будут условия с вашей стороны? — На мой удивленный взгляд Луи-Филипп только усмехнулся и покачал головой. — Мне же не пятнадцать лет, ваше императорское величество, бесплатный сыр бывает только в мышеловке, я хотел бы знать, чем именно мне придется расплачиваться за вашу помощь.

— Ничего от вас требовать я не буду. И от вашего сына тоже. И не потому, что я такой уж добрый, просто смысла нет. Если завтра вы станете французским королем, то очень быстро откажитесь от всех своих обещаний, как откажется и любой другой, это очевидно. — Я вдохнул приятный свежий вечерний воздух, и продолжил мысль. — А так… Лояльность, доступ к вашим связям во Франции, ничего такого, за что вам было бы стыдно перед потомками.

Никаких особых связей у Луи-Филиппа на родине не осталось — шутка ли сорок лет прошло, какие уж тут связи. Мой прибыток тут был в другом — я хотел воспитать не связанного с Россией кровными узами «принца» в русской культуре. Воспользоваться опытом англичан, опять же. Трюк максимально простой и оттого эффективный. Появится где-то в Европе вакантный трон — кого туда сажать? Мы против Ганноверцев, Ганноверцы против Романовых, все против Бонапартов, Габсбурги опять же эти достали всех… А вот есть принц, у которого течет в жилах королевская кровь и который не связан ни с одним из «больших» монарших домов Европы. Ну серьезно не считать же в нашем просвещенном 19 веке Испанцев или Неаполитанцев «большим» домом. А принц меж тем воспитан как русский, говорит по-нашему, думает по-нашему и считает своей родиной не далекую Францию, где и не был-то никогда, а Россию. Помнится, в той жизни Англичане что-то подобное с греческим престолом провернули, они в таких комбинациях дело знают крепко, не зря же «старших» Бурбонов у себя приютили. А я готов учиться у всех, лишь бы толк от этого имелся.

Глава 14

Небольшой колесный паровой катер, использующийся моряками в качестве разъездного, мерно шлепал лопастями по водам Балтийского моря. Несмотря на то, что на улице стояла середина июля, на воде было совсем не жарко, скорее даже прохладно. Градусов семнадцать, не больше. Легкий бриз поднимал вылетающие из-под колес пароходика брызги и бросал их стоящим у лееров людям в лица. О том, что компания подобралась тут максимально представительная, говорил поднятый на носу императорский вымпел — золотистого цвета прямоугольное полотнище с двумя треугольными косицами того же цвета и черным двуглавым орлом — сейчас активно развевающийся на ветру. На флоте, как, собственно, и в армии, и особенно в гвардии, крайне любили всяческий символизм. Вот, например, если бы эти косицы были белыми — это означало бы, что на борту ЕИВ Наследник Престола, а если синие — что императрица. В общем — классика, общество, не имеющее цветовой дифференциации штанов, не имеет цели.

По действующему морскому уставу — принятому еще во времена Павла — при появлении в виду флота корабля под императорским знаком, ему нужно отдавать салют из всех орудий. При этом почему-то флаги, вымпелы и гюйсы в процессе салютации должны быть спущены вниз.

Я вытер случайную соленую каплю, прилетевшую на щеку и с некоторым внутренним удовлетворением еще раз окинул строй паровых фрегатов, ждущих меня на выходе из Невы. Сегодня я должен был принять участие — в качестве наблюдателя, правда, а не в качестве участника — в морских маневрах и стрельбах, посвященных входу строй последней серии из двух «Фельдмаршалов», которые только-только прошли все испытания и были переданы флоту. Последний корабль этой серии «Фельдмаршал Шереметьев» сейчас активно достраивался на Черном море и тоже готовился к сдаточным испытаниям.

Тем временем разъездной катер причалил к борту «Фельдмаршала Шувалова», на котором адмирал Лазарев — командующий паровой эскадрой Балтийского флота — держал свой флаг, после чего сверху нам сбросили верёвочную лестницу, по которой я, не показав правда присущей морякам лихости, взобрался на борт парохода. Здесь меня встретила построенная команда и весь офицерский состав корабля.

— Добрый день, Михаил Петрович, — поздоровался я с Лазаревым, который встречал меня прямо у фалрепов, — добрый день, господа, здравствуйте, чудо богатыри!

Поздоровавшись с офицерами, я повернулся к построенной вдоль борта команде и поприветствовал остальной личный состав.

— Здрав! Жела! Ваш! Имрератор! Величество! — Глотая окончания, но при этом выдавая максимум возможного энтузиазма откликнулись матросики.

— Поднять штандарт императора, — отдал команду адмирал, после чего на кормовом флагштоке вместо военно-морского флага был тут же поднят императорский. Забавно, я перед визитом на корабли пробежался по действующему морскому уставу, и там предписывается поднимать флаг еще и на грот-стеньге. Вот только на паровом фрегате, не несущем вообще никакого парусного вооружения, с мачтами было туго, поэтому поднимать дополнительные флаги оказалось просто не на чем. Забавное такое столкновение устаревавших на ходу норм с диктуемой развитием техники реальностью.

Далее для посетителей провели которую экскурсию по кораблю. Естественно все было надраено сверх всякой меры. С палубы можно было натурально есть как с тарелки, а все бронзовые элементы радовали офицеров чуть ли не зеркальным блеском, пуская во все стороны задорных солнечных зайчиков. Впрочем, тут я не обольщался, чистота на корабле, тем более наведенная специально к прибытию императора, еще совсем не означала его боеспособность и уж тем более — боеспособность всего флота. Как бы военным не хотелось обратного, но все-таки главную роль в победе над противником играют не надраенные пуговицы, не покрашенная трава и не четко отформованные снежные параллелепипеды, а выучка, слаженность, снабжение и поддержание техники в рабочем состоянии. К сожалению, умение делать первое далеко не всегда означает умение делать второе.

— Что ж, Михаил Петрович, корабль в порядке, команда тоже, командуйте, будем выдвигаться.

Тут же зазвучали свистки боцманских дудок, и матросы бросились занимать места, положенные по штатному расписанию. Мне же вместе с небольшой свитой предложили подняться на мостик.

Корабль, меж тем, подстегнутый копошащейся внутри командой, дал ход и начал понемногу ускоряться, мелко покачиваясь на набегающей в сторону устья Невы волне. Мы проходили стоящую в заливе изготовленную к походу колонну кораблей из паровой эскадры Лазарева.

Замыкали строй два корабля «Голицын» и «Кульнев» только-только вступившие в строй, команды которых еще не имели достаточного опыта в маневрировании на открытой воде. Потом стоял «Кутузов» — головной корабль серии, потом «Миних» и «Румянцев» — корабли первой серийной волны, вступившие в строй еще шесть лет назад, и в голове колонны находился «Барклай-де-Толли». Этот корабль вместе с «Шуваловым», на котором находился я сейчас, были одногодками и попали в ряды Балтийского Флота только в 1832 году. Еще три «Фельдмаршала» — «Разумовский», «Салтыков» и «Шереметьев» находились в составе Черноморского флота.

Всего эскадра состояла из семи относительно однотипных единиц, что должно было изрядно облегчить управление ею в бою. Почему относительно? Потому что за то время, что прошло между строительством первого корабля и последнего, в конструкцию была внесена целая куча мелких изменений. Понемногу росла мощность силовой установки, подросло на полторы сотни тонн водоизмещение, пушек стало на пару больше, менялись немного обводы и расположение надстроек. Нормальный в общем-то рабочий процесс.

Забавная ситуация сложилась в деле наименования кораблей. Учитывая, что часть фамилий, имевшихся в истории России фельдмаршалов — Салтыковы, Шуваловы, Разумовские, Шереметьевы и многие другие — принадлежали вполне себе здравствующим и даже порой процветающим дворянским родам, у них естественно появилось желание получить «свой» корабль. Развернулась целая серия интриг вокруг морского ведомства, на адмиралов началось давление, в ход пошли взятки…

Пришлось садиться самому, открывать список фельдмаршалов и выбирать наиболее подходящие фамилии. Тут я поступил максимально просто, ткнув пальцем в тех, кого либо сам помнил из истории помнил, либо чьи фамилии фигурировали в списке неоднократно. Так фельдмаршалов Шуваловых и Разумовских было по два, а Салтыковых — целых три. Почему бы собственно это дело и не увековечить в названии кораблей?

«Шувалов» тем временем набрал скорость и, чадя угольным дымом из двух своих высоких труб, прошел вдоль строя однотипных кораблей. При этом на каждом из них императора приветствовали поднятием соответствующих флагов. Когда флагман занял свое место во главе колонны, мателоты так же неторопливо разгоняясь двинули за нами, пристраиваясь в кильватер.

— Проходите, ваше императорское величество, — в присутствии свитских Лазарев предпочитал использовать положенное титулование, хотя наедине обычно обращался по имени отчеству. — У нас тут, к сожалению, не очень уютно, но что поделаешь, за возможность идти против ветра приходится платить.

— Это да, — кивнул я поморщившись. — Однако, наверное, находиться тут постоянно действительно сложно.

По традиции, идущей еще с парусного флота, а также по причине технических ограничений, мостик корабля со штурвалом, уходящими вниз в машинное отделение переговорными трубами и прочими системами управления располагался на корме корабля. И это создавало естественные неудобства из-за сносимого назад угольного дыма, мешающего нормальному дыханию и обзору.

— Приходится выбирать такое направление хода, чтобы ветром дым сносило в сторону, а рулевым сокращать вахту. Вот еще установили деревянные экраны для защиты от дыма, но это все, конечно, кустарщина, ваше величество, — пожаловался командир корабля капитан 1-ого ранга Нахимов. Тот самый, который герой обороны Севастополя. — Хорошо еще трубы высокие начиная с «Шувалова» и «Барклая» ставить начали, у того же «Кутузова» с этим делом все еще хуже.

Как и любая переходная конструкция — от парусов к пару — первые боевые пароходы на практике получились теми еще уродцами. Чего стоит только расположенная по бортам в традиционных закрывающихся портах артиллерия, отсутствие нормальной боевой рубки, тяжелый трехлопастной бронзовый винт. Все это, однако, вкупе с деревянным корпусом и расположенным ниже ватерлинии машинным отделением давало просто огромный запас остойчивости, что и позволило добавить трубам несколько лишних метров высоты без боязни опрокинуть корабль.

Покоптившись немного на мостике и понаблюдав за движением кораблей мы по приглашению Лазарева спустились вниз в небольшой адмиральский салон. Помещение площадью в лучшем случае квадратов двадцать, отделанное красным деревом: обеденный стол в центре, несколько стульев, прислоненных к стене, накрытое кружевной салфеткой пианино в дальнем углу, пара картин на морскую тематику по стенам. В целом достаточно уютно хоть и тесно.

Угостились принесенным вестовым чаем. Обычным, не адмиральским, все же еще впереди учения, нужно оставаться в тонусе. Зато с выпечкой. Торопиться смысла не было, поскольку для отработки маневрирования и учебных стрельб предполагалось в этот день отойти подальше от города. Чтобы и горожан не пугать пальбой и лишних глаз вокруг было поменьше. Опять же Питер — как ни крути большой порт с оживленным морским движением, и хорошо бы быть во время учений уверенным, что ты случайно не протаранишь какую-нибудь гражданскую лохань. И из пушки не подстрелишь.

— А что вы думаете по поводу заседания кораблестроительной комиссии состоявшемся в прошлый вторник? Вы, кажется, присутствовали? — Поинтересовался я как бы, между прочим.

Кораблестроительная комиссия уже год работала над новой десятилетней программой развития флота и никак не могла прийти к некому единому знаменателю. Слишком быстро развивались технологии в том числе и военно-морской сфере, и сознание большинства аборигенов просто не успевало за этими изменениями. И вот на последнем заседании, что называется прорвало: схлестнулись между собой группировки, видящие будущее российского флота совершенно по-разному. Апологеты крейсерской стратегии, считающие необходимым строить парусники, приспособленные к дальним переходам, поцапались с теми, кто ратовал за строительство паровых утюгов для обороны внутренних морей. Здравое зерно было в рассуждениях и тех и других, однако точек соприкосновения они найти не смогли. Чуть до драки в итоге не дошло, большой скандал получился. Вся столица вторую неделю обсуждала.

— Присутствовал, — кивнул адмирал, — отвратительное зрелище, если говорить откровенно. Что же касается кораблестроительной программы, то тут мое мнение однозначно: нужно сосредоточить на постройке паровых кораблей. За ними будущее.

— А что насчет переделки действующих вымпелов? Особенно это касается линейных кораблей, можно попробовать поставить на них паровую машину, винтовой движитель и продлить тем самым срок их службы еще лет на десять-пятнадцать.

— Согласен, заманчиво, ваше величество, — покачал головой Лазарев, сделал глоток чая и продолжил мысль, — однако такая переделка обойдется казне не дешево, а на выходе получится корабль весьма сомнительной боеспособности, одинаково плохо ходящий и под парусом, и под машиной. Тем более общее состояние большинства кораблей… Скажем так, оно далеко от идеала, к сожалению.

— Далеко? — Хмыкнул Нахимов, предпочитавший в присутствии большого начальства в основном отмалчиваться, — да половина числящихся в составе флота линейных кораблей даже в море выйти не смогут.

Это, к сожалению, было в основном тоже правдой. Два десятилетия Наполеоновских войн, когда приходилось вкладываться по максимуму в сухопутную армию, игнорируя все остальное сказалось на состоянии флота очень паршиво. Оказалось, что от той грозной силы времён Спиридова и Ушакова, с которой приходилось считаться не только османам, но и англичанам с французами мало, что осталось. Корабли потихоньку гнили, приходили в негодность, на тренировках команд экономили изо всех сил, а новые кили до середины 1820-х практически не закладывались. Ну и конечно постепенное перетекание кораблей на Тихий океан, где они реально приносили пользу, а не просто стояли в бухтах без всякого дела, тоже сказалось.

Я же, взяв бразды правления в свои руки тратить огромные средства на восстановление идеологически устаревшего в своей сути парусного флота не желал категорически. Хоть было понятно, что первые пароходы пока не способны справляться со всеми возникающими перед флотом задачами. Оборонять свое побережье — да, атаковать чужое — совершенно точно нет. Такая вот дихотомия.

— Мне кажется, что для начала нужно определиться, что мы хотим получить на выходе, понять, какие задачи флот должен решать, а потом уже начинать сорить серебром. Тут, конечно, проще всего с Черным морем.

— Крест над Святой Софией уже которое десятилетие бередит сердца русских людей, — возможно излишне цинично хмыкнул Юсупов, которого я притащил с собой на морские учения.

— Не думаю, что это повод для смеха, ваше сиятельство, — тут же отреагировал Лазарев, который полжизни прослужил на Черном море и для которого вопрос Царьграда и проливов был важен лично.

— Какие шутки, ваше превосходительство, — поднял в защитном жесте ладони Борис. — Я страшно серьезен.

Юсупов по должности главы переселенческой комиссии и товарища министра внутренних дел, был самым большим в империи скептиком приобретения новых земель. Просто, потому что лучше всех в России знал, с каким скрипом идет заселение уже того, что есть, и какие средства на это уходят ежегодно. 4% от государственного бюджета или примерно 15 миллионов рублей в год. Очевидно, что в случае захвата Босфора эту сумму придется в течение несколько лет умножать на два. Минимум.

— Давайте не ссориться, господа, — постарался я погасить на корню возможный конфликт. Борис, как всегда, не слишком следил за своим языком и говорил, что думал без всяких экивоков, впрочем, именно за это я его и ценил. Но и отдавать друга на растерзание морячкам тоже не собирался. — С Черным морем понятно — тяжелые корабли, можно принести скорость, дальность плавания и вообще все в угоду огневой мощи. А там глядишь поставим по берегам Босфора артиллерию, перегородим проливы как-нибудь и уже потом будем думать дальше. Что для Балтийского флота строить будем? Это море, так же как Черное, перекрыть будет проблематично.

Было видно, как от одного упоминания — не в виде умозрительного предположения в формате существующего в реальности плана — захвата Проливов у всех присутствующих военных сердечко забилось чуть быстрее. Только один Юсупов поморщился, но ему на этот раз хватило ума оставить свои мысли при себе.

— Что касается Балтики, ваше величество, — немного помолчав высказал свои мысли адмирал, — то тут нужно разделять задачи обороны собственных берегов и возможную необходимость выхода в открытый океан для крейсерских операций. Для первого «Фельдмаршалы» вполне подходят. Если дополнить их хорошо вооруженными батареями и фортами в наиболее уязвимых местах побережья, то этого, пожалуй, будет достаточно. А вот что касается оперирования на более удаленных морских театрах…

— Да, ваше величество, — подхватил Нахимов. — Мы, конечно, же обсуждали этот вопрос среди офицеров эскадры. К единодушному мнению тоже не пришли, однако большинство считает необходимым постройку больших фрегатов, способных передвигаться и под парусом, и на угле. Очевидно, что тут придется чем-то поступиться и вероятнее всего это должно быть вооружение. Сочетание развитого парусного вооружения с мощной паровой машиной должно позволить таким кораблям уходить от любого более сильного противника и при этом с легкостью догонять вражеских торговцев. Для борьбы же с оными сильной артиллерии не требуется, поэтому вывод напрашивается сам собой.

Это тоже было не весть каким откровением. На Соломбальских верфях в Архангельске с начала года заложили сразу пять больших двухтысячетоных фрегатов, оснащенных как парусным вооружением, так и машиной на твердом топливе. Предполагалось, что эти корабли возьмут на себя функции океанских рейдеров прерывателей торговли в случае войны с какой-то из «морских» наций. Впрочем, главное в плане развития флота, наверное, было даже не это, а указ, еще только готовящийся в недрах моей канцелярии. По нему все морские верфи получали освобождение от налогов на десять лет и льготное кредитование на развитие производства. Ситуация, когда Россия всю вторую половину 19 века покупала корабли то в Англии, то во Франции, то в Германии — у этих пока еще вообще флота нет, — то, прости Господи, в Дании, меня коренным образом не устраивала. Это безобразие я собирался исправить и наоборот начать строить корабли для других государств под заказ.

Главным же камнем преткновения в обсуждении будущих военно-морских концепций было даже не столкновение паровой машины с парусом — тут преимущества и недостатки каждого из вариантов были очевидны — а вооружение существующих пока только на бумаге кораблей. Нашлись у нас эксперты, которым вооружение кораблей 88-мм нарезными пушками показалось совершенно недостаточным в сравнении с тяжелыми бомбическими пушками Кордингтона. Действительно, те имели калибр 220 мм и выглядели просто монструозно по сравнению с нашими казнозарядными пукалками.

Вот только весила такая дура около четырех — и это не предел, некоторые до пяти доходили — тонн против одной неполной тонны нашей 88-миллиметровки, стреляла при этом в лучшем случае на километр и заряжалась по десять минут после выстрела. Ну и заряд черного пороха внутри при этом они имели до смешного небольшой: от килограмма до двух в среднем. Снаряженный 500 граммами пироксилина полубронебойный морской снаряд 88-мм пушки взрывался как бы не сильнее, чем эта самая пудовая чугунная дура. А учитывая что на смену 88-мм у нас уже пошли в серию морские длинноствольные 107-мм орудия, — плод извращенной любви полевой гаубицы оного калибра с морским станком 88-мм пушки и удлиненным для улучшения баллистики стволом — снаряды которых имели вдвое большую навеску взрывчатого вещества, выбор тут был, что называется очевиден.

(снаряды для русского 196 мм бомбического орудия в качестве примера. не уверен в этих цифрах, но других не нашел)

Нет сомнений в том, что 220 мм бомба — да даже тупо чугунное ядро — попади оно в борт безбронного парового фрегата сможет натворить много зла, не было ни у кого. Но и навешивать на борта способную защитить от таких калибров данный тип кораблей броню виделось контрпродуктивным. Упала бы скорость, пришлось бы усиливать машины, увеличивать водоизмещение, добавлять экипаж и возможность брать на борт больше угля… Превратился бы такой «фельдмаршал» из острозаточенной тонкой рапиры, быстрой и смертоносной, в обитую железом дубину, только еще и с ценой двух французских «Наполеонов». У нас средств на постройку такого флота просто не было, поэтому приходилось выбирать, что приносить в жертву.

Так за неспешным обсуждением перспектив флота мы прочаевничали часа полтора, после чего в адмиральский салон заглянул вестовой от старшего офицера корабля с сообщением, что эскадра подходит к месту предполагаемых учений. В целом мысли моряков были созвучны моим, вот только насколько все эти теоретические построения будут соответствовать реальности сказать было достаточно сложно. Все дело в том, что я практически не помнил историю развития флота в 19 веке аж до времен Русско-Японской войны. Период между временами парусных многопушечных исполинов и уже флотами броненосцев был для меня настоящей Terra Incognita. Русский флот в эти времена влачил в основном весьма жалкое существования и интереса к себе не вызывал.

Местные же специалисты тоже особого доверия не вызывали, поскольку никто из современных адмиралов особого опыта реальных боевых действий не имел. Русско-турецкой войны 1829 года тут не было, Наваринского сражения тоже, во время последних итераций Наполеоновских войн, полноценного противостояния на море фактически не было, вот и получалось, что уже почти тридцать лет русский флот исполнял чисто декоративные функции, что не могло не сказаться на качестве личного состава.

В общем, приходилось полагаться на знание о развитии техники и общую историческую логику. А этот метод хоть и был в целом достаточно неплох, совсем не гарантировал итоговый положительный результат.

— Ну что, Михаил Петрович, показывайте, чему вы научили своих подчиненных, — мы вновь поднялись на мостик флагманского корабля. Погода для проведения учений была просто идеальна — тепло, солнечно, видимость до горизонта и легкий ветер, чтобы развевать сигнальные флаги и сдувать в сторону шлейфы угольного дыма.

— Сигнальщик! Поднять «Быть готовым к повороту»! — Немного нервно поглядывая назад, на растянувшийся на добрые два километра — или правильнее учитывая обстановку было бы сказать: на добрую морскую милю — корабельный строй, отдал приказ Лазарев. Он в целом был уверен в своих моряках, однако адмиральский, в данном случае императорский, эффект еще никто не отменял. В присутствии высокого начальства через одно место может пойти даже то, от чего ты такой подлости совсем не ожидаешь.

— Так точно, ваше превосходительство! — Козырнул старшина и принялся доставать из стоящего тут же на мостике ящика соответствующие флаги.

Хоть для движения пароходам мачты были не нужны, одну легкую, собранную из стальных труб конструкцию установить все же пришлось. Во-первых, для наблюдателя, а во-вторых, для удобства поднятия флажных сигналов.

— На «Барклае» подняли «Вижу ясно»! — Спустя минуты полторы последовал ответ со второго в колонне корабля.

— Поворачиваем на норд. Курс 0, — последовала следующая команда от адмирала, тут же продублированная флажной азбукой. Рулевой в свою очередь начал вращать свое монструозное орудие труда — со всякими приводами пока на флоте было практически никак, поэтому вся масса корабля поворачивалась исключительно за счет мускульной силы матросов.

Несмотря на явную тревогу Лазарева — озабоченность адмирала читалась на его лице без всяких дополнительных познаний в физиогномике — первый последовательный поворот прошел без проблем. Даже только-только вступившие в строй «Кульнев» с «Голицыным» держали строй и эскадренную скорость, не пытаясь вывалиться на сторону или еще как налажать.

Потом эскадра еще раз повернула направо, взяв курс обратно в сторону столицы, выписала пару коордонат, перестроилась уступом, а потом строем фронта. Проблемы возникли только при повороте «все вдруг» — на «Голицыне» замешкались, но поскольку этот корабль шел замыкающим до столкновений не дошло. «Голицын» просто вывалился в сторону, но потом добавив скорости — все маневры проходили на весьма умеренных девяти узлах — вновь встал в корму «Кульневу».

Всего маневры заняли добрых три часа. Солнце уже плотно перевалило на сторону заката, и хоть большая часть присутствующих на мостике практически никак в происходящем действе не участвовала, в воздухе буквально чувствовалась общая усталость. Все-таки, море, жарящее практически вертикально Солнце, мелкая качка, угольный дым опять же, от которого никуда не деться… Все это с непривычки очень выматывало.

В итоге Лазарев приказал лечь в дрейф и объявил перерыв на обед. Стол нам накрыли во все том же адмиральском салоне, где на этот раз присутствовали все офицеры корабля. Кроме вахтенных, конечно, но тут уж ничего не поделаешь, кто-то же должен присматривать за порядком.

Несмотря на мою просьбу не усердствовать в плане разносолов по поводу моего визита на корабль, повар — вернее кок — расстарался по максимуму, порадовав офицеров и гостей запечённым молочным поросенком и сладкими пирогами с орехами и медом. Может до лучших столичных ресторанов местная стряпня и не дотягивала, однако все равно была на достаточно приличном уровне.

Ну а после обеда были устроены эскадренные стрельбы. Для этого спустили на воду плотики с двухметровыми деревянными щитами, которые потом были отбуксированы на расстояние примерно в километр от кораблей эскадры.

Стреляли практическими снарядами, без взрывчатки внутри, но даже так мишени жили очень недолго. Для новейших 107-мм казнозарядных стальных орудий расстояние в километр было «пистолетной» дистанцией. Стрельбу осложняла качка и отсутствие хоть каких-то серьезных прицельных приспособлений, поэтому говорить о меткости какого-то отдельного орудия по большому счету не приходилось. Важнее тут была статистика и возможность насытить какой-то конкретный квадрат наибольшим количеством снарядов.

