Денис Старый

Цесаревич

Пролог

Три года, интереснейших три года, прошло в моей новой жизни. Я должен благодарить некую организацию, которая меня, Сергея Викторовича Петрова, весьма небедного в двадцать первом веке человека, перенесла в прошлое. Тогда, уже отчаявшись выздороветь, истратив немало средств, но главное, сил, я обратился к шарлатанам, только так я относился ко всякого рода дельцам, спекулирующим на жажде жизни безнадежно больных людей. И ведь получилось.

Да, результат вышел, мягко сказать, спорным, — я не выздоровел в своем времени, но оказался в другой, уже ставшей более «своей» эпохе. После блужданий по сознаниям убитых императоров, я очнулся в теле Петра III и… опять был убит. Можно было предположить, что это продолжится и далее, в истории еще хватало убиенных властителей и России и Московского Великого княжества и Древней Руси, но, нет — неведомая сила остановилась на личности Петра Федоровича. Это тот самый некоронованный император, если не считать причуды его сына Павла, что короновал труп отца, в теле которого я уже умирал и уже чувствовал все то, что ощущал и Петр III.

Слияние сознаний Сергея Викторовича Петрова и наследника престола российского Великого князя Петра Федоровича произошло без особых сложностей с некоторым, как мне кажется, доминированием попаданца из будущего. Но, и голштинец Карл Петер Ульрих, так звали мальчика до воцерковления и принятия имени Петра Федоровича, имеет влияние и на поступки и на мысли уже нового человека в теле внука Петра Великого.

Произошло слияние в период тяжелой болезни племянника Елизаветы Петровны, правящей ныне императрицы. Чёрная оспа отправила Петра Федоровича на порубежье между жизнью и смертью в декабре 1744 года. Но я выжил, и не только болезнь отступила, но и одномоментно произошло полное исцеление тела. Так, мучавшая некогда Карла Петера, фимоза исчезла. Это была болезнь полового органа, которая сказывалась не только на физическом состоянии, но и оказывала большое влияние на формирование психики подростка. Еще бы, в пубертатный период испытывать боль при любой естественной реакции на обнаженное тело женщины.

Но не только с этими сложностями психики носителя тела мне пришлось столкнуться. Карл Петер был сломанным человеком, испытавшим унижение, страх и одиночество в своем крайне непростом детстве. Чего стоят ослиные уши, которые заставлял одевать своего воспитанника солдафон Брюммер, или стояние на горохе голыми коленями. Примеров испорченного детства и безобразного воспитания голштинского принца было множество.

Еще до переезда в Россию Карл Петер пристрастился к алкоголю, считал за высшее благо наблюдать за парадами и сменами караулов, воспитываясь в среде голштинской гвардии. Своим высшим предназначением считал отвоевание у Дании потерянной его отцом области Шлезвиг. Он ненавидел Россию, не понимал ее величия и стремился использовать новую родину только для своих целей. Но при этом он не был глуп, имея математический склад ума.

Осознав себя в декабре 1744 года в небольшом селе Хотилово, что расположено по дороге из Москвы в Петербург, я недолго сокрушался, не искал ответов, а просто начал наслаждаться жизнью здорового человека, что на контрасте с медленно умирающим безнадёжно больным из двадцать первого века, было вершиной блаженства.

Я стал показательно набожным, занялся физическими упражнениями и, в некотором роде, обхаживанием своей всесильной тетушки — государыни российской Елизаветы Петровны. Не стал я и стремиться к разрыву отношений с будущей женой Екатериной Алексеевной, пусть та и выказывала сперва свое пренебрежительное отношение ко мне. Да что сказать, — она мне понравилась. И это несмотря на то, что я прекрасно помнил свои мысли в теле свергнутого Петра III, помнил вероломство жены и ее молчаливое непрепятствование моему убийству. Может, поэтому не могу полностью отпустить ситуацию в отношениях с Котэ, как я называл Екатерину Алексеевну, и просто влюбиться. Может и другие причины есть, к примеру нарастает между нами определенное расхождение и в видении того, что есть семья, да и относительно социальных экспериментов в обществе.

Между тем, жена уже имела передо мной некоторые грешки, по крайней мере, была близка к ним. Даже мой опыт и появившееся желание близости с супругой, не охладили ее стремление к любовным приключениям, может рождение дочери Аннушки и приглушило эту тенденцию. Но мы, как мне кажется, ищем пути становления нормальной монаршей семьи.

Свое прогрессорство я начал с того, что вовлекся к семейную тяжбу за наследство Демидовых, встав на сторону младшего наследника Никиты Акинфеевича. Не получилось отдать все имущество богатейших промышленников Никите, как того и завещал его отец Акинфий Никитич, но небольшой прибыток выторговать вышло. Этот последний сын великого промышленника единственный, кто ратовал за работу заводов, а не за серебро по стоимости этих предприятий. В той, уже для меня иной реальности, демидовские заводы работали после смерти деятельного Акинфия Демидова по инерции, много сил и времени тратили братья в своих спорах о наследстве. Только в 1756 году разрешился спор. Сколько недополучила Россия из-за отсутствия развития ранее прибыльных предприятий, сложно подсчитать. Теперь же по-иному.

Как я рассчитывал, и эти оценки уже оправдываются, Никита Акинфеевич становится важной фигурой в моих планах. Он уже освоил производство пушек с конусной каморой и особой конструкцией лафета, прозванные в этом времени «демидовскими» в замен «шуваловских», в иной истории. И печи пудлинговые начинают работать на уральских заводах. А великий ученый Ломоносов исследовал различные сплавы, которые я ему нашептал, чтобы ускорить процесс научного поиска.

С Шуваловыми также общение заладилось, прежде всего, с Иваном Ивановичем, с которым у нас уже два казино и семь сахарных заводов, где используется инновационное сырье — свекла. Самый же богатенький из клана Шуваловых, Петр Иванович, долго присматривался ко мне, считая сумасбродом неразумным, но свое мнение поменял, когда проекты, связанные с личностью наследника, начали приносить существенные прибыли.

Еще одним детищем стали «потешные егеря», которые уже покрыли себя славой и в усмирении киргизов-кайсаков, но более в битве при Берг-ап-Зоне, где русская армия разгромила вдвое большую французскую Морица Саксонского. Большинство нововведений в дивизии Петра Александровича Румянцева, которого я, наряду с еще юношей Александром Васильевичем Суворовым, принял под свое покровительство, имеют корни в опыте этих же, в будущем прославленных полководцев.

Еще одним направлением, что еще только набирает обороты, стало создание специальных подразделений пластунов-диверсантов. В этом времени наличествовали просто непуганые диверсиями противники, которые растягивают свои коммуникации и не готовы к тому, что диверсантами применяются меры маскировки и подлой войны. Так что работы для пластунов хватит надолго. Они же, как показало неудавшееся на меня покушение, неплохо справляются и с обязанностями телохранителей. Хорошо, что ненавистный Брюммер умер во время организованного им же покушении на меня. И это было при попустительстве Швеции и любимого дядюшки Фридриха.

А еще я занялся флотом, что вызвало возню вокруг моей персоны со стороны флотских начальников, что скептически отнеслись к тому, как без их ведома строится, по сути, новый флот. Может тут речь в финансировании, которое протекает мимо них, но, так как доказательств нет, то и наговаривать на не слишком и славных в это время флотоводцев не стоит. Да и с кем там разговаривать, Президента Адмиралтейств-коллегии нет, собирается она от случая к случаю, нет системы работы. Поэтому и не встретил я организованного отпора или сопротивления своей деятельности из-за той же неорганизованности во флоте.

В сущности, российский флот пребывает в удручающем состоянии, многим хуже, чем он был еще при Петре Великом, а развитие же должно быть за более чем двадцать лет. Но теперь, когда удалось в большей степени, чем в прошлой истории, использовать якобитское движение шотландцев [по сути попытка национально-освободительной войны, но так же имевшей отголосок и в среде английской аристократии и буржуазии], на новые корабли приходят уже морские волки, которые бороздили мировой океан в составе английских флотилий. Эти моряки, поддержав якобитов, вынуждены искать новые смыслы жизни. Некоторые бежали в Новый свет и там начинают создавать практически с нуля флот североамериканских колоний, многие же нашли себя в России, благо новых кораблей прибавляется, и принимаются практически все моряки, ходившие по морям, хоть и в каперах.

Якобитское восстание было важной вехой в развитии английских колоний, тогда на первое место вышел вопрос о независимости Шотландии, французский король Людовик XV много обещал восставшим, но мало сделал и они проиграли. Кроме того, Англия была абсолютно и не против, чтобы на русский флот приходили английские офицеры, дифицита в которых островная империя не ощущала.

Война за «Австрийское наследство» в этом варианте истории так же претерпела некоторые изменения. Если в том варианте истории, что был мною не изменен, русская армия, топтавшая немецкие земли так и не встретилась с французами, то сейчас, возможно из-за аферы с продажей Голштинии, армия Василия Аникитича Репнина участвовала в большом и бесславном для французского главного маршала Морица Саксонского, сражении. Оба военачальника умерли во время боя. Репнин от инсульта, как, впрочем, и в ином варианте истории в это же время, Мориц в ходе сражения, возможно, как воин, но свидетельств его гибели не было, кроме порубаного тела. И теперь европейские дома не знают, что и делать. По сути, французы уже были согласны к подписанию мира и просто хотели улучшить свои позиции перед переговорами с Англией и прежде всего Австрией, но куда деть русский фактор, не понятно.

Глава 1

Люберцы.

10 декабря 1747 года.

Любит тетушка покататься в снежную пургу от новой столицы в старую. Вот чего ей не сиделось в Петербурге, а потянулась и сама и весь двор следом, да еще и лично наказала следовать за ней с семьей и меня? Екатерина снова беременна и тащить ее в Москву только вредить, тем более с ее проблемной спиной. Оставила бы нас в Зимнем дворце, но нет, посчитала, что я слишком много работаю и мало уделяю внимания супруге, вот жена и пишет всякие пасквили на австрийскую императрицу в своем журнале «Россия».

А от чего же не писать, если Ахенский мир страны заключили, а России кукиш продемонстрировали. Вон, только благодаря нам, Австрия сохранила за собой Парму. Между прочим, очень развитую область и финансово и промышленно. В иной истории, Мария-Терезия не сумела отстоять эти территории за Австрией. А сейчас, когда Франция лишилась своей лучшей армии и главного военачальника, австрияки вдруг решили продолжать войну, в чем их поддержали англичане. Только вмешательство Фридриха Прусского в этот спор остудило горячие головы, и мир все же был заключен.

— А что Россия? — говорили они, — Большое ей человеческое спасибо! Русские и так забрали трофеями и новые французские ружья и артиллерию, только коней увели больше шести тысяч, из которых кирасирских скакунов на два полка. И, негодяи, такие, казну Морица в триста пятнадцать тысяч ливров загробастали.

И что поразительно, Россия не сильно то и расстроилась. Действительно, расходы окупили, солдаты и казачки прибарахлились трофеями, формируется аж два полка кирасиров. Что еще желать?

Так все выглядело на поверхности, так об этом написал один из репортеров Якоба Штеллина в журнале, а Екатерина пропустила в печать.

На самом же деле, не стоит недооценивать таланты Алексея Петровича Бестужева-Рюмина. Канцлер начал свою игру и уже отозван русский посол из Вены «для прояснения ситуации», а в Берлин прибыло неофициальное посольство. Австрия всполошилась и начала кулуарные переговоры с Англией, Марии-Терезии был бы убийственным союз России и Пруссии. В свою очередь, Бестужев дал понять своим разлюбезным друзьям-англичанам, что России просто нужен профит от ее участия в недавних событиях и что с Фридрихом разговоры пока ведутся только на экономические темы, пока…

Итогом стало то, что австрийский посол Иоганн Франц фон Претлак предложил обсудить выплаты России за ее участие в войне и подтвердить дальнейшее союзничество Австрийской и Российской империй. Речь идет о пятистах тысячах талерах. Я был бы согласен, если бы такая сумма перешла в ведение Военной коллегии. Шуваловы так же не остались в стороне и потребовали в присутствии императрицы еще, чтобы и Англия выплатила за защиту Ганновера столько же, добив общую сумму до миллиона.

Вот тут я встал на сторону Бестужева, чем обескуражил братьев фаворита. Только бы этот демарш не стал проблемой в наших общих коммерческих делах. Я хотел, что Англия, не утруждая себя выплатами, обеспечила плавание русской эскадры в Индию и далее в Китай. Чтобы их базы бесплатно снабдили провиантом русских моряков, обеспечили ремонт кораблей, способствовали хорошей торговле. Не станут платить англичане, пусть содействуют России, как союзники. А я задумал большое дело… о чем чуть позже.

— Петр Герасимович, прошу, начинайте, — дал я слово своему управляющему люберецкого имения, когда прибыл в подаренную мне государыней вотчину и стерпел все показушные спектакли в стиле «потемкинских деревень», которыми меня встречали.

— Государь-цесаревич, Ваше Высочество, — Петр Евреинов поклонился в очередной раз за утро. — В этом году имения приросли землями, купленными у Салтыковых, и принесли дохода почти, что в сто тысяч рублей, с учетом работы сахарного завода и завода по производству газированной сладкой воды. Прирост стада коров составил сорок три головы и сейчас стадо в триста восемь коров и еще двенадцать десятков быков. Свиней тысяча сто голов, конезавод пока только требует денег и может окупить себя не ранее, чем через два года, но сорок два жеребца уже были проданы в формирующийся Московский гусарский полк. Масла-олии из подсолнечника выдавили семьдесят два пуда, пока еще ничего не продали, но купцы спрашивают, формируем спрос. Льняного масла продали девять пудов. Картофель не стали продавать, а частью направили на корм свиней, частью на посев, меньше всего — крестьянам кормится. Не хотят они его есть, и что тут поделаешь? Построили курительный завод и уже с марта начнем делать водку и ликеры по Вашим рецептам.

Я слушал сбивчивый доклад Петра Евреинова, а сам уже решил наслать на управляющего кого из смышленых сотрудников Шешковского Степана Ивановича, пусть поучатся и на таких проверках. Уж больно не стройно рассказывает управляющий, много лебезит и угодничает, да и показать нужно всем доверенным лицам, а Петр Евреинов вместе со своим братом, безусловно, такими являются, что обкрадывать меня чревато. А то, что махинации есть, видно уже потому, как мне пускали пыль в глаза сразу по прибытию в поместье.

Но, как бы то ни было, прибыль от имения колоссальна. Да, львиную долю серебра приносят производства, но и сельское хозяйство весьма на уровне. Мои московские дела по итогам года принесли больше денег, чем суммарно и участие в долевом товариществе с Демидовым и дела с Иваном Шуваловым. Да, первый завод в станице Магнитной будет запущен только весной следующего года и пока там имеют место только расходы, в том числе и на строительство сразу еще двух заводов, как и трех текстильных мануфактур.

Были в этом деле и просчеты. Лес — вот главная проблема, он есть, но та скудноватая на растительность лесостепь не может обеспечить дровами поселенцев, что говорить о производстве. Так что еще будем думать, но заводы по добыче меди ставить станем, лес попробуем Яиком сплавлять. Ох, где хотя бы узкоколейка!

Что же касается Ивана Шувалова и наших с ним делах, то три казино-ресторана перестали приносить сверхприбыли, видимо, первое насыщение новым продуктом прошло, но свои сорок тысяч рублей за год заимел я и на этом, так сказать, отчётном периоде. А уже в следующем году запускаются еще восемь сахарных завода и три винно-куренных предприятия, большей частью в Малороссии. Это в долю вошел Кирилл Разумовский, только вернувшийся из европейского своего образовательного турне, но оказавшимся хватким малым, в отличие от своего старшего брата Алексея Григорьевича.

Со сходящим с Олимпа фавора Алексеем Разумовским я так же вступил и в долю по выделке подсолнечного масла. Опять же — моя идея и финансовое участие, его исполнение и продажи, в чем преуспевал Алексей Григорьевич, так в управлении своими многочисленными деревеньками, в том числе и на юге Черниговщины.

Но как бы мне не хотелось покрыть расходы, это пока не удавалось. Финансирование военного ведомства не достаточны, деньги за службу моряков-наймитов плачу из собственного кармана, как и флотским офицерам. Строятся еще три корабля под собирательным названием типа «Ост-Индский корабль» с водоизмещением каждый в восемьсот тонн.

Спасибо якобитам за восстание, которое позволило нанять английских, по факту ирландских, шотландских и частью уэльских, корабелов. Ну и русские мастера быстро перенимают опыт, некоторые из них еще помнят трость Петра Великого на своей спине. Вот только стоимость такого суденышка обходится в полтора раза дороже, чем даже линейного корабля военного флота. Тем более, что на торгово-военных суднах, впервые в России, станет применяться обшивка днища медными листами, чтобы продлить жизнь суднам, иначе ракушки и всякие морские твари способствуют разрушению дерева. Да и подсмотрели у французов параметры идеального соотношения длины и ширины кораблей, в изучении чего лягушатники даже кораблестроительную науку англичан переплюнули.

Шесть линейных кораблей, девять фрегатов, двенадцать шлюпов, и теперь строящиеся три торговых корабля — большая сила для торговых дел, но недостаточная, чтобы приблизиться, даже с учетом имевшегося флота, к двум ведущим морским державам — Франции и Англии, тем более к последней, как к «владычице морей». Вот только тут, в России Англию еще так не называют, или я не слышал.

— Петр Герасимович, скажи мне, как идут дела у твоего отца с ювелирными делами? — спросил я своего управляющего.

— Так-то спрашивать у него нужно. Я знаю, что он отправлял Вам, Ваше Высочество, три тысячи рублей в Ораниенбаум, — отвечал управляющий.

Да, нужно быстрее решать с банком, держать более чем два с половиной миллиона рублей серебром у себя во дворце, пусть и под очень пристальной и многочисленной охраной, не вариант. Деньги, все деньги должны работать, тем более, что вся жизнь нашего с Екатериной дворца оплачивается с казны.

— Можешь расслабиться, я ночевать не стану, государыня хочет видеть подле себя. Только скажи, почему урезал передачу провизии в лагерь беженцев-немцев, о сим меня уведомили, но не ты, — спросил я и состроил максимально строгое лицо.

— Ваше Высочество, так Вы же сами повелели собирать магазины для людишек, что на Восток отправить собираетесь, — ответил немного обескураженно Петр Евреинов.

— Так забей еще свиней и сколько быков, оставив их только на воспроизводство, часть масла передай, картофеля, свиней можно кормить и выжимками из свеклы, а не только одним потатом, да яблоками-паданками, — наущал я управляющего и тот, словно болванчик кивал. Нет, точно нужно проверить управляющего, не был таким Петр Герасимович, или так влияет получение мной титула «Государь-цесаревич»?

Петра Евреинова решил оставить в Москве, так как много дел уже есть и еще намечается в Первопрестольной и Петр более расторопный, чем Семен Абрамов. Вот этого товарища я послал под Вологду, где купил преизрядно землицы. Будет там Абрамов разводить коров. Вот что было первой статьей экспорта России в конце XIX-начале XX веков? Масло и сыры! Некогда я данному факту удивился, так как даже не металлы, лес, или что-то иное, а молочка. Только Англия закупала у России сыра чеддер более чем на 30 000 рублей. А производились всевозможные и голландские и пашехонские сыры и дорблю и фламбер. И лучшим маслом в мире считалось вологодское. Так что попробуем замахнуться и на такое дело, в крайнем случае, забить коров на мясо и по хорошей цене продать армии, можно всегда.

Посетив еще и военный городок голштинских гренадеров, столь неплохо показавших себя в битве при Барг-ап-Зоме, я отправился в Кремль, где решила остановиться Елизавета, и откуда стребовала нашего присутствия подле ее.

*………*………*

Москва. Кремль.

Вечер.

10 декабря 1747 года.

Елизавета Петровна проснулась в прекрасном распоряжении духа. Приятная погода — морозец, легкий снежок, ничего не болит — что еще нужно женщине, которая все чаще чувствует себя болезненной? Ах, да — приятная нега воспоминаний о ночных любовных играх.

Этой ночью Ваня был ненасытен, а главное, что Елизавету не мучали угрызения совести, потому как она узнала об интрижке венчаного мужа Алексея Разумовского. Ранее государыня либо не знала, ну, дворовые девки не в счёт, что Алеша изменяет, сейчас же и бывший фаворит демонстративно, якобы тайком, но, чтобы знал весь двор, завел интрижку. Ну и молодец, теперь квиты и можно и далее с легким сердцем волновать свое женское естество с Ваней Шуваловым.

— Елизавета Петровна, звать, кого помочь одеться, или станешь принимать в рубахе Бестужева и Белосельского? — спросила верная Марфа Шувалова у своей подруги.

— Марфуша, ты сегодня подле моей спальни? От чего это моя лучшая статс-дама дежурит, иных и не сыскать? — спросила государыня, рассматривая себя в зеркало.

— Так, Лиза, как в старые времена, али государыня не довольна? — Марфа позволила себе улыбнуться.

— Да, что ты, конечно не против, мы и так редко разговариваем, ты замужем за непоседой, я так же… покорена стрелами Амура, — Елизавета подошла и обняла свою верную подругу, прошедшую вместе с ней и огонь, и воду, и вот это испытание медными трубами. — Зови девок, не стану стращать Белосельского тельными рубахами, это канцлер уже привыкший.

Адмиралтейств-коллегия для государыни, возможно, была и самой малоинтересной из всех коллегий. Давал флот раз в год маневры то в Риге, или в Кронштадте и довольно. Красиво, грозно — флот есть и ладно. Но поставила на свою голову наследника поруководить Военной коллегией, и началось — Петр Федорович влез во все дела флота. Сам, с собственной мошны оплатил жалование флотским, строит новые корабли. Хоть назначай его и Президентом Адмиралтейств-коллегии, место которого пока свободно.

— Ваше Величество, позвольте выказать Вам восхищение, сегодня выглядите необычайно великолепно, — начал с порога осыпать лестью государыню Белосельский [Елизавета мало уделяла внимания флоту. Белосельский Михаил Андреевич был единственным, кто имел право говорить от Адмиралтейств-коллегии государыне, да и я нашел только два свидетельства таких докладов за промежуток времени в десять лет].

— Ты, Михаил Андреевич, мужчина видный, метишь быть ближе ко мне? — позволила себе флирт Елизавета.

— Я… государыня, да я… — потерялся вице-адмирал.

— Да, брось, Белосельский, — императрица рассмеялась. — Сказывай, зачем так торопился встретиться со мной. Сказано же тебе, что выслушаю на обратном пути в Петербург.

— Ваше Величество, страдает Адмиралтейств-коллегия от того, что Президента не имеет, вот и не заметили, что флот русский стал уже немецким, — казалось, что по розовым, наливным щекам единственного флотского, кто вообще имел право доклада государыне, потекут слезы, так жалостливо он говорил. — Англичане Маккензи, Крейг, много иных англов, датчане, голштинцы, курляндцы, как такое допустить?

— Так знаю я, что и цесаревич своим серебром покрыл долги офицерам флота, сие же ты должен был сделать. Нешто я не назначила тебя генерал-кригскомиссаром? [чин в русском флоте, отвечающий за снабжение и денежное довольствие]. Выделила деньги, а ты так и не отдал Петру Федоровичу серебро, что он потратил на флот. Куда дел деньги? — Елизавета пристально посмотрела на Белосельского, но строгости во взгляде не было, докладчику повезло с настроением государыни.

— Так весь флот переодеваем в новые белые мундиры, ремонтируем корабли, меняем артиллерию, — растеряно отвечал вице-адмирал.

— Вот в том и дело, что русские офицеры не получают вовремя жалование, и не хотят служить во флоте недоросли. Откуда брать моряков? Но я согласна, что такая спешка в строительстве новой эскадры Петром Федоровичем должна иметь объяснения и я с него спрошу. А тебе нужно не на цесаревича жаловаться, а стать ему опорой и помощником, коли наследник тратит свои деньги на русский флот, — императрица махнула рукой. — Иди Михаил Андреевич, меняй мундиры, а со следующего года выкрутись, но верни цесаревичу деньги, да чтобы все офицеры были с жалованием. Переговорю, кабы денег выделили поболе.

Сразу за Белосельским к государыне зашел Бестужев, и это было неожиданно, обычно канцлер не церемонился и мог зайти к императрице, если она принимала столь не великую персону, которой являлся недавно назначенный генерал-кригскомиссар.

— Ты чего, Алексей Петрович застенчивый такой стал, али думаешь, что и тебя сошлю в Сибирь, как друга твоего Лестока? — Елизавета засмеялась, увидев испуг в, казалось, непоколебимом канцлере. — А старайся для России, ты же умеешь, так и будешь обласкан. Говори уже, с чем пожаловал!

— Матушка, так все сладилось, и австрийцы передадут нам пятьсот тысяч талеров, подписали новый союзный договор, по которому не менее чем через месяц, в случае обострения с османами, должны вступить в войну. Французы же предложили султану помочь перевооружить его армию и обучить ее по европейским мерилам, — Бестужев замолчал, давая возможность государыне переварить информацию.

— Франция не хочет нам прощать своего позора в Голландии. Но Махмуд I только недавно подписал мир с Персией, он не станет воевать с нами, однако, быть к этому готовым нужно. Пусть султан и укрепился, когда подмял мятежных янычар, но он занят больше просвещением и скорее музицирует, чем правит. Султан слаб, зело слаб, но все же я не хочу войны с османами. Слышишь, Алексей Петрович? А деньги, четыреста тысяч талеров отдай в Военную коллегию, пусть готовит Петруша еще дивизию, мало ли все же османы решатся. У них же союз со Швецией, Францией и Пруссией? — государыня отставила даже чашку чая, что приготовила ей Марфа.

— Тот союз уже не крепок, но сие наличествует. Фридрих же прусский разрешил разместить заказ русской Военной коллегии на его заводах по производству штуцеров и гренад, король впечатлен нашей победой и ищет гарантий невмешательства России в европейские дела. Думаю, матушка, что король Фридрих собирается сделать новый шаг в Европе, ему Силезии мало, может и Богемию захочет, а это новая война. В Вене это понимают и готовы были даже выплатить нам больше денег за участие в прошлой войне. И еще, государыня, — у Бестужева промелькнуло смущение. Он знал, что Елизавета не сильно приветствует его рвение помочь англичанам. — Англия интересуется обращением цесаревича к послу английскому лорду Кармайклу о содействии большой экспедиции через Индию в Китай. Я, матушка, об сим не ведаю.

«Нет, ну, как его дед ведет себя Петруша, непоседа и все прожекты какие-то величественные. Вот только и у Петра Великого не все удавалось, от чего и людишки страдали, и Россия лишилась не менее полумиллиона крестьян на стройках, да войнах» — думала Елизавета, которая, впрочем, и так настраивалась отчитывать наследника.

— Что еще? — спросила государыня, не желавшая признаваться канцлеру, что не знает о планах своего племянника, пусть Бестужев думает, что Петр надумал что-то большое и императрица осведомлена в том.

— Киргизы-кайсаки, чьи воинственные роды были разбиты Петром Александровичем Румянцевым и Иваном Ивановичем Неплюевым, взывают к договору 1730 года, когда они присоединились к России. Говорят, что не могут отвечать за преступников, которые промышляют людоловством, — Бестужев посмотрел на Елизавету, от ее реакции будет зависеть то, что он скажет далее.

— А как они четыре тысячи яицких людишек в рабство затащили? Как набегами ходили на Оренбург, что его место пришлось менять подальше от киргизов? [исторические факты] Да и выставили они суммарно семь тысяч воинов, когда их усмиряли. Вот пусть мирно поживут и тогда можно частью вернуть их кочевья. Пусть Иван Иванович Неплюев мне отпишет, как дела обстоят, а ты проследи за исполнением. Новой дани и податей с них не стребую, коли нужда станет, и полки пошлю помочь усмирить джунгаров, что их подпирают с Востока. Но никаких русских рабов не потерплю, самим людишек мало, подушной подати и семи миллионов нету, — Елизавета посмотрела на канцлера очень знакомым ему взглядом усталой женщины от трудного рабочего дня.

Действительно, и так государыня уже как час деятельно принимает участие в государственных делах, а ведь еще не пообедала. К вечеру можно еще разок подойти к ней, если Иван Шувалов не увлечет императрицу.

*………*………*

Кремль.

10 декабря 1747 года.

Молодая, красивая чернобровка, уже не несмышлёная в делах любви девочка, а очень чувствительная женщина, знающая как заставить мужчину в ее присутствии не зевать, даже, если время четыре часа утра или ночи, а мужчина тот весь день провел в разъездах, сложных разговорах, да и на трехчасовую тренировку сподобился.

Это все о Катэ, которая лежала на моих коленях и перечитывала очередные статьи, что собиралась напечатать в журнале.

— Катя, может это?.. — спросил я недвусмысленным намеком, чтобы быстрее перейти к супружеским обязанностям и все же хоть немного поспать, так как завтра намечена очень важная встреча с Петром Ивановичем Шуваловым по вопросу открытия банка.

— Может и нельзя? — спросила Екатерина, откладывая листы с рукописями и, веселясь, стала задирать подол и так прозрачной ночной рубахи.

— Третий месяц только заканчивается, медикус говорил, что еще можно, чадо развивается нормально, без потрясений, — ответил я, и начал помогать жене подымать рубаху все выше и выше, но был одернут.

— Ты что? Вот так и спрашивал медикуса? Можно ли предаться плотским утехам? — Катэ даже покраснела от смущения.

— Не вижу в том ничего дурного. И доктор сказал, что можно, а, если сильно хочется, то и нужно, — сказал я и стал более настойчивым.

— Вельми сурова была государыня? — спросила Екатерина, когда мы уже расцепили объятья и рухнули на скомканные простыни.

— Нет. Она немного разозлилась, что я не доложил ей о моей задумке с экспедицией на Дальний Восток, — ответил я, вставая, чтобы ополоснуться водой и смыть с себя пот.

— Но ты же наметил и Америку посетить? — снова спросила Екатерина, и я пристально посмотрел на нее.

— Катэ, ты чего так интересуешься? Англичане снова подходили с деньгами? — задал я простой вопрос, который мог бы и рассорить, но в данном случае звучал рядовым, так как имела место ситуация с англами и ранее.

— Дали пять тысяч фунтов, чтобы я разузнала о твоих целях, — сказала Екатерина, словно кошка, выскользнула из кровати и последовала моему примеру с умыванием.

— Уже бы подходили ко мне, да платили побольше, — сказал я, вышел в соседнюю комнату, где временно оборудовал кабинет со своим неизменным столом, открыл верхний выдвижной ящик и достал бумагу с официальной версией целей экспедиции. — Вот держи, тут все, что нужно ответить. И куда ты тратишь столько денег? Я даю семьдесят тысяч, государыня еще тридцать, журнал, как я знаю, принес уже семнадцать тысяч дохода и два последних номера вновь пошли в печать?

— А ты посмотри на список пожертвований на Фонд вспомоществования армии и флота, что напечатан в журнале, там и от меня десять тысяч рублей положено, — женушка горделиво приподняла подбородок.

— Нет, ну, что ты со мной делаешь? — сказал я, когда Катэ начала сексуально вытираться полотенцем.

— Ну, медикус же сказал, что можно… — сказала жена и приблизилась ко мне.

Наши отношения переживали какой-то подъем что ли, я старался быть именно что мужем, Катэ этому не сопротивлялась. Да, наверное, именно так — она позволяла себя любить. И не скажу, что летаю в облаках, пусть Катерина мне и нравится. НРАВИТСЯ! Ни о какой любви речи не идет. Может сюжет с Салтыковым подспудно меня грызет, как я не борюсь с ревностью, она меня, ставшего более эмоциональным, побеждает. Но физиологически меня все более чем устраивает, Катэ очень чувствительна и близость с ней позволяет не отвлекаться на проблемный поиск утоления потребностей. Ну не со служанками же мне любиться, право слово.

А с Фондом это мы хорошо придумали. Придумал, конечно, я, но реализовано было Катериной и Штеллином — вот где министр Просвещения. Может в будущем и станет таковым. Все окружение, и Шуваловы, и Разумовский и даже Бестужев, Воронцов и далее по списку, стали отсылать подводы со своими денежками в Фонд, как только сама императрица, ну не она, а я от ее имени и после, конечно, согласия тетушки, — пожертвовала пять тысяч рублей, я десять тысяч положил, а Екатерина еще пять, но, сейчас добавила. Видеть свое имя, напечатанное рядом с именем императрицы, совершить тот же поступок, что и твое начальство, друг или покровитель из высшего эшелона власти — это целая «финансовая пирамида», что могла бы сработать, куда эффективнее МММ.

На данный момент суммарно в Фонде находится больше четыреста тысяч полновесных рублей, с учетом того, что деньги уже тратились. Дабы подготовить первую отчетность, в очередном выпуске журнала была потрачена часть денег, не значительная, но наглядно для читателей издания — люди должны видеть, что их деньги в пользовании и уже работают. Скажем так, что на маленькую войну уже хватит фондовых денежек, а, если учитывать, что можно подогреть и патриотические чувства правильными статьями и заметками, то Фонд может взять на себя финансирование целого немаленького корпуса и для более существенного конфликта.

Если касаться журнала, то там начинают появляться и свои статьи доходов. Первое — это объявление о продаже. Единственно, против чего я был, так это печатать о продаже крепостных, как в рамках морали, так и чтобы не отвернуть от себя интеллигенцию, да, оказывается и такая есть, сплошь ценители Вольтера, да всяких Монтескье с Жан-Жаками Руссо. Второй источник дохода — это печатать статьи и тут уже находятся ученые или пииты-самоучки, которые предлагают деньги за публикацию своих творений. Люди не избалованы качественным творчеством и печатается и такая несуразица, не всегда профессиональная, но только в конце журнала в рубрике «творчество», где намеками говорится, что «редакция ответственности не несет». В последнем номере «России» даже были стихи, которые и нарочно захочешь, но не сочинишь, столь комичны и нелепы были те вирши. Говорят, что некоторые читатели смеялись и были уверены, что специально разместили такое «творчество», для смеху.

*………*………*

Кремль.

11 декабря 1747 года.

Утро у меня началось с двенадцати часов по полудни. Были мысли подняться раньше, устроить тренировку себе и парням-пластунам Степана, но в таком случае получилось бы насилие для организма. Поэтому я просто перевернулся на другой бок, закинул ногу на спящую жену — есть такая дурная привычка, ничего поделать не могу — и продолжил сон.

Спал бы и больше, но Бернхольс разбудил, так как по велению императрицы, ко мне пришел генерал-кригскомиссар Михаил Андреевич Белосельский. Тот самый, кто единственный имеет право доклада государыни и которого она для этого и взяла с собой в Москву, так как моя деятельность не могла быть незамеченной даже при том бардаке, что представляло собой современное Адмиралтейств-коллегия.

Да, нам уже давно нужно было поговорить с флотским начальством, со средним звеном то контакты налажены. Но, признаться, я не представлял ранее с кем именно нужно разговаривать, пока два с половиной месяца назад Белосельского не назначили на должность распорядителя финансами флота.

— Ваше Императорское Высочество, — Белосельский изобразил грациозный поклон, что уже многое говорило о нем.

Так профессионально кланяться могут далеко не все армейские, как и флотские не сподобятся, эту науку преподают только при дворе.

— Михаил Андреевич, чтобы общение вышло с результатом, давайте без чинов, — сказал я, жестом приглашая Белосельского присесть. — О чем именно Вы хотели бы спросить меня? Понимаю, что вопросов много, у меня есть час, чтобы ответить на самые проблемные.

— Почему Вы приглашаете капитанами на строящиеся корабли иностранцев? — задал первый вопрос Белосельский, признаться, неожиданный, да еще и с напором.

Неожиданный потому, что я искренне считал, что в русском флоте есть с десяток проблем, по своему значению куда весомее. Но первым прозвучал вопрос именно о засилье иностранцев.

— Странно, что Вы об этом первую очередь спрашиваете, но отвечу — потому что мне нужны опытные в больших переходах капитаны, которые ходили и в Индию и в Китай. Такие есть, нужно этим воспользоваться. У капитана будет заместитель из русаков, к сожалению, найти столько русских офицеров я не смог, но на линейных кораблях, как и на торговых, русские в командовании будут, научатся, совершат пару десятков переходов, станут капитанами, — ответил я, и тут до меня дошла причина волнения вице-адмирала.

Командовать линейным кораблем — престиж, повышение жалования и прорыв в карьере для многих. Вот и ратует Белосельский, почему закрываю дорогу для отечественных дарований. А вы наведите порядок в системе подготовки мичманов в том же Петербурге и уже тогда чего-то желайте. Или сходите хотя бы раз в Индию, к Малайским островам. Потерять корабль из-за непрофессионализма, но с патриотичными лозунгами команды, идущей на дно вместе с кораблем? Не только людей жалко, но и сверх нерационально.

— Петр Федорович, уже построенные корабли не приписаны к флоту, — неудовлетворенный моим ответом, Белосельский поспешил озвучить новую проблему, скорее свою, «белосельскую», чем действительную.

Почему свою? Так это он получит финансирование по количеству кораблей, офицеров и матросов, если только будет официальное пополнение Балтийского флота.

— Потому что, сударь, данная флотилия готовится, как частная, коммерческая, после ее корабли войдут во флот, когда Вы выкупите их. Я, видите ли, хочу открыть свою дальневосточную долевую, если будет угодно, акционерную, компанию на паях или без оных. И скоро, как я надеюсь, эти корабли отправятся к берегам Дальнего Востока, попутно произведя торговлю в Индии, о чем и соглашение с Англией будет, — немного раздражительно ответил я, ощущая себя как на допросе. И ладно бы перед государыней, но перед этим хлыщем?

— Но деньги, пусть и малой долей Вы на эти корабли получаете! На них идут в первую очередь новые орудия, набираются матросы, Вы привлекли всех выпускников Морской академии, вы заняли все верфи, — сыпал уже не завуалированными обвинениями Белосельский, который, видимо, не понял желание государыни и принял «поговорить» за «отчитать».

— Я жду, сударь, когда Адмиралтейств-коллегия вернет мне деньги, что были потрачены мной для выплаты жалования офицерам. При таком разговоре, я стану продавать Адмиралтейств-коллегии корабли по их стоимости. Пушки, которыми оборудуются новые корабли, изготовляются по моему частному заказу и Вы оплатили мне только половину от уже потраченного. Я еще раз могу спросить: где деньги? Далее, что касается выпускников Академии, то это каждый решает за себя. Вы же не удосужились прописать в уставы необходимость отработки гардемаринов и мичманов, — я встал со стула, понимая, что разговор не сложился, а меня, как Президента Военной коллегии, государя-цесаревича, просто пытаются мокнуть в грязь.