С другой стороны, если представить на месте плота-мишени вражеский корабль — скажем британский линейный 120-пушечник — то вероятно, на дно бы он ушел очень и очень быстро, причем вряд ли сумев нанести нам хоть какой-то урон. Его бы просто не подпустили на рабочую для его вооружения дистанцию и «затыкали» бы издалека. Ну и возможность быстрого маневра, которую дает паровая машина, тоже не стоит забывать, всегда можно держаться со стороны кормы-носа, чтобы не ловить лбом чужие ядра бортового залпа. Предки во время Северной войны, уступая по всем параметрам флота шведам, вполне успешно пользовались тактикой повышенной маневренности, кто сказал, что теперь мы не можем взять ее на вооружение. Да, не от хорошей жизни, но все же…

— Жаль, что все это богатство устареет после первого же выстрела следующей войны, — пробормотал я, задумчиво глядя на то, как моряки тренируется совмещать сложные приемы эскадренного маневрирования со стрельбой. Получалось средне, если говорить уж совсем честно. С другой стороны, обвинять людей, которые ни разу не применяли свои теоретические навыки и знания на реальном деле — как минимум глупо. Будет война — научатся.

Хоть я и произнес фразу казалось себе под нос, однако стоявший рядом Юсупов ее услышал.

— Почему устареет? — Князь удивленно вздернул брови. Он как человек сугубо гражданский ко всем этим играм «в солдатики» питал нескрываемый скепсис, считая, что потраченным на армию деньгам можно было бы найти куда лучшее применение. Впрочем, показанное сегодня моряками представление явно произвело и на друга впечатление, яда в его словах было заметно меньше чем обычно.

— Потому что достаточно одеть борта в железо толщиной в дюйм, — я показал Борису большим и указательным пальцем необходимую, по моему мнению, толщину брони, — как наши 107-мм пукалки станут кораблю совсем не страшны. Совершенно. А дюймом, поверь мне, дело не ограничится. Придется заниматься разработкой орудий большого калибра. 200-и миллиметров, может 300. Вместо сорока четрыхдюймовок на подобный корабль их влезет две. Или одна.

— И на это опять придётся тратить миллионы и миллионы рублей, — скривился Юсупов.

— Именно так. Впрочем, хорошо то, что пушки на кораблях наших «друзей», — последнее слово я выделил голосом так, чтобы сомнений в моем отношении к таким друзьям возникнуть не могло, — устарели уже. Хоть они об этом еще не знают. Мы на шаг впереди.

А еще у меня в разработке уже находятся морские мины заграждения плюс проводятся эксперименты с использованием шестовых и буксируемых мин для борьбы с тяжелыми кораблями противника. Получит какой-нибудь французский «Наполеон» десять пудов пироксилина под корму и все, привет Нептуну, до свидания вся пять тысяч тонн водоизмещения и десять миллионов франков.

Вслух о минах я говорить конечно же не стал. Пусть этот туз пока полежит припрятанным в рукаве, тем сильнее будет эффект от его появления на столе. Взрывной, не побоюсь этого слова, эффект.

Глава 15

Что же касается других знаковых моментов лета, то август 1835 года — а точнее 18-е его число — стал знаменательным как день с которого началась природоохранная деятельность в стране. А может и во всем мире, как-то не интересовался законодательством других стран в этой сфере.

Все началось с безобидного в общем-то подарка… Но для начала, для понимания обстановки, нужно сделать небольшой экскурс в историю русско-китайских торговых взаимоотношений. Вот такой получается неожиданный заход с фланга.

Торговля с Китаем во все времена — если брать более-менее современную историю, конечно — занимала достаточно существенную часть общего внешнего торгового оборота России. В 1820-х годах объем внешнеторговых операций с этой азиатской страной вырос до примерно 11 млн. рублей в год, а к 1835, в том числе и благодаря развитию инфраструктуры в восточном направлении, участию в торговле флота РАК, а также активному заселению Зауралья переселенцами из центральных губерний, этот показатель увеличился еще более чем вдвое. При этом общая доля китайской торговли колебалась примерно на уровне 7–9% от всей внешней торговли империи.

Показательным — и к сожалению, для нас не слишком комплементарным — была структура импорта-экспорта. Россия отправляла в Китай в первую очередь меха — до трети всего экспорта. Потом шла кожа: сырая, выделанная и изделия из нее. Продукты питания: зерно, скот, мед, масло — и сырьевые ресурсы: медь, железо, сандаловое дерево — его на Гавайях выращивали и везли в Китай по морю, — женьшень. Совокупный же объем вывоза всех фабричных товаров и товаров глубокого передела практически никогда не превышал 10–15%.

В свою очередь из Китая шел в основном чай — до 8% вообще всего российского импорта, — шелковые и хлопчатобумажные ткани, фарфор, золото и серебро. То есть тут мы опять же выступали в роли поставщика более дешевых сырьевых товаров, закупая продукцию глубоко передела, что лично меня радовать не могло совершенно.

Впрочем, последние лет десять структура торговли начала меняться. В Китай стало больше уходить наших фабричных товаров. Там распробовали стеариновые свечи, бумажные товары, фабричные ткани, изделия из железа, оружие, тренд был обнадеживающий, но не более того.

Очевидно, что самым главным сдерживающим фактором развития этого внешнеэкономического направления были во все времена огромные расстояния, отделяющие густонаселенные китайские провинции от центральных губерний России. Торговый караван, нагруженный товарами, мог добираться от Калгана — города у Великой Китайской стены, где располагался таможенный пост и велась торговля доставляемыми сюда китайским товарами — до Москвы целый год! Сейчас, с вводом в строй железных дорог и внедрением пароходного движения в обском речном бассейне — уже меньше, но счет все равно шел на месяцы. Естественно это накладывало суровые ограничения на возможный перечень экспортируемых и импортируемых товаров. С такой логистикой имело смысл заниматься только высокомаржинальным товаром, который при этом еще и не был подвержен порче от времени. В общем, ассортимент был, мягко говоря, ограничен.

Так вот узнав о том, что император и правительство России рассматривает возможность постройки железнодорожной ветки, которая должна связать Томск и Красноярск, тут же засуетились, почувствовав возможную прибыль, работающие в восточном направлении купцы. Пятьсот километров — это на поезде сутки езды, ну или двое по местным реалиям. А вот для груженного товарами каравана, да еще и по не самым лучшим — и не самым безопасным, нужно признать — сибирским дорогам это вполне может занять и целый месяц. А случись непогода — и полтора, причем влегкую. Существенная разница, как ни посмотри.

Ну и сразу ко мне потянулись просители в основном как раз представляющие интересы тех самых чаеторговцев, которые были максимально заинтересованы в прокладке дороги на восток. Так именно делегация от московского купечества, возглавляемая Василием Алексеевичем Перловым и преподнесла мне тот подарок, с которого все началось.

— Позвольте, ваше императорское величество, преподнести вам небольшой презент. Маленькую частичку от восточных красот, которую нам удалось, несмотря на все трудности, доставить в столицу, — собравшиеся купцы не услышали от меня ничего нового. Государство готово было взять на себя половину цены строительства железной дороги от Томска до Красноярска, и вопрос был только в том, чтобы найти вторую половину средств. Общая стоимость ветки при средней цене в 70–80 тысяч за километр — с учетом отдаленности и малонаселённости тех мест, в Европейской части страны стоимость километра выходила вдвое-втрое дешевле — выведенной опытным путем, колебалась примерно на уровне 35–40 миллионов рублей. Огромные средства даже по меркам империи.

Я бросил короткий взгляд на начальника караула, который по должности обязан был присутствовать при моих встречах с большим количеством «случайных» людей. Их конечно всех проверили, но накладки бывают в любом деле, и лишняя подстраховка она никогда лишней не бывает.

Майор в форме роты дворцовых гренадеров едва уловимо кивнул, подтверждая, что подарок проверен и не опасен.

— Дозволяю, — согласился я. Двери малой залы, где я принимал купеческую делегацию, распахнулись и пара бойцов аккуратно занесли… Я даже не сразу понял, что именно. — Какая красота!

И действительно, спустя секунду стало понятно, что это было великолепно сделанное чучело снежного барса. Большая кошка выглядела совершенно как живая, казалось еще секунда и хищник зашипит и бросится на тебя, полосуя когтями и пытаясь добраться до горла весьма впечатляющими клыками. Чучело делал настоящий мастер, от взгляда на этого здоровенного кота по спине непроизвольно начинали бегать мурашки, а сердце стучало чуть быстрее.

— Это снежный барс, ваше императорское величество, — предполагая, что император раньше с такими зверюгами не сталкивался принялся объяснять Перлов. — Так же называемый ирбисом. Живет в горах на границе с Китаем, охотится на живущих там баранов. Крайне редкий зверь, добыть которого считается большой удачей.

— Да уж… Не повезло тебе, киса. — Я провел рукой по оказавшемуся на деле не столь уж мягким меху барса, потрогал длинный чуть ли не размером саму кошку хвост, прищелкнул ногтем по клыку. Повернулся к ожидающим реакции купцам: каждый из семерых пришедших ко мне на аудиенцию «стоил» больше миллиона рублей, а суммарно их общий годовой оборот, если брать не только восточную торговлю, а вообще все, находился в районе 30–40 миллионов рублей. По меркам Российской империи — очень серьезные ребята. Таких у нас в стране вряд ли наберется больше пяти-шести десятков человек. — Благодарю вас за такой необычный подарок. Удивили, ничего не скажешь. Что же касается железной дороги — ищите готовых вложиться в это дольщиков, и я уверен, что мы сможем построить дорогу не только до Красноярска, а до самого океана.

На заводе паровых экскаваторов как раз собирали первый в мире путевой укладчик, предназначенный для работы в местах, где дешёвой рабочей силы в наличии просто не имелось. Это был, конечно, не громадный автоматизированный комплекс из будущего, который бы мог делать буквально все по типу «с этой стороны закладываем шпалы и рельсы, а с этой получаем готовую дорогу», но все же механизация вполне могла пару-тройку лишних миллионов нам сэкономить. Все проще чем тысячи рабочих через пол-Сибири на стройку тащить.

— Спасибо, ваше императорское величество, — поняв, что аудиенция на этом окончена, начали прощаться купцы, но были мной неожиданно прерваны.

— И вот еще что, — озвучил я пришедшую неожиданно в голову мысль. — Подумайте над возможностью организовать выращивание и производство чая здесь в империи. На южной стороне Кавказского хребта погоды для этого должны, на сколько я понимаю, более-менее подходить. Не дело это, когда столько золота приходится за границу отправлять, если можно тот же самый продукт в империи производить. Я дам поручение Николаю Александровичу, чтобы он подумал над возможными налоговыми послаблениями для сего полезного, без сомнения дела, ну и на меня лично можете рассчитывать. В случае нехватки средств готов вложиться в это дело.

Николай Александрович Муравьев — один из бывших участников революционных тайных обществ, которому удалось по счастливой случайности не попасть под удар ни в 1815 году, ни в 1826. В первом случае он был еще слишком молод и к заговору не привлекался, а во втором — уже успел разочароваться во всех тайных обществах и сосредоточился на честной государственной службе, поработав сначала в структуре МВД, потом перейдя к путейцам Аракчеева и даже успев короткое на время подвизаться в ведомстве Канкрина. Причем везде отзывы о себе собирал исключительно положительные, а когда формировалось отдельное министерство промышленности и торговли сумел оказаться в нужном месте в нужное время и занял в нем пост главного руководителя. И, надо признать, пока у меня на его работу нареканий не было: Муравьев действительно душой болел за порученное ему дело и как мог реализовывал реформаторский зуд, едва не толкнувший его в молодости на кривую дорожку.

Я еще раз кивнул, показывая, что встречу на этом нужно закруглить. Купцы, привыкшие заниматься импортом и внутренней торговлей были явно ошарашены последним предложением императора. Оно, по сути, только выглядело как предложение, учитывая самодержавный политический строй, иначе как приказ такие «просьбы» воспринять никто бы и не подумал, тем более, что было обещано высочайшее покровительство и всяческая помощь. Разбейся в лепешку, а сделай.

Когда просители ушли, я взял стул и сел поближе к глядящей стеклянными глазами в пустоту кошке.

— Как же тебя угораздило-то, красавец? — Я еще раз потрогал шкуру барса, та была совсем как у живого зверя. Не то чтобы мне часто приходилось гладить живых ирбисов, но мне кажется, что на ощупь они должны быть примерно такими же. — Редкий говорят. Ну и зачем их убивать, коли они такие редкие?

Вопрос был, что называется, риторический. В эти времена никто еще особо охраной природы не занимался, более того, даже сама мысль о том, что природа вокруг нас нуждается в какой-то защите, выглядела не иначе как новаторской. Тем более, что подавляющая часть населения страны — деревенская ее часть так точно, — больше пока думает о своем выживании, а не о каких-то там зверушках вокруг. Трудно их за это судить.

Именно полученный подарок в виде чучела снежного барса заставил меня задуматься над будущим природы Российской империи. Насколько я помнил, тех же амурских тигров в тот момент, когда государство плотно взялось за их охрану, оставалось всего несколько десятков, снежных барсов — несколько сотен. А вот зубров пришлось, по сути, воссоздавать вообще заново, выводя их генетическую линию из коров, с которыми эти лесные зверюги невозбранно смешивались до этого многие годы.

При этом, если предположить, что через сто лет население России будет не 200 миллионов как перед Великой Отечественной, а, скажем, триста пятьдесят, то и давление на окружающую среду, очевидно, также пропорционально возрастет. В таких условиях те же амурские тигры вполне могут и не дотянуть до момента трансформации общественного сознания. Выбьют их всех подчистую, а там жалей-не жалей, сделать уже все равно будет ничего невозможно. Несчастная стеллерова корова не даст соврать.

По итогу этих размышлений мною было дано поручение разработать сразу несколько законов направленных на сохранения природного богатства и разнообразия на просторах империи. Ну во всяком случае в том объеме, который реально было организовать в первой половине 19 века.

Во-первых, был составлен список животных, находящихся под слишком большим давлением человека и резко сокращающих свою численность от охоты или другой хозяйственной деятельности. В число запрещенных к охоте попали все большие кошачьи обитающие на территории России, а также частично другие виды в том числе и пушные, являвшиеся ранее объектом массового промысла в Сибири. Тут, впрочем, даже объяснять ничего никому не нужно было. Всего за два поколения массовая добыча зверя на огромных территориях от Урала до Байкала практически сошла на нет вследствие стремительного уменьшения популяции куниц, соболей, горностаев и прочих животных, обладающих ценным мехом.

Во-вторых, мною было дано поручение о создании на территории империи сети заповедников в которых должен был действовать специальный режим природопользования. На самом деле, несмотря на известную перенаселенность — ха-ха, по сравнению со всякими Германиями у нас было более чем свободно — европейской части России, свободной земли, занятой лесами, болотами и просто неудобьями тут имелось более чем достаточно. По разным подсчетам, если брать классические «50 губерний», вернее их площадь, то реально участвующей в хозяйственном обороте земли будет от трети до половины. Плюс постепенно в руки империи отходили земли помещиков, которые на фоне реформ не смогли «вписаться в рыночек» и медленно лишались оставленного им предками наследства.

Такие участки — часто лежащие впусте даже без обрабатывающих их арендаторов — мы сразу раздавать крестьянам тоже не торопились. Их использовали для создания «колхозов», проходящих по удельному ведомству, а также для переселения сюда людей с национальных окраин и иностранцев. Создавать по примеру Екатерины целы районы, отданные под колонизацию одним народом — немцами или греками — я считал полнейшей глупостью, а вот так — подселять по одной инородческой семье в полностью русское село — вполне годной затеей. С одной стороны, иностранцы могут пользу принести, научив местных каким-нибудь нужным, практикующимся у них на родине вещам, а с другой — уже второе-третье поколение, выросшее в русской культурной и языковой среде, тоже станет стопроцентно русским.

В общем, земля для создания заповедников была. Первой такой территорией стала Беловежская пуща, где под заповедник отдали территорию аж в 400 тысяч гектаров. По богатому так: примерно половина острова Корсика, если приводить наглядный пример. Потом появились заповедники в Полесье, в Причерноморье, на Урале и Кавказе. Уже к 1850 году количество разноразмерных природоохранных зон исчислялось десятками.

В заповедниках была запрещена всякая хозяйственная деятельность, а немногочисленные жители получивших особый статус земель попросту отселялись, благо под это дело изначально выбирались территории в наименьшей степени затронутые человеком.

Ну и в-третьих, вводились нормы по ответственному лесопользованию с обязательством высаживать по одному саженцу за каждое спиленное дерево и полным запретом порубки зеленых насаждений в определённых местах. Например, по берегам рек. Кстати, как оказалось, подобная норма — о запрете вырубки деревьев на 50 саженей по берегам рек — появилась еще при Екатерине, но почему-то была впоследствии отменена Павлом.

Понятное дело, что в реальности полноценно проконтролировать выполнение нормы о лесовосстановлении было, как минимум, сложно. Местами — просто невозможно. Но тут я больше рассчитывал на изменения в массовом сознании народа связанном с распространением образования и плотной государственной пропагандой. В общем, идея заключалась в том чтобы не приставлять к каждому лесорубу по бюрократу с блокнотом, а чтобы население и само понимало важность данной работы. Очевидно быстро этого достичь никак не получится, но, как говорят китайцы: «дорога в тысячу ли начинается с первого шага». Тут с ними поспорить сложно.

Были еще у меня мысли о высадке защитных лесополос для предотвращения эрозии почвы и опустынивания склонных к этому земель в киргизских степях. По типу того, что делалось в соответствии со сталинским планом преобразования природы. Но очевидно, что население тех мест было пока слишком мало для таких масштабных проектов, да и Российская империя 19 века была все же не СССР середины 20-го по своим производственным возможностям, поэтому данная идея была отложена в долгий ящик.

Ну а в недрах МВД появился новый департамент — Охраны природы — который всем вышеперечисленным и стал заведовать.

Интерлюдия 4

— Господа! — В комнату вошел человек в цивильном платье, при виде которого десяток находящихся здесь же молодых мужчин синхронно поднялись со своих мест. — Присаживайтесь.

Помещение было необычным. Практически пустая комната в двадцать квадратов, поставленные в два ряда стулья, похожие на ученические столы и больше ничего. Никаких шкафов, картин, цветов или других излишеств. А в воздухе стоял характерный труднообъяснимый — пыль, чернила, дешевое мыло, еще что-то еле ощутимое на грани чувствительности — запах казённого помещения. Через небольшое окно с открытыми сейчас мощными деревянными ставнями внутрь поступало ровно столько света, чтобы не натыкаться друг на друг в темноте.

Помещение можно было бы перепутать с классной комнатой, однако и никаких соответствующих приспособлений для передачи знаний студиозам тут тоже не наблюдалось. Наоборот во всю переднюю стену занимало большое застекленное «окно» в соседнее помещение. По ту сторону стеклянного барьера было совсем темно и можно было разобрать только отдельные силуэты крупных предметов. Там виднелся большой металлический стол, несколько шкафов и что-то напоминающее каменную печь. Все это больше всего напоминало какой-то странный вариант театра, хоть никакого действа на сцене и не происходило.

Меж тем вошедший мужчина встал перед сидящими «зрителями» и еще раз пробежался взглядом по молодым лицам. На него с интересом и ожиданием смотрело десять пар глаз, и он не стал заставлять их томиться слишком долго.

— Меня зовут Леонтий Васильевич, можете пока обращаться ко мне по имени отчеству. Вы — те, кто прошел строгий отбор. Мы наблюдали за каждым из вас со времени начала учебы, и каждый из вас показал именно те качества, которые требуются в нашем деле. Все вы дети обладателей георгиевских крестов, что и позволило вам получить хорошее образование за казённый кошт, продемонстрировав при этом во время учебы заслуживающее уважения упорство, честность, трудолюбие. Вы сумели пройти все проверки, в том числе и на благонадежность, никто из вас за время учебы не был замечен в симпатиях к разного рода революционным или другого рода тайным кружкам. Все это позволило вам сегодня оказаться в этой комнате.

Озвученная характеристика собранным в одном месте молодым парням явно польстила. Офицер — а его «службизм» было невозможно спрятать никаким партикулярным платьем — представившийся Леонтием Васильевичем с легкой улыбкой наблюдал, как после его короткого спича сидящие на стульях парни, не совсем понимающие, зачем их собрали в этом здании на дальней-дальней окраине Санкт-Петербурга, начали приосаниваться, улыбаться, бросать по сторонам горделивые взгляды, мол: «да мы такие».

Отбор кандидатов на самом деле был еще более строгий, чем рассказал генерал Дубельт, курирующий «несуществующую» службу личных порученцев императора при его собственной канцелярии.

Для начала в сферу интересов Дубельта попадали все дети не дворян, сумевшие поступить в Александровский лицей. Иные учебные заведения империи тоже рассматривались, но в основном фокус внимания был сосредоточен именно на заведении находящемся Царском селе. Почему изначально речь пошла о не дворянских детях? Очень просто — важнейшим критерием отбора было отсутствие хоть каких-то связей семьи кандидата с устоявшимся дворянскими кланами, способными влиять на внешнюю и внутреннюю политику империи. Ведь именно за ними, за высшими чиновниками, промышленниками, генералами эти молодые парни и будут в будущем присматривать. Любая приязнь тут будет только мешать.

Потом был долгий отбор по способностям, по здоровью, по лояльности к действующему строю и еще по куче второстепенных характеристик. Несколько раз к каждому из кандидатов подводили провокаторов, чьей целью было сбить человека с правильного пути. Это могло быть либо приглашение вступить в некое тайное общество, либо, например, заработать денег каким-то противозаконным путем. Кто-то оступался на женщинах, кто-то на водке. Часть оказывалась недостаточно устойчива психически. К финишу приходила обычно только небольшая горстка кандидатов, которые и оказывались впоследствии в помещении с большим затемненным стеклом. В помещении, где от них требовали совершить самый главный выбор в их жизни.

— Эмм… Леонтий Васильевич? — Один из отобранных парней с видимым смущением совсем по-ученически поднял вверх руку и дождавшись кивка задал вопрос. — Вы можете рассказать, зачем именно нас тут собрали? Ваша без сомнения лестная характеристика уверен всем присутствующим очень приятна, но хотелось бы какой-то определенности.

— Конечно, я именно для этого тут и нахожусь, — кивнул генерал. — Вам предлагают особую службу. Вы будете глазами и ушами лично императора. Через вас государь будет присматривать за теми своими подданными, которые иногда забывают, для чего им доверили их высокие должности. Они начинают путать государственный карман с собственным, выстраивать излишне тесные отношения с представителями зарубежных государств, злоумышлять на богом данную верховную власть. А иногда человек просто идиот и не может исполнять свои обязанности по причине скудоумия. На первый взгляд этого не заметно, а дело, порученное ему, страдает. Ваша работа будет заключаться в том, чтобы выявлять таких… Чиновников и сообщать о них императору.

— А по какому ведомству мы будем проходить? — Последовал резонный вопрос.

В России статус человека во многом зависел от его чина. Военного или гражданского. Табель о рангах был альфой и омегой, стержнем на котором базировалась «цветовая дифференциация штанов». От класса чина зависела не только такая банальность, как жалование. Уважение, возможность посещать те или иные салоны, места, общаться с соответствующими людьми… Получение личного, а потом и потомственного дворянства и даже обращение к тебе — все базировалась этом каркасе.

— Официально вы будете проходить по дворцовому ведомству, — пожал плечами Дубельт. — Две тысячи — император на своих людях не экономит — рублей годового жалования, с возможными премиями сверх названной суммы, личное, а перспективе и потомственное дворянство при условии беспорочной службы, щедрый пенсион, зачисление детей в любое из учебных заведений империи по личному распоряжению императора. Выплаты семье в случае вашей гибели.

— В случае гибели? — Вырвалось у другого парня.

— Да, — кивнул генерал. — К сожалению, вельможи в империи зачастую крайне негативно относятся к тому, чтобы за их деятельностью осуществлялся хоть какой-то пригляд. Случается, что наших служащих травят, убивают, а иногда они просто исчезают без следа. Каждое такое происшествие тщательно расследуется, и чаще всего виновные несут заслуженное наказание. Однако погибшему, как вы понимаете, от этого обычно не легче. И это — первая причина, почему вам стоит задуматься, нужно ли вам вообще связываться с такой беспокойной работой.

— А какая вторая, Леонтий Васильевич?

— Вторая заключается в том, что шанса передумать у вас не будет. С нашей службы не уходят в отставку по своему желанию. Вход рубль — выход два. Свободу вы получите только тогда, когда окажетесь уже непригодными для работы, но и тогда вам могут предложить стать наставниками для молодых поколений императорских порученцев, — Дубельт сделал шаг к стеклу и пару раз постучал в него костяшками пальцев. За стеклом почти сразу зажегся свет и «в кадре» появились какие-то люди, облаченные в весьма странные глухие одеяния, напоминающие резиновые дождевые накидки. Пара мужчин втащила в комнату носилки на которых отчетливо виднелось человеческое тело. Причем тело это явно было не в восторге от своего текущее местоположения: оно брыкалось и во всю пыталось вывернуться, однако веревки, которыми были прихвачены к носилкам руки и ноги «пациента» держали крепко, не позволяя ему вырваться. Генерал обернулся и, убедившись в том, что «представление» у него за спиной стартовало, продолжил мысль. — Кроме того нужно понимать, что от вас на этой работе будут ожидать кристальной честности. Вас будут регулярно проверять и малейшее сомнение в вашей лояльности приведет вас сюда. Здесь у нас место, где императорские порученцы начинают работать и место, где заканчивают.

Человек на носилках меж тем устал брыкаться и начал выть. Однообразно, на высокой ноте, чем вызвал полнейшее недоумение у собравшихся перед экраном «претендентов». В отличии от них связанны видимо хорошо знал, что воспоследствует дальше и ничего хорошего для себя не ожидал.

— Кто это? — Последовал вопрос из «зрительского зала».

— Это один из наших товарищей. Бывших. Он проявил грех корыстолюбия и посчитал, что может закрывать глаза на кое-какие прегрешения вельможи, за которым был поставлен приглядывать. За долю малую. Продался, попросту говоря. Он знал, на что шел и к каким последствиям могут привести его неправильные решения. Вы эти последствия видите перед собой во всей красе.

За стеклом меж тем совершенно невозмутимые работники, которых, казалось, крик привязанного совершенно не смущал, принялись доставать из стоящего тут же шкафа всякие, выглядящие весьма угрожающе приспособы. Пара больших ножей, пила, молотки, какие-то клещи… Неожиданно — плотницкий коловорот. Стало понятно, что ничего хорошего человека на столе точно не ждет. А еще стало понятно, зачем работникам непромокаемые накидки — чтобы не обляпаться чужой кровью.

— Они действительно будут его пытать? — Нервно сглотнув спросил один из «зрителей».

— Нет что вы, — покачал головой генерал, отчего, кажется по комнате пронесся шелест синхронного выдоха. — Пытать — это узнавать правду у подозреваемого. Нам от этого отщепенца ничего уже не нужно, да и пытки в империи запрещены. Во всяком случае официально. Его будут наказывать, причем исключительно пользы для. Чтобы вы, посмотрев на его страдания, когда-нибудь в будущем, когда вам предложат тридцать серебряников, сделали свой выбор правильным образом.

Палачи за стеклом тем временем закончили приготовления и принялись, не торопясь «обрабатывать» клиента. Начали с пальцев на руках, которые без особых затей по одному раздробили металлическими молотками; стало окончательно понятно, что это не какое-то представление, специально устроенное для зрителей, а самая настоящая по средневековому изощренная казнь. Крик привязанного меж тем превратился в натуральный визг и ушел в ультразвук. А когда после очередного удара несколько капель крови брызнуло на разделяющее два помещения стекло один из кандидатов не выдержал и, издавая утробные звуки, рванул прочь из комнаты. Через несколько секунд за ним последовало еще двое. Что ни говори, как бы просто люди в 19 веке не относились к смерти, наблюдать за кровавым мучением живого существа вот так с расстояния в несколько метров сможет далеко не каждый.

Долго, впрочем, представление не продлилось. Генерал внимательно наблюдал за реакцией собравшихся и уже через полчаса ощутил, что все прониклись достаточно, а значит в дальнейших пытках смысла уже нет.

— Ну что ж, я думаю, что каждый из вас понял мысль, которую мы хотели донести, — Дубельт вновь постучал в стекло, а когда один из палачей повернулся к нему, сделал характерное движение пальцами под подбородком. Человек на той стороне «экрана» кивнул, взял в руку длинный узкий клинок и без особого размаха вогнал его лежащему на столе под подбородок, оборвав тем самым мучения. — Сейчас у вас есть пять минут, чтобы подумать и дать ответ, согласны вы поступить к нам на службу или нет. Те, кто хочет уйти — может сделать это сейчас, это ваш последний шанс, никто не будет вас осуждать и это никак не скажется на вашей дальнейшей участи. Обещаю. В конце концов, вы все еще лучшие из тех, кого мы смогли найти, так что применение вам в любом случае найдется.

По итогам последнего отсева на предложенную службу согласились шестеро из десяти. Далеко не самый худший результат, укладывающийся, впрочем, в уже ставшие стандартными показатели. Половина — иногда больше, иногда меньше.

Дальше, после получения формального согласия будущих имперских порученцев сначала направляли в военный лагерь, где они проходили ускоренную подготовку новобранца — что зачастую было крайне неприятным сюрпризом для сугубо гражданских людей — а потом вновь возвращались к учебе. Пару лет на то, чтобы впитать наиболее востребованные навыки — немного юриспруденции, немного бухгалтерского учета, немного знаний в сфере финансов и фондового рынка — и вперед в бой.

По статистике служба в «императорских аудиторах» — именно такое прозвище приклеилось сначала неофициально, а спустя годы и войдя в казённый оборот — была гораздо опаснее, чем даже армейская стезя. Из десяти молодых людей, поступивших на службу сразу после окончания Лицея или другого ВУЗа, благополучно на пенсию выходило меньше половины. Три-четыре в среднем. Кто-то становился жертвой нечистых на руку вельмож, кто-то просто сгорал на работе не выдерживая ответственности и уходя в неполные пятьдесят лет от инфаркта или инсульта. Были те, кто пропадал без вести, были те, кто оказывался на разделочном столе, становясь для новых поколений наглядным пособием «как делать не надо».

Тем не менее польза которую приносила эта маленькая — всего несколько десятков человек, меньше сотни — спецслужба была просто огромна. Миллионы рублей и тысячи сохраненных жизней.

* * *

Привет, если хотите оммаж, одному известному писателю. Я без сомнения считаю его сукой и предателем, но «Аквариум» прочитал в старшей школе с большим интересом.

Глава 16

— Смутное время,

Призрак свободы на коне,

Кровь по колено,

Словно в каком-то диком сне,

Мечется люд, бьют

Старых богов,

Молится люд, ждут

Праведных слов.

https://youtu.be/vnRbw62LDh8?si=bUbxrgLUso-ULDly

Я лежал, откинувшись на мягкой кушетке возле окна и тихонько перебирал струны гитары. Настроение было… Философским. Год потихоньку подходил к концу, на дворе стоял традиционно дождливый в Питере ноябрь. Впрочем, именно этой ночью погода расщедрилась на ясную погоду, что иначе как настоящим подарком небес назвать было просто нельзя.

На юга в этом году выбраться не удалось — просто не хватало времени, одновременно навалилось сразу куча дел, пришлось проводить ноябрь и декабрь в Питере, что совсем не улучшало настроения. На письменном столе лежал проект манифеста об учреждении в Российской империи губернского ополчения. Военные все-таки сумели меня уломать и продавить увеличение армии, пусть не действующей, но ее ближайшего резерва. Согласно новому правилу, в каждой губернии должен был быть сформирован один полк из отставных, но еще пригодных к службе офицеров, а также нижних чинов, недавно уволенных в запас. Они были обязаны ежегодно устраивать двухнедельные военные сборы и иметь полное пехотное снаряжение полка в губернском арсенале, чтобы при объявлении военного положения сформировать полноценный полк всего за десять дней. В качестве поощрения за участие в данной самодеятельности — я насчет боеспособности таких ополченческих частей был настроен крайне скептически — нижним чинам выплачивалась небольшая денежка, а у офицеров шла выслуга лет. Три года в ополчении как год на действующей службе.

Лишних шесть десятков полков, которые можно будет в случае чего использовать и как силы территориальной обороны, и как источник для пополнения личного состава действующей армии, должен, был обойтись казне в полтора миллиона рублей ежегодного содержания. Скрепя сердце пришлось внести эту строчку в бюджет следующего года подрезав немного в других местах. Думается мне, что я с гораздо большим удовольствием нашел бы более полезное применение этим деньгам. Открыл бы на пару десятков школ и сельских фельдшерских пунктов больше, положил бы лишних полсотни километров рельсов или переселил бы на дополнительную восток сотню семей, но какая теперь уже разница…

Ну и в общем, нужно было сесть и хорошенько еще раз просмотреть хозяйским глазом, чего там военные понаписали, но мне было совсем лень. Хотелось лежать на кушетке, теребить струны и ничего не делать.

— В небе комета —

Близких несчастий верный знак,

Воины света

Павших сжигают на кострах,

Воины тьмы

Мир взяли в кольцо,

Тысячи птиц

Вниз рухнут дождем…

Песня «Арии» пришла на ум не случайно. В небе второй день висела белесая блямба кометы Галлея, вызывая внутри неприятные воспоминания из не случившегося еще будущего. Понятно, что там была совсем не комета, хоть вслед за ушлыми журналюгами именно так ее все и начали называть, да и конкретно этот кусок льда и пыли, который сейчас проползал по ночному небу — повезло, что температура упала в минус, и над городом не было привычного облачного покрова, через который даже Солнца не видно не то что какую-то комету — точно не мог угрожать планете. Он, как и тысячи лет до того, совершал свой привычный вояж из центра системы на ее окарины, и даст Бог, этот цикл повторится еще не раз. А если получится как-то сбить летящую к Земле каменку, то, возможно, еще не один десяток раз. Однако сердце все равно екало.

Дверь кабинета тихо отворилась и внутрь кто-то зашел. Послышались приближающиеся шаги.

— Тоже не спится, Мари? — Александра с младшими уехала в гости к родителям в Берлин, благо теперь это было быстро и относительно безопасно. Саша днем ранее дал телеграмму из Красноярска, — на наследника размеры Сибири произвели неизгладимое впечатление — оставалась только старшая дочь из тех, кто мог в такое время без спроса войти к самому императору Всероссийскому.

— А правда, что появление кометы предвещает скорые несчастья? — Поинтересовалась плюхнувшаяся сверху дочка.

— Нет, конечно, — я отложил в сторону гитару и покачал головой. — Небесные тела на жизнь тут внизу вообще никак влиять не могут. Просто кто-то когда-то, когда все смотрели в небо, задрав головы и открыв от удивления рты, успел сыпануть своему недругу яду в бокал, от чего тот кони и двинул. Так что все зло, оно тут, на земле. От людей и меж людей.

Не рассказывать же ребенку об особенностях человеческой психики концентрироваться на негативных явлениях, как потенциально для себя более опасных, из-за чего в мире такое огромное количество недобрых примет, знамений и всяких предсказаний о конце света.

— Интересно, как там… — Где именно дочь не сказала, но и так было понятно по контексту.

— Там пусто и холодно. Нет воздуха, отсутствует давление, а еще жесткое солнечное излучение жарит.

— Ты читал последний роман господина Одоевского? — Удивленно спросила Мария, — он описывает межпланетное пространство именно так.

Еще бы он описывал по-другому, если именно я составил краткий синопсис, а потом долго редактировал им написанное, дабы привести текст в удобоваримый с точки зрения научных знаний из будущего вид. Простенький сюжет с полетом на Луну, поломкой космического корабля, преодолением трудностей и возвращением обратно. Ничего необычного. Воистину революционным для местной литературы стал научный подход к проработке технической стороны вопроса. Так команда космонавтов — в книге содержалось огромное количество неологизмов, без которых описать происходящее было просто невозможно — отправлялась на спутник не посредством выстрела из пушки, как у Жюль Верна, а разогнавшись на длинном в два десятка километров рельсотроне, который вторым концом поднимался на гору и на высоте в 7 километров «выстреливал» космический корабль в зоне более разреженной атмосферы. А на высоте в 30 километров включались приделанные к космическому кораблю ракетные ускорители и добрасывали капсулу с людьми до нужной орбиты.

В общем, в книге было все максимально реалистично, насколько это было вообще возможно описать в середине 19 века, так чтобы местный читатель смог разобраться в наваленных ему на голову технических подробностях. «По рельсам на Луну» — так не слишком оригинально в итоге назвали книгу — своей необычностью быстро завоевала популярность среди думающих людей и технической интеллигенции в России и сейчас активно переводилась на основные европейские языки для публикации за границей. Одоевский меж тем активно писал продолжение про следующее путешествие людей уже на Марс, а у меня был в загашнике еще сюжет про терраформирование красной планеты.

Книга о космических путешествиях была мною вброшена в массы именно в этом году не просто так. Во-первых, на фоне очередного пролета кометы Галлея интерес в обществе ко всему небесному резко вырос, а значит время для такой литературы виделось наиболее подходящим. Для этого же в сентябре этого 1835 года было объявлено об обнаружении Нептуна — восьмой и самой дальней от Солнца планеты нашей звездной системы. Астрономы Пулковской обсерватории во главе со Струве наблюдали планету уже полгода, однако долго не могли полностью удостовериться в том, что это именно планета, а не еще одна тусклая звезда. Вероятно, в ином случае Нептун мог бы так и остаться «не открытым», однако императорский грант был выделен именно на поиск восьмой планеты, наличие которой давно предсказывали по несоответствию реальной орбиты Урана ранее предполагаемой, так что тут все сошлось одно к одному, и дать заднюю было просто невозможно.

Ну а во-вторых, я видел в хорошей научной фантастике отличный способ популяризации науки. Пусть лучше маленькие мальчики читают в детстве книги о полетах на другие планеты и сами мечтают о великих открытиях нежели увлекаются военной тематикой. Убивать себе подобных — дело-то чаще всего не слишком хитрое, а вот двигать человеческую цивилизацию в будущее — это да, это цель более чем достойная.

Ну и кроме космической тематики были у меня в планах на будущее идеи книг, построенных вокруг других технических диковинок, которым в этом мире еще только предстояло появиться. Можно было писать про дирижабли и самолеты, про подводные лодки — привет Жюль Верну опять же, — про роботов и лазерные лучи, про нуль-телепортацию и путешествия во времени. Короче, в обозримом будущем можно было прогнозировать резкий взлет русской литературной школы фантастики.

— Можно и так сказать, — немного уклончиво ответил я. — А тебе понравилось «По рельсам на Луну»?

— Да! Очень! Надеюсь, Одоевский напишет еще много романов в том же ключе.

В голосе дочери прорезались восторженные нотки, все-таки мне удалось привить детям любовь к технике. Да и, собственно, сам исторический период благоволил — различные открытия и изобретения сыпались как из рога изобилия. Вон, казалось бы, давно ли Фарадей демонстрировал едва-едва работающие лампы накаливания, способные выдержать каких-то два-три часа непрерывной работы? Прошло всего пара лет, и по Михайловскому замку во всю ведутся работы по установке электрического освещения. В отдельно стоящем немного в стороне от главного здания флигеле смонтировали мини электростанцию, работающую на угле, и от нее уже пробросили провода к дворцу. Пока все это было на уровне самодеятельности, скорее, как диковинка, чем как реальный основной источник освещения во всем здании, но я был уверен, что очень скоро местные оценят преимущества «лампы Ильича», и электрификация пойдет шагать победным маршем. Сначала по столице, а потом и по всей остальной стране.

— Напишет, куда он денется.

— Жаль, что мы в реальности не можем вот так взять и полететь на Луну… По рельсам.

— Когда-нибудь сможем, Мари, — я обнял дочку и погладил ее по длинным прямым волосам. — Скорее всего не совсем так, как описано в книге, но точно сможем. И на Луну полетим и на Марс, и на Венеру. Как сказал один умный человек, Земля — это колыбель человечества, но ведь нельзя всегда оставаться в колыбели.

— Кто это сказал?

— Не важно, — усмехнулся я. Было бы крайне проблематично объяснить дочери, кто такой Циолковский, учитывая, что он скорее всего еще не родился. — Главное — видеть перед собой цель и идти к ней.

— А как мы полетим на Луну? — Дочь уже во всю зевала и явно хотела послушать интересную сказку на ночь.

— Ну с рельсами вряд ли получится…

Описанный в книге способ был выбран мной не случайно. Кроме того, что электромагнитный разгон все же куда более научный, нежели описанный Жюль Верном выстрел из пушки, он нес в себе мощную пропагандистскую функцию. Во-первых, вкладывал в головы подрастающего поколения идею о необходимости и неотвратимости технического и научного прогресса. Ну и во-вторых, повышал заинтересованность людей в рельсовом транспорте и в электротехнике, что тоже виделось совсем не лишним.

Кстати, насчет рельсового транспорта: осенью 1835 года в Питере была пущена первая линия конного трамвая, дав старт, таким образом, развитию муниципального общественного транспорта в империи.

Первая линия длинной пока всего в 4.5 километра шла от Знаменской площади по Невскому мимо адмиралтейства к строящемуся на Васильевский остров мосту. В будущем линия должна была удлиниться и через Васильевский выйти на Петербургский остров, соединив таким образом самые густонаселенные районы столицы.

Вообще изначально я думал сразу пустить паровой трамвай — в моем представлении конка была чем-то совсем архаичным, — однако все оказалось не так-то просто. Как в СССР микросхемы были самыми большими микросхемами в мире, так и у нас строящиеся паровые машины своими размерами просто не влезали в габариты предполагаемого трамвая. Как ни крути, а разница между железнодорожным локомотивом, которому вполне можно заложить радиус поворота в триста метров и трамваем, предназначенным чтобы вписываться в не слишком широкие столичные улицы, была огромна. В общем, этот квест мы просто технически не потянули. Пришлось использовать небольшие легкие двухосные вагончики и лошадей, которых на конечных станциях просто перепрягали и по стрелке переводили на обратный путь.

Кроме паровых машин вылезло еще не мало различных проблем. Например, пришлось «изобретать» новый вид рельса с канавкой, благо я более-менее себе представлял, как он должен выглядеть. Канавка, собственно, и позволяла уменьшить радиус поворота до приемлемого, однако сама переналадка прокатных станов под новую — к сожалению, еще недостаточно массовую пока продукцию — влетел в копеечку. С другой стороны, рельс с канавкой был успешно запатентован моими юристами во всех основных странах, так что я надеялся в будущем если не наладить экспорт еще одной позиции — впрочем, российские металлургические заводы все так же не справлялись с внутренними потребностями, какой уж тут экспорт — то хотя бы отбить вложения на продаже лицензий.

Для обустройства и эксплуатации муниципального транспорта было уже по привычной схеме учреждено акционерное товарищество, четверть акций которого ушло городу, четверть РЖД, а остальные были выброшены на биржу для свободного оборота. Идея местным — а также заграничным — финансовым воротилам, что называется зашла, и достаточно быстро удалось собрать средства на вторую и третью линию конки, устройство которых должно было начаться летом.

И одновременно, посмотрев на столицу, конку захотели иметь и в Москве, тем более что там в самом разгаре была перестройка центра города с прокладкой широких бульваров, как нельзя лучше подходящих для обустройства рельсового транспорта. Так что скорее всего первопрестольная получит свой первый трамвай уже в следующем 1836 году. А там глядишь, и другие города подтянутся.

— А как получится? — Очевидно девочку идея полета на луну захватила всерьез, пришлось рассказывать ей не случившуюся еще эпопею первых в человеческой истории космических шагов.

— Построим большую ракету величиной с… Корабль. Сначала будем пускать ракеты с животными, чтобы понять, как там себя чувствует живое существо. Потом уже полетит человек. Опять же сначала вокруг Земли, а уже потом и на Луну.

В процессе объяснения я внезапно понял, что дочь уже тихонько посапывает, а свои космические истории я рассказываю в пустоту. Я аккуратно, чтобы не потревожить заснувшую девочку сполз с кушетки, взял плед и укрыл им ребенка. Впрочем, какого ребенка… Пятнадцать лет, скоро нужно будет думать о подходящей партии, а казалось еще вчера…

Я тихонько вздохнул и подошёл к окну, еще раз бросив взгляд наверх, где по ночному небу ползла белёсая клякса кометы. Прилет кометы Галлея вызвал интерес не только к космической фантастике, но и к относительно приземленной и куда более научной астрономии.

Пулковская обсерватория, строительство которой началось еще в 1824 году по инициативе известного астронома Викентия Карловича Вишневского, стала в этом году настоящим местом паломничества среди просвещенной столичной публики. Место оказалось настолько популярным, что пришлось даже обустраивать дополнительную станцию на Царскосельской железной дороге и пускать по ней сверх расписания поезда в вечернее время.

Неожиданная и взрывная популярность наблюдений за звездным небом впоследствии помогла собрать средства для оснащения обсерватории новым самым большим в мире телескопом с диаметром линзы в 38 см. Поскольку в России такие аппараты пока не производились, его пришлось заказывать в Мюнхене, и проработал этот телескоп в Пулково аж до 1854 года, когда был заменен новым 76 см аппаратом, произведенным уже в России на фирме переманенного из Веймара Карла Цейса. Впрочем, это уже совсем другая история.

Я еще раз тяжело вздохнул, тихо, чтобы не разбудить дочь подошел к столу, собрал разложенные на столе документы, погасил керосиновую лампу и так работающую на минимальном огне, отчего в кабинете стоял бархатный полумрак, и вышел из комнаты, аккуратно притворив за собой дверь. Лень-не-лень, а документы по ополчению просмотреть было нужно сегодня, и только потом можно было тоже спокойно отправляться на боковую. Ничего не поделаешь — такая вот у ответственных правителей судьба.

Глава 17

В январе 1836 года между Россией и Пруссией была подписана очередная конвенция, на этот раз о взаимном признании международных проездных документов и совместном учете населения. Сиречь о заграничных паспортах.

Тут нужно сделать небольшое отступление и широким мазком дать характеристику сложившейся на континенте ситуации с документами и прикрепленными к ним людьми. Если коротко — никак иначе кроме оголтелого нигилизма назвать существующий бедлам было просто невозможно.

Фактически только Россия и Турция в Европе хоть сколько-нибудь серьезно относились к документарному подтверждению юридической связи между государством и подданым. У нас во всю шла поголовная паспортизация населения — с учетом его количества дело это достаточно долгое, — а в иных странах процесс двигался в прямо противоположном направлении.

В той же Франции или Англии, да и прочих странах континента, большая часть населения вовсе обходилась без каких-то бумажных документов, даже на границе зачастую их не проверяли, обходясь лишь визуальным осмотром. Прилично человек выглядит — ну и пусть едет, чего его тормозить.

Причем забавным фактом тут будет то, что именно французы сами первыми создали первую более-менее вменяемую паспортную систему. Сначала они во время своей революции уничтожили все старые механизмы контроля за населением — революционная романтика, свобода, равенство, братство и все такое — потом вместо них создали новые, а потом уже эти новые механизмы за тридцать лет вновь деградировали до уровня «факультативных». Пока шли бесконечные наполеоновские войны, паспортная система, а с ней и контроль за миграционными потоками, еще как-то работали, но со второй половины 1820-х — там опять же регентство и соответствующий бардак на всех уровнях навалились — все пошло известны маршрутом. Пешеходно-половым.

Опять же большой проблемой было само качество документов и возможность относительно легкой их подделки любым желающим. Не было тут еще международных компьютерных баз данных, мгновенно обменивающихся информацией через полмира. Проверить подлинность документа на месте зачастую просто не представлялось возможным, да и взаимосвязь самого паспорта и владеющего им человека далеко не всегда была очевидной. Фотографии в паспорта не клеили по причине их дороговизны, до сканеров отпечатков пальцев оставалось еще лет сто пятьдесят, поэтому в удостоверениях личности прописывались такие параметры как рост, цвет глаз и волос, всякие особые приметы и т д. И хорошо, если особые приметы были, а если нет?

Ну и конечно отсутствие стандартизации этих самых документов, которые выпускались кем угодно чуть ли не по желанию левой пятки. Разные формы и наполнение делало попытку установить их подлинность — ну откуда чиновник из условного Реймса может знать, в каком виде тебе выдали справку в магистрате Марселя, если в каждом населенном пункте имелись свои «стандарты» — совершенно бессмысленной, не удивительно, что от таких документов на практике начали постепенно отказываться.

С моей точки зрения — вероятно опять же тут имело влияние видение из 21 века — государство просто не могло существовать без адекватного контроля за населением. Я наперекор общему тренду проводил политику масштабной паспортизации населения, вводил нормы, стандарты, единые формы и прочие достижения бюрократической цивилизации будущего.

Каждый переселенец, каждый призывник, каждый… В ищем любой человек, который так или иначе сталкивался с государственной машиной — естественно было не мало и тех, кто жил фактически в отрыве от общества и ни в каких документах соответственно вовсе не нуждался — в итоге получал паспорт.

Был согласован устраивающий все ведомства — тот еще цирк с конями происходил во время его выработки — вариант основного документа, единого для всех подданых императора, разработаны способы защиты документов от подделки со сложной полиграфией, всякими водяными знаками и прочими секретками, после чего уже присоединиться к полезному начинанию предложили и пруссакам.

В Берлине предложение наше вызвало живейший интерес. Пруссаки как обычно смотрели на вопрос с точки зрения милитаризма и во главу угла ставили учет потенциальных призывников. Впрочем, ради справедливости, у нас тоже находящиеся в ближайшем запасе резервисты уезжать из страны могли только по отдельному разрешению, так что тут ничего нового не было.

В итоге две страны договорились проводить совместную миграционную политику, эмитировать документы единого стандарта и в целом более ответственно подходить к учету населения. Теоретически. На практике система нормально заработала только в спустя долгие десять лет уже в середине 1840-х, причем в несколько расширенном составе участников и в сильно другой международно-политической обстановке…

Для меня же был важен в первую очередь пропагандистский момент. Я методично приучал всех вокруг к тому, что именно Российская империя устанавливает правила. Причем не военной силой а мягкой: мы первыми идем вперед, изобретам, разрабатываем стандарты, внедряем их на практике и предлагаем всем желающим присоединяться к нашему движению. Кто-то соглашается кто-то нет.

С другой стороны, имелся вполне наглядный пример того, что будет, если пытаться без большой на то надобности выдумать собственные «национальные» стандарты. Железнодорожная колея. В известной мне истории почти по всей западной Европе победила «стандартная» колея 1435 мм. Почему она — очевидно, именно такую ширину выбрали у себя на острове англичане, повлияв таким образом и на остальных. Все-таки играть против столь мощного промышленного гегемона, каким была Великобритания в моей истории — сложно. Практически невозможно. Хотя и тут были исключения, помнится в Испании даже в 21 веке колея отличалась от общеевропейской.