— Простите, Ваше Высочество, — осознал свою ошибку Белосельский, но было поздно, такого общения, основанного на претензиях почти венценосной особе, которой я являюсь, позволять никак нельзя, иначе сожрут и не подавятся.

— Нет, сударь, Вы пришли высказать мне упреки, которые я считаю абсурдными. А Ваши промахи? Рассказать о них? Имя Жозеф Никола де Лиль Вам о чем-то говорит? Этот шпион, после того, как с ним не заключили новый договор в Академии наук, засобирался по Францию. Вы не в курсе того, что он выкрал карты и отчеты двух русских северных экспедиций? Там и про посещение Шпанбергом Японии и об открытии нового пути из Камчатки в Америку. Секретные документы, сударь, француз выкрал из Адмиралтейств-коллегии, а это результат героической работы русских моряков [исторический факт]. А все почему? Потому, что порядка нет во флоте. И только работа моих людей позволила избежать такого позора и отдать де Лиля в Тайную канцелярию. И еще… вот тут написаны люди, которые должны быть у меня не позднее, чем через месяц, коли в Петербурге али Архангельске обретают, или полгода, если дальше. С них должны быть сняты все обвинения, повторю, все, — я чуть наклонился и зло посмотрел на своего неудачного собеседника. — Если Вы не исполните мою волю, как государя-цесаревича, станете первым человеком, которого я стану публично избегать и не только. Влияния у меня хватит, чтобы Вы вновь отправились на перевоспитание в Оренбург к моему хорошему приятелю Ивану Ивановичу Неплюеву. Вы же там работали, пока не стали вице-адмиралом? И еще. Я уже как четыре месяца назад подал проект создания Морского шляхетского корпуса с объединением Академии, новигатской роты, всех иных заведений в Петербурге. Не позднее, чем через месяц я жду ответа от Адмиралтейств-коллегии, тем более, что Военная коллегия может помочь деньгами при создании Морского корпуса. Работайте, сударь, иначе это будут делать за Вас другие.

Я подал лист с фамилиями и отвернулся, всем своим видом показывая, что и разговор закончен и господин отхватил немилости.

На листе, что дрожащими руками взял Белосельский, были написаны фамилии Петра Петровича Бредаля, Мартына Петровича Шпанберга, были и другие фамилии. В основном, кроме Бредаля, это были люди, которые уже участвовали в камчатских экспедициях, были, если без учета исследователя Дежнева, первооткрывателями американского направления. Шешковский полгода собирал сведения об участниках тех экспедиций, составил аналитическую записку о трудностях и причинах весьма скромных результатов Первой Камчатской экспедиции, как и сложностей Второй. И тут присутствовала элементарная неблагодарность и незаинтересованность властей в результате, люди, как раз сработали героически, многие сгинули. Фанатики своего дела, прорываясь через непонимание, противодействие властей, прежде всего, Охотска, смогли добиться в принципе немалого, но при содействии государства можно и многим больше.

Оказалось, что Шпанберг, который был соратником, местами конкурентом и даже соперником, уже умершего Витуса Беринга, приговорен к смертной казни, которую, по елизаветинскому обыкновению, заменили на «понижение в чине».

И за что попал в опалу? За то, что в 1743 году ему было приказано остановить свои исследования и два года этот человек вместе со своими сотоварищами просто ничего не делал, не имел средств для нормального существования. Два года подвешенного состояния и Мартын Петрович решается ехать в Петербург, что бы спросить, что же дальше-то делать. За этот приезд его отблагодарили арестом и приговором к казни [исторический факт]. С этим еще разбирается Шешковский и по моей просьбе он обратился и к своему бывшему начальнику — Главе Тайной канцелярии Александру Ивановичу Шувалову. Есть мутные схемы в этом аресте, точно есть.

Сейчас же Шпанберг вновь не понимает и не знает, что делать дальше и я возьму его в свою авантюру, тем более, что психологический портрет этого датчанина на русской службе говорит о профессионализме, с набором качеств для первооткрывателя новых направлений, пусть и наличествуют очень спорные его жесткие методы работы в коллективе. Но как бы жестко Шпанберг себя не вел, результат всегда был. Какая складывается психологическая ситуация на корабле при необходимости общения в замкнутом пространстве корабля? Может именно жесткость капитана и решает многие вопросы?

Что касается Бредаля Петра Петровича, то там ситуация немного иная, но так же подходит по общие тенденции начала правления Елизаветы, как и заслуживает внимания Тайной канцелярии. По аналогии с аллегорией «Охота на ведьм», можно сказать, что при вступлении на престол Елизаветы Петровны началась «Охота на иностранцев». Я так же удручен ситуацией, когда много иностранных специалистов работают в России, служат в армии и во флоте. Но если заменить некем, то как далее быть, слабеть империи? Петр Петрович — герой морских сражений Северной войны, в том числе и Гангутского, стоял у истоков создания русского флота, но еще не столь стар, чтобы уходить на покой.

С ним, как мне кажется, еще более несправедливо поступили. В 1743 году Бредаль вел эскадру новых кораблей из Архангельска в Балтийское море, чтобы усилить группировку российского флота на завершающем этапе русско-шведской войны, но Бредаль попал в шторм. Корабли, построенные по большей части из сырого дерева и в спешке, получили многочисленные поломки, и Петру Петровичу пришлось вернуться в Архангельск, за что получил подозрение чуть ли не в государственной измене. Его до сих пор мурыжат и обвиняют, а, между тем, как удалось выяснить Шешковскому, государыня уже в 1744 году подписала Всемилостивое прощение этому флотоводцу [исторический факт, прощенному Бредалю до 1756 года так и не сообщили, что он прощен. Это еще один аргумент в пользу того, что во флоте творился бардак].

Было еще немало людей, которые занимались исследованиями в период царствования Анны Иоанновны и Камчатки и северной части Тихого океана, к примеру, Хметевский Василий Андреевич, который сейчас пребывает на мелких должностях в Тобольске, вместо того, чтобы заниматься своим любимым и уже известным делом — изучением Камчатки. К нему еще ранее был отправлен человек с повелением прибыть в Петербург.

Просматривая сведения об исследователях Севера России, я наталкивался на фамилии, которые были не просто на слуху в XXI веке и ранее, но и знаковыми. Так, переводом на новый линейный корабль был назначен только заместителем капитана, так как не имел опыта навигации в южных морях, Харитон Прокофьевич Лаптев. Он в данное время был капитаном на фрегате, что явно не соответствовало его заслугам перед Отечеством. Получилось добиться в последующем его повышения до капитана 3-го ранга. Лаптев стал заместителем капитана линейного корабля «Алексей Ильич Чириков». Лаптев дружил с исследователем Севера Чириковым, в честь которого и был назван, даже не так, переименован, корабль. Харитон Прокопьевич помогал супруге своего друга, который сильно болел уже за год до начала нашей экспедиции — туберкулез, последствия цинги. Ушел из жизни Чириков уже когда наша Экспедиция подходила к Молуккские островам, но он знал, что в океане ходит корабль с его именем. Наверное, вот так с гордостью за проделанную работу и что ее оценили, желали бы уйти из жизни многие морские офицеры, да и сухопутные.

Такой подход в названии кораблей настолько впечатлил моряков, что они, казалось, удвоили рвение на пути к новым свершениям. Это же действительная слава. В каждом порту спросят: «А кто такой этот Алексей Ильич Чириков?» и вновь прозвучат подвиги человека и в портовом трактире подымут чарки за упокой.

Я надеялся, что именно Лаптев, близкий друг Чирикова, станет тем мореплавателем, который возглавит Камчатско-Американскую эскадру, но на деле Харитон не был флотоводцем, могущим управлять большой эскадрой. Смелым, отчаянным, готовым на самопожертвование, неплохой организатор небольшого количества людей, но не командующим тысячами. И дело тут не в чинах, немало сюжетов в истории, когда даже практически подростки, как Рокоссовский, или Голиков, командовали в Гражданскую войну дивизиями и удачно. Дело в специфике характера.

Так же в Экспедиции получилось задействовать Семена Ивановича Челюскина. Насколько нерационально использовать многоопытного исследователя, соратника Харитона Лаптева, в качестве «потешного» капитана яхты, пусть и с благовидным названием «Принцесса Елизавета», коим он являлся, пока его оттуда не выдернули. Как ни странно, именно в отношении Челюскина уперся Белосельский, да так, что пришлось приказать Шешковскому нарыть побольше грешков этого околофлотского персонажа. Шантаж, может и низко и кто-то внутри меня протестует против подлых методов, но лучше немного преступить негласные правила, чем ослабить Экспедицию. Мы должны сразу стать сильно в регионе.

Предполагалось назначить заместителем капитана линейного корабля Экспедиции и Ивана Фомича Елагина — так же участника камчатских и американских исследований Витуса Беринга [все вышеперечисленные персоналии реальны, как и описание их местонахождения, на основе свидетельств современников и современных исследователей].

Вот и собиралась большая команда для великих дел.

Тут может возникнуть вопрос: зачем все это? Потешить свое самолюбие, утереть нос англичанам, или в будущем американцам, а может деньги некуда девать все еще взбалмошному наследнику-цесаревичу, то бишь, мне?

И да, хочется немножко подгадить англичанке, не все же ей, завидно, ей-Богу. Но больше, нет, — это коммерческое мероприятие. Некогда, в другом варианте истории, Русско-Американская компания зарабатывала миллионы на весьма скудном, по своим масштабам, присутствии на Аляске. При этом были допущены, порой фатальные, ошибки, которые можно предупредить. Да и многоопытный флот, могущий решать сверхзадачи, бороздящий просторы мирового океана — это крайне важно в предстоящих русско-турецких войнах.

Популяция в сотни тысяч, а может и миллионов, песцов, не менее многочисленны и соболя, китовой промысел, речные бобры и коланы — морские бобры, чей мех стоит дважды по весу золотом, да то самое золото. Исследователь Стеллер, почивший ныне, оставил свидетельства. Когда на одном из островов между Америкой и Камчаткой группе русских моряков пришлось выживать, он насчитал десятки тысяч песцов только кружащих у лагеря вышивальщиков. Это он открыл Стеллерову корову, или иначе — морскую, чей жир в десятки раз лучше китового в быту и для употребления в пищу. Жаль, что скоро в той реальности этих коров быстро уничтожили. Вот бы попробовать их популяцию увеличить!

Тут же и торговля с Китаем — чай все еще необычайно дорогое удовольствие и в России и в Европе. А в Китае дорогим удовольствием является рухлядь, или шкуры тех же каланов. Перспективы — закачаешься!

*………*………*

Казино-ресторан «Элит-Москва».

Вечер 11 декабря 1747 года.

Вечером была запланирована встреча с Петром Ивановичем Шуваловым. Местом общения я выбрал казино-ресторан «Элит-Москва», соучредителем коего являлся. Уже давно хотел лично посмотреть на и организацию сервиса в этом заведении.

Я пришел в ресторацию с Екатериной Алексеевной, которая захандрила от того, как я стал много работать в Москве, несмотря на то, что был чуть ли не насильно привезен сюда тетушкой именно для отдыха. Но как же не работать, если нужно самому проверить бумаги с люберецкого поместья, провести консультации с офицерским составом голштинских полков, где опять намечается пополнение и через год вероятное увеличение до полноценной дивизии. Нужно было для последующих проектов определить объемы строительства, своим повелением отправить отобранных людей под Ярославль, Вологду, где были куплены поместья, проинспектировать некоторых приказчиков, выкормышей Петра Евреинова, дать указания им по эксперименту частичного, поэтапного перевода крестьян на чинш и выделении сильных в хозяйственных делах крестьян. Это я по следующей осени, обязательно выделю время и съезжу с супругой в Ярославль, иначе, как на примере, Екатерине доказать абсурдность желания облагодетельствовать всех крестьян, нельзя. Да и самому нужно убедится в своем скепсисе, мало ли, может, и резонным окажется дать всем свободу без потрясений для страны, что пытается мне доказать супруга [в записках Екатерины Великой есть упоминания, что она до воцарения была сторонницей раскрепощения крестьян, впрочем, она могла пытаться на страницах собственного сочинения обелить себя любимую].

Я успел сыграть пять партий в покер и даже оказаться в плюсе тридцати одного рубля, когда, наконец, прибыл Петр Иванович со свитой из нескольких чиновников из Берг-коллегии.

— Ваше Высочество, — обратился я к жене, когда собрался последовать за Шуваловым в приват-кабинет. — Воспользуйтесь моими фишками и, если будет угодно, проиграйте их все, главное — Ваше благоприятственное расположение — сие единственный достойный выигрыш в этой игре.

Я поцеловал ручку своей супруги, наблюдая исподволь интерес московской аристократии к происходящему. Как и то, что после нашего менее чем двадцатиминутного пребывания тут, в ресторацию стало приходить все больше людей. «Сарафанное радио» работает и через еще час пожалуют и многие роды, пребывающие преимущественно в Москве, как Салтыковы — мои соседи по люберецкому поместью, или Трубецкие.

— Ваше Императорское Высочество, — Петр Иванович поклонился, как только через приоткрытую дверь увидел мое приближение.

— Мы же, Петр Иванович, смею рассчитывать, друзья давайте без чинов. Именно здесь и сейчас правит балом коммерция, — сказал я, входя в приват-кабинет для переговоров.

— Ну что, Петр Федорович, спешу сказать, что строение у реки Фонтанки закончено, служащие набраны и ознакомлены с Вашим регламентом работы банка, привлекли тех итальянцев, что я выписал из Турина. Вот только и они кое-что для себя прояснили из Ваших откровений. Потому и не собираюсь их отправлять обратно. Так что предлагаю приурочить открытие «Российского коммерц-банка», как Вы изволили назвать, к Вашему Дню Рождения, — решил польстить Шувалов.

— Говорите уже, Петр Иванович, вижу же, что юлите, — я усмехнулся.

— Мне становится страшно от вашей прозорливости, государь-цесаревич, — Шувалов немного задумался, но решившись, продолжил. — Прошу в наше товарищество допустить с дестью долями паев моего брата Александра Ивановича Шувалова, он весь в заботах, а побеспокоится о приросте благосостояния и не получается.

— Понятно, — я спокойно отнесся к тому, что Шуваловы друг друга подтягивают. — Но вот какая сложность, Петр Иванович — по нашим условиям я должен иметь сорок две доли, Вы — сорок долей, восемь долей Берг-коллегия и десять государыня. Сударь, если Вы решились предоставить уважаемому Александру Ивановичу десять долей из своих, то не стали бы и уведомлять меня. Ваши доли, на то и Ваши. Что же предлагаете тогда, мне своими попуститься?

— Петр Федорович, ну нам же нужно будет содействие Тайной канцелярии. Коли должников убедить отдавать ссуды, или проверить, кого на возможность платить, — отвечал Шувалов и в этом был резон.

Заключиться поддержкой Тайной канцелярии было бы весьма кстати, своей еще только формирующейся системе безопасности банка, только предстоит прочувствовать принципы работы.

— Сколько долей от своих Вы готовы отдать? — задал я вопрос, уже решив, что больше трех своих не отдам.

— Три доли, — ответил Шувалов.

— Хорошо, Ваши три, мои три, тогда еще три отнимаем от Берг-коллегии и всего девять долей Александру Ивановичу, уверен, что этого более, чем достаточно, — предложил я, выказывая свое мнение.

— Согласен, — очень быстро согласился Шувалов, от чего я уверился, что Петр Иванович мог довольствоваться для своего брата и меньшим.

После мы еще раз обсудили принципы работы банка.

Ничего сверхнеобычного в системе работы банка не предполагалось. Так, уставной первоначальный капитал банка составит три миллиона рублей, которые вносятся соответственно долям, из которых доли государыни и Берг-коллегии расписываются на остальных, требовать денег с императрицы мы не решились. В последующем капитализация банка должна формироваться, в том числе, и из вкладов промышленников и купцов. Им выдавались бы чековые книжки и личные печати. Филиалы банка планировалось со временем открыть в Москве, Нижнем, Казани, Риге, Тюмени, возможно, при условии достаточной лояльности магистрата, в Киле. Кредитование осуществлять под конкретные проекты, в которых банк становился дольщиком, но под залог заведомо большего в денежном эквиваленте имущества. Предполагалось кредитовать и под залог поместий, с обязательным их обследованием на доходность и возможность к продаже. Ну, и самое простое — кредиты под чуть больший процент, вклады под заведомо меньший процент и на разнице зарабатывать. В перспективе можно будет думать о собственных деньгах, если кредитные листы станут популярны у промышленников и купцов. Банк же становился и игроком на бирже, которой в понимании будущих поколений, еще и не было, но торговля в России была на неплохом уровне для реалий. Учитывая большие площади земли как мои, так и еще большие Шуваловых, или людей близких им, можно очень удачно работать на понижении и повышении с помощью банка стоимости того или иного товара. Тут нам в помощь и газета с журналом. Но вначале хотелось бы быть очень осторожными, набраться опыта.

Я же планировал, когда в полную силу заработает банк, основать и страховую компанию, где страховать грузы купцов за рубежом. Напали каперы — получи три четвертых стоимости своего груза, а размер платы за страховку будет зависеть от опасности морских или сухопутных переходов. Такую страховую компанию можно будет попробовать продвинуть и за границей.

При грамотном подходе с административным ресурсом — дело очень прибыльное.

— Ну как, любимая, много проиграла? — спросил я Екатерину, когда пошел пригласить ее на ужин с присутствием Петра Ивановича Шувалова, все договоренности с ним были достигнуты.

— Выиграла, друг мой, я выиграла почти шестьсот рублей, — озорно, с признаками абсолютного счастья сказала Екатерина. — Но все деньги пожертвовала в Фонд вспомоществования армии и флота, так, чтобы московское дворянство не пребывало в стороне от сего дела.

— Умница, а я за это закажу тебе новые сережки у Герасима Евреинова, чтобы таких ни у кого не было, только не одевай их при государыне, — сказал я и повел Екатерину к уже накрытому столу в приват-кабинете. Может проинспектировать еще и приват-комнаты в этом заведении? Медикус же разрешил…

*………*………*

Лондон.

18 декабря 1747 года.

Король Георг II пребывал в не лучшем настроении. Опять начал беспокоить геморрой [в реальной истории эта болезнь беспокоила короля с 1736 года, о чем королю сопереживали все английские дворяне, непрестанно обсуждая конфуз монарха], опять эти лондонские туманы. А он так хотел побольше пробыть в своем Ганновере — истинной родине. Но лондонцы заставили короля больше проводить времени в столице. А война, которая списывала нахождение короля в Ганновере на необходимость руководить войсками, закончилась. Теперь нужно править.

— Ваше Величество, к вам лорд Генри Пелэм, — сообщил камердинер.

Император поежился на кресле, чтобы принять менее болезное положение, не следует премьер-министру видеть своего короля, страдающего от геморроя, потом чего повелел звать лорда.

— Ваше Величество, — Пэлем изобразил учтивый поклон.

— Говорите, сударь, с чем прибыли! — с нотками нетерпения сказал Георг.

— Из России пришел запрос о содействии их флоту в длительном переходе до Китая и дальше до русской Камчатки. Просят создать магазины в Потругалии [союзник, чуть ли не сателлит, Англии в то время], Индии с провизией, чтобы снабдить их экспедицию, — лорд Пэлем присел, ему разрешалось сидеть в присутствии короля, он уже давно несменный премьер-министр и руководитель любимой партии Георга — вигов.

— Не вижу сложностей, лорд Пэлем, пусть платят серебром, и мы снабдим их корабли, даже может и не самой плохой солониной, — король действительно не понимал причину этого разговора. Если дело не касалось больших трат, а, напротив, можно и заработать, то зачем беспокоить короля?

— Все не так просто, Ваше Величество, — начал прояснять ситуацию терпеливый Герни Пэлем. — Русские искренне, но ошибочно, считают, что защитили Ганновер от захвата города и всех областей вокруг французами. Они думают, что в случае победы главного французского маршала Морица над русскими, этому гальскому выскочке удалось бы осадить и взять и Аахен и Ганновер. Поэтому они ждут от нас не меньшей благодарности, чем от Австрии. А Мария-Терезия выплатила русским пятьсот тысяч талеров.

— Это возмутительно! — искренне взбеленился король. — Конечно же, я разбил бы Морица. И зачем нам платить вообще что-либо, если мы и так продумываем поворот своей политики в сторону Пруссии и уже против Австрии?

— Да, мой король, но и потерять Россию в качестве союзника и партнера, мы не можем, не так явно, не сейчас. Торговля с Московией важна для нас, тем более, когда в самой благословенной Англии уже нет корабельного леса, а Россия сплошь покрыта лесами. Русские и не ждут, что мы заплатим, тем более канцлер Бестужев отрабатывает свое жалование из нашего посольства. И я считаю, что выполнить не слишком обременительную просьбу варваров, можно. Нужно проводить их в Тихий океан, что вполне разрешит неловкости в политике, возможно, парусина и пенька русских опять опустится в цене, все же отправляется в экспедицию новый флот наследника, для этого они строили много кораблей, сейчас пенька подешевеет. Да и мы союзники, а демонстрация русского флага у берегов французских колоний в Индии, сильно остудят недоговороспособных галлов, — премьер министр замолчал и стал ожидать реакции от своего короля.

— Хорошо, берите деньги на это, но проследите, чтобы русские не стали новой силой где-нибудь в Индии или в североамериканских колониях. Впрочем, для этого им нужно идти через Антантику, а не огибать Землю вдоль Индии, — сказал король и сделал страдальческую мину на лице.

Ну, когда же пройдет эта постоянная, больше неприятная, а еще унизительная боль?

— И еще, Ваше Величество. Вот тут каперские патенты, — якобы между прочим, сказал Пэлем.

— И с каких это пор я лично подписываюсь под столь гнустными документами? — раздраженно сказал король, в другой момент он бы с удовольствием пообщался с умным и интересным Генри Пэлемом, но не сейчас.

— О, нет, Ваше Величество, Ваше перо не коснется этих листов, но я просто хотел, чтобы Вы посмотрели, — настоял премьер-министр.

Король вгляделся в написанное, и быстро понял, что к чему. Это были каперские патенты на разбойничьи действия на юге Африки и в Индийском океане. Даются данные документы пяти кораблям королевского флота. Очевидно, что эти фрегаты станут охотиться за затерявшимися или отставшими кораблями русских. Особенно писалось, что Ост-Индская компания щедро одарит каперов за приведенные в Индию торговые корабли. Русские решили выйти в океан? Глупости, тут уже плавают большие и злые акулы, которые съели португальцев, а сейчас основательно кусают голландцев и французов.

Глава 2

Ораниенбаум.

8 марта 1748 года.

Ну, ничего я не мог поделать с острым желанием поздравить женщин с Восьмым марта. Золотые украшения из новой коллекции Моисея Ицковича были тут кстати. Этот партнер и соплеменник Герасима Евреинова, как и мой — конечно, исключительно партнер, ибо к еврейскому народу себя не причисляю, создал интересную коллекцию. Драгоценности стали очень хорошим подарком и для Екатерины Алексеевны и для государыни.

Даже для меня каждое из украшений вышло более, чем по две тысячи рублей каждое, и это по себестоимости. Но не в цене дело, а в том, что они получились, как и вся коллекция — великолепно и блистательно. Опять я постарался, когда по памяти при помощи двух начинающих художников, восстанавливал эскизы лучших украшений, что некогда видел. Эти два ожерелья, которые были подарены мной Елизавете и Екатерине были эксклюзивными, пусть и выдержанными в концепции всей коллекции.

Вот так, ни с того, ни с чего, я решил поздравить ближайших ко мне дам. Не стану отрицать и мотивацию сделать приятное близким людям, но… Мы хотели выходить на европейский рынок с этой, как мне казалось, лучшей коллекцией из всего того, что получалось у Герасима и Ицковича ранее. И тут следует написать в журнале «Россия», как и в «ведомостях», что украшения, похожие на те, что носит императрица и жена наследника, уже есть в продаже и соврать, что они успели получить признание в Европе. Мода на зарубежное сильна, а подкрепленная патриотизмом, что это наши товары европейцы покупают, делает чудеса. Вранье? Нет — хайп! Да и кто скажет, что Россия не Европа?

А после, с таким же посылом, заказываем публикации в газетах Священной Римской империи, если получится еще где-нибудь, и распространяем слухи о том, что это реплики из таинственных украшений, ну, допустим, Византийской императрицы Феофано, или даже Елены Троянской. Да — откровенная ложь, но такое срабатывало в двадцать первом веке, где люди уже привыкли к подобным опусам, тут же, как я понял, очень даже зайдет, люди еще не имеют прививки от лживой рекламы. А продукт конечный — хорош, поэтому и за некоторое перевирание стыдно не будет. Да и удивительный это народ — евреи! Коммуникабельность у них зашкаливает. Что французский еврей, что русский, оба очень быстро найдут общий язык и помогут друг другу, особенно за незначительный гешефт. И Ицкович уже поговорил с кем-то из соплеменников во Франции, и собирался с первой охраняемой оказией отправить пробную партию в эту страну.

По бизнес-плану, который был весьма условным из-за отсутствия исходных данных, прибыль ювелирного дела должна составить в этом году не менее ста тысяч рублей.

Несмотря на праздник 8 марта, именно в этот день и должно было случиться общее собрание Третьей Камчатской Экспедиции. Именно так я назвал то, что может сильно изменить обстановку на Дальнем Востоке и… на Западном побережье Америки.

Дело, которое готовилось уже три года исподволь, но предметно год, а интенсивно — последние полгода, входит в финальную фазу. И я ощущаю сильное волнение. От моего решения зависят судьбы более двух тысяч человек: корабелов, солдат, строителей, охотников, будущих чиновников, крестьян, ботаников, рудознатцев, географов и даже художников. Все они отправляются в очень длительное путешествие на Восток, прежде всего в Америку, в меньшей степени в Охотск и Петропавловск.

Самый главный вопрос еще перед началом подготовки для меня был «зачем?». Нет, строительство флота, так или иначе, было нужно для усиления русских возможностей в море, тут не было сомнений. И участие флота в Экспедиции еще и для того, чтобы получить на выходе опытных моряков и флотоводцев, перенять нужный опыт, так как из капитанов линейных судов нет ни одного русского, на фрегатах — большинство шотландцы. Сильный перекос в сторону иностранцев получился из-за противодействия Адмиралтейств-коллегии и потому, что назначенные капитаны уже ходили хотя бы в Индию, а многие и на восточное побережье Америки. Между тем, у всех иностранцев заместителями были русские офицеры, которые, уверен, значительно наберутся опыта в столь дальнем походе.

Что будет дальше с иностранцами, что стали свидетелями нашей Экспедиции? Я еще подумаю. Однако, правильным было бы их нейтрализовать их любыми способами. Есть на этот счет и инструкция к казакам. Нельзя допустить, чтобы информация дошла до тех же англичан. В рамках профилактики распространения сведений, командующему составу разрешается или в сопровождении специального человека посещать администрации английский баз, или вовсе запрещено высаживаться на берег в английских портах, а к другим обжитым берегам и не предполагалось приставать. Моряки же не знали окончательного пункта назначения.

Теперь ответ на тот же вопрос «зачем спешить?». Было бы конструктивно флот обкатать в Средиземном море, сходить на Мальту, например, или к Бейруту, если те же испанцы с англичанами сильно не будут против. Но, нет — Америка! Кратко отвечаю: каланы, сельское хозяйство, золото! А еще есть предположение, что скоро весь флот понадобится в совсем другом месте и надолго. Поэтому либо сейчас реализация проекта, либо вообще лет через десять, когда Испания уже объявит свои права на Калифорнию, а англичане продвинуться северо-западнее Гудзона в сторону Тихого океана.

На Аляске в прошлой жизни я был два раза и обе поездки сопровождались экскурсиями и научными заунывными рассказами, с уклоном на русское присутствие в регионе. Насколько я понял — Аляска, при всей ее суровости и сложности, некогда представляла очень серьезный актив. Па крайней мере, русскоязычный гид пытался внушить мне тот факт, что русские просто не воспользовались в должной мере возможностями. Тогда я больше по политическим причинам собирался продавать свою долю в одном русско-канадском проекте и мне могли намекать о недальновидности.

Теперь еще раз подробно по предполагаемой рентабельности проекта. Итак, каланы — это лучший мех, а пушнина на Аляске представлена отнюдь не только этими морскими зверьками, мех которой стоит баснословные деньги. Между тем шкурка калана в Китае могла быть сторгована за триста рублей. Да, если такие деньги попали в исторические источники, то, скорее всего, сумма шокировала современников. Однако, стоит представить себе, что сто шкурок зверька это уже тридцать тысяч рублей! Но и это не все — в Китае можно купить, за сторгованное серебро чай и уже в России навариться на нем, процентов на сто-двести [похожим образом обогащались и в реальной истории]. А кроме каланов есть еще и песцы, соболя, лисы, выдры, да те же бобры, столь популярные в Европе. Между прочим, в основном именно из-за бобрового промысла Франция и Англия ожесточенно воюют в Канаде, пусть больше и руками коренных народов.

Следующая причина — Калифорния с ее достаточно плодородными почвами, великолепным климатом и… золотом. Так, если на Аляске кроме репы и картофеля что-то выращивать нечего и думать, то Калифорния способна стать житницей и для Камчатки и для Аляски. Отсутствие, даже если только и уменьшение, продовольственной проблемы на Дальнем Востоке позволит привлечь туда больше людей.

Регион в некотором роде географически обособленный. С моря к Калифорнии подобраться можно и это уже делали испанцы, да и англичане рядом плавали, но вот с Востока — горы, пустынные места и оттуда еще долго никто из колонистов не должен прийти. Что же касается испанцев, так они еще не застолбили территорию за собой, это должно было произойти где-то лет через семь-восемь, точно не знаю. Наверняка где-то на самом юге будущего «золотого штата», если история не изменится кардинально, есть небольшие форпосты общин иезуитов, но крайне немногочисленные и в своей деятельности пока не дотягивающиеся до интересующего нас региона. Экспедиция на север Гаспара де Партола должна состояться в 1768 году. В 1750-х годах испанцы уже заявляли о Калифорнии, как своей земле, несмотря на то, что их присутствие в регионе было ограничено.

Россия же рассматривала Калифорнию, как перспективное направление для колониальной экспансии еще в 1730 году, когда вышли «записки» секретаря сената И. К. Кириллова, где излагалась потребность осваивать американское побережье Тихого океана, в частности, Калифорнию.

И там, очень насыщенные золотые жилы и было найдено множество золотых самородков. А подобная легкая добыча жёлтого металла, пусть и на первых порах, уж точно не станет ни для меня, ни для России, лишней. Да, уже скоро для полноценной добычи золота понадобятся тысячи старателей, и добыча станет незначительной, но иссякнет не скоро, если только не упадет сильно рентабельность и придется забыть о презренном металле.

В Клондайке с золотом чуть сложнее, но перспектива сохраняется. Однако, Калифорния, прежде всего — это сельское хозяйство с хлебом для северных колоний, как и возможности создания производств. В прошлой истории русские были первыми в регионе, кто начал, к примеру, изготовлять стекло, да и другие ремесла в очень ограниченном форте Росс были развиты.

Ну, и еще аргумент за то, чтобы дать отмашку на большое дело — упущение Россией возможностей. И России в будущем будут активы, которые, если уже очень подожмет, могут сыграть свою роль в качестве разменной монеты. Понятно, что с таким подходом можно получить кучу критики, что территориями не торгуют, где поднят русский флаг, уже сниматься не должен. Очень же хотелось, чтобы таких ситуаций не случилось, но всякое может быть. Политика костной не может быть, так же и без уступок не бывает долгосрочных соглашений.

— Господа, я очень рад, что нам получилось встретиться всем вместе. По отдельности уже многое обсудили и еще больше сделали. И приехали вы сюда для того, чтобы еще раз осмотреться, рядом с кем Вам придется совершать подвиги, — начал я свою речь, как только в приемном зале в Ораниенбауме собрались все начальствующие люди, кои отправляются в Экспедицию. — Вы отправитесь не только, и может, не столько на Камчатку, как в Америку. И постарайтесь не говорить об этом никому, не станем же сориться по этой причине, а Тайная канцелярия, по моей просьбе, постарается воспрепятствовать распространению слухов. Вам выдадут циркуляры, следовать коим вы обязаны — тайна дела должна сохраниться. Но оставим это и перейдем к делу. Вначале я выслушаю Ваши вопросы и те решения, что предлагаются, вмешаюсь тогда, как вы, господа, зайдете в тупик. Прошу!

— Ваше Высочество, почему все же я? — спросил Петр Петрович Бредаль.

— Петр Петрович, я посчитал, что эскадрой должен командовать человек, который имеет русское подданство и участвовал в реальных сражениях, имел опыт долгих переходов. Да и, признаться, некого более назначить, не английских же капитанов привлекать, что и двух лет России не прослужили, меж тем Адмиралтейств-коллегия не довольна тем, что такая Экспедиция отбывает и не позволит привлечь кого еще, — я посмотрел на Бредаля с некоторым сожалением, может с разочарованием.

Далее пошло более предметное согласование маршрутов и сроков. Первым высказался Василий Андреевич Хметевский, которого мне пришлось, чуть ли не зубами выгрызать из лап Адмиралтейств-коллегии. Он лучше всех знал Камчатку и специфику сухопутно-речного пути до Охотска. Этот человек поведет более тысячи человек на Дальний Восток. И для этого Хметевский уже послезавтра отправляется в Нижний Новгород, где и готовятся магазины и люди к отправке. На пути этой экспедиции и на Урале и в Сибири будет еще четыре магазина с продовольствием, конями, телегами, чтобы можно было компенсировать поломки и потери, пополниться продуктами.

Далее высказывался бывший адъютант и конкурент Витуса Беринга Мартын Петрович Шпанберг, единственный из присутствующих, кто был на Аляске и даже у берегов Японии. Осужденный, но не казненный офицер, говорил о тех сложностях, с которыми он встречался при своих экспедициях на остров Шикотан, высказался, что останавливаться на японских островах нельзя из-за изоляции Японии и враждебности этой страны. Но, готовиться насильственно открывать страну самураев нужно, португальцы же с ними торговали, почему и нам не принудить к торговле японцев.

Были и другие люди, кто не только слушал, но и принял деятельное участие в разговоре, темы которого уже неоднократно подымались.

Я видел огонь в глазах всех собравшихся, может только кроме Бредаля, но и тот, пусть внутренне и не верил в успех, но пытался демонстрировать решительность. Все же он не верит! Нет, лучше тут, на берегу, решить.

— Петр Петрович, я подумал и принял решение, что Вы останетесь в Петербурге. Строятся еще три военно-торговых корабля, два линейных и четыре фрегата. Мне нужен командующий новой эскадрой, и в следующем году сходить на Мальту для получения опыта в морских делах. Вот и поучите молодых мичманов и гардемаринов, у них уже состоялся дополнительный набор, с Морской академией я договорюсь, — принял я решение и не увидел огорчения на лице у опытного флотоводца, значит, правильно сделал. — Мартын Петрович, командование на Вас. Вы уже там ходили, управляли пакетботом, когда Беринг болел, так что никто кроме Вас. Справитесь?

— Государь-цесаревич, не по чину мне, — Шпанберг был ошеломлен.

— Господа, это всех касается, — обратился я к собравшимся. — Сия экспедиция есть начало Российско-Американской коммерц-компании, потому чины вторичны, но вы их получите по возвращению, как и достойную плату по итогам Экспедиции. Но и не забывайте, что вы офицеры и блюсти порядок нужно, как и в гражданских делах слушать моего человека, коего представлю позже.

— Буду рад, государь-цесаревич, — уже уверенно сказал капитан уже 1-го ранга, так как мне удалось немного продвинуть некоторых флотских волей государыни.

— Ну, и послушайте то, о чем ни при каких обстоятельствах не следует говорить. Да и не поверят вам, — сказал я и подал знак снять полотно со стены, где висела подробная карта, насколько я смог вспомнить подробности, а память фотографическая наличествовала, да и сопоставил я карту с имеющимися в Адмиралтейств-коллегии. — Вот карта и такая же будет у Мартына Петровича. Тут указаны места, где лучше всего было бы основывать новые поселения…

Я показывал на карте место, где должна была быть крепость Ново-Архангельск. Далее показал и точку форта Росс, как показала та история, что я меняю, весьма удачное место было, да и золото Калифорнийское там очень близко. Как только русские его не обнаружили, сидели безвылазно в форте?! Говорил я и о Гавайских островах.

— Господа, на Аляске, где я предполагаю строить крепость, сами придумаете ей название, живут тлинкиты. Это воинственные племена и постарайтесь избежать войны. Опирайтесь на алеутов. Все, кто примет православие могут стать подданными нашей государыни, но никакого крепостничества, только свободные люди с наймом на работу. Государыня будет против продажи крестьян с отправкой в Америку, туда отправляются большинством свободные. С народцами за соболей и лис расплачивайтесь хоть стеклом и гвоздями, хоть еще чем, но платить для всеобщего удовольствия и согласия. Коли начнете войну с тлинкитами, то, почитай, придется в осаде сидеть, — выдавал я последние наставления. — Сами на каланов не охотьтесь, незачем, алеуты это делают лучше, они же и шкурки выделывают, но мастеров пушной выделки в Экспедиции хватает. Высаживайте на земле только картофель и репу, ничего на Аляске боле не растет, и не пробуйте. В большом числе у Вас лекарственные сборы супротив цинги, всем их пить. Людей берегите, и, коли женится кто на местной женщине, так в русское подданство и принимайте, насилия не чинить. В Калифорнии будут жить крепостные семьи, но по истечению трех лет при хорошей работе, дарую им свободу. Казаки числом в две сотни пусть отправятся на дневной переход от крепости в Калифорнии. С ними я говорил, на кресте клялись, что буйства чинить не станут, только баб выменивать станут. Но казаки суть ваша опора на землях опричь отставных солдат.

Все слушали внимательно с расширенными глазами. Вопросы так и читались на лицах уже битых жизнью людей. И главным посылом был «откуда ты это знаешь?». И я думал ранее не светить своими знаниями, но даже элементарные советы, исходя из послезнания, спасут и жизни людей и общее дело, так что пусть думают, что хотят, а информацию предоставлю. Таинственности вокруг меня хватает.