Тут же все было сильно сложнее. Во-первых, даже на островах пока еще к единому стандарту не пришли, там имелось как минимум три претендента на то, чтобы считаться основным эталоном.

Во Франции активно строились железные дороги с колеей 1470 мм, которую там выбрали в качестве национального стандарта. В Нидерландах — казалось бы, чего там той страны-то — тоже имелось две колеи: английская 1435 мм и наша 1500 мм. Учитывая политический момент и близость Амстердама к Лондону, в том, какая победит в итоге, сомнений в общем-то не было. Смешнее всего будет, если на самом острове в итоге выберут не 1435 мм а туже пятифутовую 1524 мм, которая там тоже вполне строилась. Забавная будет перестановка.

Ну и в Австрии — последней пока что на континенте стране, которая приобщилась к железнодорожному строительству — выбрали, как не трудно догадаться, колею 1435. Опять же потому что закупать паровозы у нас австрияки не хотели, а французы и свой внутренний рынок пока насытить не могли — оставались британцы. Впрочем, там пока имелась всего одна недостроенная еще ветка Вена-Будапешт, и дальнейшие перспективы развития этого транспорта у цесарцев были окутаны сплошным туманом. Австрийское правительство боялось собственного нарождающегося пролетариата куда сильнее чем экономического отставания от соседей, так что…

Короче говоря, если мы с пруссаками сразу начали развивать свои железнодорожные системы как пригодные для сквозного движения, то остальные страны этим не заморачивались. Пока больших проблем данная ситуация не несла — хоть кое-какие алармистские статьи в газетах о необходимости выработки общего знаменателя порой и проскакивали — но вот в будущем… Либо придется европейцам перешивать свои железные дороги, либо мириться с невозможностью сквозного движения. Меня, как не трудно догадаться, устраивали оба варианта.

«Чума на оба ваши дома», — как писал классик.

— Нет, нет, нет, — я протестующе замахал руками. — Это не то. Нужно больше торжественности, но при этом и мелодичность тоже нужна. Давайте не будем превращать гимн в перезвон. У вас слишком много ударных, и колокола, мне кажется, совсем лишние, а я хочу чтобы гимн можно было еще и просто петь. Понимаете?

— Да, ваше императорское величество, — молодой, но уже достаточно известный композитор Михаил Иванович Глинка склонил в согласии голову, хотя я был уверен, что понял он меня не до конца. Проблема была в том, что я тоже не до конца понимал, что хочу получить в итоге. Не было у меня глубокого музыкального образования, да и чувство прекрасного с учетом жизни в двух временах сформировалось весьма специфическое. — Я попробую исправить музыку к следующей встрече. А что вы скажете о стихах?

— Мне не нравятся, — композитор удивленно вскинул брови. Стихи писал Жуковский, автор предыдущего «Боже царя храни» и как бы результат считался в данном случая предопределенным. Но нет. — Нужно будет попросить Василия Андреевича поставить на первую ступеньку не императора, а Россию и ее народ. Император — это конечно важно, но сама империя важнее.

— Но как же… — Михаил Иванович, кажется был этой простой мыслью изрядно смущен.

— Ну что император, — я пожал плечами, — сегодня один — завтра другой, жизнь при этом идет вперед, время не останавливается. Главное, что империя стоит крепко, и народ ее процветает.

До процветания народа в России, если честно, было еще далеко, но кто мешает нам ставить перед собой амбициозные цели.

Идея принять нормальный закон о государственных символах зрела давно. Впервые я об этом задумался еще в 1820-х, потом была коронация и прочие мероприятия, на которых играла утвержденная еще Александром мелодия британского — какого вообще черта, хотелось бы знать — гимна с русскими словами. Мягко говоря, не слишком приятно на собственной коронации британский гимн слушать.

Вечная неразбериха с флагами опять же. Вместо одного национального флага имелось сразу полдесятка предназначенных для разных ситуаций… Как? Зачем?

Герб опять же. Черный на золотом фоне, с цветами флага не сочетающийся. Причем герб этот с каждым новым правлением все усложнялся, обрастая деталями, малыми гербами подвластных территорий и прочей лабудой. На сколько я помню, к революции большой государственный герб окончательно превратился в невообразимое нечто, более похожее на странную икону, чем на собственно герб. А ведь это важнейший символ, который должен в первую очередь быть легко узнаваемым в любом уголке планеты.

В общем, для приведения всей системы в определенный порядок мною был бы издан манифест о государственных символах. К сожалению, полностью отпустить свою фантазию на волю все же не получилось, пришлось опираться на местные геральдические нормы и традиции, так что вышло у меня в итоге следующее.

Государственным флагом Российской империи теперь становился бело-сине-красный триколор с золотым двуглавым орлом по центру. Изначально курицу я хотел посадить в левый верхний угол, но там вылезли проблемы с правилами геральдики. Добавлять еще один цвет в виде фона для герба не хотелось, а помещать золотой знак в белое — то есть серебряное согласно геральдическим нормам — поле было не правильно. Металл на металл накладывать было нельзя, поэтому двуглавый орел съехал в центр на синюю полосу.

Сам герб был разделен на «малый» и «большой». Малый был специально упрощен и лишен всех деталей. Просто стилизованный золотой двуглавый орел в красном поле — чтобы этот знак потом было проще добавлять в случае необходимости в другие места, и все знали, что это — именно российская курица. В общем, говоря языком маркетинга, поработали над узнаваемостью бренда. Большой государственный герб представлял собой того же двуглавого орла в красном щите но уже с наворотами. Его я, если честно, сам и не касался поскольку геральдических тонкостей там было столько, что моя голова их всех запомнить была просто не в состоянии.

— Я, по правде говоря, ваше императорское величество, никогда не думал в таком разрезе, — молодой композитор был явно смущен крамольными речами исходящими из уст самого императора. В былые годы за подобные рассуждения можно было в Сибирь поехать, осваивать безграничные просторы Зауралья, а тут сам монарх… Дивно. —

Что же касается черно-желто-белой гаммы, — мне она тоже всегда нравилась, хоть и имела явно германские корни — то тем же законом устанавливалось принадлежность ее к императорскому дому Романовых. То есть черно-желто-белый флаг тоже обретал официальный статус, и теперь его нужно было вывешивать на мероприятиях, где принимали участие представители дома Романовых. К этому же флагу устанавливался и герб императорского дома в виде черного орла в золотом поле.

Самое смешное — я то думал, что за государственные символы тут всякие ревнители старины будут бороться до последнего — что на реформу флага и герба никто особого внимания не обратил. Мол ну меняет там что-то император — имеет право, на то он и на трон и посажен. Как все же изменилось человеческое мышление за 2 сотни лет — здесь в прошлом гораздо меньше думают о символах и вообще меньше предают важности внешней строне дела. Тут все еще гораздо важнее быть чем казаться…

С гимном же все оказалось сложнее. Во-первых, наизусть текст российского гимна, чтобы просто позаимствовать его из будущего, я не помнил. Да и строчки про союз братских народов меня, если честно, в нем изрядно раздражали. Знаем мы вот эти все братские народы, угу, плавали… Так что у нас в гимне упоминаться будет только один народ — русский, а все остальные как бы с ним идут само собой разумеющимся образом. Ну или идут нафиг, как вариант. А во-вторых, — музыка, и тут даже объяснять ничего не нужно.

В общем, решено было объявить открытый конкурс на музыку нового российского гимна и слова к нему. Надо сказать, что народ — музыкальный, я имею ввиду — достаточно живо откликнулся на предложение вписать свое имя в историю и завалил приемную миллионов разных вариантов слов и музыки. Пришлось создавать полноценную комиссию, которую Михаил Иванович — просто потому что я помнил этого композитора из прошлой жизни — и возглавил. Ну и со словами к гимну тоже все было далеко от завершения.

Кроме государственного гимна мною совершенно волюнтаристским образом — во всяком случае никогда ранее никто подобного в империи не делал — был объявлен конкурс на государственный девиз, а также выборы имперских символов — животного и растения.

Опять же я мог все это банально «назначить» своим решением, и никто бы и слова поперек не сказал бы, но мне хотелось посмотреть на то, насколько население империи готово к осуществлению такого себе косвенного народовластия. Отработать элемент демократии, как говорил один полковник с военной кафедры.

Получилось ожидаемо не очень. Я предложил проголосовать за девиз, животное и растение в земствах и потом уже на уровне империи «подбить бабки», после чего началось такое. Казалось бы, какая разница, какой будет девиз особенно какому-то выборному из Краснинского уезда условной Смоленской губернии? Но нет, в земских собраниях доходило натурально до драк, а один раз — где-то в Тамбовской губернии — такой спор вообще закончился смертоубийством.

Весь этот цирк широко освещался в газетах и на несколько лет вообще снял вопрос о поднятии народного представительства даже на губернский уровень не то что на общеимперский. К полноценному народному представительству с решением не частно-местных, а действительно общеимперских вопросов наш народ пока был очевидно не готов. Оставалось только работать над поднятием образовательного и культурного уровня массовых слоев населения и ждать.

Глава 18

Странным образом, пролетевшая мимо нас комета в итоге действительно стала предвестником больших потрясений. Не то чтобы я верил в знаки, однако тут волей-неволей задумаешься над мистической подоплекой происходящих событий. Причем самое смешное — или грустное, тут уж как посмотреть — было в том, что первопричиной дальнейших событий стали лично мои действия. То есть даже винить было некого.

Началось все с того, что афера вокруг Клондайкского золота и постройки Никарагуанского канала в начале 1836 года наконец подошла к своему логичному завершению.

На самом деле добыча золота на Аляске оказалось делом далеко на насколько выгодным, как я рассчитывал. За прошедшие неполных десять лет, учитывая постоянную нехватку в тех краях рабочей силы и общий низкий технический уровень работ, удалось вытащить из земли всего порядка 200 тонн драгоценного металла, что при стоимости золота примерно в 0.9 рублей за грамм теоретически давало нам 180 миллионов рублей. Очень теоретически.

На практике же жутчайшая логистика с необходимостью завозить буквально все — на месте разве что дрова заготавливались — начиная от еды, алкоголя, инструментов, одежды, заканчивая паровыми драгами вместе с работниками, которые будут их обслуживать, съедала не меньше трети выручки. Понятное дело, что эти деньги, поскольку закупки большей частью шли через Русскую Калифорнию, тоже положительно влияли на оживление торговли и общего экономического положения в тех местах, однако называть это дело прибылью язык не поворачивался.

Дальше часть денег уходила в Никарагуа, где хоть полноценный канал строить никто хоть и не собирался — просто потому, что обладающие преимуществом на море англичане очень быстро наложили бы на него лапу, — но кое-какие работы на перешейке все-таки велись. И еще немалый процент уходил на выплату дивидендов держателем акций «СТПАК», а также на взятки журналистам и всяким аудиторам, закрывающим глаза на фиктивную стройку в Никарагуа.

Учитывая, что Аляска формально принадлежала РАК, часть денег уходила акционерам уже этой кампании и в имперскую казну в итоге за все время добычи золота попало всего лишь около 30 миллионов рублей чистой прибыли. Вроде бы и не мало, но и фантастикой эти цифры назвать было сложно.

Впрочем, заработок на золоте и не предполагался изначально как основной. Гораздо «вкуснее» торговать на бирже акциями «обеспеченных золотом» компаний, реальная цена которых была не слишком дороже бумаги, на которой они были отпечатаны. Ну ладно, тут я немного приукрасил, все же во владении той же «СТПАК» было около трех десятков разной величины судов, обеспечивающих всю логистику, плюс оборудование, недвижимость, сама концессия, опять же… Так что кое-какое реальное имущество там действительно было. Суммарно на несколько процентов от биржевой стоимости акций — не больше.

К началу 1836 года, однако, стало понятно, что лавочку пора закрывать. Держать в секрете ход строительства канала становилось все сложнее, на это уходило слишком много денег, да и большая часть акций Североамериканской Торгово-Промышленной Акционерной Кампании была уже в основном распродана. Пирамида подошла к логическому этапу скама.

Тем не менее просто так прекращать деятельность акционерного общества было глупо. Нужен был финальный аккорд, который бы поставил жирную точку в этом деле, ну и позволил нам дополнительно заработать, конечно. Куда без этого.

Началось все с того, что в январе 1836 года в прессу начали просачиваться сведения о достигнутой договоренности между «СТПАК» и египетским шахом о строительстве Суэцкого канала. Мол после ввода в строй канала в Никарагуа опытные уже строители с техникой будут переброшены в Африку. Причем ни руководство компании, ни сам правитель Египта не подтверждали и не опровергали — египетский шах согласился помолчать пару месяцев всего за небольшой подарок в 200 тысяч фунтов — данные сведения, что еще сильнее распаляло биржевых воротил, подогревая их интерес.

Идея строительства канала через Суэц была не новой, еще Наполеон будучи в Египте прикидывал такую возможность, поэтому новость была воспринята как должное. Рыбка заглотила наживку по самые жабры.

27 января в Times вышла большая статья, в которой заявлялось, что по данным заслуживающего доверия источника, соглашение все-таки было заключено и даже приводились кое-какие подробности. По ним якобы должно было быть создано отдельное акционерное общество, 50% акций которого уходило шаху, а 50% — «СТПАК».

28 января в английском парламенте разразился натуральный шторм. Английские лорды никак не могли понять, как американцы умудрились прокатить их мимо владения таким жизненно-важным для империи активом и не нужно ли отправить к Александрии флот, дабы исправить данную несправедливость. Дошло до того, что посол США в Лондоне вынужден был пригрозить англичанам возможной потерей Канады в случае силового пересмотра состава акционеров Суэцкого канала. Отдавать «старшему брату» такую ценность в Вашингтоне совершенно точно не собирались.

Президент США Эндрю Джексон, дополнительно простимулированный людьми из «СТПАК» — никакой коррупции, что вы, исключительно «белые» пожертвования в кассу Демократической партии — демонстративно перебросил пару полков на север к границе штата Мен и английского Нью-Брунсвика. Он мало что понимал торговле на фондовой бирже, но за «свое» был готов бороться до конца.

Так же и американский посол в Лондоне Эндрю Стивенсон ничего про Суэцкие соглашения сам не знал, но за небольшую денежку готов был отставить интересы «СТПАК» как свои. В этом плане с американцами тут было работать одно удовольствие.

Что при этом происходило не самой главной бирже планеты, наверное, и объяснять не нужно. Акции «СТПАК» в моменте выросли до 250 фунтов за штуку обогнав акции Ост-Индской компании. Не по общей правда капитализации, все же тягаться с «фирмой», владеющей несколькими странами с 300-от миллионным населением сложно, но по цене за одну акцию этого мастодонта удалось догнать и даже перегнать. Все робкие замечания о сорванных сроках строительства канала в Никарагуа, а также слухи о финансовых проблемах американцев мгновенно забылись и были погребены под валом жадных заявок на покупку. Больше! Больше! Дороже! Еще!

Второй акт драмы стартовал в марте, когда российское министерство финансов неожиданно для всего мира отобрало у «СТПАК» концессию на добычу золота обвинив руководство компании в мошенничестве. Был опубликован двухсотстраничный отчет, составленный совместно ребятами Канкрина и Бенкендорфа, по полочкам раскладывающий всю мошенническую подноготную американской компании, после чего господин Дюплессии и еще десяток публичных руководителей «СТПАК» были объявлены в розыск. А буквально через несколько дней после этого египетский шах официально объявил, что никакого соглашения насчет строительства Суэцкого канала он ни с кем не подписывал.

Это был настоящий удар под дых. Акции компании, еще неделей ранее котировавшиеся на уровне 200 фунтов за штуку мгновенно обвалились практически до нуля — их мы аккуратненько выкупили и потом также продолжили использовать имущество компании просто поменяв вывеску, — потянув за собой и весь остальной финансовый рынок.

Англичане оказались банально не готовы к такой массированной атаке по всем фронтам. Столь всеобъемлющая одновременная скупка журналистов, искусно запускающих волны паники, и повальный подкуп чиновников, отвечающих за регулирование фондового рынка, оказался для них в новинку. Просто раньше такого никто никогда не делал, и даже афера Ротшильдов 1815 года на этом фоне выглядела натуральным детским утренником.

Обрушение пирамиды стоимостью в триста миллионов фунтов стерлингов — акции «Компании Никарагуанского канала» улетели в тартарары вслед за материнской компанией — повлекло за собой просто катастрофические последствия для основных европейских и американских фондовых рынков. Ведь дело было даже не в том, что у тебя еще вчера были акции, которые что-то стоили и регулярно приносили копеечку-другую, а сегодня они превратились в тыкву. Эти акции зачастую являлись частью уставного капитала других акционерных обществ, выступали залогом по кредитам, на них оформлялась страховка и перестраховка, а не полученные еще дивиденды уже заранее были расписаны порой по критически важным расходным статьям.

Всего за месяц отвесного падения фондовый рынок Великобритании — потери бирж в Париже, Нью-Йорке, Амстердаме и других городах тоже были значительными, но все же не настолько — потерял до 61% стоимости оборачивающихся там активов. Один за другим подобно костяшкам домино посыпался вал банкротств сначала банков, откуда начался стремительный отток вкладов, а потом и других финансовых учреждений.

Весна 1836 года стала черным сезоном для страхового рынка Великобритании. Если за предыдущие три года бурного роста в стране было открыто более трехсот разной значимости страховых фирм, то всего за три месяца нового года прекратили работу и объявили о банкротстве 279 занимающихся этим столь прибыльным ранее делом предприятий. До конца года их количество выросло еще сильнее и перевалило за полутысячу. Это был воистину печальный рекорд.

К лету бушующий в финансовом секторе кризис перекинулся на промышленный сектор. Страдающие от нехватки ликвидности банки практически полностью перестали соответственно выдавать и кредиты, все больше рабочих, чьи предприятия не справились с первой самой жесткой волной кризиса стали оказывать на улице, что в условиях Англии образца середины 19 века зачастую означало ту же голодную смерть. Начал проседать рынок потребительских товаров, людям очень быстро стало не за что покупать даже товары первой необходимости.

На волне банкротств удалось по дешевке выкупить на островах несколько лакомых производств, не сумевших в развернувшейся финансовой буре остаться на плаву. Так, например, большая часть оборудования для металлургического производства в Таганроге, которое как раз там разворачивалось было скопом выкуплено в Бирмингеме. Несколько прекрасно оборудованных механических мастерских были приобретены буквально по цене металлолома и отправлены в Русскую Америку, где потребность в таких производствах была очень значительная.

Главным же уловом стала покупка расположенной недалеко от Ливерпуля верфи «Birkenhead Iron Works», специализирующейся на постройке барж с металлическим корпусом. Этим ребятам просто не повезло, всего за полгода до описываемых событий они, чувствуя возрастающий спрос на свою продукцию, взяли большой кредит на развитие предприятия, а когда несколько больших клиентов не смогли вовремя выкупить свои заказы, корабелам оказалось банально нечем платить банку. В итоге верфь была выкуплена буквально вместе с работниками, которым предложили «длинный» и весьма вкусный контракт, связанный с переездом в Россию, так что уже в начале 1837 года под Одессой на перевезенном сюда предприятии была заложена первая в России мореходная баржа с полностью железным корпусом.

В любой другой момент подобные «портфельные» закупки были бы просто невозможны, однако именно летом 1836 года в Англии были рады любым вливающимся в экономику деньгам, пусть даже связанным с падением уровнем промышленного производства.

Другие страны тоже пострадали от финансового кризиса. США, только-только начавшие отходить от рецессии 1833–1835, связанной с упразднением частной эмиссии доллара и возвращением к золотому стандарту, вновь ухнули в пучину финансовых неурядиц. Причем именно продавленное президентом Джексоном решение об обеспечении доллара золотом не позволило правительству резко нарастить денежную массу — пусть даже в ущерб инфляции — и купировать негативные последствия обрушения биржи.

По Франции прокатилась волна рабочих выступлений, вновь заволновались в Леоне ткачи. Резкое проседание спроса на предметы роскоши, которые являлись одной из главных статей экспорта империи, больно ударило в первую очередь по пролетариату, пусть даже такой термин пока еще не был введен в оборот. Попытки отстоять свои права были жестко подавлены армией, что Карлу Х впоследствии еще аукнулось.

В Нидерландах и вовсе вспыхнула революция, по итогам которой страна получила конституцию, а права монарха были значительно ограничены. Правда достаточно быстро и под серозным внешним давлением соседней Франции, — Париж просто пригрозил интервенцией, а занятые внутренними неурядицами англичане от призыва о помощи с континента просто отмахнулись — конституция была вновь упразднена, и на некоторое время все вернулось на круги своя.

Гораздо меньше пострадали германские государства просто по причине слаборазвитости финансового рынка, так что, можно сказать, что они отделались легким испугом.

Россия в этом развернувшемся шторме тоже изрядно пострадала, хотя мы смогли удержать ситуацию в контролируемых рамках. Банально потому, что на Санкт-Петербургской бирже акции «СТПАК» и «Компании Никарагуанского канала» практически не обращались, что с другой стороны совсем не означало, что нас не накроет вторичными последствиями.

Для сглаживания кризиса пришлось изрядно вложиться, вбросив на фондовый рынок порядка двадцати миллионов рублей и официально дав старт строительству еще нескольких железных дорог. Через раздачу дешевых кредитов — на это ушло еще около пятнадцати миллионов — удалось быстро стабилизировать пошатнувшийся банковский сектор, ну а страховщики, которых в империи было на два порядка меньше, чем в Британии, и вовсе отделались, по сути, легким испугом.

И наоборот, видя, что в отличии от других рынков — сэр Уильям Лем премьер министр Великобритании тоже пытался сделать нечто подобное, но свободных полумиллиарда фунтов у него под рукой просто не нашлось — биржи России остались в более-менее стабильном состоянии, сюда уже во второй половине 1836 года потянулись иностранные капиталы, что позволило построить несколько тысяч километров железных дорог за чужой, фактически, счет. Мелочь, а приятно.

Кризис в итоге привел к парламентскому кризису и падению правительства Вигов. На смену Лему пришел представитель от недавно созданной консервативной партии Роберт Пиль. Пиль был жестким противником реформ и прославился в двадцатых годах как один из руководителей подавления ирландских бунтов. Такая политическая рокировка привела к тому, что вопрос об эмансипации католиков был вновь отложен в долгий ящик. Впрочем, это уже совсем другая история.

Что касается меня — как частного предпринимателя, а не как императора Всероссийского — то естественно на этих качелях мне удалось прилично заработать. Когда твой капитал составляет сто восемьдесят миллионов рублей и у тебя есть в руках столь мощная инсайдерская информация, заработать мало — практически преступление.

Всего за полгода широкой сети работающих на меня — впрямую или через третьих лиц — брокеров на двух десятках основных бирж мира удалось заработать больше трехсот миллионов рублей. Это если считать с учетом продажи остававшихся под моим контролем акций «СТПАК» на пике их стоимости. Даже за вычетом всех накладных расходов, взяток, премий, комиссионных и прочих трат за шесть месяцев я буквально удвоил свой личный капитал, который до этого зарабатывал целых сорок лет!

К сожалению, так просто вывести эти деньги в Россию было просто невозможно — слишком велик был шанс тупо спалиться и получить себе во враги альянс из нескольких основных стран планеты. Да просто пристрелили бы меня без затей, если бы узнали, никакая корона тут не поможет, слишком большие деньги.

Пришлось выводить средства постепенно, растягивая этот процесс на несколько лет. Для этого открывались по всей Европе, а также за ее пределами мелкие фирмы, через которые осуществлялись закупки необходимых товаров и оформлялись внешние инвестиции в российскую экономику.

Неожиданно в моменте, самыми главными инвесторами в Россию стали Уругвай и Мексика, благо государственные финансы в эти времена были куда более закрытыми, отчеты о движении денег публиковать от нас никто не требовал ежегодно и ежеквартально, иначе кто-то мог бы очень удивиться такому вот странному перекосу. На этом часть денег тоже «потерялась», впрочем, не слишком значительная.

На первый взгляд, вся эпопея с аферой вокруг клондайкского золота обернулась полнейшей удачей. Удалось не только хорошенько заработать, но и потенциальному противнику подложить хорошую такую свинью. К сожалению, в тот момент правильно оценить последствия этих событий было просто невозможно, начавшиеся тектонические сдвиги мировой политики были в значительной скрыты от глаз заинтересованного наблюдателя. Будущие же события показали, что за любой успех потом придется платить…

Глава 19

За окном шел дождь. Весна 1836 года выдалась богатой на грозы, настолько что я даже начал опасаться нового наводнения в столице. Последний раз нас капитально топило в 1831 году, и уже несколько лет новых происшествий с водной стихией в городе не происходило.

После ужасных событий 1824 года я давал задание подумать над возможным строительством какой-нибудь противонагонной дамбы, которая бы защищала город от большой воды, но там все было очень сложно и очень дорого. Да и не факт, что построить такое сооружение в эти времена вообще возможно. Пришлось вместо этого начать работы по поднятию берега, что во всяком случае дало бы результат со стопроцентной гарантией. Пусть и стоило нам превращения части первых этажей, находящихся в опасной для подтопления зоне домов, в цокольные. В конце концов, в этом тоже есть свой шарм.