— И последнее, господа, — я подал знак своему секретарю, чтобы тот встал, бывшему секретарю. — Позвольте представить Вам мои уши и глаза, главного, подчеркну, господа, Главного, человека, Савелия Даниловича Померанцева. Мне доставляет неудобство на долгое время расставаться с ним, так как лучшего помощника сложно найти, но его нрав и трудолюбие очень пригодятся всем нам в Экспедиции.

Я долго рассматривал кандидатуры на роль, чуть ли не временного губернатора и управляющего Русско-Американской компанией в Калифорнии. Думал отправить, грешным делом, Бернхольса, рассматривал кандидатуру Брокдорфа, но он слишком… аристократичен, что ли, не потянул бы никак подобную работу при всем рвении, которое он демонстрирует сейчас. Спасибо Брокдорфу за подбор людей, пять сотен голштинцев отправятся за океан. Были еще люди, на которых я примерял роль мозгового центра американских территорий, но, сколько я не искал, взгляд постоянно заострялся на Савелии Даниловиче Померанцеве и не потому, что он был рядом.

А потом я стал ему рассказывать все, что мог знать или догадываться об Аляске, золотодобычи, Калифорнии, испанской колониальной политике, ссылаясь на имеющиеся аналитические записки 1730-х годов. Говорил и о системе управления, о которой он, впрочем, уже неплохо осведомлен на примере устройства Военной коллегии. После приводил примеры общения с аборигенами испанцев и англичан с французами, указывал на их ошибки и недоработки. Объяснил я и о важности быстрее занять Калифорнию и не пустить туда испанцев, желательно без войны, но три фрегата и один линейный корабль временно останутся в северной части Тихого океана с припиской в Охотске, как для того, чтобы защитить поселения, так и чтобы осуществить разведку побережья. Ну а далее, людей в Охотске станет больше, навигатская школа там должна через лет шесть и так появиться, вот пусть и ускорятся, пока корабелы строят верфи.

Эта Экспедиция обошлась мне в шестьсот тридцать тысяч рублей, без учета стоимости кораблей, при том, что я везде, где можно, включал административный ресурс, использовал служебное положение, продавливал стены титулом и получил неожиданно помощь от сибирских губернаторов. Но ничего, выйдет задумка, не только отобью вложения, но и приумножу их, придут и инвесторы в будущую Российско-Американской компанию — РАК.

А уже вечером, когда все будущие герои-первопроходцы уехали, я подарил жене сто одну розу из новых оранжерей, которые, наряду с теплицами, начали уже поставлять продукцию и в ресторации и на рынок и по отдельным договоренностям в дома петербуржской аристократии. Все это богатство, на которое ушли километры стекольного полотна, находится в Ропше — там, где меня, в ином варианте, истории убили. Может поэтому, даже не заходил внутрь дворца, чтобы не будоражить воспоминания. Я не стал дожидаться, пока тетушка подарит мне эту землю со всеми строениями, а через Военную коллегию выкупил пустующее поместье, за счет казны.

Заправляет в теплицах садовник Ламберти, тот самый «предсказатель» [По свидетельствам Екатерины Великой данный персонаж предсказал и правление Елизаветы и восхождение на престол Екатерины II, в разное время, но когда те были еще очень далеки от трона]. В какой-то момент, когда я удосужился пообщаться с этим уже немолодым «ландшафтным дизайнером», даже возникли мысли, что он так же попаданец. Меня аж передернуло, когда газонный и кустово-древесный экстрасенс высказался:

— Ваше Высочество — вы строитель будущего России!

— Я наследник престола российского, как же иначе? — ответил тогда я, вначале не предав значения словам Ламберти.

— Это так стало только недавно, когда Вы побывали там, откуда и выхода в мир живых нет, но Вы нашли, и теперь я уже не могу предсказать будущее, оно туманное и неопределённое. Как будто два человека стоят рядом с престолом — сказал садовник, а я сдал экзамен на стойкость, удерживаясь от того, чтобы не схватить за грудки низенького, но поджарого старичка.

Тогда я перевел ситуацию в плоскость неверия и больше юмора, решил, подальше держать товарища ясновидца. Вот и загрузил работой садовника, дал в подчинение нескольких смышленых парней из моих крепостных, кого посоветовал Петр Евреинов, пусть натаскивает в своем ремесле.

Кроме теплиц в Ропше расположился Первый Воронежский полк, под руководством Александра Васильевича Суворова. Полк превратился в некий учебный центр, где проходят семинары-сборы, на которых обкатываются новыми тактиками офицеры из иных частей. Живут они частью в самом дворце, частью в пристройках. Прибывают офицеры вместе с унтерами, что так же познают свое ремесло.

Да, скепсиса очень много, недовольство и даже презрение царит каждый раз, как только в Ропшу пребывают на учебу представители нового полка. Но свой экзамен Суворов выдерживает, тем более, что он уже не выглядит безусым юнцом, а молодым мужем. Казачки-диверсанты так же разделились и тут сейчас заправляет есаул Степан, в то время, как есаул Кондратий остался в Ораниенбауме. Вот пластуны и демонстрируют новоприбывшим то, о чем они и никогда не думали. Показуха эффектная и она способствует более серьезному отношению к ситуации, когда самоуверенных младших офицеров раскатывают в блин. Но немало было и случаев, что офицеров отправляли обратно в их части, ибо необучаемы вовсе. Тогда Военная коллегия брала таких сибаритов «на карандаш».

*………*………*

Блистательная Порта. Константинополь.

28 марта 1748 года.

Султан Махмуд сокрушался о перипетиях своей судьбы. Почему ему досталась Османская империя, которую невозможно сделать страной Просвещения? Подлые янычары, крупные землевладельцы, мятежные боснийцы и курды — все против него, уже пришлось подавлять бунт в Стамбуле. Не забыт тот страх, тем более и трех лет не прошло, когда янычары двинулись на дворец султана с одной целью — сместить Махмуда I, который намерился провести реформы. Жители города не допустили кощунства, выгнали янычар, но от этого султану не стало легче, так как активными противниками янычарам на улицах бывшего Константинополя стали армяне, греки и в меньшей степени сами турки. Так почему же нельзя опираться на своих соплеменников? [исторический факт].

А реформы нужны, просвещенный султан это понимал. Изнурительная война с Персией показала отставание османской армии от европейской тактики и вооружения. Персы, имея несколько полков европейского образца, добивались побед над заведомо большим войском турок. Да и война с Россией в тридцатых годах продемонстрировала, что нужно что-то делать, иначе некогда великая Порта потеряет и нынешнее влияние.

Махмуд умел выходить из плена лести, лжи и самолюбования, признаваться себе, что его реформаторская деятельность в области Просвещения больше захватывает умы приближенных, чем военных, что полков нового строя мало, и сложно ломать традиции османской воинской подготовки. Войско жило былыми победами, часто вспоминалось и то, что Вена была османским городом, забывая о незначительной продолжительности данного факта. Приписывали себе и то, что крымские татары, уже давно бывшие вассалами Порты, жгли русских повсеместно, в том числе и Москву. Прутский поход русского царя Петра, прозванного московитами Великим, был сущим позором для России, поэтому османские военные были уверены, что русские им не соперники.

Османские военные находили множество оправданий своим поражениям, а то и вовсе забывали ошеломительные победы русских в недавней войне, всего-то чуть больше десяти лет прошло.

Султан не хотел воевать, он желал, чтобы в столице ставились французский пьесы, чтобы больше горожан посещали не так давно открытую публичную библиотеку, чтобы, наконец, начать печатать не только религиозную литературу. Итак, турки освоили книгопечатание лишь через почти двести пятьдесят лет, как был изобретен печатный станок.

Злила Махмуда и ситуация, сложившаяся со Стамбульским техническим университетом. Духовенство ополчилось на преподавателей и французских инструкторов. «Никакой техники в производстве и сельском хозяйстве, только упование на волю Аллаха» — так говорило, поддерживаемое землевладельцами и янычарами, духовенство. Султан уже решил переводить обучение в этом заведении в подпольное состояние и подальше. Прошли и те времена, когда османская артиллерия была передовой в Европе, сейчас европейцы-пушкари на несколько поколений опережают османов в техническом развитии, и значительно превосходят в выучке топчу [артиллеристы в Османской империи]. Прививки от оспы — болезни, что уже не один миллион подданных султана убила, так же встречают противодействие у духовенства. Султан пытался убедить в пользе вариоляции, но его не понимали даже самые близкие люди.

И только крупные поражения Османской империи могут изменить существующее положение дел, встряхнуть расслабленные элиты, но проигрывать войны султан не хотел, достаточно весьма спорной для Порты войны с Персией [стремления султана описаны с показаний французских посланников в Османской империи].

Сегодня к султану пробился французский посланник, не посол, а именно посланник, не имеющий официального статуса. И Махмуд был недоволен тем, что француз, минуя регламент запроса аудиенции у султана, интриговал с представителями гарема и через жен добился приема.

— Что вынудило Вас, месье, искать встречи со мной? — султан спрашивал посланника на родном для француза языке, демонстрируя свою просвещенность.

Шарль Гравье, граф де Верженн изобразил глубокий поклон в европейской манере, но наедине с султаном такая вольность была позволительна. Вот в присутствии муфтия, тогда пришлось бы гнуть спину более почтительно.

— Великий султан, меня прислал мой король Людовик с заверениями в самых дружеских своих чувствах и пожеланиями процветания и величия Блистательной Порте, — говорил де Верженн, максимально стараясь не показывать своего крайнего скепсиса в отношении султана.

Шарль Гравье прибыл в Константинополь-Стамбул только месяц назад, чтобы усилить французское присутствие при Блистательной Порте [совещательный, исполнительный орган при султане, в некотором роде государственный совет, был еще диван — непосредственно правительство с «министерствами»] он уже смог договориться с аги янычар [командующий янычарами-гвардией султана], а посол Франции Мишель-Анж де Кастеллан и так имел неплохие отношения с Великим визирем. Теперь, когда некоторые договоренности с султанской оппозицией были достигнуты, настала очередь предметного разговора и с Махмудом I.

— Мне говорили, что Франция решила отозвать своего посла, но Вы тут, объясните позицию своего короля, — потребовал султан, не сильно впечатленный приветственными словами француза, при его дворе есть более красноречивые льстецы.

Да, султан просвещен, как он считает, но кто не любит подобострастия и восхваления? Людовик? Фридрих? Всем лгут и всеми восхищаются, не все только, получив удовольствие от слов, умеют отделить зерна от плевел, султан был уверен, что умеет.

— О, нет, конечно, нет! — чуть ли не прокричал Шарль Гравье. — Посла думали сменить в этом году, но, скорее всего, месье де Кастеллан останется, а само посольство возрастет числом.

— На это я не давал своего повеления, — сдерживая себя, сказал султан.

— Безусловно, поэтому я и здесь, Ваше Императорское Величество. Франция предлагает более тесный союз против России. Мы хотели бы с восторгом смотреть на османские войска в Киеве или в Москве, — француз льстил, обращаясь к султану, как к императору.

— Неужели Францию так задело поражение при Берген-оп-Зоме, — проявлял свою осведомленность султан. Он тщательно следил за делами в Европе. — Вы тогда потеряли самую боеспособную армию, много имущества и были вынуждены сделать даже уступки Англии, прежде всего в колониях. И теперь желаете такой же участи и нам?

Де Верженн немного замялся, что не прошло мимо внимания султана, который улыбнулся. Нечего считать Махмуда сумасбродом, он уже многое пережил за свое правление, чтобы не понимать элементарного. А то, что Франция ищет возможности не столько отмщения, сколько ослабления России, выключить ту из европейских дел, это на поверхности реал политик. Вот только признаться в этом означало бы попасть в неловкую ситуацию, чреватую увеличением затрат.

— Это не так, если позволите, Ваше Императорское Величество, — подчеркивая титулование султана на европейский манер, отвечал посланник. — Франция ищет союза с Австрией, так как усиление Пруссии уже не отвечает интересам Парижа. Австрию категорически не устраивает сильный король Фридрих. Ахенский мир не стал ни для Франции поражением, ни для Австрии — это компромисс. И в этой обстановке самый удобный случай ударить по России, тем более, что наши резиденты начали работать и среди запорожских казаков, есть у нас и влияние на Польшу, несмотря на то, что там правит ставленник России.

— Очень заманчиво, но я не желаю войны, только полтора года назад я заключил мир с Персией, армия слаба. Да и Пруссия в союзе с Россией — серьезный противник для вас, французов. Зачем же мне встревать в ту замятню, что обязательно начнется в Европе, — сказал султан с неким азартом, ему нравилось говорить о политике, словно играя в шахматы, а игроком он был великолепным, многим лучше, чем ювелиром, профессию которого пришлось освоить в дань старинных традиций воспитания будущих султанов.

Гравье так же нравилось повышать свою значимость бравированием знаниями о политических раскладах, да и поддержать разговор с султаном было важно, поэтому он высказал и собственное мнение:

— Австрия не станет разрывать союз с Россией. Зачем? Просто армия австрийцев не ступит на земли Османской империи, а польские конфедераты с лихими казаками ударят в спину русским полкам. Что же касается Пруссии, то она сильна армией, но крайне затруднительна в серебре. Англия из союза с Россией и не выйдет, денег у Пруссии не будет, а выскочке Елизавете не получить деятельной помощи от собак [оскорбительное название англичан, как немцев боши, или французов — лягушатники, еще англичан могли называть лаймами].

— Что предлагает мне Франция? — после достаточно долгого размышления, Махмуд принял позицию посланника, она не лишена логики, но посоветоваться с визирем было бы в любом случае правильным.

— Три миллиона ливров серебром сейчас на покупку французского оружия, пушек, карабинов, до пяти сотен французских инструкторов — артиллеристов, пехотных офицеров, инженеров, морских офицеров, штабных офицеров. Они уже могут начинать прибывать через полгода и работать. Кроме того, во время войны, Франция, естественно тайно, предоставит своих артиллеристов для непосредственных сражений, — перечислил Гравье поистине большую помощь, которую предлагала османам Франция.

— Три миллиона мало, четыре будет вполне достаточно. Но, я не стану гарантировать войну, несмотря на то, что считаю ее неизбежной. Двум империям, российской и моей, суждено биться, — это законы мироздания, — ответил султан, припомнив, что чуть более трех лет назад, по наущению и за деньги Елизаветы, запорожские казаки сожгли Керчь лихим налетом, а он, Махмуд I это стерпел, даже послал большой рубин в знак замирения.

Но тогда австрийцы сильно настаивали на прощении глупой русской бабы, не хотела Мария-Терезия воевать с султаном, как того требовал союз России и Австрии. Теперь многое меняется. Да и султан был сильно занят отношениями с Персией.

— Ваше Императорское Величество, но Франция и так дает очень много, Ваша армия и ныне не беззубая и может воевать с Россией, побеждая. Только крымских татар более ста тысяч выставить можете — это уже больше любой армии, которую у русских получится собрать, — сказал Шарль Гравье, граф де Верженн, который не любил торг. Пусть беспринципные буржуа торгуются, но не он — истинный аристократ.

*………*………*

Петергоф.

10 апреля 1748 года.

Согласно указу императрицы каждый вторник и четверг должен был состояться театр. Кроме того, на представление требовалось присутствие всего двора. Императрица всегда лично инспектировала и актеров и делала исправления в либретто и в костюмах. Подобная императорская инспекция, как правило, длилась недолго, так как государыня не была столь фанатична к такому виду искусства, как театр. Многое в постановках, как правило, не менялось, только в редчайших случаях спектакли отменялись, когда изменения Елизаветы были невозможными к реализации или по времени, или по наличию реквизита [исторический факт]. Вероятно, протекция театру была своеобразной жертвой от русской государыни на алтарь Просвещения, не болеть которым было в Европе «не комильфо» или «моветон». Ну, не признавала Елизавета французских просветителей, пусть и не особо рьяно боролась с ними, так что показывала свою. Ну а не быть «просвещенной» для имиджа страны нельзя.

Вот и в этот четверг, 10 апреля, двор собирался посмотреть, причем на свежем воздухе и в Петергофе, благо погода более-менее удалась, новую постановку «немецкого театра». Ох и с какими кислыми минами занимали гости свои стулья, расставленные на только начавшей проступать ярко зеленой траве! Предстояло лицезреть не итальянские комедии с черным и часто похабным юмором, где можно посмеяться. Это был скучный «немецкий театр», как тогда именовался театр драмы. Но государыня захотела разнообразия, тем более, что такой театр уже достаточно давно работал в Петербурге и господин Петр Гильфердинг готовился к своему экзамену. Если императрице понравится, то на его спектакли станет приходить многим больше людей.

Мой же «экзамен» должен был состояться непосредственно перед представлением, в том же Петергофе. Это был Совет при государыне, который я периодически посещаю. Я стараюсь больше слушать, впитывать расклады, тонкости лицемерия и методики влияния на принятие решений Елизаветой Петровной.

Сегодня, перед началом Совета, мне оказал некоторую услугу Степан Федорович Апраксин, которого так и не исключили из приближенных государыни, несмотря на то, что я был его непосредственным начальником. Он шепнул, что мною не довольны, и императрица будет отчитывать своего нерадивого племянника. Не забыл генерал и мой заместитель по военному ведомству упомянуть, что это канцлер Бестужев такой заботливый, предупреждает меня. Намекнул генерал-интриган, что это, мол, Шуваловы все, что Александр Иванович доклад о моих делишках положил на стол государыне.

Я, естественно, скупо поблагодарил Апраксина. Насколько же мелочной казалась попытка поссорить меня с Шуваловыми. Да там такие деньги в совместном бизнесе, что любая обида моментально смениться нежной улыбкой, стоит только подумать о суммах. Или все же могут быть такие обиды, что и миллионы серебром забудутся, они же и могут стать причиной ссоры. Поживем-увидим.

Между тем, я прекрасно понимал, что Александр Иванович Шувалов, будучи главой Тайной канцелярии не мог не получить задание от тетушки подробным образом все разузнать о моих делах. Да и Шешковский сообщал, что под меня копают. Пока мягко, без огонька, то есть в бумаги не пробуют залезть и людей сильно не дергают, но все же. Это такая работа у Александра Ивановича, он обязан рыть да копать, а так же, в духе времени, пытать, чего, очень надеюсь, мне не продеться ощутить на себе. Цесаревич я, или как?

Еще бы Елизавете не заинтересоваться племянничком! Столько я уже дел наворотил. Большую эскадру, чуть ли ни сравнимую с балтийским флотом, отправил в почти что кругосветку. Сам с англичанами договаривался и даже давал им деньги, чтобы не возникло проблем с приобретением провизии и ремонтом в их факториях, нанимал и английских лоцманов, чтобы не сбиться с пути. Даже нанял в Ост-Индской компании военно-торговый корабль, чтобы тот шел впереди и вел до Индии и далее до Китая, отдельно груженного необходимыми вещами для русских колонистов. Потом, уже в Китае, перегрузят.

А еще я отдал на рассмотрение государыне проект строительства города в Приазовье, западнее разрушенной крепости Азов, где находился некогда современный мне Мариуполь, ну или еще чуть западнее, на стыке земель влияния запорожского и донского войск, ближе к сербским поселениям и бахмутской соли. Может по этому проекту вопросы возникли? Были и другие бумаги у императрицы, касающиеся Просвещения, прежде всего образования и здравоохранения, но проекты поданы недавно, вряд ли в течение месяца-двух о них вообще вспомнит тетушка.

На Совете, который был, впрочем, скорее собранием приближенных, чем системным государственным органом, сегодня было больше людей, чем обычно. Трое братьев Шуваловых, Алексей Разумовский, Степан Апраксин, вице-канцлер Воронцов и канцлер Бестужев, а так же, что сильно насторожило, докладчик от Адмиралтейств-коллегии Белосельский, с которым у меня вышел некогда весьма грубый разговор, непочтительный с его стороны.

— Скажи, Петруша, а ты не заигрался в свои потехи? Цельный флот отправил-таки к черту, прости Господи, на кулички? — без прелюдий накинулась на меня тетушка, как только стремительно, с увесистой тростью в руках ворвалась в комнату, где уже расселись все приглашенные.

— Простите, государыня, но сие дело было Вам доложено, — сконфужено сказал я, напор императрицы был действительно мощным, не привычным для меня, от чего пришла и растерянность.

— Так не думала я, племянник, что столь большое дело ты задумал. Ну послал бы два, ну три корабля, а тут большую эскадру, груженную людьми и множеством вещей. Зря я дозволила тебе распоряжаться серебром, что получено было от датчан. Ты задумал людишек погубить? — Елизавета оперлась двумя руками о стол и прямо нависла надо мной.

— Никак нет, государыня, токмо для вещей славы России, — выдавил я из себя, пытаясь унять волнение, которое подымал паникер Карл Петер.

Чуть в сторонке улыбнулся Белосельский, а Бестужев покачал головой, мол «эх, молодой еще, глупости делаешь». Вот если сейчас выступят за меня Шуваловы с Воронцовым, окончательно переметнусь в их партию, чтобы гадить уже канцлеру. Ох и ехидная была его ухмылка! Защитников не обнаружилось, никто не желал попадать под молот императорского гнева.

— Скажи, Саша, как там со славой России, о которой печется Петр Федорович? — обратилась Елизавета к главе Тайной канцелярии, наконец, присев и отхлебнув из стоящего рядом стакана с квасом.

— Да, государыня-матушка, пользовал казенные деньги цесаревич, — спасибо хоть не назвал «наследником», что прозвучало бы немного неуважительно, может даже иронично. — Сто двадцать три тысячи и еще пятьсот шесть рублей были употреблены из денег Военной коллегии на вспомоществование экспедиции, что есть злоупотребление, кое осуществлено без подписи генерала Степана Федоровича Апраксина, как и иных из состава коллегии.

— И пятьсот тысяч своего серебра растратил, а еще я выплатил всем морским офицерам жалование, за что денег так и не получил, — проснулся во мне обиженный мальчик, проконтролировать эмоции которого, самообладания не хватило.

Нет, Петр Федорович, побудь ты на задворках сознания, а то нас опять закроют в золотой клетке и сиди там, словно попугай.

— Охолони, Петр! — вскричала Елизавета, потом посмотрела таким жестким взглядом на Белосельского, что тот, будто уменьшился в размерах. — Ты что Михаил Андреевич, ахальник этакий, до сей поры не отдал тех денег? Я же дала более нужного! Разгоню всех!

От последней фразы присутствующие съежились. Да, такой государыню я не припомню! Может, только этот гнев сравним с тем, что государыня обрушивает на дам, когда те не соблюдают установленный «дресс-код».

— Продолжай, Александр Иванович, — сказала Елизавета после небольшой паузы, и стало видно, что гнев императорский выдыхается.

— Цесаревич купил за деньги Военной коллегии имение в Ропше… — продолжил глава Тайной канцелярии, но был сразу же перебит.

— Ну что попросить не мог, Петр Федорович? Ропшу я тебе и подарить бы могла, чай в казенном ведении было поместье. Зачем покупать-то его за счет коллегии? — государыня с укоризной посмотрела на меня, но было видно, что гнев отступал.

— Государыня, там располагается теперь Первый Воронежский егерский полк и проводит учения для офицеров иных полков, они обучаются тем приемам, что позволили добыть славную викторию над французами при Бергер-ап-Зоме. Так же место для отработки нового оружия и учения егерей. Все для армии и приумножения ее умений, еще Ропша стоит меж Петергофом и Ораниенбаумом, случить что… — ответил я и, наконец, меня слушали без сочувственных взглядов.

— Степан Федорович, ты же сказывал, что там, на деньги Военной коллегии, цветы растут, что мой бывший садовник из Царского села управляет крестьянами, что цветы да овощи взращивают? — обратилась уже немного усталым голосом Елизавета к генералу Апраксину.

— Так и есть, матушка-императрица, — растерянно ответил Апраксин, который, видимо, не предполагал, что его имя прозвучит на Совете.

Это что получается, сейчас моими руками Шуваловы пробуют крушить креатуру Бестужева? Прекрасно знает Александр Иванович Шувалов, что именно происходит в Ропше, «тыкает носом» Апраксина. Уверены, что я выкручусь, что тетушка меня любит своей нереализованной материнской любовью, — и подставляют? Выходит, что ничего крамольного на меня Александр Иванович наговаривать не станет, а только подтвердит уже некоторые сведения, оправдывая которые я только приобрету в глазах государыни статус «жертвы наветов».

— Да, государыня, так и есть, отчего же не быть, если в Ораниенбауме только может и половина земли засеяна, остальное все полками занято, в Люберцах земли много, но то в Москве и там так же полки стоят. Отчего же в моих землях, тобою, тетушка, дарованных, стоят полки, что казна не тратит средства на их размещение? Да и приварок с моих имений полки имеют. Худо сие, что солдат добро питается? Так и в Ропше тоже самое, о чем Александр Иванович был извещен моими людьми, — и я «щелкнул по носу» главу Тайной канцелярии.

Отчего императрица не извещена о моем личном вкладе? Может потому, что там ищейкам Шувалова сложно разгуляться, что мало-мальски работает система охраны и караулов, не пуская видаков к стратегическим объектам. Ну и потому, что нужно было перестраиваться и стараться всеми силами показать свою значимость. Точнее не показать, а влить в монаршие ушки.

— Слышала я об этом, но думала, что уже и не живут у тебя егеря и гренадеры. Воронежский полк в Ропше! Ты все свои земли войском пользовать станешь? — задумчиво спросила императрица.

Государыня, похоже, поняла, что ее накрутили и настроили против меня и теперь думает, кто это сделал и зачем. Хотелось бы, чтобы было именно так, но напрашивается иное — Елизавета может подозревать меня в подготовке государственного переворота. Тогда два варианта: валить всю элиту наглухо, так как интриги добротной не выстроил, или же смириться в волей государыни. Оба варианты мне не нравятся.

— Александр Иванович, твоя недоработка. Всех касается! Меня не станет — Петруша Вам космы-то повыдергивает, что вы на него крамолу возводите!

— Да как же так, матушка, никогда на цесаревича дурного не сказывали! — подал голос канцлер Бестужев.

— Алексей Петрович, не крутись ужом, цесаревич пока если и берет чего казенного, то меньше вас всех, да и флот он строил на свое серебро, у англичан, датчан и голштинцев заказывал корабли за свой кошт. Иди, Белосельский, отсель, я уже решила, что Адмиралтейств-коллегию возглавит князь Михаил Михайлович Голицын и пусть он открывает Морской шляхетский корпус, — дождавшись, когда флотский ябеда-Белосельский уйдет, императрица поспешила продолжить, так как время театра уже подходило, да и устала она. — Говорите уже, что там у султана!

— Позвольте, государыня? — вызвался с докладом вице-канцлер Воронцов.

— Давай, Михаил Илларионович, только по делу и без обвинений. Ибо кто не грешен, пусть первым бросит камень, — казала Екатерина и осмотрела всех присутствующих.

«Рыльце в пушку» тут у многих и не нужно послезнание, чтобы знать это. Понятно, что мои партнеры отнюдь не мои защитники. Может Шуваловы решили, что я слишком самостоятельно стал вести дела, думали, я без них не осмелюсь на серьезные поступки. Прощупали мою реакцию, видимо, сделают какие-то выводы.

А тут освоение Америки мое, только мое, дело, без какого участия всесильных. Они не вкладывались в проект, как сказали бы в ином времени, Петр Иванович Шувалов меня попросту «кинул». Вначале он заинтересовался идеями РАК, но, как дело дошло до реализации, финансирования, попросту отвернулся и соглашался говорить только о «Российском коммерц-банке».

Ждал партнер, что прибегу к нему, когда я искал парусину, или обращусь, когда не хватало канатов, когда мои люди рыскали в поисках, где заказать одеяла и много чего еще. Петру Ивановичу было бы приятно видеть меня постоянно бегающим к всесильному «дяденьке» за советом, да за помощью.

Но, как оказалось, и кроме Шуваловых есть в России и текстильщики и парусину достать можно, даже сильно не потеснив английские заказы. Все нашли, а после уже принципиально покупали не у Петра Ивановича. И я понимаю — он злится, такие заказы прошли мимо его мануфактур. Ибо нечего…

— Оттоманская Порта зашевелилась и это самое основное. Османы стали грубить, диван иноземных дел невежественен, даже плохо стали брать взятки. Может у Александра Ивановича есть подробности? — начал разыгрывать спектакль Воронцов.

Обращение к главе Тайной канцелярии, наверняка, было «домашней заготовкой» с намеком на то, что канцлер Бестужев утаил серебро, которое было выделено на взятки и подкуп османских чиновников. Банка с пауками этот Совет, да и только!

Зря они пошли в атаку на канцлера, он хитрый лис, сейчас промолчит, но время и место, чтобы самому укусить найдет.

— Мои люди обнаружили частые прибытия французских судов в Константинополь, — Александр Шувалов продемонстрировал императрице свою работу.

— Алексей Петрович, что думаешь? — спросила Елизавета Бестужева, возможно, пытаясь сорвать игру шуваловской партии.

— В коробах может быть оружие, пушки точно по ночам отгружали. Так же в Керчь прибывают французские корабли, как и увеличился поток турецких. Турки, а может и французы обследовать Перекоп и крепости по берегу моря Черного, видимо, готовятся ускорить их улучшение и ремонт, — тихо, буднично «утирал нос» оппонентам уже Бестужев.

Оказывается, что люди канцлера работают лучше, или шуваловско-воронцовская группировка, известная своим франкофильством, прикрывает Францию.

— И что султан? Воевать надумался? Или нам хватит того, что заплатим казакам, да те набег сделают, как тремя годами ранее на Керчь? — задала вопрос государыня.

Канцлер выдержал паузу, ожидая, что кто-то ответит на вопрос императрицы, но Елизавета своим вниманием к Бестужеву явно показывала, что ждет ответов от своего канцлера. Алексей Петрович ответил:

— Тут я поддержу государя-цесаревича. Нужно усилиться и строить что-то вроде засечной черты южнее запорожского поля. Сильно злые французы после нашей виктории над ними. И хотят повоевать чужими руками. Можно ждать активности и отдельных поляков, шведов. Король Фридрих Прусский может не остаться в стороне, мы с ним не приятельствуем. Как я думаю, австрийцы мало помогут нам, сильно ослабли они, чтобы втягиваться в противостояние с османами. Это понимает и султан. Даже больше скажу, в Османской империи опять начала бушевать черная оспа. Чтобы не допустить народных и янычарских волнений, султана на войну толкает уже и духовенство.

Обстоятельно говорил Бестужев, проводя анализ на основе фактов. Я понимаю, почему канцлер, не имея в своей немногочисленной партии ни любовников Елизаветы, ни олигархов и елизаветинских подруг, все равно представляется силой равной остальным. Потому что он, пусть и берет деньги с англичан, но прекрасно ориентируется во внешней политике, умеет использовать и свои ресурсы и, вероятно, не брезгует и английскими.

— Думаю, государыня, нужно договориться с французами. Сильно они обиделись на нас и за поражение и за обиду посланнику Шетарди. Помиримся и много денег сбережём и жизней людских. Не станет султан без помощи Франции воевать, — высказал свою точку зрения франкофил Воронцов.

Один англофил, полно франкофилов, да с учетом, что Франция не признала Россию империей. А у меня вообще вопрос возник: а есть ли тут «русофил»? И, что странно, все берут деньги, открыто высказываются в поддержку иностранных государств, а дело так или иначе, но делается.

— Что думаешь, цесаревич? — спросила меня государыня.

— Хочешь мира — готовься к войне! Нужно готовиться к войне с османами. Нужно вести быструю войну, сразу же жестокую, и заставить австрийцев хоть что-то сделать. Вряд ли получится сейчас решить проблему с османами и даже с крымские набеги может оказаться сложно прекратить. Нам предстоит воевать с туркой десятилетиями. Я представил план усиления воинского присутствия на юге Малороссии. Об этом я бы попросил рассказать Степана Федоровича Апраксина, — сказал я, и указал жестом своему заместителю всеподданнейше доложить.

И это опять же стало неким плюсом для бестужевской партии, Апраксин — его креатура. Так что, как по мне, боевая ничья получилась, но со мной Шуваловым придется еще как-то говорить. Да, у нас бизнес и это лучше всего сдерживает от необдуманных поступков.

Апраксин докладывал, что уже сформирован корпус под общим командованием генерала Левена с дивизией Румянцева, как главной ударной силой. Этот корпус должен будет базироваться у Харькова, Бахмута, западнее Азова. Одновременно должны переформироваться полки слободского казачества в казачью дивизию, командующим которой должен стать бригадир Василий Петрович Капнист, а Псковскую дивизию генерала Петра Семеновича Салтыкова усилить артиллерией. Кроме того, о чем лишь по касательной прошелся в своем докладе Апраксин, следует сформировать «военные поселения».

Я и Миних долго обсуждали «военные поселения», которые, как по мне, очень подходят для буйной местности у крымского перешейка. Так, с опорой на крепость, должны разбиваться села, куда определить солдат с выслугой в более пятнадцати лет с правом заводить семьи и возделывать земли. Пахота там очень богатая, чтобы ее просто так топтать ногами солдат и копытами боевых коней. В каждом селе будет проживать офицер, среди его обязанностей будет и необходимость контроля за старостами. Пока люди будут на барщине, которую определяли в три дня в неделю, также офицеры должны проводить смотр и обучение стрельбе и работе в группах. Один раз в месяц полк собирается на учения и так же проводит боевое слаживание.

Может быть, много скептиков из будущего, которые скажут, что аракчеевские «военные поселения» не оправдали себя. Но они даже тогда, в первой половине XIX века работали. Сейчас же поселить на новых землях, которые все еще оправдывают свое древнее название «Дикое поле», служилых людей с оружием и обученных быстрому реагированию, это безопасность и относительный порядок в регионе, тем более, что села будут с элементарными оборонительными укреплениями.

Тут же как? То запорожцы людишек захватят и отведут в свои земли, то слободские также поступят, то крымцы, то донские, а еще сюда переселяются сербы, что бегут от османов — и они воюют, и их воюют. А, казалось бы, все вокруг свои, да не так. Наличие же серьезной постоянной силы позволит уменьшить пыл буйным головам и частично снять напряжение с региона, а там и уменьшить вероятность удара в спину.

— Тогда у нас рядом с Крымским ханством боеготовых постоянных войск окажется более четырех дивизий, общей численностью в сорок четыре тысячи, из которых десять тысяч конница казаков, полк уланов и гусар, триста тридцать три пушки. Под Москвой создается два полка кирасиров, переобучение уже прошли офицеры Суздальского, Ладожского и Новгородского полков. В случае боевых действий предполагается задействовать дополнительные силы донских, яицких, оренбургских казаков, калмыков и башкир, и еще три полка — Самарский, Астраханский, Оренбургский, если обстановка в местах позволит. Общая численность войск при развертывании может составить пятьдесят тысяч пеших, семнадцать тысяч конницы, — докладывал Апраксин.

— Только крымские людоловы со своими данниками могут выставить до ста тысяч конницы, — высказался Алексей Разумовский, которому, видимо, не понравилось, что украинское казачество в данных раскладах не учитывается.

Но он не прав — учитывается, только понять их структуру и решимость выставить определенное количество полков невозможно. А еще не раз были случаи, когда они и вовсе меняли свое решение — вольные же. Но без привлечения запорожцев не обойдется, они тот регион знают лучше кого ни было.

— Это так, Алексей Григорьевич, Вы правы, поэтому сей прожект только на сдерживание неприятеля, — с улыбкой сказал Апраксин.

Потенциальному партнеру в дворцовых интригах не грех и подарить улыбку. Как бы то ни было, но Разумовский сохранил достаточно фавора, чтобы иметь политический вес и получать улыбки от докладчиков в присутствии государыни.

— Согласно сведениям Военной коллегии, Россия может развернуть за два месяца до ста сорока тысяч солдат, напряжением всех сил. Для данного числа войска готовятся магазины с провизией и пороховым запасом, до лета будет проведен еще один рекрутский набор на двадцать пять тысяч душ, — решил и я показать свою осведомленность.

— Да, османы больше имеют войска, но их выучка плоха, артиллерия еще хуже, чуть боле десяти лет назад крушили их и меньшим числом, — решил показать свое участие в обсуждении и Иван Иванович Шувалов, чувствующий себя, неловко, не его это темы.

— То есть — пушки у нас знатные, молодец Никита Демидов, — подал голос и Петр Иванович Шувалов.

Знал бы, Петр Иванович, что мы тебя на славу обокрали и «создали» на более чем десять лет раньше «шувалоские гаубицы», ставшие «демидовскими».

— И именно сейчас, Петр Федорович, ты отсылаешь цельный флот Бог знает куда! — государыня помотала головой, демонстрируя свое сожаление.

— Ваше Величество, война будет не ранее чем через год, скорее два. Обучаются османы, обучаемся и мы, мы же быстрее развернемся, уже давно начали работать. А я жду возврата части кораблей через два с половиной года, может статься, что они пойдут сразу в Медитерранское море [средиземное], но хорошо бы им отдохнуть, — размышлял я вслух.

— Все, идите к спекталю, готовьтесь, сегодня будет трагедия Сумарокова «Хорив». Петруша, останься, — сказала Елизавета и взялась за виски, от всех докладов у нее разболелась голова.

Так долго выслушивать, думать, лавировать между прирученными ею хищниками — сегодня Елизавета действительно показала, что все еще правит.

— Притомилась, тетушка? — участливо спросил я, как только все вышли за двери.

— Спала плохо, потом еще слушала, какой ты негодяй, — я встал и хотел уже высказать вслед ушедшим наговорщикам, но был остановлен государыней. — Сядь. Ты править будешь как муж или недоросль? Такое часто на совете, когда кусают друг дружку, но сильно не вгрызаются. Пущай полаются, да успокоятся. Вот тебя пользовали по первой. Это потому, что стал ты уже значимым. И я то понимаю. Но скажи, Петруша, пошто так много серебра потратил на экспедицию?

— Так тетушка, собрал у людей все их знания и понял — там, куда отправил я экспедицию, есть много добра для приумножения, может, и золото.

— Найди сперва, а то многие ищут, да мало находят, — государыня улыбнулась, но быстро посерьезнела. — Миниха ставить будешь на строительство сел и городов на меже с крымскими татарами? Знаю сие, Алексашка Шувалов постарался, разузнал. Я не против, перед отъездом Христофора Антоновича приезжай с ним, поговорю с генерал-майором, пусть и далее служит России, а не бунтует.

*………*………*

Петербург.

Дом Петра Ивановича Шувалова.

17 мая 1748 год.