Я встал прошел по освещенному электрическими лампами кабинету. Туда. Обратно. Туда. Обратно. Подошел к столу, взял ручку и написал второе слово к тому, что там уже было.

— «Развитие».

Первое слово, кстати, было «Порядок».

Положил ручку, сделал еще пару кругов по кабинету.

Через полчаса на листе появилось еще несколько слов. «Стабильность», «Всеобщее благо», «Познание».

Я вот уже несколько месяцев пытался родить глобальную идеологическую концепцию, вокруг которой будет двигаться империя следующие две сотни лет. Ну то есть в СССР был коммунизм. В США — демократия. И те и другие десятилетиями совали эти понятия куда только можно, прикрывая свои дела — зачастую не всегда чистые и благородные — необходимостью продвижения своего взгляда на мир. И не важно, что демократии в США было примерно нисколько, а что такое коммунизм никто вообще в итоге и не понял. Важно, что бы все осознавали — это хорошо, за это можно умереть и убить. То есть концепция должна была быть универсальная, применимая как на внешнеполитической арене, так и внутри государства.

— «Примат общего над частным». — Здоровенный вопросительный знак рядом. Конечно, с точки зрения здорового общества интересы группы всегда должны быть поставлены над интересами отдельного человека, но вот только с точки зрения этого самого человека, чьими интересами кто-то там хочет пожертвовать, подобная идеология может резко потерять в привлекательности. То есть декларируя подобный постулат ты как бы заранее берешь на себя повышенные обязательства. Одновременно должны быть высокие цели, ради которых человек будет готов отказаться от части личных свобод, должны быть компетентные руководители, которым человек доверяет, ну и конечно внешнее проявление достигаемых успехов. Без всего этого на низовом уровне обязательно начнут появляться вопросы. Достаточно вспомнить тот же СССР, где люди банально устали ждать наступления того самого обещанного им коммунизма.

— «Империя превыше всего», — тоже вопрос.

Этот девиз я поместил на большой герб рода Романовых, еще когда занимался в прошлом году реформированием государственных символов. Он был на сто процентов справедлив для династии правителей этой самой империи, но на сколько его можно было использовать на низовом уровне — это вопрос. Для армейца опять же, который присягу давал — да, а обычному-то крестьянину что до той империи, у него совсем другие заботы.

У меня в столе уже с полгода валялся указ изменяющий порядок обращений в армии. Все эти «ваши высокопревосходительства» должны были остаться исключительно для торжественных мероприятий и официальных событий. В строю же и в боевой обстановке предполагалось обращаться просто «господин». Не слабая такая либерализация по местным меркам, которую я пока не еще не решился вводить на практике. Чтобы лодку не раскачивать в опасный момент.

Была идея ввести целую пачку новых уставных ответов. По типу как в раннем Советском Союзе отвечали «служу трудовому народу» вместо старорежимного «рад стараться», так я думал ввести ответ «империя превыше всего». Излишне пафосно на первый взгляд, зато настраивает на правильное понимание декларируемых страной ценностей. Главное опять же, чтобы эти декларации с реальностью не расходились.

Могу ли я гарантировать высокое качество качество правления? Ну предположим, Сашу я воспитал хорошо, на детей его — то есть моих внуков — вероятно повлиять еще как-то успею. Даст Бог, вроде со здоровьем пока все было нормально. А дальше? Сплошная неизвестность.

Я опять встал, подошел к стоящему на столе самовару, подергал его за носик. За время моих размышлений вода в пузатом уже успела совсем остыть. Закинул в рот половинку печеньки, запил едва теплым чаем — отвратительная гадость.

— Ладно, подумаем об этом потом, — к сожалению гениальных идей по взращиванию нового человека, который бы повел мир путем развития в светлое будущее опять не пришло. Это вам не готовые решения из прошлого-будущего выдергивать, тут все самому нужно выдумывать. Делать то, что еще никто до меня успешно не делал, что дополнительно осложнялось не иллюзорной вероятностью глобальной невозможности поставленной цели. Может и вовсе построить другое общество невозможно, слишком много в нас осталось от животных…

Я еще раз тяжело вздохнул, клацнул выключателем и отправился спать жене под бок. Я подумаю об этом завтра, как говорила Скарлет О’Хара.

— Клац-клац-клац, — с силой вдавливая вырезанные из кости клавиши, я пробовал печатать текст на первой собранной в империи, пока еще сугубо экспериментальной пишущей машинке. — Клац-клац-клац. Вжух-дзынь.

Каретка, дойдя до края листа, вновь сдвинулась на начальное положение. Со стороны это выглядело настоящей магией. Завораживало.

— Нет, — я покачал головой. — Так не пойдет, Александр Александрович. Слишком большое усилие нужно для нажатия на клавишу, так долго не попечатаешь — пальцы отвалятся, нужно сделать механизм посвободнее.

— Что-то еще, ваше императорское величество? — Стоящий рядом изобретатель слега склонил голову, соглашаясь с моими замечаниями.

— Раскладка клавиш. Нужно подключить писателей, не знаю… Филологов, лингвистов, кто там языком занимается, чтобы они помогли в этом вопроса. Какие буквы поставить в центр, какие убрать в сторону. Подумать над часто встречающимися сочетаниями, например буквы «п», «р» и «о» регулярно подряд стоят в словах, имеет смысл и на раскладке их вместе свести.

Это страшно, но я не смог вспомнить расположение клавиш на классической раскладке «йцукен». Закрыл глаза, поставил ладони на стол, как если бы печатал на клавиатуре и… Ничего. А ведь в прошлой жизни за десятилетия трудовой деятельности мне довелось отбить по клавишам не одну тысячу страниц текста. Я-то думал, что это как кататься на велосипеде — разучиться невозможно. Ужас. А с другой стороны, сорок лет жизни прошло по субъективном времени, чего удивительного?

— Ммм… Сделаю, ваше императорское величество, — еще раз поклонился Саблуков. Изобретатель был явно удивлен тому, насколько монарх глубоко погружается в создание весьма сомнительной на первый взгляд игрушки.

Александр Александрович долго служил по инженерной части в военном ведомстве, работал в том числе и над снарядами для артиллерии — разрабатывал для них взрыватели, если конкретнее — а в начале 1830-х вышел в отставку из-за старого, полученного еще во время войны 1821 года ранения. Турки тогда изрядно натерпелись от русских ракетчиков, поэтому выцеливали офицеров из этого рода войск с особым упорством. Вот отправившийся в действующую армию для каких-то дополнительных испытаний Саблуков и поймал свинцовый привет в ключицу. С того света его врачи в итоге вытащили, а вот полную функциональность правой руки восстановить так и не сумели. Для инженера оно как бы и не сильно критично, он в первую очередь головой думает, но…

В общем я ценному кадру пропасть не дал, сначала пристроил в «Телеграфные машины», где толковых инженеров всегда имелась значительная нехватка, а потом и выдал отдельное задание — спроектировать и собрать механическую машину для письма.

— А еще над компактностью стоит поработать. Вряд ли такую машину нужно будет таскать слишком часто, — без особой уверенности продолжил я выдавать ценные указания изобретателю, помнится в будущем вполне писчие машинки помещались в небольшой чемоданчик, у дедушки такой был. Плохо помню подробности, в воспоминаниях остался только искренний детский восторг от клацанья по черным бакелитовым клавишам. — И подумайте еще над добавлением различных письменных знаков, тут тоже можно со специалистами посовещаться. Скобки там, кавычки. Возможно плюс, минус, равно. В общем, оставляю это на ваше усмотрение, главное, чтобы пользоваться этой штукой потом удобно было.

Самое смешное, оказалось, что я далеко не первый придумал собрать машину для механического письма. Разные подобные экспериментальные образцы регулярно всплывали то тут, то там по Европе, не приводя, однако, к реальному прорыву на этом направлении. Банально — никто не понимал, что должно в итоге получиться, и как это потом использовать.

Хотя, конечно, наверное, не нашлось бы ни одного человека, работающего в этом времени с бумагами, который бы не мечтал о подобном аппарате. Не для того, чтобы саму печатать, совсем нет. Чтобы потом иметь возможность нормально читать написанный на бумаге текст. Плохой почерк — это же не изобретение 21 века, в эти времена тоже вполне встречались весьма толковые люди, работать с которыми было просто невозможно. А как, если все что он пишет, в итоге просто невозможно разобрать?

Из-за этого на высокие должности порой пролазили те, кто банально имел читаемый почерк и мог таким образом свободно доносить свои мысли в письменном виде. Ну и глобально скорость восприятия письменной информации в этом времени была разве что не на порядок ниже — попробуй пробежаться глазами по документу, чтобы быстро ухватить основную мысль, когда нужно с боем продираться через чертовы завитушки и пытаться определить «л» это «и», «м» «ш» или у «щ» ножку потеряли. Короче говоря — мрак.

— Уносите, — дождавшись моего разрешающего кивка Саблуков махнул ждущим в коридоре помощникам. В комнату вошло два дюжих хлопца и, с видимым усилием подхватив объемный механизм, потащили его на выход.

Да уж, размером машинка — скорописец, как следуя линии на русификацию обозвал ее изобретатель — была со старый советский телевизор «Электрон». Здоровенный ящик со всей механической начинкой, снизу выдающаяся вперед клавиатура, а сверху приемник для бумаги и бегающая каретка. Выглядело это устрашающе.

Впрочем, даже в таком виде конструкция была уже вполне рабочая, а пройденный Саблуковым путь — титаническим. Что там говорить, если два года назад изобретатель пытался начать с двухрядной раскладки. Как у пианино примерно. А представленный мне только что вариант нес на боку полированный бронзовый шильдик с номером 13. Именно столько экспериментальных моделей уже было создано — часть из них мною было аккуратно изъято и отправлено в закрома будущего технического музея — и еще неизвестно сколько в итоге придется собрать «скорописей», прежде чем мы выйдем на серию.

— Какую вы предполагаете цену конечного изделия? — Я указал изобретателю на стул напротив, — себестоимость с заложенным затратами на разработку.

— Хм… Если упасться собрать хотя бы сотню скорописей, — быстро ответил Саблуков, видимо уже прикидывавший этот момент ранее. — То, думаю, получится уложиться в двести рублей. Может двести пятьдесят, это будет зависеть, как вы понимаете, ваше императорское величество от количества дальнейших переделок. Если меньше сотни штук…

Изобретатель только пожал плечами. Вернее плечом, правое слушалось у него заметно хуже.

— Дорого… А если еще интерес заложить… — Я поморщился и в задумчивости отстучал пальцами по столу нехитрый ритм. Сидящий напротив изобретатель явно напрягся, он хоть и относился к императорскому заказу с долей скепсиса с самого начала, совсем не хотел, чтобы два года его работы отправились в утиль. Впрочем, я имел ввиду прямо противоположное, — а если не сто? Скажем пять тысяч? Для начала.

Ну а что? Только мне в канцелярию с десяток можно поставить — а может и больше, — обязать секретариат все исходящие документы на скорописцах печатать, враз куча народу себе тоже захочет. Во-первых, если этим пользуется сам монарх — это само по себе стильно-модно-молодёжно. Во-вторых, это просто удобно. Надо, кстати, подумать сразу об учреждении курсов пишбарышень и сети мастерских для ремонта аппаратов. Учитывая, сколько там внутри всякой механики, кажется мне, что ремонтировать их придется часто.

Все это я и предложил организовать Саблукову. Причем не как наемному рабочему, а как полноценному партнеру, тут я, как всегда, придерживался правила гласящего, что шкурно заинтересованный человек работает лучше незаинтересованного.

— Я не знаю, ваше императорское величество, — замялся Саблуков. — Никогда коммерческими делами не занимался, не уверен, что у меня получится.

— Ничего, Александр Александрович, — я ухмыльнулся, сколько вот уже у меня было подобных разговоров за прошедшие двадцать лет? Десятки, если не сотни. Оттого у нас никакие изобретения и не приживались, что постановка их на коммерческие рельсы почему-то входила противоречия со странными понятиями о дворянской чести. Придумывать можно, а деньги за это получать — вроде как нет. У более молодого поколения это мозговое завихрение вроде бы начало выравниваться, но людьми возрастом постарше работать все так же было сложно. — Опытных в коммерции людей мы вам найдем. Тут купить, там продать — это много мозгов не надо, на хороший товар всегда желающие поработать найдутся, будьте уверены.

— Ну если так… — Саблуков глубоко вздохнул как перед прыжком в воду и кивнул, — тогда я согласен.

Забегая немного наперед, стоит сказать, что «взлетало» товарищество «Скорописец» достаточно тяжело. Первое время его держал на плаву только продавленный моим волюнтаристским решением госзаказ, а нормальные продажи на сторону, в частный сектор пошли уже в начале 1840-х.

Первая модель продержалась на рынке больше десяти лет, выйдя в итоге тиражом в шесть с половиной тысяч штук, из которых около тысячи уехало заграницу. Причем даже кириллический шрифт тут не стал помехой, благо поменять кнопки и металлические буквицы под заказчика не было большой проблемой. Вторая модель — более компактная и надежная — вышла на рынок в 1847 году и за счет дополнительно упавшей цены стала по-настоящему массовой.

Ну а само слово «Скорописец» — бронзовый шильдик с названием производителя украшал каждую проданную машинку — в итоге вовсе стала нарицательной незаметно перейдя на все впоследствии производящиеся пишущие машинки. Причем не только в России, но и в некоторых других европейских языках.

* * *

Очень важная глава. Тот случай, когда автор не имеет готового очевидного решения и нуждается в помощи читателей. Высказывайте свои мнения насчёт идеологической парадигмы империи, очень интересно.

* * *

Это бонусная глава выложена по достижении под книгой 2к лайков.

Глава 20

— Что вы мнетесь, как институтка, Иван Сергеевич? — Заметив необычное поведение своего главного оружейника, спросил я, — поговорить о чем-то хотите, так давайте, я вроде бы не кусаюсь.

В середине апреля 1836 года я как обычно заскочил на Сестрорецкий Оружейный немного пострелять да посмотреть, чем новым местные умельцы меня могут порадовать. Зима и начало весны выдались нервными из-за событий на финансовых рынках, приходилось буквально силой заставлять себя отдыхать, заниматься спортом или хотя бы просто переключаться на другую деятельность.

Мои конструкторы уже второй год бились над системой самовзвода для новых барабанников, однако пока у них получалось откровенно слабо. Либо конструкция выходила очень сложная, с большим количеством деталей и улетающей в космос ценой, либо надежность оружия проседала сверх всякой крайности, либо вес барабанника и так огромный по меркам будущего начинал зашкаливать просто за все рамки приличия. Совместить все искомые параметры — надежность, цену, простоту и вес оружия в одном экземпляре до сих пор никак не получалось.

— Я хм… Да, ваше величество, — главному инженеру было явно не по себе, — я давно думал… Хочу открыть собственное оружейное производство. Сначала может быть небольшую мастерскую, а потом возможно и полноценный завод вырастет.

Оружейный и около оружейный бизнес в империи был довольно популярен. Поскольку никакого законодательного регулирования на этом поприще пока не было — ну разве что, если пушку захочешь купить, могли к тебе образоваться вопросы у соответствующих органов, да взрывчатку продавали только по специальным разрешениям — оружие в России покупалось и продавалось достаточно широко.

Разного рода мелкие мастерские хоть и с большим скрипом, но понемножку отжирали у меня процент российского рынка, что, с другой стороны, на фоне его перманентного роста было в общем-то совсем не страшно. Самой часто запрашиваемой услугой тут было доводка выданных за казённый кошт «Бульдогов» для удобства их использования. «Бульдоги» — были моделью относительно устаревшей и прям скажем достаточно кондовой, однако простота и дешевизна их за счет массовости производства перевешивала все недостатки. За пятнадцать лет производства этих барабанников было выпущено порядка трехсот тысяч штук, и зачастую, при наличии свободных денег, получивший его офицер сразу нес оружие в мастерскую для «доработки напильником». Естественно вокруг такой потребности за эти годы выросла настоящая индустрия, а уже из нее потихоньку начали прорастать более-менее серьезные оружейные производства.

— Не слишком ли мелко с главного инженера полноценного завода уходить на хозяина небольшой мастерской? — Я покачал головой, понимая, что удержать хорошего работника вряд ли получится. Решение было явно принято не спонтанно, а хорошо обдуманно и, что называется, выстрадано.

— На большой завод у меня капиталов не хватит, ваше величество, — усмехнулся Марков. Продемонстрировал открытые ладони, как бы показывая что именно этой частью тела он собирается хватать за хвост свою мечту. Руки, кстати, у инженера были совсем не холеные, наоборот — грубые, в не выводимых пятнах от ружейного масла, мозолях и всяких неизбежных при ручной работе мелких царапинах. Было видно, что и сам человек может с железяками ковыряться, а не только карандашом по кульману возюкать. — А хочется сделать что-то свое, чтобы было только моим детищем.

— На волю значит, душа просится, в пампасы… — Я постучал пальцами по верстаку, на котором были разложены экспериментальные модели СОЗ и еще раз задумчиво посмотрел на оружейника. — Уже что-то делали в этом направлении?

— В каком смысле? — Явно от волнения начал тупить собеседник.

— Ну чтобы открыть мастерскую нужно найти помещение, купить оборудование, нанять работников, документы оформить, рекламу дать, — начал я загибать пальцы.

— Нет, ваше величество, я хотел сначала с вами переговорить, — покачал головой Марков.

Это был мягко говоря не первый случай, когда работающие со мной люди в какой-то момент решали попробовать себя на вольных хлебах. Этому способствовала общая ситуация в стране, экономика которой находилась на подъеме, ну и работа со мной дополнительно несколько искажала восприятие действительности. Когда у тебя перед глазами пример большого успеха, то кажется, что и ты сам способен на большее. Я, впрочем, к таким «бегункам» относился вполне положительно. В конце концов, у меня не было цели заработать все деньги мира единолично, гораздо важнее было создать целую прослойку отечественных капиталистов, промышленников, которые бы напрямую связывали бы свое благополучие с благополучием империи. Сименсы нужны. Армстронги, Рено и прочие там Эдисоны. Тогда, даже если что-то случится со мной, развитие России не прекратится.

— Хорошо, — я задумчиво потер подбородок. — Тогда у меня к вам, Иван Сергеевич, такое предложение. У меня под Одессой есть участок земли, который как раз под производственные надобности был зарезервирован. Там и железка рядом и порт, и вообще место удобное. Предлагаю не размениваться на мелкие мастерские, а сразу приступить к постройке полноценного завода. Вы уже думали, что хотите производить.

— Э… Да, ваше величество, — Марков явно оказался сбит с толку моим напором, — я хотел наладить выделку меленьких барабанников карманного типа. Взять калибр поменьше — две линии, например, ствол длиной в дюйм, барабан на четыре каморы, так чтобы оружие и в ладонь помещалось и в карман сунуть можно было. Для постоянного ношения и самозащиты.

— Отлично, тогда начинайте составлять список необходимого оборудования, и где собираетесь брать рабочих. Сразу предупреждаю, сманивать отсюда не позволю. И я потом пришлю поверенного, посчитайте с ним необходимое финансирование и распределение долей в предприятии. Кстати да, еще хотел попросить, пока уж вы тут главным инженером еще числитесь, — я взял с верстака барабанник и протянул его Маркову рукоятью вперед, — попробуйте соорудить сюда резиновый бондаж. Оно и в руке скользить не будет, зимой в холод держать удобнее и часть отдачи самортизирует.

— Интересная мысль, — все же Марков был изобретателем куда больше, чем предпринимателем, и достаточно простая в своей сути идея мгновенно переключила его внимание на привычную работу. — Нужно будет попробовать поэкспериментировать…

В итоге полностью Марков от меня все-таки и не ушел. Одесский оружейный завод мы с ним подняли на паях, причем я как больший инвестор в итоге и долю получил большую. Впрочем, понимая чувства Ивана Сергеевича, на новом месте я практически не вмешивался в управление и позволил оружейнику реализовать свои амбиции в полной мере. Приставил пару толковых, хорошо разбирающихся в финансах парней исключительно для подстраховки и «отпустил вожжи».

Получилось в результате не плохо, хоть и не совсем так, как задумывал Марков. Карманные барабанники пусть и стали его фишкой, но основные деньги производство все равно получало сначала с казённых оружейных заказов, а потом, уже после 1839 года — с экспортных поставок длинноствольного оружия.

Меж тем моя промышленная империя продолжала расширяться не только за счет железнодорожного строительства и оружейных заводов. В начале лета 1836 года первую продукцию дал медеплавильный завод под Екатеринбургом возле поселка Зюзинского. Медь там была хорошая — достаточно богатые жилы с содержанием металла в 6–10% а также примесями золота и серебра. Месторождение это было обнаружено совершенно случайно при трассировке железнодорожной линии от Екатеринбурга на юг в сторону Челябинска и будущего Магнитогорска, однако было, при этом как нельзя кстати. Развивающаяся в империи электротехническая промышленность требовала кратного увеличения выплавки меди, а тут и место оказалось удобным и железная дорога рядом — красота.

Вообще по производству меди в империи, как по металлургии вообще достаточно больно ударила крестьянская реформа 1829 года. На многих предприятиях основную часть рабочей силы составляли крепостные, которые подчас влачили весьма жалкое существование. Столкнувшись с возможностью потерять опытную рабочую силу, уральские заводчики были вынуждены резко улучшить условия труда, назначить достойное жалование и пойти на прочие дополнительные расходы, что в моменте даже привело к сокращению выплавки той же меди на 10–15%. Впрочем, в том числе и благодаря дешевым государственным кредитам на развитие и модернизацию производства, миникризис был быстро преодолен и отрасль вновь начала отрастать. Если переводить все вышесказанное в числовую форму, то в 1825 году общая выплавка меди составила около 350 тысяч пудов, а спустя 10 лет доросла до 460 тысяч пудов. При этом один только Зюзинский завод, построенный по всем самым последним технологиям и использующий уголь в качестве топлива, а не дрова как многие предприятия Урала, уже в 1837 году выйдя на проектную мощность, дал 74 тысячи пудов меди или 15% всего объема ее годового производства в России.

Впоследствии на базе этого предприятия был построен большой завод по выделке электрического провода с резиновой изоляцией, который на долгие десятилетия стал флагманом кабельной промышленности не только в России, но и за ее пределами. Если в 1838 году в Екатеринбурге было произведено всего 120 километров изолированного кабеля всех типов — который в массе своей пошел в армию на эксперименты с минами и их дистанционным гальваническим подрывом — то уже 1850 году объемы производства увеличились более чем 10 раз.

Именно кабель из Екатеринбурга был в дальнейшем использован на прокладке телеграфной линии из Охотска через Камчатку в Русскую Америку, что кстати заслуживает отдельного рассказа. Как уже упоминалось ранее, Охотск, как крайнюю восточную точку империи на Азиатском побережье Тихого океана, подключили к телеграфной сети в конце 1834 года, и естественно сразу же встал вопрос о том, что делать дальше. К счастью, понимание необходимости нормальной связи даже с отдаленными землями империи за эти годы в головах местных уже поселилась достаточно крепко, чтобы нужность продления линии через океан сама по себе вопросов ни у кого не вызывала. Вопрос был только в том, по какому маршруту тащить кабель, и ответов тут могло быть как минимум два.

Первый — по суше на Чукотку, потом через Берингов пролив на Аляску и дальше опять по суше. Второй — на Камчатку по дну Охотского моря, а потом по цепочке алеутских островов и дальше вдоль побережья уже на юг. При всей кажущейся инженерной сложности второго варианта, первый был на самом деле совсем не проще. Чукотка в эти времена была настолько глухим местом, что даже сравнить ее с чем-то сложно, а лежащий на дне морском кабель при ближайшем рассмотрении виделся в куда большей безопасности чем пущенный над землей через тысячи километров стылой пустыни. Закопать же его в землю для дополнительной сохранности учитывая вечную мерзлоту, по здравому, размышлению и вовсе не представлялось возможным.

В итоге с этой нетривиальной задачей справились только в начале 40-х. Пришлось переделывать списанный линейный корабль под паровую машину, срезать с него все надстройки, и монтировать оборудование на плоскую палубу. Благо цепочка островов позволила не слишком заморачиваться длиной кабеля — самый длинный подводный участок был всего 350 километров — иначе бы понадобилось судно с впятеро большим водоизмещением. В итоге с Александровом-Тихоокеанским прямая связь была установлена в 1846 году, и это было по-настоящему большое достижение всепланетного масштаба.

На следующие двадцать лет, вплоть до прокладки подводного кабеля через Атлантический океан в середине 1860-х именно русская линия стала единственной связывающей Европейский и Американский континенты. Если из Лондона нужно было послать телеграмму в Нью-Йорк, то сообщение по проводам совершало настоящее кругосветное путешествие, проходя путь длиной более чем в 20 тысяч километров. А учитывая немалую стоимость таких телеграфных услуг, это не только позволяло российским спецслужбам «слушать» разные интересные вещи, но и приносило в казну изрядную копеечку.

Кстати насчет развития телеграфа. «Завод телеграфных машин», тот у истоков которого стоял еще в середине десятых Василий Владимирович Петров, плотно удерживал примерно 30% общеевропейского рынка производства телеграфных станций. Русские телеграфные машины стояли чуть ли не во всех германских государствах, в Швеции, частично — в Османской империи, где нам удалось заполучить полноценную концессию на прокладку телеграфных линий. Удалось даже побороться за рынок США и держать там стабильные 10–15% несмотря на весь традиционный американский протекционизм. Просто наши аппараты были лучше и за счет валового производства — дешевле. В 1835 году «ЗТМ» удалось получить большой контракт на прокладку сетей в Мексике, а потом смогла внедриться на рынок и других стран Латинской Америки.

А еще в Российской империи впервые в мире начали производить алмазный инструмент. После того как Архангельские алмазы приспособили к вытяжке проволоки, додумать чуть дальше и вспомнить про алмазные буры и прочие стеклорезы было уже совсем делом техники.

Мастерскую по производству алмазного и прецизионного инструмента запустили в работу в Ярославле. Туда же было вынесено экспериментальное производство нержавеющей стали вместе со всей электродуговой плавильной печью и лабораторией, которая ее обслуживала. Я со своей стороны продолжал проводить политику максимального рассредоточения производственных мощностей, что теоретически должно было способствовать более равномерному развитию территорий. Жизнь, в конце концов, есть не только в столицах, но и в других городах поменьше.

Что же касается Ярославля, то принципиальное решения о строительстве ветки долженствующей соединить два отдельно развивающихся железнодорожных «острова», было уже принято, так что транспортная доступность этого города должна была вскоре значительно улучшится.

Ну а 19 мая — я почему-то запомнил эту дату — мне удалось прокатиться на первом собранном в Российской империи настоящем велосипеде. Классическая конструкция с рамой из двух треугольников, цепным приводом, колесами на спицах и ножным тормозом. Единственное, что мы так и не осилили — это пневматические шины. Несмотря на то, что мои химики плотно работали с каучуком уже чуть ли не пятнадцать лет, подобрать рецепт мягкой и одновременно износостойкой резины, способной выдерживать большое давление и ударные нагрузки, пока не получилось. Я даже в какой-то момент думал предложить поиграться с проволочным армированием шин, но по здравому размышлению пришел к выводу, что это будет уже полным извращением. И веса добавит на колеса, что не хорошо, и стоимость у таких шин — а это как не крути расходник — будет просто запредельной. Пришлось пока обойтись цельнолитыми бандажами из мягкой резины, которые натягивались на обод и хоть немного смягчали трясучку при поездке по городским булыжным мостовым.

Впрочем, и так первые велосипеды получились мягко говоря не дешевыми. 300 рублей — примерно полтора годовых жалования более-менее приличного рабочего, явно далеко не каждый может себе позволить такое развлечение. Естественно при расширении производства цену бы удалось существенно снизить, однако как раз с расширением было туго. Емкость рынка империи на такую дорогую игрушку составляла в лучшем случае несколько сотен штук. Даже если прибавить к этому какой-то экспорт — пусть будет еще столько же — радикально повлиять на стоимость единичного велосипеда это все равно не могло.

Ради того, чтобы не упускать такую перспективную индустрию пришлось идти другим путем. Постепенно в больших городах начали открываться пункты проката техники, где за небольшую плату — и на условиях залога, конечно же — любой мог приобщиться к «двухколесной» культуре. Естественно данное, не только денежно выгодное, но и полезное с точки зрения общественного здоровья начинания было всемерно поддержано в медийном плане. Несколько газетных статей, упоминание в книгах и даже в стихах, использование велосипедов — или как они стали известны в этой реальности «нокрутов» — в качестве реквизита при фотографировании в салонах. Был основан всероссийский клуб любителей нокрутов… В общем в дело пошло буквально все.

Более того уже в 1840 году под Питером были проведены первые велосипедные гонки на призы российского императора, в которых приняли участие 61 участник из шести стран мира. Впоследствии гонка «переехала» в Прикарпатье и стала ежегодной.

Интерлюдия 5

— Я не понимаю, почему мы должны собираться с соблюдением таких мер предосторожности! Как крысы какие-то по углам скребемся, вместо того чтобы выступить единым фронтом и дать понять всем…

— Что? Что мы готовы? Или вернее — готовимся? Что регулярные перебранки между нашими правительствами — это лишь дымовая завеса, а на самом деле консенсус уже давно найден? — 3-ий виконт Пальмерстон приподняв правую бровь с сомнением посмотрел на своего визави. Министр иностранных дел Франции, с которым ему приходилось вести дела, англичанину решительно не нравился. Можно сказать, что он собой олицетворял всю деградацию высшего Парижского чиновничества, произошедшую за последние пятнадцать лет. Сначала долгое регентство, потом правление одного молодого императора, и пришедший ему на смену другой еще более молодой — все это вылилось в грандиозный кавардак, благодаря чему порой и всплывали такие люди как Моле. При Наполеоне I занять столь высокий пост у него совершенно точно не получилось бы. — Вам не кажется, что подписание между нашими странами открытого союзного договора в Санкт-Петербурге могут принять за подготовку к войне.

— Ничего, — француз вскочил на ноги и рубанул рукой воздух. — Пускай русские понервничают, подергаются, глядишь нашим людям будет проще находить на той стороне сочувствующих.

Пальмерстон только покачал головой и переспросил.

— У вас же с этим вроде как и сейчас дела идут не так плохо?

Париж действительно последние лет двадцать стал самым главным пристанищем для различного рода недовольных происходящим в России. Начиная от многочисленных поляков, которых изрядно подзажали на их исторической родине еще после вхождения герцогства Варшавского в состав Российской империи, заканчивая различного рода мечтателями, устроителями светлого будущего, сбежавшими казнокрадами и просто сомнительными личностями, которым насаждаемые императором Николаем порядки пришлись не по душе.

Несмотря на все социальные преобразования — а во многом и благодаря им — в России имелось не мало недовольных проводимой правительством политикой. Николай пер вперед к одному ему видимой цели с грацией носорога, не слишком считаясь с мнением старой аристократии. Впрочем, нужно признать, все эти князья и графы в реальности мало что могли императору противопоставить. Пару раз в Петербурге пытались составить более-менее толковый заговор, привлекали даже к участию «друзей» из-за границы, но каждый раз это заканчивалось только разгромом оппозиции. Многочисленными арестами, высылками и конфискациями.

Нынче же сыскать отчаюг, которые реально готовы были действовать против русского монарха, представлялось достаточно сложным делом. Языком болтать — да, строчить газетные статьи, публиковать пасквили, ругать любое начинание императора — легко, но вот что-то более существенное — увы.

Опять же нельзя сказать, что императора Николая поддерживали вообще все Петербурге и в империи глобально. Недовольна была значительная часть старой аристократии, которую окончательно оттерли от рычагов управления страной, но при этом с упразднением крепостного права и масштаб их влияния на общую ситуацию резко сузился.

Еще сильнее потеряло среднее поместное дворянство, которое было теперь вынуждено буквально выживать, либо перестраиваясь на купеческие рельсы, либо уходя на службу, либо потихоньку распродавая оставшееся от предков наследство и превращаясь в мещан. Вот только реальных рычагов влияния у них было еще меньше, чем у предыдущей группы.

Не слишком довольны были бывшие помещичьи крестьяне, которых лишили земли и превратили в оторванных от «кормилицы» арендаторов, впрочем, тут тенденция была обратная. Чем дольше проходило времени, тем больше людей находило себя в новой жизни и недовольство потихоньку сходило на нет. Да и никто крестьян по поводу управления империей особо и не спрашивал, если честно.

Зато все остальные слои населения были от действующей власти в восторге. Государственные крестьяне получили землю фактически бесплатно, промышленники пользовались полным покровительством монарха, во всю осваивали дешевые кредиты и многомиллионные государственные подряды. В ту же копилку можно было отнести и купечество — растущий внутренний рынок поглощал товары во все возрастающих количествах, выходы наружу говорили о прекрасных перспективах на будущее.

Чиновничество — особенно мелкое и среднее — регулярно получало прибавку к окладу, в его ряды недавно влилось огромное количество свежей крови, которая теперь за своего императора готова было сгрызть глотку кому угодно. Тоже самое с армейцами — генералам, предположим, сильно любить Николая было не за что — ну кроме тех, кто реально ратовал за дело и понимал всю глубину произошедших за десятилетие изменений — а вот младшие офицеры императора разве что не боготворили. Особенно те, которые благодаря недавно проведенным реформам из простых солдат смогли выйти. Конечно, какой-нибудь особо обиженный генерал вполне мог бы дать команду выступить на столицу, вот только шансы что ее исполнят на низовом уровне были откровенно невелики. Опять же жандармы за порядком присматривали, не забалуешь.

Ну и конечно спецслужбы. Пальмерстону было неприятно признаваться самому себе, но тут русские их превосходили на две головы. Когда в Росси серьезная структура, отвечающая за разведку и контрразведку, существовала уже два десятилетия, в английском парламенте только-только начали обсуждать необходимость создания чего-то подобного. Пока, причем, без особых успехов, очень уж не нравилось депутатам возможность использования этой силы против внутренних врагов. Вернее, на словах такую идею все как бы поддерживали, но реально каждый опасался, что какой-нибудь особо ретивый монарх может этот инструмент использовать конкретно против него. Ну или против Парламента в целом. И что тогда — самодержавие как в России? Ну нет, лучше оставить эту сферу на откуп отдельным заинтересованным людям, работающим на частной основе.

Недовольные были на национальных окраинах империи. Польша, Финляндия, Кавказ, Средняя Азия — вот только все это было слишком далеко от столицы и тянуло в лучшем случае на мелкие неприятности, с которым любая империя справляться умеет просто на отлично. Ирландцы вон на соседнем острове соврать не дадут.

В общем, опереться в России англичанам было особо некого, более того даже за работниками Британского посольства СИБ уже давно установило вполне официальное наблюдение «для дополнительной безопасности». Это, конечно, не отменяло «тонкую» работу, но значительно ее усложняло.

— Ну да, — француз с довольным лицом достал трубку и принялся нетрепливо набивать ее табаком, чем вызвал очередную волну раздражения внутри виконта Пальмерстона. Дипломатическая служба Франции, с тех пор как Талейрана отправили на пенсию, на этот раз уже окончательно, изрядно сдала. Хромоногая сволочь, конечно, была той еще занозой, но в чем его никогда нельзя было упрекнуть, так это в отсутствии понимания момента, нынешние дипломаты лягушатников этим похвастаться совсем не могли. — Есть у нас верные люди, работающие не за деньги, а за совесть.

— Граф Толстой, — англичанин улыбнулся. Русский дворянин был редкостной пройдохой и с удовольствием брал деньги в том числе и от подданых короля Вильгельма IV. Впрочем, упрекнуть его в нехватке искренности тоже было сложно. Толстой не скрывал, что императора Николая ненавидит всей душой и готов работать с кем угодно, лишь бы нагадить правителю, который отобрал у него титул, репутацию, средства к существованию и в итоге просто изгнал из страны. Ради справедливости граф никогда не был особо богатым, да и с репутаций у него проблемы имелись задолго до появления на сцене Николая, однако это совсем не мешало главе русской оппозиции во Франции во всем винить именно монарха.

Салон графа Толстого фактически стал своеобразным центром русской эмиграции в западной Европе. Сюда стекались все те, кого Николай так или иначе обидел — а таких за прошедшие двадцать лет было не так уж мало — разве что у поляков была своя отдельная «тусовка». Просто потому, что пшеки традиционно не считали русских себе ровней и даже выезд на чужбину и общий враг не мог из заставить общаться с товарищами по несчастью на равных.

— Очень полезное приобретение для нашего дела. Имеет широкие связи на родине, — согласился француз, не обратив внимание на интонации собеседника. — Во многом именно благодаря графу Толстому мы получили информацию о новых русских пушках.

— Честно говоря, когда с их характеристиками ознакомились наши военные, то даже не поверили в то, что такое вообще возможно. И уж точно не в то, что их могли создать какие-то там русские.

— Мы смогли сделать светопись, — с французским акцентом произнес Моле русское слово.

— Только поэтому вариант с целенаправленной дезинформацией и был отброшен, — согласился Пальмерстон.

Вообще технические успехи еще недавно совершенно варварской страны с востока континента беспокоили высшие круги Лондона все сильнее и сильнее. Русские наступали на пятки буквально по всем направлениям, а в некоторых — например металлургии, строительстве железных дорог и выделке оружия — уже откровенно начали опережать. Благо собственный рынок Российской империи был еще достаточно слаб, а на внешние — русские товары всеми силами старались не пускать. На сколько это было, конечно, вообще возможно.

Заключение договора между Берлином и Санкт-Петербургом в Лондоне восприняли как плевок в лицо. Очень много лет Пруссия была своеобразным боевым псом Британии на континенте, который, сам имея не так много сил, активно кусал всех соседей по очереди. Еще более болезненным стало вытеснение британцев с рынка Швеции, где русские товары практически перекрыли традиционный британский экспорт. Разве что уголь все так же везли с островов, но тут скорее из-за того, что растущая русская промышленность сама требовала все больше «черного золота» и внутренняя добыча у русских не поспевала за потребностями.

Хуже того русские принялись активно развивать свой флот — в первую очередь торговый, чего раньше за ними замечено не бывало — активно плавать не только по Балтике или Средиземноморскому бассейну, но также через океан. И, что было уж совсем наглостью, посмели вытеснить британцев из всей северной части Тихого океана, не то, чтобы этот медвежий угол был дельцам из Сити интересен, скорее наоборот, но сам факт…

— Не думаю, что эти пушки могут что-то всерьёз поменять на поле боя. Тем более все наши агенты говорят об их низкой надежности и запредельной стоимости производства. Русские, конечно, те еще выдумщики, инженеры у них есть не плохие, особенно из нанятых в Европе, но в массе своей московиты тупы и ленивы, наладить нормальное производство сложной техники им будет сложно, — с видом знатока выдал француз очередную мысль.

Пальмерстон тяжело вздохнул, досчитал до десяти и ответил.

— Тупы и ленивы… Вы что цитируете этого придурка? Как его там? Маркиз де Кюстин? Серьезно?

— А что тут такого? — Моле подошел к окну, потянул ручку на себя и открыл створку. Снаружи шумел ветвями старый дубовый лес, пахло приближающейся осенью. — Маркиз совершил почти полугодовое путешествие по России и вполне компетентен в своих взглядах.

Вышедшая полугодом ранее книга «Россия в 1835 году» наделала на западе немало шума. Ее автор маркиз Астольф де Кюстин был широко известным в узких кругах путешественником и успел до визита в Россию посетить большую часть европейских стран и даже смотаться за океан в Соединенные Штаты, которые для среднего европейца все еще были достаточно серьезной экзотикой.

В своих очерках француз, успевший за полгода проехаться по самым крупным городам Российской империи, отзывается о местном населении максимально нелестно. Называет русских варварами, лишь немного прикрытыми сверху тонким налетом цивилизации. Мол варятся русские в своем котле, не интересуются никакими достижениями научной и философской мысли, молодое поколение в отличии от старшего плохо знает языки и вообще к приехавшему из Франции гостю высший свет отнесся максимально прохладно. Маркиза проигнорировал не только император — по косвенным оговоркам можно было понять, что де Кюстин несколько раз подавал прошение об аудиенции — но и большая часть высшего столичного общества. Поэтому и все дальнейшие впечатления француза были заметно окрашены в негатив, вызванный нанесенной ему — ну во всяком случае в тексте это так чувствовалось — обидой.

Причем — что и вызвало основные вопросы у хоть сколько-нибудь думающих людей, впрочем, ради справедливости, таких было и не очень много — откровенно ругает маркиз даже те сферы, в которых русские считались традиционно сильными. Армию — вернее отдельных офицеров, с которыми имел возможность он пообщаться — де Кюстин ругал за низкий образовательный уровень, писал, что такие офицеры, по его мнению, просто не способны ни на что большее чем бросать солдат в атаку на картечь. Чиновников называл ворами и пройдохами, обычных людей тупыми и ленивыми.

Образование — странной смесью технических и гуманитарных наук, из которой вырезали всю основу. Основой по мнению француза была латынь, французский язык и философия. Русских купцов маркиз именовал не иначе как раболепно взирающих на своего императора в надежде поучаствовать в каком-нибудь начинаемом тем проекте. Среди торгового сословия Николая зачастую именовали не иначе как «царем Мидасом», способным превращать все к чему прикасается в золото. Ну и, собственно, де Кюстин обвинял русских торгашей в отсутствии инициативы, что мол ничего они сами делать и придумывать не хотят — хотя знакомый с собранной статистикой по русскому экспорту английский министр тут готов был поспорить с французским писакой — а только желают паразитировать на государственных и лично императора Николая деньгах.

Самого же русского монарх маркиз клеймил за то, что он заграбастал себе под «покровительство» наиболее доходные отрасли экономики и не дает спокойно продохнуть частному капиталу. Как эти два утверждения сочетались между собой, было не решительно не понятно, однако большинство читающих опубликованную в Париже и тут же ставшую настоящим бестселлером книгу такое странное двоемыслие совершенно не волновало.

— Книга эта без сомнения очень интересна, — англичанин пожал плечами и откинулся на спинку кресла. — Однако не стоит воспринимать все написанное в ней за чистую монету. И уж тем более не стоит строить свои стратегические планы опираясь на столь… Зыбкий фундамент. По нашим данным с орудиями у русских далеко не так все плохо. Я далек от непосредственно армейских дел, но наш парламент по представлению военного министра выделил экстраординарное финансирование на разработку и запуск в производства аналогичного оружия.

— И сколько времени вам понадобится на это все? — Моле не стал говорить, что у них в правительстве появление новой русской артиллерии тоже вызвало изрядный переполох.

— Не менее трех лет, — виконт поморщился. Ситуация ему была не приятна, да и вообще идея союза с французами Пальмерстона совсем не вдохновляла, но обстоятельства тут были сильнее личных приязней. — Собственно, именно этими сроками и обусловлено наше предложение по заключению договора.

Англичанин привез на континент проект союзного договора, направленного против России. Как обычно опасающаяся за свою гегемонию на море Британия в спешном порядке принялась искать союзников на континенте, которые будут готовы воевать вместо них. Взамен Лондон был готов выделять ассигнования на снаряжение армий союзников, поставлять оружие, устраивать морскую блокаду и так далее. Годы идут, а методы работы — в том числе дипломатической — островитян не меняются. А с другой стороны — зачем? Если и так все работает.

Но опять же не понятно, кому этот договор еще был нужен больше — британцы-то всегда на островах отсидеться могут, как в общем-то делали уже не раз, а вот галлам с подступающей с востока угрозой делать что-то нужно было срочно. Нет, Петербург официально никаких претензий никому не предъявлял, политику вел подчеркнуто миролюбивую и, можно сказать, от общеевропейских дел частично даже самоустранился. Во всяком случае, когда Лондон предложил собрать конгресс по поводу кризиса престолонаследия в Испании, русский император демонстративно отстранился от этой затеи, назвав ситуацию внутренним делом Мадрида.

Ну и конечно, показательной стала реакция на известные события в Вене — предыдущие русские монархи обязательно бы бросились давить всякие ростки республиканизма в соседней стране, дабы «зараза» невзначай не перебросилась и на русскую сторону границы. Николай же только привел войска в боевую готовность и больше никак не отреагировал, а ведь ему даже вероятно воевать бы не пришлось — хватило бы только окрика. Уж точно Венские дебоширы сражаться с самой сильной армией на континенте не решились бы.

И вот этот сдержанный прагматизм нервировал вельмож на островах, наверное, больше всего. Настолько, что острожные предложение о необходимости «поработать непосредственно против русского императора» и «как-то решить проблему» стали раздаваться все чаще. Останавливал британских министров только страх получить взаимные действия. Герцога Веллингтона взорвали больше десяти лет назад, с тех пор ирландцы лишь иногда шалили в своем стиле, но никогда на действительно серьезных людей не покушались. Оказалось, достаточно щелкнуть русских по носу, показав, что и островитяне умеют играть грязно. С тех пор установилось некое равновесие, и нарушать его первыми было просто… Страшно.

Нет, если получится отправить на тот свет Николая — отлично, если с наследником — вообще прекрасно. Ничего принципиально это опять же не поменяет, там еще двое сыновей имеется, однако пока они войдут в возраст регентствовать очевидно будет Александр, с которым договариваться всегда было легче. С другой стороны, и предыдущий император друзей с острова после событий 1815 года любить перестал начисто, так что еще неизвестно пойдут ли такие перемены в плюс.

А если нет? Если столь сильно досаждающий Лондону русский император выживет? Это ведь вполне вероятно, учитывая сколь плотно он окружил себя всякими тихушниками. Кое-кому в Сити может такой вариант обойтись очень дорого. Смертельно дорого. Натан Ротшильд не даст соврать.

— Что Меттерних? — После смерти императора Франца первую скрипку во внешней политике Вены временно стал играть всесильный канцлер. Было понятно, что рано или поздно Фердинанд I попытается выскочить из-под опеки вельможи, но пока ситуация складывалась именно таким образом. Это резко сужало возможности Парижа по влиянию на Вену — канцлер не был обременен родственными чувствами к императору Карлу Х — и одновременно поднимало акции англичан. Именно Лондон играл первую скрипку в переговорах по привлечению австрияков к Англо- французскому союзу.

— Юлит, как обычно, никаких жестких обязательств на себя австрияки брать не готовы.

— Он не понимает, что Австрия в данном союзе заинтересована больше всех? — Моле удивленно вскинул брови.

— Понимает, наверное, — пожал плечами англичанин. Меттерних ничего не имел против того, чтобы подписать с другими странами оборонное соглашение. В Вене прекрасно понимали, чем им грозит возможная попытка русского медведя вылезти из своей берлоги. Однако там так же и понимали, что, в случае перехода конфликта в горячую фазу, именно австрияки, просто в силу географии, будут нести самое тяжелое военное бремя и приближать неприятности не совершенно желали. Мол если Лондон и Париж горят желанием проучить московитов — флаг им в руки, а австрияки посидят в сторонке и посмотрят, чего у них получится для себя полезного выловить. Может удастся какой кусок пожирнее вообще без войны откусить, тогда и тратиться особо не придется.

— Ладно, давайте вернемся к нашим африканским делам, — Моле вернулся за стол и сел напротив англичанина. — Император Карл в целом позитивно оценивает проект договора, однако есть у него некоторые замечания по поводу раздела сфер влияния в колониях…

Несмотря на многочисленные разногласия обоим сторонам было понятно, что в итоге союз заключен будет. Просто потому, что и Париж, и Лондон видели в поразительно быстром развитии России для себя экзистенциальную угрозу. Ну а «против» кого-то всегда дружить проще, чем «с кем-то». И на уровне государств этот принцип тоже вполне работает.

* * *

Не уверен в этой интерлюдии. Как-то это все слишком шаблонно… Но меня в комментах очень просили дать взгляд на развитие РИ со стороны западных «партнеров», да и сближении ВБ и Франции нужно было осветить, так что все это получило такую вот форму в итоге. Что думаете?

Глава 21

— Щелк! — Магниевая вспышка на мгновение озарила комнату, изгнав темноту из самых дальних ее уголков. Не знаю, сколько магния фотограф засунул во вспышку, но у меня от ее яркости на несколько секунд перед глазами начали скакать белесые зайчики.

— Еще один кадр, ваше императорское величество, — шустро поменяв пластину во внутренностях фотоящика и перезарядив вспышку, обратился ко мне фотограф. Светописатель, вернее, сам придумал и теперь никак привыкнуть не могу. — Не могли бы вы повернуться вправо немного. Да вот так в три четверти, чтобы орден Святого Георгия было видно хорошо, да прекрасно.

Только я успел немного проморгаться как последовала еще одна вспышка.

— Я надеюсь этого будет достаточно? — Светописатель мучал меня уже добрых сорок минут, и все это время я совершенно стоически переносил оные издевательства, не мешая профессионалам делать их работу. Но любому терпению должен быть предел, я и в прошлой жизни фотографироваться не слишком любил, а уж здесь — так тем более.

— Да, ваше императорское величество, этого будет достаточно, — работник камеры и вспышки мгновенно понял прозрачный намек и засуетился, собирая свои принадлежности. Да уж, это вам не на смартфон клацать, где всей работы — только пальцем на экран нажимать, а остальное техника сделает сама. Тут пока еще светопись — это тонкое дело на стыке искусства, техники и магии. Правда и результат куда скромнее.

Я встал с такого себе высокого стула, на котором полусидя-полустоя провел последний час и с хрустом потянулся. Сорок лет исполнилось — не мальчик уже. Впрочем, на здоровье жаловаться грех, если честно. Все же когда тебе дают второй шанс, начинаешь относиться к своей телесной оболочке гораздо более аккуратно. Отсутствие вредных привычек, хорошая еда, полноценный сон, умеренные физические нагрузки… Стресс разве что бесконечной, но от него никуда не денешься, работа такая. Глядишь получится пережить своего реципиента хотя бы лет на десять-пятнадцать. Хотя надо признать, что среди Романовых с долгожителями всегда было туго, наследственность не слишком хорошая.

Я покрутил головой, разминая шею, поправил крестик Святого Георгия 4 степени на груди и обернувшись к дальней стене придирчиво изучил отражение в зеркале. На меня оттуда смотрел высокий крепкий мужчина, о реальном возрасте которого говорила только начавшая расползаться по голове лысина. Но тут уж ничего с этим не поделаешь, это точно не от меня зависит.

Одет я сегодня был в форму 27-ого Витебского полка, шефство над которым принял еще 1831 году. Мне тогда казалось важным показать высочайшее внимание именно к делам армии, все же обычно императоры брали шефство над полками гвардии, а армейские полки «разбирали» себе вельможи помельче.