Петр Иванович Шувалов уже два дня мучал себя вопросом «где взять денег для пополнения бюджета?». Вот такой человек, который даже не возглавляет Берг-коллегию или Мануфактур-коллегию думает о будущем Отечества и его финансовом благополучии. Все дело в том, что поступления в казну резко упали из-за того, что Шувалов все-таки продавил решение упразднить все внутренние таможни.

Петр Иванович понимал, что, скорее всего, это временные издержки и уже скоро — год-два и оживится торговля и начнется приток серебра в казну уже из других источников. Но, как это объяснить государыне? Она же просто обвинит Петра в отсутствии в казне денег и даже жене Марфе не отвести гнев государыни. И это в преддверии противостояния, если и не войны с Османской империей. Вот запросит цесаревич дополнительного финансирования для Военной коллегии, что уже сделал бы любой на его месте и не получит, потому что казна уже недосчиталась два миллиона рублей, при том, что строительство Зимнего дворца опять подорожало и Елизавета безапелляционно отправит необходимые деньги на его эту грандиозную стройку.

— Взять кредит в банке, я же могу, — размышлял вслух Шувалов, а специально обученный писарь, быстро записывает высказанные в голос мысли своего хозяина. — Вот только Петр Федорович будет против давать кредиты государству. И что странно, он совершенно прав.

— Ваше сиятельство, к Вам его сиятельство Александр Иванович Шувалов, его сиятельство Михаил Илларионович Воронцов и Иван Иванович Шувалов, — громогласно известил мажордом — именно так, на французский манер звалась должность распорядителя в доме.

В дом Петра Ивановича Шувалова пожаловали лидеры «шуваловской» партии при дворе. Поводов для этого предостаточно, пусть они и не сильно влияют на ситуацию вокруг императрицы, но все же, только полгода назад на горизонте показалась победа и смещение Бестужева-Рюмина, но сейчас происходит обратное.

— Я рад приветствовать Вас у себя в доме, — Петр Иванович расплылся в улыбке.

— Здравствуй, брат, — первым из гостей поздоровался Александр Иванович, будучи старшим среди братьев, но уступивший первенство Петру.

— Давайте к делу, господа, — начал предметный разговор Михаил Илларионович Воронцов. — Первое, что следует обсудить — это назначение Михаила Михайловича Голицина Президентом Адмиралтейств-коллегии. Ранее мы не включали его в расклады, но он больше человек Алексея Петровича Бестужева, чем наш.

— Четвертая ветвь Голицыных, да — он, скорее, человек Бестужева и очень желает не только примирения с цесаревичем, но и стать тому другом. С другой стороны Голицын, да не тот, а второй ветви, Алексей Михайлович, который нам благосклонен, теряет влияние на Екатерину Алексеевну, — Воронцов сделал паузу, давая и другим высказаться.

— Петр Федорович распоряжается Фондом вспомоществования, где уже под шестьсот тысяч рублей собрано, Михаил Михайлович Голицын собирается использовать Фонд для ремонта флота. Набирает вес Никита Акинфеевич Демидов и их товарищество с цесаревичем, тот же банк. Зачем нам этот юнец-наследник? Может, есть вероятность его оттеснить? — говорил Александр Иванович Шувалов. — Тайная канцелярия, после того Совета, где дурак Белосельский обвинил цесаревича, встретила сильное противление.

— Это ты, Алексашка, тогда решил проучить недоросля, что заигрался в коммерции и в потешные полки, — обвинил своего родного брата Петр Иванович.

— Господа, а есть вероятность нам примириться с Петром Федоровичем? Он ранее не занимал чью-то сторону и больше с нами коммерцию вел, не интриговал, — выступил миротворцем Иван Иванович Шувалов.

Иван и вовсе не желал играть в эти придворные игры вокруг наследника. Двоюродный брат примыкал к партии кузенов Шуваловых скорее по признаку одной фамилии, ну, и немного из-за чувства благодарности. Братья помогали ему, когда Иван еще не был в фаворе. И уже эти два фактора потребуют от Ивана Ивановича во всем подержать братьев. Но он действительно не понимал, зачем нужны какие-то уроки наследнику. Чтобы что? Наказать за то, мальчик не пожелал отдавать больше долей в Банке, или мальчик отказался от заказов на мануфактурах Петра, недоросль организовал без участия Шуваловых большую экспедицию? Петр Иванович сам виноват, что не вошел в американское дело. Шувалов не отказал Петру Федоровичу, когда критиковал освоение севера Америки, он торговался, чтобы получить более выгодное положение в этой экспедиции. Наследник не понял намеков и не шел на уступки. А может и понимал, но сознательно не предлагал преференций Петру Ивановичу. Ну и какой он тогда мальчик?

— Признаться, и я хотел бы отыграть назад, но как в таком случае не потерять лицо? — сказал Петр Иванович.

— А что, если с ним открыто поговорить. Раньше же он не примыкал ни к нам, ни к Бестужеву, он был над всеми играми. И понял это я только сейчас. Господа он наследник, как-никак, — сказал Александр Иванович Шувалов.

— Вот знал, что ты Алексашка не дурак, — усмехнулся Петр Иванович. — Самое простое — поговорить и решить все полюбовно, тем более, что он наследник. Я почти уверен, что экспедиция на Камчатку и в Америку будет иметь прибыль для Петра Федоровича. А ты узнал, брат, какие товары повез в Киль Брокдорф?

— Нет, знаю я только, что возле мануфактуры, где и делаются эти товары, много выстрелов слышали, как будто целый плутонг стрелял, — ответил глава Тайной канцелярии.

— Господа, что делать с цесаревичем еще решим, а то, что вероятна война с османами — вот проблема, — попытался вернуть в нужное русло разговор Воронцов.

— Так это французы все обозленные. Вот хотел я союза с Францией, но коли так гадить станут, то… — попытался высказаться Александр Иванович.

— К англофилу Бестужеву под крыло перейдешь? Османов бить нужно, французов так же нужно бить, если они отправят свои полки на помощь османам, но ты, Михаил Илларионович, пошли кого в Париж, посоветуй не воевать, пригрози тем, что в Индию ушел русский флот, чтобы помощь англичанам выбить последние французские форты оттуда, — высказался Петр Иванович, который в этой четверке играл наиболее весомую роль, тогда как Воронцов был скорее исполнителем, стал вице-канцлером, в том числе и «молитвами Шуваловых».

Меньше же всего участвовал в таких Советах Иван, но его присутствие было обязательным — это он все еще «ночная кукушка», которая старается для общего блага всех перекуковать.

Собравшиеся считали, что они имеют право обсуждать все государственные вопросы. Всегда, после Совета в присутствии государыни, они собирались и делали работу над ошибками, строили планы и вырабатывали единую позицию, чтобы уже позже продавливать ее скорее исподволь, чем явно. То Марфа Егорьевна что-то скажет венценосной подруге, то Пимен обмолвится перед государыней словечком, или Иван поразмышляет вслух, когда будет чесать пятки Елизавете. Так и формируется мнение государыни, но так же на нее и пытается влиять Бестужев.

Глава 3

Индийский океан.

Недалеко от острова Мадагаскар.

25 мая 1748 года.

Дмитрий Леонтьевич Овцын был капитаном военно-торгового корабля «Афанасий Никитин», единственным русским капитаном как на торговых, так и военных корабях. И то, что назначение случилось, заслуга, скорее господина Шешковского, которого уже называют «цепным псом цесаревича». За три дня до начала экспедиции капитана Макноллана сняли с должности и увели в неизвестном направлении, как и еще двух его помощников на корабле.

Дмитрий Леонтьевич не стремился узнать подробности то ли ареста, то ли еще чего, бывшего капитана «Афанасия Никитина». Еще до приказа о назначении, Овцын возглавил последние приготовления для отбытия в, возможно, самое значимое путешествие в его жизни.

Между тем, новоиспеченный капитан мог считаться одним из самых главных русских первопроходцев в Америке. Он уже был там с Витусом Берингом. Тогда Овцына осудили за то, что он пользовался покровительством Долгоруких, которые проиграли в дворцовых войнах и подверглись опале, а Дмитрий посетил низвергнутое семейство в ссылке. Вот Овцына и сослала Анна Иоанновна матросом на Камчатку. Да он и не жалел, особенно сейчас, когда проникся грандиозными замыслами освоения русской Америки. Если даже половина от задуманного цесаревичем будет реализована, то быть русскому флагу на Аляске первому.

Больше двух с половиной месяцев прошло с момента отбытия военно-торгового корабля «Афанасий Никитин» из порта в Ревеле, так как именно туда загодя перебазировались все корабли экспедиции. Сделано это было и для того, чтобы еще раз проверить корабли, сделать последние ремонты. Ну и была еще одна причина в выборе Ревеля — льды. Этот город позже покрывался льдом, чем это происходило в Петербурге.

Из Ревеля большая эскадра груженных под завязку кораблей отправилась в Киль, где подбирала еще два фрегата. И этот громадный, для мирного времени, флот устремился к датским проливам, которые, вопреки опасениям, не принесли неприятностей. Но все и всегда гладко не бывает и уже у берегов Англии двум шлюпам и одному фрегату пришлось останавливаться в английских портах на ремонт. Не самый сильный шторм повредил и другие корабли, но не критично, чтобы останавливаться больше, чем на две недели. Предполагалось, что отставшие корабли последуют следом и нагонят экспедицию в районе мыса Доброй Надежды [Самая южная точка африканского континента].

В дальнейшем корабли шли вдоль африканского берега, чуть ли не каботажным способом, три раза приставая к английским факториям на континенте. Были даже попытки перекупить русские корабли, чтобы на них отвезти черных рабов, так как работорговцы не успевали выполнить заказ североамериканских колоний на прямоходящий товар. Тяжело пришлось эскадре только при выходе в Индийский океан, тогда ветра были не стабильными, и приходилось часто менять паруса, да и делать это под проливным дождем — результат два человека на «Афанасии Никитине» сорвались в море и насмерть, не успели спасти. Один с грот-мачты, второй сорвался в воду с бушприта. Это были первые потери, что крайне странно, так как ни один человек, ни из команды, ни из колонистов не умер и даже никто серьезно не заболел — медикусы цесаревича трудились и днем и ночью. Как узнал Овцын, прибыток в серебре каждого медикуса, зависит от количества умерших моряков и колонистов. Вот они и стараются, следят за пищей, постепенно увеличивают количество потребляемой квашеной капусты с клюквой, заставляют есть чеснок и лук, всегда проверяют воду, наливают напиток из шиповника и лимона.

— По правому борту вижу три паруса! — прокричал впередсмотрящий.

— Ну, и чего кричишь, мы оторвались вперед, вот и нагоняют остальные корабли. Что, не видно Андреевского стяга? — вальяжно, с ленцой отвечал мичман Сергей Иванович Зейский — представитель последнего выпуска роты гардемаринов.

— Так и нет, Ваш Бродь, стяга то, тряпку черную корабли имают, — прокричал с гнезда на грот-мачте наблюдатель.

Зейский сморщился от выговора матроса, Сергей Иванович, несмотря на свои еще незрелые годы — только восемнадцать лет, да и не самое лучшее образование, считал себя человеком Просвещения и любил критиковать младшие чины за их выговор.

— Как черная? — вдруг встрепенулся мичман, до которого не сразу дошел смысл сказанного. — Тревога, бейте в корабельный колокол.

Страх охватил Сергея Зейского — морской бой самый страшный, вокруг только море, а мичман, в чем никогда не признавался, даже не умел плавать.

— Мичман, в чем дело? — на палубу ворвался капитан второго ранга Овцын.

— Пираты, — в нарушении Устава, сказал Зейский.

На корабле началась суета, команды капитана находили мало отклика, матросы бегали, офицеры часто стояли, словно статуи — не один Сергей Иванович оказался скованным страхом, много было на корабле неопытных гардемаринов.

— Бога душу мать, якорь вам в седалище… — ругался капитан, уже достав шпицрутен, чтобы ударами заставить прийти в себя команду.

— Ваше высокоблагородие, — к Дмитрию Леонтьевичу Овцыну подошел мужик.

Нет, мужиком этот боец был ровно до объявления тревоги, сейчас перед капитаном стоял казак.

— Представьтесь, — потребовал Овцын.

— Сотник пластунов-лазутчиков Платон Конкин, — сказал казак, а у капитана внутри кипела ярость.

Кто такой капитан? Царь и Бог на судне. Он должен знать все и обо всех. Еще пять минут назад Дмитрий Леонтьевич был уверен, что перевозит колонистов, пусть и немого странных, жилистых да боевитых. А тут воно как — на корабле лучшие из казачества, о ком уже легенды слагают. Должен был Овцын настоять и поинтересоваться у пассажиров их имуществом, которое досмотрено не было из-за распорядителя цесаревича, что инспектировал корабль перед отбытием.

— Что Вы можете предложить? — Овцын решил не нагнетать и так волнительную ситуацию.

— Сто казаков, из которых двадцать пять владеют штуцерами и могут выбивать неприятельских офицеров до семисот шагов. Обучены подлым ухваткам, и бою в тесных условиях, — докладывал Конкин.

— Вы предлагаете довести дело до абордажа? — удивился капитан.

— Так точно, Ваше Высокоблагородие! — четко ответил казак.

— Согласуйтесь с ротмистром Гансом Миллером, но я планирую маневрировать и уходить на Запад, чтобы соединиться с иными кораблями и уже тогда превратиться из дичи в охотника, — сказал капитан и лично пошел делать «внушения» молодым мичманам.

Пять часов шли игры в «кошки-мышки», пока к «Афанасию Никитину» не подошел линейный корабль «Голштиния» и фрегат «Дмитрий Донской». Можно было давать бой, но и пираты пополнились еще двумя фрегатами и по общей огневой мощи все еще превосходили русские корабли, не стоило сомневаться и в выучке каперов, явно бывших военных. По крайней мере, вражеские вымпелы показывали отличную навигацию, нагоняя русский корабль.

— Нам придется развернуться и дать бой ближайшему фрегату, или через полчаса неприятель настигнет корабль в невыгодной для нас позиции. Готовьтесь господа — это будет сложный бой. Помощь идет — на горизонте появились еще паруса и это наши, но поспешай мы на соединение, и будем перерезаны двумя фрегатами неприятеля и взяты с кольцо. «Голштиния» с «Дмитрием Донским» не успевает к нам, и идут на сближение с двумя оставшимися кораблями пиратов. Вот и выходит нам или с тремя фрегатами биться, или подловить один и быстро его победить, — Дмитрий Леонтьевич замолчал, он сам не был до конца уверен в своих решениях, это первый его действительный морской бой.

Много морей и рек отходил Овцын, но стрелять приходилось очень редко.

«Афанасий Никитин» развернулся правым бортом к находившемуся рядом фрегату неприятеля, уже слышались выкрики на английском языке. Выстрела не прозвучало, русский корабль предлагал себя в качестве приза, ну или выражал желание сразиться в рукопашном бою. Овцын доверился казакам, которые уверяли в успехе именно абордажного боя. Понимал он, что и пираты позарятся на такой дорогой подарок, как торгово-военное судно, стоимостью как полтора линкоров.

Каперы выстрелили лишь пятью пушками и картечью, больше для острастки, призывая к сдаче. И хорошо попали — сразу же убив до десяти русских моряков и трех казаков. Слаженный выстрел казаков из штуцеров был неожиданным — еще оставалось шестьсот метров до противника. Да, говорил сотник, что их штуцеры так далеко бьют, но эти слова казались больше бахвальством.

Англичане, уже изготовившись к сцепке кораблей, также не ожидали выстрелов, но сразу же зашевелились, изготавливаясь дать залп с левого борта, проворачивая для этого свой корабль. Вот только «Афанасий Никитин» делал кроссинг-Т. То есть русский корабль был готов открыть огонь со всех своих орудий в, только разворачивающееся для выстрелов, неприятельское корыто.

Так и произошло. И пусть эффект вряд ли можно было назвать сокрушающим, но ряд орудий противника уже были выключены из боя, получив свои попадания. Целились казаки именно по обслуге вражеской артиллерии.

Стреляли штуцеры, к ним присоединялись уже и фузеи роты Миллера, англичане сделали свой залп, но из неудобной позиции в пол разворота. Противники ждали абордажа.

Полетели кошки, сцепляя корабли, доставались лестницы и доски, особо лихие наглы, уже перепрыгивали или перелетали на канатах на русский корабль.

— Вперед, братцы! — закричал сотник Конкин, и стая хищников на удивление и неприятеля, и русских моряков устремилась на вражеский корабль, сбивая пиратов с их же лестниц.

Они стреляли, потом скидывали пистоли и начинали танец. Подсечка! И нагло лежит на палубе русского корабля, удар головой — и нос другого пирата превращается в крошево. Поворот, нырок и третий капер летит в воду.

Овцын изготовился к бою — в одной руке держал заряженный пистоль, в другой шпагу, капитан был полон решимости, наблюдая за работой казаков, именно так — рутинной, привычной работой, Овцын все больше верил в победу. Пластуны Конкина быстро перенесли сражение уже на палубу пиратского корабля. Поддерживаемые выстрелами штуцерников, казаки, а следом и абордажная полурота Миллера уже овладели инициативой. Через пять минут стало очевидно, что пираты повержены и только дело времени зачистить весь корабль. Но вот времени этого и не было — еще два корабля, которые ранее перерезали отход военно-торговому «Афанасию Никитину» поняли, что их соплеменники не справляются и начали менять паруса и выворачивать, чтобы приблизится к месту боя.

Два пиратских фрегата, что перерезали путь русскому кораблю к бегству, собирались прийти на помощь своим побратимам, что сейчас отчаянно обмениваются залпами с русским фрегатом и линейным кораблем. Но поражение союзного вымпела от торгового судна вынуждало вступать в бой с русским военно-транспортным кораблем, тип которого настолько знакомый — корабль отличался от своих систершипов [однотипных кораблей] только Андреевским стягом.

Не такая уже и беззубая эта добыча, как ранее предполагали английские офицеры, пряча флаг «роял нави» и вывешивая черную тряпку. То, что заказчики данного налета потребовали захват именно одного из военно-транспортных кораблей, сильно усложняло ситуацию. Опытные морские волки, лучшие моряки королевского флота, могли бы значительно эффективнее просто потопить три-четыре корабля и скрыться на просторах бескрайнего океана. Но нужен был именно захват. А русские, видно, не столь опытные канониры, пусть и с неплохими пушками, оказались очень лютыми в абордажной схватке.

— Вывесить сигнал атаки, будем топить русских! — прокричал капитан каперского корабля.

В это время Дмитрий Леонтьевич Овцын, понимая всю сложность ситуации, приказал расцепить корабли и вывести захваченный призом английский фрегат чуть вперед, навстречу приближающемуся противнику и уже позже произвести сцепку. Суммарный залп захваченного англичанина мощнее и нельзя упускать возможность выпустить по приближающемуся врагу эту мощь. Тем более, что казаки были обучены и артиллерийскому бою. Вот они на захваченном вражеском корабле и должны были произвести залп, после чего бежать на родной транспорт.

Казаки, видя приближение пиратских вымпелов, сработали жестко и быстро. Все матросы врага, как и захваченные в плен солдаты, были умерщвлены, офицеры раздеты до нага и брошены в трюм своего же корабля. Только капитан пиратов и еще два его помощника были заперты на «Афанасии Никитине». На все эти действия было потрачено не более десяти минут.

— Платон Васильевич, одолеем пиратов? — спросил у казачьего сотника капитан Овцын.