На мне был парадный вариант формы. Дабы сэкономить мы тут пошли на хитрость: вместо того чтобы строить отдельный мундир, что традиционно влетало офицерам в изрядную копейку, теперь в парадный путем нехитрых манипуляций превращался обычный походный образца 1832 года армейский мундир. Вместо погон цеплялись эполеты, на грудь — накладной лацкан приборного цвета полка, на шею — накладной вышитый воротник, офицерский шарф на пояс. Плюс фуражка иного образца.

Такая схема позволяла небогатым армейским офицерам, часто живущим от жалования до жалования, изрядно экономить и потому была в массе своей принята с большим удовлетворением.

А еще рядом с крестиком на оранжево-черной колодке вместо полноценных орденов красовалась орденская планка, со всеми положенными мне как монарху регалиями. Честно говоря, давно хотел ввести такую штуку, потому что таскать на себе натурально килограммы драгоценных металлов причудливых многоугольных форм — удовольствие сильно ниже среднего. А так — всем все понятно, и при этом выглядит скромно и не крикливо. Красота.

— Ваше императорское величество, — обратился ко мне смирно ждущий своей очереди газетчик. — Если вы не против, до можем начать.

— Я не против, но предлагаю совместить приятное с полезным. Как вы смотрите на то, чтобы немного подкрепиться?

— Я… Хм… Не имею ничего против, — смутился Огарев, который явно не рассчитывал на то, что его позовут за императорский стол. — Для меня это большая честь.

Сергей Павлович был восходящей звездой русской журналистики. Получив возможность поступить в Александровский лицей по квоте детей солдат-обладателей Георгиевских крестов, он сумел закончить учебное заведение со всеми отличными оценками, после чего попал в редакцию «Правды», где и прижился. За свои репортажи времен эпидемии холеры, а потом за цикл из охваченной бунтом Вены получил от меня орден Святого Владимира 4-ой степени и потомственное дворянство. Про деньги от статей и нескольких философско-публицистических книг и вовсе говорить нечего — на гонорары в моих издательствах никто никогда не жаловался. В общем Огарев был ярчайшим примером человека, сумевшего воспользоваться созданным мною социальным лифтом и подняться из самых низов на верхние — пока не самые верхние, но ближе к мансарде чем к подвалу — этажи сословного здания под названием Российская империя.

Тем временем в чайную комнату, где мы находились, дворцовые слуги внесли самовар, расставили на столе тарелки с закусками и сладким.

— Присаживайтесь, Сергей Павлович и давайте без чинов, по имени отчеству, — я плеснул себе в кружку заварки, подставил под краник самовара и добавил кипятка, после чего взял кусок булки, пару ломтей ветчины, дольку помидора, соорудил из этого бутерброд и с наслаждением откусил сразу половину. Не успел сегодня полноценно позавтракать, а до обеда было еще далеко. Да и с газетными делами неизвестно насколько все это затянется. — Можете задавать вопросы, потихоньку. Пообщаемся в такой, можно сказать, домашней обстановке. Вы тоже, господа, присаживайтесь, угощайтесь не стесняйтесь.

Вместе с газетчиком из «Правды» прибыла пара стенографистов. Видеокамер — или хотя бы диктофонов — пока не было, поэтому весь текст приходилось писать от руки и естественно репортер просто не мог бы успевать вести беседу и одновременно вести стенограмму.

— Давайте начнем с приятного, — сделав глоток чаю задал первый вопрос журналист, — вам, Николай Павлович, в этом году исполнилось сорок лет. При этом ни для кого не секрет, что на ниве государственного управления вы трудитесь почти двадцать пять из них. Как вы себя чувствуете? Есть ли еще силы на новые свершения?

— Честно говоря, работать по десять часов в сутки и по шестьдесят-шестьдесят пять часов в неделю становится уже тяжело… — Принялся я рассказывать газетчику о той части своей жизни, которая чаще всего остается за пределами внимания большей части подданных. Даже тех из них, которые попадают в категорию «придворных».

Первое такое интервью вышло еще в конце двадцатых, когда императором был Александр, и с тех пор оно стало практически ежегодной традицией. Поначалу высший свет был в замешательстве от подобного «заигрывания» верховной властью с чернью, однако потихоньку газетная культура развивалась, порядки в том числе и цензурного плана либерализовались, и таким делом как газетный разговор даже с императором уже россиян было уже практически невозможно удивить.

— Ну что ж, Николай Павлович, — быстро пробежавшись по всем «протокольным» вопросам, ответы все равно потом будут проходить через мой секретариат, чтобы в газету не попало чего лишнего, Огарев пустил в ход тяжелую артиллерию, — давайте перейдем к одному из двух главных общественно-политических событий этого лета. К аресту министра просвещения Сергея Семеновича Уварова.

— Я думал, что эта история уже перестала бередить сердца читателей, — усмехнулся я, откинувшись на спинку кресла. — Месяц уже прошел, тем более что обстоятельства дела во всех подробностях публиковались в том числе и в «Правде».

— Наших читателей волнует политический момент, — журналист аккуратно направлял разговор в нужную сторону. — До этого никогда еще не случалось, чтобы чиновника столь высокого ранга отправляли на каторгу исключительно по причине казнокрадства и мздоимства. Если кого-то и обвиняли в этих без сомнения неприглядных поступках, то это всегда шло лишь довеском.

— Ну да, тут можно вспомнить дело светлейшего князя Меньшикова, — я кивнул, соглашаясь с сидящим напротив журналистом. — Однако в данном случае нет ничего странного или удивительного. За последние немногим меньше десяти лет на каторгу было отправлено больше двух десятков чиновников 3 и 4 класса Табели о рангах. Рано или поздно должен был кто-то попасться и 2-ого. Более того скажу вам, Сергей Павлович, я не думаю, что такой случай останется единичным в истории империи. Несмотря на все наши старания и объявленную войну с казнокрадством и мздоимством, желтый телец все также часто оказывается сильнее в умах не слишком крепких духом людей нежели честь, долг и даже здравый смысл.

История с Уваровым получилась громкая. При очередной негласной проверке его хозяйства были вскрыты обширные махинации на общую сумму более десяти миллионов рублей. Не обращая внимания на то, что за действительного тайного советника — полный генерал по армейским меркам — достаточно настойчиво пытались просить по разным каналам в том числе и через родственников, я настоял на том, чтобы дело было доведено до суда в порядке, закреплённом действующим уложением о наказаниях. А то у нас в стране как-то очень любят говорить о законности и равенстве перед законом, но, когда это касается непосредственно их шкуры или кого-то близкого, тут же вспоминают про некое абстрактное милосердие и человеколюбие. Почему-то никто попросить о тех детях, которые остались без начального образования — а это стоимость годичного содержания нескольких сотен начальных двуклассных школ — не захотел. Такое вот у нас выборочное человеколюбие.

Вслед за министром на каторгу отправилось еще полтора десятка крупных и не очень чиновников, которые были в доле, а также несколько весьма видных купцов-миллионщиков, через которых и были провернуты махинации. Подобная строгость российской Фемиды, рванула настоящим громом среди ясного неба и, надеюсь, заставила многих задуматься.

— Еще большим шоком для всего столичного и не только общества стало назначение ее императорского величества Александры Федоровны на пост министра народного просвещения. Скажите, Николай Павлович, как вы пришли к этому решению? Ведь раньше еще никогда женщина не занимала столь высоких должностей… Не только в Российской империи, но и в других цивилизованных странах.

— Зато женщины были императрицами и самодержицами, — ехидно усмехнулся я, — и никого это не смущало.

— Это так, — согласился журналист, — однако разница все же громадная. Кое-кто считает, что вы заигрываете с либералами и хотите нравиться так называемой прогрессивной общественности, так ли это?

По сложившейся традиции журналисты на наших беседах могли задавать мне любые вопросы, не опускаясь до откровенного хамства, конечно.

— На самом деле ответ прост, — я отрицательно качнул головой. — Просто Александра Федоровна, являясь руководителем благотворительного «Фонда вспоможению начальному образованию» так или иначе была погружена в проблемы министерства глубже, чем кто-либо. Все-таки ее величество пятнадцать лет работала бок о бок с людьми из министерства народного просвещения, и когда открылась вакансия, оказалось, что она лучший кандидат.

— Вот так просто? — Орагев скептически поднял бровь.

— Может быть некоторым мужчинам, привыкшим считать себя сильным полом исключительно по праву рождения и наличия соответствующих половых признаков будет неприятно это осознавать, однако Александра Федоровна действительно разбирается в проблемах российского образования лучше, чем кто-либо еще. А если добавить к этому еще и мою уверенность в том, что она как предыдущий министр не будет крутить всякие незаконные аферы, то кандидатура императрицы становится от этого еще более привлекательной.

— Это значит, что и в дальнейшем высшие должности в империи смогут занимать женщины? — В голосе газетчика сквозил откровенный скепсис.

— Не вижу для этого никаких препятствий, — я пожал плечами и широко улыбнулся. — Понятное дело для этого женщина-кандидат должна иметь соответствующие способности, образование и опыт. При наличии всего вышеперечисленного, не вижу никаких ограничений.

— Однако в империи женщины практически лишены возможности получить подходящее для занятия высоких должностей образование. Тот же Смольный институт, он только называется институтом, по факту учебная программа там предполагает получение знаний далеких от научных.

— Это правда, — я кивнул, соглашаясь с высказанным аргументом. — Однако вот вам такой факт: полгода назад по моей просьбе в ученые советы российских университетов был сделан запрос о возможности женщинам получать в них образование наравне с мужчинами. В смешанных группах и по одной эталонной программе без всяких исключений. И только ученый совет Пермского университета высказал согласие допустить женщин к обучению без всяких ограничений. Остальные так или иначе высказались против. Так что тут дело не в желании отдельно взятого самодержца, а в общей готовности общества к подобным реформам. Тем не менее я уже попросил Александру Федоровну подготовить программу развития женского образования в империи. Начнем с женских гимназий, чей учебный курс будет приближен к мужским. Потом, думаю и до высшего образования дойдет.

— Я бы очень хотел посмотреть на это вживую, ваше императорское величество, — ехидно ухмыльнулся журналист. — Боюсь кое-кто из наших замшелых ретроградов подобного авангардизма может и не пережить.

— Думаю, этот процесс будет набирать обороты быстрее чем вы думаете. Уже сейчас у нас имеется несколько тысяч женщин, получивших по последней реформе нижние чины Табели. Да пока это только 14−13 классы, но ведь нет никакого формального запрета на дальнейший карьерный рост. Большинству женщин это просто не нужно, нет в них мужских амбиций, но уверен, что и пробивные барышни тоже отыщутся, — я пожал плечами. — Так что, Сергей Павлович, может быть, мои слова о чиновниках-женщинах сейчас кому-то и покажутся сродни тонкому издевательству, однако, поверьте, пройдет не так много времени, и все изменится.

Я, конечно, осознавал, что запуская процесс эмансипации женщин фактически на восемьдесят лет раньше, собственноручно бью империю по ее будущей демографии. Чем больше образованных женщин, тем меньше детей рождается, правило работало на сто процентов и даже в 21 веке корреляция тут была прямее некуда.

Вот только были у меня по этому поводу собственные соображения: во-первых, пока еще в империи не так много городского населения. Да урбанизация после отмены крепостного права ускорилась, но мы делали все чтобы по максимуму сохранить сельский прирост населения как можно дольше. Ну а эмансипации в селе не будет еще очень долго, о ней даже говорить пока странно.

Во-вторых, даже среди городского населения большая часть женщин все еще жила в совершенно иной ценностной парадигме. Построение карьеры и реализация себя в трудовом плане в женской среде были скорее странным и редким исключением нежели общим правилом. Это были даже не проценты от городского населения, а доли процентов и на общем фоне имперского населения — а количество народу в России потихоньку подбиралось к отметке в восемьдесят миллионов — совсем никак на общую статистику не влияли. Ну а если одной женщине из тысячи было тесно в рамках традиционной роли — может в ином случае, не имея выхода она бы просто под паровоз бросилась бы или еще какую глупость сделала — почему бы не продемонстрировать наличие иного пути? Кому от этого будет хуже? Никому вероятно.

— Хорошо, тогда давайте перейдем к теме, которая видится не менее важной, хоть и гораздо менее приятной для… Нас всех.

— Вы имеете ввиду так называемое «Философское письмо» господина Чаадаева? — Я скривился будто надкусил лимон. Не самая приятная тема, хоть на самом деле все интервью было устроено в первую очередь ради того, чтобы донести до общественности мою позицию по этому вопросу.

— Да, именное его. Большим удивлением в обществе стала реакция властей на данный отвратительный пасквиль. В особенности то, что никаких административных мер к его автору применено не было.

— Я бы может и хотел, но вот пункта в уложении о наказаниях, который предусматривал бы наказание за нелюбовь к родине и своему народу, а также за слепое преклонение перед иностранными государствами просто нет. Опять же просто мудаком, прошу прощения и всех читателей «Правды», у нас в стране тоже быть не запрещено. Конечно, наказание последует. В первую очередь нужно оценить деятельность цензора, который пропустил эту гадость в печать.

— А издатель?

— А что издатель? — Я пожал плечами, — издатель печатает то, на что ему дает разрешение государственный чиновник. Ну а все остальное — это вопросы исключительно личной чести, законами не регламентированные.

История на самом деле получилась премерзкая. Сложно сказать, что было в голове самого Чаадаева, о котором я знал из прошлой жизни только по стихотворению Пушкина «К Чаадаеву», как эту гадость пропустил цензор, и зачем напечатал издатель, но получилось громко. В своем «Философском письме» автор противопоставил темных и немытых русских цивилизованным европейцам плюс дополнительно обосрал православную веру, принизив ее по сравнению с западным христианством, что вызвало возмущение церкви. Дошло до того, что патриарх наложил на Чаадаева анафему, при этом со стороны государственных органов никаких прямых санкций не последовало. Создавать из мелкого самовлюбленного писаки, у которого крыша явно подтекала, мученика совершенно не хотелось.

Вместо прямого административного воздействия были предприняты косвенные действия. Во-первых, запущена аккуратная газетная кампания, по давлению и дискредитации самого Чаадаева. Его выставляли в статьях как несчастного, одинокого, обозленного на мир своей ничтожностью и немного скорбного на голову человека. Одновременно с этим общественное мнение формировалось через тайных осведомителей СИБ, различных агентов влияния и просто неравнодушных граждан, несогласных с высказанной в пасквиле мыслью о природном ничтожестве русского народа.

Потом подключились ребята из СИБ и принялись «газлайтить» Чаадаева, с целью на самом деле свести его с ума. Вплоть до самых грязных приёмов с проникновением к нему в дом, похищением документов и перекладыванием вещей с места на место. Самозваного философа было абсолютно не жалко, осознание того, что люди с подобным мировоззрением являются экзистенциальными врагами империи и русского народа, было у меня полнейшее. С ними невозможно договориться или переубедить. Только уничтожить.

Ну и данное интервью должно было стать последним гвоздём в крышку гроба репутации Чаадаева.

— То есть, я правильно понимаю, — журналист был явно удивлен таким подходом, прямо скажем для России нетипичным. Да и для всего мира: время демократии, либерализма, гуманизма и неотъемлемых прав человека еще не наступило. В той же Англии за любую попытку покуситься на верховную власть вешали в эти времена сейчас вообще не раздумывая. Да и вообще за все подряд — с этим на островах было просто. — Господин Чаадаев за свое, с позволение сказать, творение, никакого наказания не понесет?

— От государства — нет. Однако тут я надеюсь на помощь общества. Если мы все покажем этому человеку, что такое отношение к русскому православному народу нам не нравится, уверен это станет для него прекрасным уроком. Знаете, как говорят: ты плюнешь в общество — общество утрется, общество плюнет в тебя — ты утонешь. Я призываю всех проявить свою гражданскую позицию в этом вопросе. Лично я руки господину Чаадаеву не подам, и очень удивлюсь, если это сделает кто-то другой.

Такие прозрачные намеки от самого императора в России мог понять даже ребенок. При том, что сам Чаадаев был личностью сложной, творческой, как сказали бы в будущем — экзальтированной, тяжело принимающей критику и наоборот считающей себя центром вселенной, большого количества друзей у него и раньше не было. Также не обзавелся Чаадаев женой и детьми, а родители его умерли еще в прошлом веке.

В общем, достаточно быстро люди начали отворачиваться от самозваного философа как от чумного, боясь «запачкаться» об него императорским неудовлетворением. Пару раз некоторые неизвестные били в его доме стекла и обливали дверь краской, выказывая таким нехитрым способом общественное возмущение. Дошло в итоге до того, что к середине 1838 года часть столичных магазинов, ресторанов, театров, ателье и других подобных заведений просто отказывалась его обслуживать.

— Ходят слухи о возможной отмене цензуры в России как таковой? — Задал следующий вопрос Огарев, — на сколько это вообще возможно?

— Вся проблема тут в том, — я пожал плечами, — что многие путают отсутствие цензуры со вседозволенностью. Думают, что можно будет писать все что угодно, оскорблять других людей, вываливать в общество откровенное вранье и так далее.

— А это не так? — Журналист аккуратно направлял беседу вставляя короткие вопросы между моими ответами.

— Нет конечно! Это лишь означает, что ответственность последует уже после публикации. Оскорбил кого-то, получил иск о защите достоинства. Соврал — попал под следствие за мошенничество. Все исключительно в рамках уложения о наказаниях. Сейчас цензура в империи совсем не та, что была еще тридцать лет назад, цензоры отсекают лишь совсем откровенную гадость, на позволяя читателям утонуть в помоях. Можете опросить российских писателей, когда у кого-нибудь из них последний раз цензура «заворачивала» произведения? Такое случается исключительно редко, и даже публикации, содержащие в себе совсем некомплиментарные высказывания в адрес властей и лично меня, практически не цензурируются.

— С чем связано такое изменение цензурной политики?

— Мы не боимся критики, — просто ответил я. — Да, иногда даже император может совершать ошибки, и к людям, которые могут указать мне на них, я отношусь с благодарностью. В том случае, когда это конструктивная критика, конечно, а не оголтелое критиканство, построенное на ненависти, как в случае с господином Чаадаевым.

Продержался Чаадаев до 1839 года, когда ему на улице какие-то гимназисты по-простому начистили рожу. После этого «философ» вынужден был уехать сначала в провинцию, на родину предков в Великий Устюг — там его встретили также без всякого восторга, — а потом и вовсе — за границу.

18 июня 1843 года Чаадаева обнаружили повесившимся в одной из дешевых гостиниц Парижа. Так закончился земной путь человека, посчитавшего, что имеет право оскорбить свой народ и веру, но не сумевшего предсказать последствий этого дела.

В целом же до таких острых состояний мы старались не доходить. Так идеальным примером удачного устранения потенциально антироссийски настроенного человека стал случай с Шевченко. Тем самым, который Тарас Григорьевич, «Кобзарь», и «наше все» по-украински. Его еще в конце двадцатых по моей наводке вычислили ребята из СИБ и вместе с родителями банальным образом отправили за Урал по переселенческой программе. На совершенно добровольной и неконфликтной основе.

Сейчас несостоявшийся поэт вел жизнь обычного крестьянина, обрабатывал положенные ему десятины, радовался счастливой женитьбе и родившимся детям. А о не сложившейся творческой карьере напоминало только художественное хобби, которое, впрочем, никакого серьезного развития не получило. Самое смешное, что, и я в этом уверен на сто процентов, данная версия Тараса Шевченко, несмотря на отобранную славу, чувствует себя куда более счастливым нежели его вариант из моей реальности.

Выявить таким образом всех потенциальных несогласных естественно было просто невозможно, потому что я и сам помнил далеко не про всех. Тем не менее работа в данном направлении велась активная, что в купе с заметно выросшим уровнем жизни и постепенной либерализацией общественных отношений делало внутриполитическую ситуацию в стране на редкость стабильной. Беспокойство вызывали только национальные окраины, но тех сколько не целуй, все равно мил не будешь, так что и стараться особо смысла не было.

* * *

Еще одна важная глава. Можно сказать, программная. Во многом раскрываются тут взгляды ГГ на общество и отдельные связанные с политикой и властью явления.

Книга подходит к своему концу, осталась одна глава и эпилог, ставим лайки, пишем комментарии, скоро пойдет движуха.

Глава 22

— Нет, нет, нет, — я покачал головой. Стоящий рядом Роман Иванович Багратион — младший брат «того» Багратиона, обеспокоенно посмотрел на меня явно пытаясь понять, что именно мне не понравилось в действиях его подчиненных. — Вот он подошел к двери — на полу коврик, и что — даже не посмотрел, а вдруг там мина под ним? Встал ногой — и взлетел, привет лунатикам.

— Эмм… Наверное вы правы, ваше императорское величество, — явно будучи немного обескураженным то ли въедливости императора, то ли от степени паранойи монарха произнес свеженазначенный командир отдельного императорского батальона охраны. Фактически прообраза будущей ФСО или КГБшной «девятки». Ну или амеровской «секретной службы», если кому-то так больше нравится.

— Давайте заново, будем повторять, пока не добьемся автоматизма в действиях. Все должно быть максимально четко!

Та история, несмотря на всю внешнюю серьезность, скорее прошла по разряду исторического курьеза, но при этом привела в далекоидущим последствиям. В общем, наверное, стоит рассказать по порядку.

В октябре 1836 года я присутствовал при открытии очередного достроенного в столице моста. Не то чтобы это было большим событием, но и рядовым его назвать тоже было сложно. Как обычно собралась приличная толпа, оркестр, флаги и вот это вот все. Я хоть и относился к своей безопасности серьезно, применял всякие очевидные меры предосторожности — катался с конвоем, использовал сразу насколько блиндированных карет, старался менять маршруты передвижения, к толпе не подходить ближе, чем на пару десятков метров и так далее — на самом деле системностью своей охраны никогда не заморачивался. Ну и как бы странно было бы постоянно думать о дополнительной безопасности, когда на каждый выезд из дворца тебя сопровождают два десятка вооруженных молодцев. Что тут еще можно придумать — полк с собой брать? Вообще из бронированного сейфа не выходить? Да нахрен так жить…

Короче говоря, весь этот многочисленный конвой, в тот момент, когда реально понадобилось защищать монарха от опасности, продемонстрировал полнейшую импотенцию. После открытия моста с Васильевского острова на Петербургский — я как обычно толкнул воодушевляющую речугу, перерезал ленточку, пообщался с непосредственными строителями объекта, в общем поторговал немного лицом — я уже шел в сторону ждущей меня кареты, когда все случилось. Из толпы, поднырнув под рукой конвойного казака, который «держал толпу» изображая из себя оцепление, выскочил какой-то молодой парень с перекошенным лицом и с криком «смерть антихристу» попытался выстрелить в меня из небольшого дульнозарядного пистолета.

Кремень сухо щелканул по полке — я в этот момент совершенно глупо застыл на месте, растерявшись и не зная, как реагировать, хотя стоило бы как минимум попытаться рвануть в сторону чтобы уйти с линии выстрела, впрочем, все эти мысли пришли уже сильно потом — и ничего не произошло. Осечка.

И вновь конвой показал себя с худшей стороны. Самозваные телохранители явно не понимали, что нужно делать в такой ситуации — часть начало хвататься за висящие попрёк спины по-кавалерийски винтовки, кто-то попытался сбить террориста с ног или хотя бы выбить оружие, а кто-то и вовсе остался на месте явно растерявшись не меньше меня. В общем, будь у потенциального убийцы не ржавый дульнозарядник, а нормальный современный барабанник, он бы успел сделать три-четыре выстрела в упор, чего вероятно бы хватило, чтобы эта история закончилась куда раньше, чем мне бы хотелось.

В итоге оказалось, что покушавшийся, собственно, и террористом никаким не являлся — пистолет тупо был не заряжен, так что мне фактически ничего и не угрожало кроме испачканных штанов — а был просто студентом с поехавшей на почве раздутого самомнения кукухой. Человек мечтал прославится, но не имел никаких для этого выдающихся качеств. Живи он в 21-ом веке — попробовал бы прибить гвоздем свои яйца к мостовой, но тут в веке 19-ом для того, чтобы попасть на страницы газет, нужно было сделать что-то более существенное.

Причем, выяснить, хотел ли он реально меня убить или нет — в смысле забыл он зарядить оружие или это все был только «эпатажный перфоманс» — следователям так и не удалось. Парень после задержания — его в итоге все же повалили на землю и от души наваляли, практически не сдерживая себя конвойные казаки — совсем двинулся умом и вытащить из него что-то членораздельное просто не получилось. Как результат студента даже суд пожалел, вместо положенной в таких случаях очевидно смертной казни болезного просто отправили в скорбный дом на пожизненное содержание.

Я же со своей стороны был вынужден заниматься не самым приятным делом — перетряхиванием ЕИВ собственного конвоя, на предмет, так сказать, соответствия занимаемой должности.

Уже через месяц был создан ООБ — отдельный охранный батальон — куда вошел этот самый конвой, рота дворцовых гренадер и собственно рота охраны. Предполагалось, что конвой будет заниматься «дальней» охраной на выездах, больше, как боевая часть чем как личные телохранители, гренадеры будут охранять дворец и непосредственное жилье императора, а ближний периметр будут закрывать именно специально тренированные охранники.

— Скажите пожалуйста, Роман Иванович, — понятное дело, что за несколько недель натренировать хоть что-то вменяемое было просто невозможно, но меня беспокоило само непонимание концепции, которое демонстрировал Багратион. А ведь он последние пятнадцать лет у Бенкендорфа заведовал «силовым крылом» СИБ, то есть не совсем дуб армейский, должен ловить суть, — зачем ваши казаки таскают винтовки? Как вы видите ситуацию, в которой им эти самые винтовки действительно могут пригодиться?

— Но как же, ваше императорское величество, уставное же оружие, куда солдат и без винтовки? А вдруг бой опять же, засада какая-то, не все ж в упор стрелять… — Ответил Багратион, а я опять покачал головой. Оно конечно и мой опыт в деле охраны важных персон ограничивался лишь парой голливудских боевиков на эту тему да виденным когда-то в прошлой жизни документальным фильмом о работе КГБшной «девятки». Вот только годы… Они подобно рже, сточившей ударный механизм того самого нагана, уничтожили и вот такие мелкие воспоминания о прошлой жизни. Что можно вспомнить спустя полсотни лет проведенных в двух телах? Ничего.

— Давайте тогда начнем с начала, Роман Иванович, — я попытался еще раз объяснить грузинскому князю, что я от него хочу получить. В конце концов, менять его было особо-то и не на кого, да и производил Багратион общее впечатление не совсем дубового офицера, глядишь и приживется на этом месте.

— Давайте, — согласился генерал.

— Какая общая цель создаваемой нами богадельни? — Мы стояли чуть в стороне и наблюдали за тренировкой охранников, которые как раз учились «водить» подзащитного от дверей здания до кареты и обратно. Пока получалось сумбурно и вообще скверно.

— Ваша безопасность, ваше императорское величество, — выдал очевидное Багратион.

— Николай Павлович пожалуйста если наедине, — я поморщился, пока меня будут полным титулом величать, уже, глядишь, пристрелят пятнадцать раз. — Итак, с чего начинается безопасность? Отнюдь не с этого.

Я небрежно махнул рукой на разворачивающееся в нескольких десятках метрах действо.

— Ммм… — Командир охранного батальона явно решил не пытаться угадать мою мысль, а лишь изобразил на лице искреннюю заинтересованность.

— Безопасность начинается с информации. Ваша цель — не только охранять императора и его семью, с вероятным в дальнейшем расширением списка подопечных, здесь и сейчас. Нужно готовиться заранее. Просчитывать и контролировать маршруты движения, отслеживать дальние подходы к дворцу и другим важным объектам, заранее готовить места, которые планирует посетить подопечный, работать с прислугой — это очень важно, кстати. Возможно, составлять список подозрительных и потенциально опасных лиц… — Я сделал неопределенное движение рукой, — не знаю, думайте.

— Отслеживать дальние подступы? К дворцу? — Генерал почему-то зацепился именно за этот пункт, может остальные ему были понятны.

— Конечно. Выкупить несколько помещений вокруг Михайловского и Зимнего. Посадить там людей своих с оптикой, чтобы они следили за обстановкой постоянно. Высматривали подозрительных личностей, которые либо ведут себя странно, либо по поведению не соответствуют внешности.

— Это как?

— Ну например стоит извозчик, как будто клиента ждет — дело привычное, внимание не привлекает. А если он целый день стоит на одном и том же месте? Никуда не уезжает, а всех желающих воспользоваться его услугами посылает по матушке — уже подозрительно, правда? Но для того, чтобы это понять, нужно не один раз взгляд бросить, а подольше понаблюдать. А там можно и городового послать, чтобы он переспрашивал, документ проверил опять же. А то вдруг это и не извозчик никакой, а соглядатай вражеский, он маршруты перемещения монаршей особы отслеживает.

— Это… Глубоко, Николай Павлович, — Багратион явно был удивлен тем, насколько объемной обещает быть его новая служба. Перевод из СИБ на место руководителя ЕИВ конвоя генерал поначалу воспринял как фактически уход на почетную пенсию. А что — место теплое, у трона, постоянно с императором накоротке общаешься, но при этом никаких реальных дел на тебе не лежит. Конвой виделся скорее символом статуса, чем реальной охраной. Все же возможность покушения на монарха тут воспринималась не как неизбежная данность, а как маловероятный эксцесс. И даже случай с сумасшедшим студентом ничего в сознании офицеров не поменял. — Но, боюсь, тогда штат батальона придется сильно расширять. Парой сотен человек мы тут не обойдемся никак. Да и финансирование на оперативные нужды придется разве что не удвоить.

— Именно так, — я кивнул, соглашаясь с подчиненным. — И именно эту мысль я хотел вам донести, когда вы принесли мне на утверждение прошлый вариант штатной росписи. Нужно больше людей, причем не только способных стрелять или, надеюсь никогда не понадобится, широкой грудью императора от пуль заслонять, но и головой думать.

Ну и был еще один момент. Политический. Было у меня ощущение, что СИБ нужно немного, как бы это сказать, подрезать сферу деятельности. Слишком большую власть сейчас в стране имел глава единственной фактически всеобъемлющей — остальные были либо сугубо отраслевые, либо слишком маленькие — спецслужбы. Пока во главе СИБ стоит Бенкендорф, я не переживал, Александру Христофоровичу я доверял полностью, слишком много мы с ним прошли за эти тридцать лет. Он от меня получил все, что только мог пожелать, включая награды, деньги, чины и графское достоинство в качестве вишенки на торте. Ни один другой монарх не смог бы дать ему большего.

Но рано или поздно Бенкендорфа придется менять — он в конце концов тоже не вечен, пятьдесят пять будет на следующий год, — а вот смогу ли я также доверять его сменщику — большой, очень большой вопрос.

— Нет не так! — Глядя на то, как действуют охранники меня буквально подмывало вмешаться и я в итоге не утерпел. Я, конечно, был еще тем «спецназером», но кое-какие представления об образе действия подготовленного человека у меня имелись. Опять же спасибо бесконечной информации обо всем, которая льется на человека в будущем буквально из всех щелей. — Во-первых, уберите вы уже эти винтовки, они вам точно не помогут в помещении и в столкновении накоротке. Вот покажи мне, как ты открываешь дверь?

Я сам зашел на порог дома, являвшимся сегодня «наглядным пособием» для моих охранников. Рядом встал Багратион, генералу явно не слишком нравилось происходящее, но он все же проявил выдержку и комментировать все это не стал.

— Эмм… Вот так, ваше императорское величество? — Усатый мужик лет тридцати пяти, набранный очевидно из самых опытных старослужащих попытался продемонстрировать движение.

— Нет не так! — Я кивком приказал охраннику отойти в сторону и принялся расписывать то, как, ну во всяком случае я так себе представлял, он должен действовать, — сначала смотрим по сторонам. Нет ли ловушек, мин каких-нибудь, не сидит ли за шкафом какой-то псих, может под крыльцом убийца притаился. Потом проверяем дверь, — я встал немного сбоку. — При этом не стоим в створе, могут пальнуть прямо сквозь нее. Маловероятно, но вдруг. Потом открываем: смотри: тянемся к ручке не пальцами вперед, а ребром ладони. Если дверь вдруг откроют — так тебе не выбьют эти самые пальцы. А лучше сразу поставить стопу так, чтобы она мешала резкому открытию двери. Мелочь, но наружу могут бросить бомбу или гранату, а так только ты решаешь, когда дверь открыть, ясно?

— Так точно, ваше императорское величество, — в голосе старослужащего было слышно, что ему на самом деле ни хрена не ясно, слишком много информации и в слишком сумбурной форме я на него разом вывалил.

— Понимаете, Роман Иванович, чего я от вас хочу? Хочу, чтобы на каждый возможный случай вы прописали для своих подчиненных инструкцию. Кто, где, как, что нужно делать и куда бежать, — я повернулся к генералу, который, кажется от моего напора немного стушевался. — Продумать и прописать все ситуации, способы передвижения — поезд, корабль, карета…

— Вас понял, ваше императорское величество, — кивнул Багратион. — Приложу все усилия.

До создания отдельной охранной структуры, за безопасность императора и семьи отвечала тоже СИБ. И в плане «контрразведывательных мероприятий», и в плане физической охраны. Хоть конвой никогда формально в службу безопасности не входил, как-то так получалось всегда, что офицеры им командующие назначались именно как выходцы и этой спецслужбы.

Вообще у меня давно была идея разделить СИБ на условные ФСБ и СВР. То есть забрать у безопасников полномочия в сфере внешней разведки и создать под это дело отдельную структуру. Опять же с целью недопущения концентрации излишней власти в одних руках. Потом добавить еще какую-нибудь армейскую разведку — условное ГРУ — и какую-нибудь еще одну внутреннюю спецслужбу. Например, прокуратуре дать побольше полномочий чтобы присматривать за безопасниками… И на этом можно было бы остановиться, чтобы уж совсем в паранойю не впадать.

Останавливали меня от такого дробления только тотальная нехватка грамотных офицеров — собственно даже неграмотных-то не хватало, чтобы армейские штаты заполнять, куда уж разведчиков-контрразведчиков столько плодить — да опасение, что подобные действия могут навредить самому делу. Тут же как в любом реформаторском порыве главное с водой не выплеснуть и ребенка, а шанс подобного исхода был слишком велик. Так что пока я ограничился только выделением службы охраны и на этом остановился, надеясь, что будущее само подскажет правильный ответ.

Забегая чуть наперед, оно и показало. Показало, что формирование полноценной охранной спецслужбы нужно было начинать раньше… Но об этом потом.

Эпилог

— «Svetopis», — гласила надпись на вывеске. Мужчина мысленно усмехнулся такой непривычной для русского глаза транслитерации и потянул дверную ручку на себя. Внутри небольшое ателье выглядело куда более солидно чем снаружи, впрочем, само его расположение — по Иоганнштрассе, в каких-то десяти минутах ходьбы от императорского дворца Хофбурга — говорило об успешности предприятия куда лучше, нежели несколько пошарпанный фасад.

После большого наводнения на Дунае случившегося в 1830 году, попытки революции в 1832 Вена до сих пор, хотя уже сколько лет прошло, не восстановила былой лоск. С другой стороны, если копнуть глубже, то вся первая половина 19 века для этого города выдалась сложной, и говоря о лучших днях вообще стоит вспоминать скорее век 18-й. Ради справедливости — кто его уже теперь-то помнит…

Звякнул колокольчик, привлекая внимание хозяина заведения, однако в этом не было особой необходимости. Сам владелец ателье, известный и модный столичный светописатель Эрнест Тельман, находился тут же за стойкой и о чем-то оживленно разговаривал с другим клиентом. Хозяин ателье что-то втолковывал клиенту показывая тому широкоформатный альбом и регулярно тыкая в бумагу пальцем. Появление еще одного посетителя Тельман естественно заметил, кивнул и указал глазами на кресло, стоящее у окна, явно прося немного обождать.

Посетитель также молча пожал плечами, прошел к окну и присел в то самое — оказавшееся на диво удобным — кресло. Огляделся. Ателье было разделено на две зоны — приемную, где светописатель общался с клиентами, и рабочую. В любой момент внутрь мог зайти посетитель и попросить снять его на память. Дело это было не дешёвое, но и не настолько дорогое, чтобы напугать потенциальную клиентуру. Уж точно не в центре столицы империи.

Для таких вот «быстрых» клиентов в отдельном углу и было оборудовано специальное пространство, основным предметом которого являлся стенд со сменными вариантами фона. Сняться можно было на фоне леса, поля, цветов, имелся морской пейзаж и полотно, изображающее богато обставленную комнату с камином. А можно было не выделываться и выбрать просто однотонный вариант, все равно качество светописей было пока еще такое, что зачастую разобрать находящиеся на заднике объекты было просто невозможно.

— Да, конечно, — посетитель поймал обрывок разговора между светописателем и предыдущим клиентом. — В следующую субботу, на полдень. Я буду с двумя помощниками примерно за полчаса. Вы понимаете — подготовиться, оборудование расставить. Договорились…

Мужчины пожали руки, некая сумма — видимо задаток — перекочевала из кошелька клиента на стойку и потом в карман хозяина ателье, после чего мужчина не торопясь удалился.

— Добрый день, — ожидавший своей очереди в кресле посетитель поднялся на встречу хозяину заведения.

— Добрый, чем могу помочь?

— Меня интересуют съемки на природе.

— Это можно, — собственно выездная работа и была главной фишкой Эрнеста Тельмана. На самом деле статичная светопись в студии была не таким уж хитрым делом, больше упираясь в качество материалов и оборудования, чем, собственно, в мастерство конкретного человека. Другое дело — съемка где-то на природе, там и экспозицию подобрать, и свет поймать, и выдержку правильно определить… Даже у мастеров промашки случались, а уж у только что купившего светокамеру дилетанта вообще шансов не было. Ну стоимость таких выездных светосессий была принципиально иной, за день работы можно было положить себе в карман едва ли не полугодовой заработок какого-нибудь столичного рабочего, есть за что бороться.

— Например на фоне какого-нибудь водопада, люблю знаете ли текущую воду. Не знаете, есть ли в окрестностях подходящие локации? И сколько стоить будет такой выезд? — Собственно, из всего этого словесного поноса главным и единственным важным было упоминание самого слова «водопад», которое само по себе и являлось паролем.

— Это вам в Америку ехать надо, — взгляд светописателя тут же изменился, из него мгновенно ушла расслабленность, Тельман как будто резко захотел просветить своего собеседника насквозь. — Говорят там на Великих озерах очень большой водопад есть.

Упоминание Америки было отзывом, указывающим, что резидент готов обсуждать важные дела прямо здесь и сейчас. Предложение поехать в Африку говорило бы о необходимости зайти позднее, а вот если бы светописатель отправил потенциального клиента в Азию… Тогда бы это означало, что нужно отсюда сваливать как можно быстрее и как можно дальше. «Азия» означала провал.

— Александр Корф, — представился офицер СИБ, назвав резиденту свое теперешнее имя. В среде служащих в Тайной канцелярии особая откровенность между собой считалась как минимум дурным тоном. А то и поводом присмотреться…

— Иоган! Постой за стойкой, — крикнул через плечо светописатель своему помощнику и повернувшись к посетителю добавил, — пройдемте в подсобку, там нам никто не помешает. Вы из России? Как там?

— Осень, как здесь только хуже, — нырнув в глубину служебных помещений, где хозяин, судя по всему, хранил реквизит и всяческое оборудование, мужчины перешли на русский. — Дожди, холодно, слякоть. Все как обычно.

Начавшие появляться по всему континенту подобно грибам после дождя салоны светописи стали для агентов СИБ просто идеальным прикрытием. Необычная деятельность привлекала к себе активное внимание различных власть предержащих: дворянства, чиновничества, офицерства. При этом творческая направленность позволяла светописателям некую экстравагантность, а ее техническая сторона выделала специалистов по переносу реальности на бумагу от прочих художников, музыкантов и, прости Господи, лицедеев. Никто не удивится, что через салон мастера камеры и вспышки проходит куча народу — в том числе и всякие зеваки-любопытствующие, — а сам он регулярно выезжает на съемки к богатым вельможам домой или, например, на природу.

Ну и конечно вишенкой на торте тут было то, что вся — вернее уже не вся, начали потихоньку появляться альтернативные поставщики, но лучшие аппараты по-прежнему делали на фабрике близ Санкт-Петербурга — светоаппаратура производилась в Российской империи. Туда ездили будущие художники и просто энтузиасты для прохождения специально открытых обучающих использованию сложной техники курсов, оттуда регулярно приезжали торговые представители, специалисты по ремонту и прочие кормящиеся на около «светописной» тематике персонажи.

Банально — в Варшаве начали издавать первый в мире журнал, полностью посвященный светописи. Чуть ли не с первого же выпуска там стали публиковать наиболее удачные снимки, которые в том числе присылали им и подписчики. Еще через год начал публиковаться первый «призовой» рейтинг светописей, которые больше всего понравились читателям. Все это создавало дополнительную массу переписки, движения посылок, грузов и курьеров, спрятать в которых интерес российской спецслужбы было откровенно не сложно. Тем более, что и качество контрразведки в европейских странах пока еще оставалось на совсем дилетантском уровне.

В той же Австрии ее фактически не было. Созданное в 1835 году по примеру Российского СИБ австрийское Эвиденцбюро пока насчитывало всего десяток офицеров, занимающихся больше аналитикой поступающих из открытых сведений данных и о серьезной оперативной работе даже на помышляло. Более того по причине подчинения этой структуры военному ведомству интересы цесарских тихушников лежали в первую очередь за пределами собственной страны, а задачи контрразведывательной деятельности как бы были отданы на откуп полиции. «Как бы», потому что в реальности полиции было, чем заняться, и без ловли шпионов, таким образом чужая агентура в Вене могла чувствовать себя достаточно вольготно, не опасаясь каждой тени по углам и не ожидая внезапного налета местных безопасников.

И конечно о том, что кое-какие светосалоны во множестве, открывшиеся в крупнейших странах континента как-то связаны с Россией, никто не догадывался, и вообще это был один из самых охраняемых секретов империи. Вложено в эту сетку было много, но и отдача от нее ожидалась более чем значительная.

— Подождите секунду, — хозяин ателье остановился прямо посреди коридора, привстал на цыпочки, сдвинул в сторону выглядящий вполне натурально фальшивый кирпич под самым потолком, вставил в открывшуюся замочную скважину массивный бронзовый ключ и сделал два оборота против часовой стрелки. После этого достал его обратно и с видом фокусника толкнул отделанную под кладку дверь в тайное помещение. Учитывая его расположение и качество отделки, найти его при случайном обыске было очевидно просто невозможно. Нужно было либо знать о его наличии, либо разбирать все строение по кирпичику. — Старый дом, планы помещений погибли во время, хе-хе, последнего наводнения, кто теперь вспомнит кто и что тут перестраивал за последние двести лет.

— Выглядит впечатляюще, вы тут обосновались основательно, — качнул головой Корф.

— Работаем потихоньку, — улыбнулся русский резидент и зашел внутрь. — Прошу вас, чувствуйте себя как дома.

Внутри потайного помещения пахло затхлостью, пылью и какими-то химическими реактивами, видимо использующимися при проявке и печати светописей. Учитывая не слишком яркий свет, который давала керосиновая лампа — до электричества в Вене пока еще не дошли, впрочем, и в Питере этой новинкой могли похвастаться только считанные счастливчики — ощущения были специфические.

— Есть что-то новое интересное? — В комнате, куда они в итоге зашли главным предметом был огромный, разделенный на кучу небольших ячеек шкаф. Каждая ячейка была подписана, однако несведущему человеку разобраться в этой мешанине букв и цифр было просто невозможно. Даже у себя в тайной подсобке резидент русской разведки страховался как мог. Просто по привычке.

— Конечно! — Тельман тут же принялся доставать аккуратно разложенные по разным конвертам пачки фотографий. Будучи достаточно модным в Венском высшем обществе светописателем, он регулярно снимал всяких шишек. При этом копии всех интересных светописей с описанием и дополнительными пояснениями регулярно отправлялись «в центр». Там из них формировалась картотека, немало помогающая спецслужбе в подготовке своей незримой деятельности. — Вот у меня отдельно генералы и старшие офицеры, отдельно чиновники, отдельно дворяне…

— Очень интересно, — не пытаясь разобраться в бумагах кивнул Корф. Он был тут фактически только курьером, который забирал снимки и передавал новые инструкции. С полученными бумагами будут разбираться дальше уже совсем другие люди.

Кроме всяческих портретов и коллективных снимков Тельман с большой продуктивностью занимался светописью в городе и на природе. Имелось огромное количество карточек с изображением самой Вены — причем в объектив все больше попадали всякие мосты, казармы, главные проспекты и прочие важные с военной точки зрения места — а также окрестностей города.

Серьезных укреплений Вена не имела, городские стены не перестраивались и не усиливались как бы не со времен осады города Сулейманом Великолепным, и давно уже ходили слухи о желании властьпредержащих их просто снести. С другой стороны, понимая возможную опасность с востока — в Хофбурге без всякого восторга смотрели на союз Берлина и Петербурга — парой годов ранее австрийские военные настояли на выделении средств для строительства современной крепости в дефиле между Дунаем и озером Нозидлер-Зе, чьей задачей было прикрытие столицы с востока. Впрочем, пока стройка еще не выбралась за пределы «нулевого уровня», и когда военный объект обретет свой законченный вид на данный момент было решительно не понятно.

— Судя по вашему появлению тут, Фурштатскую интересует что-то конкретное? — На Фурштатской улице в Петербурге находилось здание штаб-квартиры СИБ. Соответственно этот топоним перешел в устной речи и на сам штаб службы безопасности, олицетворяя сидящее в далекой северной столице высокое и недоступное помыслам простых смертных начальство

— Вы правы, — согласился курьер из центра. — Вас просили сосредоточить внимание на восточном направлении. Дивизии и корпуса, прикрывающие Карпатские перевалы, мосты на том направлении и конечно — укрепления. Идеально было бы попасть непосредственно в горы и отснять все подходы… Если это конечно вообще возможно.

— Задачки вы, конечно, задаете, мое почтение, — задумчиво протянул русский немец вот уже пять лет обретавшийся по заданию своей страны в Австрии, потом поднял на гостя взгляд и переспросил. — А что, есть повод ожидать какой-то активности с той стороны?

Отношения между Веной и Санкт-Петербургом были сложные. Не такие как между Веной и Берлином, но тоже далеко не сахар. Слишком уж разными были выбранные двумя государствами векторы развития, вернее в случае Австрии это было бы правильнее назвать вектором консервации существующей ситуации. Мир же вокруг менялся, и угроза от восточного — и местами северного — соседа в Вене чувствовалась все сильнее.

Давление это было не только и не столько военным, сколько культурным, экономическим и даже демографическим. Австриякам совершенно точно не нравилась ситуация, когда живущие на их территории галичане — это даже если не вспоминать потерю Львова, которая пеплом Клааса стучала в сердце Венского двора — массово бежали на восток за Днестр за лучшей долей. С другой стороны и сделать с этой ситуацией ничего австрияки не могли, всю границу не перекроешь, никаких войск на это не хватит, тропка чтобы уйти за кордон всегда найдется. Тем более что местные жители, обитающие вдоль пограничной реки с большой охотой — и с выгодой для себя, конечно, куда без этого — помогали всем желающим, а общественное мнение было отнюдь не на стороне Австрии. В конце концов сохранять институт крепостного права в Европе к середине 1830-х годов 19 века стало уже просто неприличным.

— Вы же понимаете, что у мне нет таких сведений, — с некоторой укоризной пожал плечами Корф. — А если бы были, то я в любом случае не стал бы с вами ими делиться.

— Да, да, конечно, — немного смутился Тельман. Вопрос и правда был достаточно глупый и непрофессиональный.

— Так что насчет перевалов? — После некоторой заминки вновь вернул тему в интересующее его русло прибывший с родины разведчик. — Это возможно? Может быть помощь какая-то нужна. Этому делу приказали присвоить наивысший приоритет.

Сам по себе такой запрос с Фурштатской говорил о многом. О том, например, что в русском главном штабе как минимум не исключают возможность войны в обозримом будущем. Неожиданно, а с другой стороны — именно для этого штабные генералы и нужны, чтобы военные кампании планировать. Те, которые потом воплотятся в жизнь, и гораздо чаще те, которые навсегда останутся только на бумаге в виде мысленного эксперимента.

— Я прощупаю это направление и дам ответ по обычному каналу, что-то еще?

— Общая рекомендация из центра — сместить фокус работы в сторону австрийских военных. Особенно имеющих венгерское или славянское происхождение.

— Таких не много, — светописатель вопросительно приподнял бровь. Рекомендация была какой-то уж слишком расплывчатой.

— Я понимаю, — Корф кивнул на стопку бумаг, которую ранее передал резиденту, — там имеется список фамилий.

— Вербовка?

— Нет, что вы, — качнул головой гость, — пока просто сбор информации. Однако, как и с случае с перевалами, центр просит всемерно усилить работу в указанном направлении. Для этого вам будут выделены дополнительные ассигнования с целью активизации работы агентурной сети. Аллюр три креста — короче говоря.

— Все-таки что-то грядет, так просто лишние деньги никто выдавать не будет, — хозяин ателье посмотрел на посланника с далекой родины. В свете керосиновой лампы породистые черты лица мужчины как будто заострились и приобрели какое-то хищное впечатление.

— Sapienti sat, господин Тельман. Sapienti sat.

Киев

Март-май 2023

* * *

Ну что ж. 6 книга закончена, в пятницу будет выложена первая глава 7 книги. Как уже упоминал в комментариях, изначально период между 1828 и 1839 укладывался в 2 книги и 1млн знаков. В процессе выкладки по запросам читателей (ну и просто мне иногда новые идеи приходили) писались дополнительные эпизоды и в итоге как бы между 5 и 6 книгой выросла еще одна, а общий объем на три тома перевалил за 1,5млн знаков. И что характерно продолжает потихоньку увеличиваться. Короче говоря процесс стал неконтролируемым, мне это лично не слишком нравится, кажется что темп изложения истории сильно снизился… Но ладно, теперь уж как есть.

Ружья на стены развешаны, напряжение создано. Скоро начнется самое интересное.

И да, чуть не забыл. Там уже 7960 подписчиков набралось — давайте добьем до круглого числа, с меня бонусная глава.

Nota bene

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту через VPN. Можете воспользоваться Censor Tracker или Антизапретом.

У нас есть Telegram-бот, о котором подробнее можно узнать на сайте в Ответах.

* * *

Если вам понравилась книга, наградите автора лайком и донатом:

Николай I Освободитель // Книга 6

Content

Николай I Освободитель // Книга 6

Пролог

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Интерлюдия 1

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Интерлюдия 2

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Интерлюдия 3

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Интерлюдия 4

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Интерлюдия 5

Глава 21

Глава 22

Эпилог

Nota bene