— Одолеем, коли они решат на абордаж идти, большой кровью, но одолеем. И еще, Дмитрий Леонтьевич, — казак задумался, но решительно продолжил. — У меня ента, инструкция, спасти Вас хоть уговором, хоть силой, сие предписано самим государем-цесаревичем.

Овцын только посмотрел на Конкина с некоторым сарказмом — в море спасти крайне сложно, если вообще возможно, коли пуля не возьмет, картечь пролетит мимо, то уйти под воду с кораблем — худшая смерть из многих.

Казаки разделились и частью стали за орудия на английском корабле. Их учили управляться с полевыми пушками, так что «в ту степь» выстрелить смогут. Вдали громыхали выстрелы — это «Голштиния» добивала каперский корабль, к сожалению, для русской экспедиции — потерян союзный фрегат, уж больно метко стреляли английские пираты.

Неприятельские фрегаты подходили дерзко, остервенело, пираты понимали, что их затея не увенчалась успехом, что уже русская эскадра отрезает пути отхода для оставшихся двух английских кораблей. Не было смелее и злее английских моряков в этом времени, еще долго учиться русским, чтобы встать вровень по мастерству с лаймами, но никто не упрекнет русский флот в трусости. Овцын, даже понимая, что подход практически всей эскадры экспедиции, дело не столь долгое, и он может попытаться сбежать, потянуть время, решил принимать бой. Бегая от хищника — всегда оставаться добычей! Не бывать такому!

— Ба-аа-бах-бах, — звучали залпы орудий на призе — казаки давали свой залп с еще недавно бывшего английского корабля.

Рано русские воины выпустили свои ядра, следовало бы подпустить немного ближе неприятеля, англичане же только начали разворот для задействования как можно большего количества бортовых пушек. Они намеривались уничтожить корабль своих же побратимов. Расчет на то, чтобы использовать пиратский корабль, в том числе и в качестве заложника, как и его захваченную команду, не удался. Может, пираты и увидели в зрительные трубы, как быстро и жестко уничтожали их подельников.

— Ба-бах-бах, — раздался залп английских пушек от ближайшего фрегата, но на призовом корабле в это время уже почти никого не было.

Когда призовой корабль уже накренился, англичане, ударив по «Афанасию Никитину» и сбив в русского корабля гросс-мачту, сделали невозможным маневрирование русских, которые уже отцепились от призового «англичанина» и были намерены посостязаться с пиратами в манёвренном бое. Зря конечно, военно-транспортный корабль уступал в этом пирату.

— Приготовиться к абордажу! — закричал Овцын.

— Лисов, командуй! — выкрикнул сотник Конкин и стал рядом с капитаном.

Этот абордаж не будет легким, русский корабль брали в клещи с двух сторон. Призовой корабль еще не затонул и мешал англичанам, но почти обезлюдевший пират неуклонно относило в сторону.

Выстрел четырех английских корабельных пушек стал последним из артиллерийского противостояния с пиратской стороны. Они сами себя лишили возможности эффективной стрельбы, чтобы не задеть своих же подельников из второго вымпела.

Уже когда началась сцепка и полетели кошки, лестницы с крюками, русский корабль выдал неполный залп, но с обоих бортов в упор. К сожалению, ожидаемого эффекта не случилось и пираты не получили критических пробоин ниже ватерлинии, но и англичане сейчас не могли бы ни маневрировать, ни тем более убежать.

Драка началась жестоко и бескомпромиссно, выстрелы, работа палашами, а чаще кинжалами, свалка, где трудно ориентироваться в поиске «свой-чужой», казаки стали громко материться, чтобы по звуку русского мата в дыму выявлять своих, даже с учетом того, что крики сильно сбивали дыхание. Но тренированные воины, где никто не курил, а водку пили только по действительным праздникам, выигрывали в физической подготовке у противника, впрочем, и в мастерстве. Вот только в этот раз противника было вдвое больше, и рубились уже на трех кораблях и коки и канониры и обслуга.

— В сторону! — закричал Конкин, когда двое англичан прорвались через оцепление к капитану Овцыну.

Уход от короткой корабельной сабли, выпад — первый противник с отрубленной рукой уже не боец.

— Хех! — на выдохе делает выпад Овцын и помогает Конкину сразить и второго нападавшего.

— Стоять! — прокричал казачий сотник и закрыл своим телом капитана Дмитрия Леонтьевича Овцына.

Тело казака поразили сразу две пули. Платон Васильевич досконально выполнил инструкцию, где говориться «при необходимости прикрыть своим телом».

— Суки! — прохрипел казак и, сделав два шага, рубанул одного из англичан и подрезал второму ногу, после чего, получив еще и удар кинжалом в бок, казак завалился на палубу корабля.

Овцыну удалось сразить еще одного пирата прямым ударом шпаги в сердце, когда раздался слаженный залп ружей остатков корабельной роты Миллера и ситуация стала стремительно меняться в сторону победы русских. Поскальзываясь на лужах крови, английские пираты стали отступать, а к сражению приблизился побитый, но не утративший хода, линейный корабль «Голштиния», недалеко уже находились линейные корабли «Юнона», «Ослябя» и фрегат «Авось». Цесаревич по известному только ему принципу настаивал на названии каждого вымпела, вплоть до шлюпов.

— Я назову в честь тебя, казак, остров или мыс, спасибо! — сказал Овцын, склоняясь над телом Платона Конкина.

*………*………*

Ораниенбаум.

3 июня 1748 года.

Вчера был в офицерском собрании. В принципе, можно и не продолжать, стереотипы сразу же обрисуют пьянку. Так оно и было. Собрал я всех офицеров семеновцев, преображенцев, лейб-драгунов, ингерманландцев, в «Элите», сняв все заведение на вечер.

Стребовал слово чести, что не перегрызутся между собой — соперничество преображенцев и семеновцев всем известно. Напомнил гвардии, что я их любимый наследник-цесаревич и иных не нужно. Пели песни, плясали «русского», были и шесть дуэлей, которые провели не заточенными шпагами в экипировке, так как все дали слово, что крови не прольется. Раз в полгода нужно и так отдыхать.

— Брокдорф, Вы живы? — спросил я у своего камердинера, который спал прямо на кушетке у нашей с Екатериной спальни.

— Ваше Высочьество! — пробормотал голштинец, который вчера составил мне компанию у гвардейцев и явно перебрал больше моего.

— Иди к себе отдыхать, через два дня ты отправляешься в Киль наладить связи и открыть торговое представительство, а еще нужно оговорить последние рекомендации, — сказал я и отправился в свой экспериментальный цех.

Еще полтора года назад я привлек к себе больше двух десятков оружейников из тульских мастеров-одиночек, потом пополнил эту тогда еще толпу индивидуалистов некоторыми мастерами, например, дворянином и артиллеристом Михаилом Васильевичем Даниловым [в реальной истории конструктора пушек]. Привлек того малого, что должен был изобрести под «чутким и неусыпным оком» Петра Ивановича Шувалова пушку «единорог». Молодой, но уже мастер, действительно обладал инженерным складом ума. Офицера получилось заполучить, используя возможности и власть Военной коллегии. С Даниловым занимались математикой, физикой, сам Ломоносов, морщась и, не решаясь отказать наследнику российского престола, работал с парнем и не сразу, но оценил деятельного и впитывающего науку, как губка, мастера. Именно Данилов и стал мозговым центром конструкторского бюро. Дополнительное образование Михаилу Васильевичу пошло впрок, да, он был грамотным и достаточно рукастым инженером, но я хотел большего от Данилова и получал в итоге конструктора-универсала.

Между тем, ожидания столкнулись с мощной, казалось, непробиваемой стеной. Это и неумение работать в команде, алчность и завистливость оружейников-одиночек, привыкших от начала до конца самостоятельно изготавливать конечный продукт. Часто это оружие получалось неплохими репликами. Но работать в команде, попуститься своей горделивостью? Нет, не слышали, что так можно!

Полгода притирки и моего железного терпения, полгода приглашений за немалую плату математиков и видных оружейников из промышленной демидовской империи, работа с психологией людей, решение внутренних конфликтов и начало что-то вырисовываться. Можно начинать работу, но инструменты работников были столь примитивны, что и с этим пришлось что-то решать.

Прибыли лучшие английские станки, дорогущие до зуда. Какое же убожество! Уже то удручало, что все эти «устройства-махины» были на тонких ножках и определенно без возможности закрепить так, чтобы не было тряски и шатаний. Стали переделывать, с привлечением опять же всех и каждого, кого только советовали в Академии наук. Между тем дельцы из Академии поняли, что можно прийти к цесаревичу, умно помолчать и получить весьма существенные деньги «нахаляву». Я, наивный, первоначально и предполагал, что умнейшие люди империи молчат, но после выдадут какой-то результат, тщетно. Но все же дельные изменения были проведены. Ситуацию усложняло то, что я ни разу не был, ни токарем, ни слесарем, и не мог выдать феноменальный результат в деле «изобретения» станков. Те агрегаты, что я видел в своей жизни исполнить просто невозможно, уж тем более станки с ЧПУ. Может только вспомнить смогу устройства прядильного и ткацкого станков — вот это я уже начертил. Был в английском музее в прошлой жизни, с интересом слушал экскурсовода, — никогда бы не подумал, что пригодится.

У нас уже был прототипы ткацкого станка Эдмунда Картрайта, который он должен изобрести где-то к концу века, создав механический ткацкий станок с ножным приводом. Я же начертил эту громоздкую махину по памяти и уже четыре таких агрегата готовы к использованию. Были мысли продать станки Петру Шувалову, все же у него большое текстильное производство. Однако, последний Совет при государыне показал, что я не ношу фамилию «Шувалов» и не член их клана. Братья хотели меня осадить, все больше интригуют, проверяют на прочность, так что нет, без станков, обойдутся. В дальнейшем предполагалось «изобрести» и вращающуюся раму, что улучшит качество, да и еще больше ускорит процессы. Но сделать последнее «открытие» я стану, когда уже будут работать мануфактуры.

Простаивать агрегаты не должны. Сейчас уже ищу людей для организации ткацкой фабрики в Самаре, куда проще привозить хлопок, ну и коноплю выращивать рядом с городком вполне себе можно, что уже и делается. Из хлопка с добавлением конопли получается хорошая парусина. Там же планирую открыть пошивочный цех — одежда из денима может и зайти мещанам.

Но то дела будущие, не ранее как следующей осенью получится открыть полноценное производство, кроме прядильного цеха, который уже работает. А киргизы все более наращивают продажи хлопка. Сырье будет поставляться, в том числе и бартером, с нашей стороны — оружие. Джунгары вновь пытаются продолжить экспансию. Если эти наследники монголов прорвутся через Среднюю Азию, то количество проблем у России значительно возрастет.

Ну, а чем же еще занимаются «бездельники» в экспериментальном центре? По порядку: создали велосипед. Да, именно так, и в варианте советской промышленности похожий на «Аист», но в трехколесной вариации, так как мало кто, кроме меня, освоил двухколесный механизм.

Сложности вызвали две вещи: очень жесткая резина, которую варили-таки из одуванчиков, и спицы — они получались крайне непрочными, мало что проволока. Но и с этим справились, благо велосипед — не космическая ракета, а двухколесный примитивный механизм, ну или трехколесный. Чего стоило подшипники изготовить, отдельная песня. Так что с велосипедами, если уж очень активно не попрут, будем заканчивать.

Но, на чем, уверен, заработаем, так на детских колясках. Они тут если и есть, то представляют собой просто убожество для поганого сословия. Я же предлагаю дворянскую моду на коляски.

И везде нужен каучук, резина из одуванчиков плохая. И как в Великую Отечественную войну могли компенсировать недостаток резины варкой ее из одуванчиков? Так что вот еще одна причина колониальной экспансии — каучук.

Возлагаю надежды по получению сверхприбылей на перьевые ручки. Они так же не сильно то и легки в производстве из стеклянной или фаянсовой емкости для чернил, стекло «упаковано» в деревянный корпус. Пробуем делать корпуса из керамики и железа, ибо жестью тот материал не назовешь. Есть эксперименты и по обрезиниванию ручек.

Само перо изготавливают ювелиры, чтобы чернила при нажатии вытекали дозировано, а заправлять ручку легко — налить чернил, откупорив сверху колпачок. Поставить на поток такую работу не удается и получится ли увеличить производство в ближайшее время с этими, даже усовершенствованными станками, — не факт. Поэтому шло накопление товара. Сейчас уже четыре тысячи ручек готово, из которых есть с серебряными и золотыми перьями.

Рекламная компания начнется уже завтра, когда императрица по моей просьбе покажет ноу-хау на ближайшем маскараде. Потом в кильской газете Брокдорф должен будет написать про чудо-перо из России и начинать дозировано, дефицитно, продавать. Безусловно, быстро скопируют, но пройдет год, чтобы снять сливки, а после заниматься планомерным изготовлением ручек. В конце концов, есть же и Китай, где все, что можно, изобретено, но мало что производится, там ручки будут востребованы.

Есть и зажигалки, массивные, не удобные, но есть. Работать с нефтью у русских химиков получается вполне сносно, не в промышленных объемах, конечно, но бензина пока хватает. Ну, а дальше сложностью в изготовлении зажигалок стал корпус и кремень, который часто крошился, для чего предполагались в комплекте запасные детали. Зажигалок чуть более тысячи и целых двести штук отправились уже в экспедицию к Америке.

Вот это богатство, что успели освоить на сегодняшний день, наряду с пушниной, нужно было продавать в Киле. Сложная задача с реализации меха, Европа бойкотировала русские шкурки, как и все, что могла предложить для продажи европейцам Россия [исторический факт, в это время мода на бобра из Канады]. Да, торговля рухлядью велась, но между странами. Были ушлые иностранцы, что покупали меха внутри России с последующей перепродажей уже на европейском рынке. Европа сейчас переживала бум на боровые шкурки, которые монопольно поставлялись Вест-Индской компанией, что промышляла в Канаде. Киль, как я надеялся, может стать той «свободной экономической зоной», что позволит обходить негласные запреты на ввоз пушнины из России.

— Получилось, Михаил Васильевич? — задал я вопрос Данилову.

— Пока плохо, но барабан уже крутится, вот только пружина ломается, замок заедает, — ответил глава экспериментального центра и протянул мне… Кольт, который, думаю, возьмет имя «Данилов».

Еще через пару месяцев после переноса сознания в голову наследника престола, я нарисовал, потом и начертил тот самый Кольт, начертил с пояснениями и устройство унитарного патрона. Потом долго, очень долго шла работа по, казалось бы, простому воссозданию, предмета. Пришлось часто самому общаться с оружейниками, рассказывать об оружии, благо, что-то да знал. Пытались перейти к картонному патрону. Как вариант и такое ноу-хау, но при хорошей бумаге, идеальной погоде и разумности пользователя. Все эти факторы редко соприкасаются.

Полгода назад группа учёных, рекомендованных Ломоносовым начала работы по «изобретению» бертолетовой соли и гремучего серебра, так нужных для создания капсюля. Вещества синтезированы, но до создания капсюля дело ещё не дошло, есть задача проанализировать производственную цепочку, что не образовалась глубокая пропасть между «изобрели» и «использовали».

Много экспериментов провели мастера, но пистолет «Данилова» вроде как получился, несмотря на истерику оружейников, которые во все горло кричали о несуразности таких игрушек. Создать револьвер пытались уже давно, и даже с некоторым успехом, но это было и дорого, и не функционально, либо просто не востребовано и предано забвению.

Пока это «убожество», а тот вариант, что на потоке, заряжалось крайне сложно: в каждый стаканчик мерно засыпался порох, который придавливался пыжом, пуля оборачивалась в тряпочку, работа шомполом, после надеть капсулы. Семь выстрелов подряд из очень дорого оружия. Стоит оно того? Я посчитал, что стоит. Тем более, что принцип патрона был нам уже известен. Эволюция револьверов должна быть скорой, а прототип следующего поколения я держал в руках.

— К Ломоносову обращались по причине улучшения стали для пружины? — спросил я.

— Да, Ваше Высочество, результат Вы и держите в руках, — ответил Данилов.

— Какие в нем проблемы? — задал очередной вопрос я.

— Большое усилие нужно приложить, чтобы выжать спусковой крючок, ну и патроны из картона — мы их производим очень мало. На пистоль сейчас только по две сотни патронов, — отвечал инженер-конструктор.

— Направьте всех, кто есть на производство патронов, обратитесь к бумажным мануфактурам, пусть предложат крепкий картон. Если я сегодня приму пистоль, потом я обращусь к Никите Акинфеевичу Демидову по этому вопросу, и Вам придется взять с десяток мастеров и поехать в Тагил, чтобы наладить производство и передать свой опыт. Кого оставите здесь? — сказал я, рассматривая оружие.

Испытания прошли не грандиозно, но нормально. Я отстрелял тридцать шесть патронов, ствол выдержал, без проблем, но мой указательный палец на правой руке окаменел, а рука онемела. Действительно большие усилия нужно приложить для выстрела, да и прицельная стрельба, крайне сложна, тем более с имевшимся порохом. Однако, шесть выстрелов без подзарядки с убойной силой до семи десятков шагов — это имба в бою, как и сохранение жизней многих и многих солдат. Еще бы что-то придумать для чистки, а то кирпичная крошка тут не подойдет никак. Пусть думают те мастера, которым за это серебром платится.

Шесть из двенадцати почти уже выделанных пистолетов я собирался забрать себе — это будут подарки и два мне лично. Подарю Румянцеву, Суворову, Миниху, придумаю еще кому. Или не подарю никому, нужно еще будет проконсультироваться с Шешковским и мастерами по секретности технологий. Количество патронов сильно ограничено, но что есть, того не прибавить. Пока не прибавить. Будем забивать гвозди микроскопом и производить патроны ручным способом, чтобы хватило на одну, но победоносную войну.

И все же подключать к делам Ивана и Петра Шуваловых необходимо, забывая детские обиды. Те же патроны я готов покупать на нужды армии хоть у, прости Господи, чертей, не если, а когда «придумаем» унитарный патрон в металле.

Возвращался я во дворец в приподнятом настроении — все же удалось и в создании оружии продвинуться. Вот так из пистолета Данилова должна родиться и кознозарядная винтовка. Последняя, как я позже понял, была бы даже перспективнее в производстве, но позже, значительно позже. И только после того, как мне, наконец, удастся проломить стену и начать распространение метрической системы, которую пока даже Ломоносов критикует, можно замахиваться на производство и кознозарядной винтовки.

Ну, а мелкие, казалось бы вещи, делают возможности к большим прибылям. Перьевая ручка — неказистая, массивная, но уже прогрессивная, как большая и тяжелая в двести пятьдесят — триста граммов, но зажигалка, велосипед, бум на которые обязательно будет и я подтолкну, проехавшись по Невскому на махине. По бизнес-плану на ближайшие два года лично моя прибыль, без заложенных в план существенных премий работникам, с продажи только уже изготовленного товара, составит до шестидесяти тысяч рублей и в последующие пять лет данные изобретения, без учета оружия, принесут от пятисот тысяч до семисот. Потом, конечно, сверхприбыли уменьшаться, появятся конкуренты, многочисленные подделки, но получать серебро стабильно можно еще будет очень долго и людям давать хорошие рабочие места, формируя прослойку рабочих. И, как следствие, увеличивая число потенциальных покупателей.

Получение прибылей позволит не останавливать строительство будущих доходных домов и двух больших магазинов с комплексами собственного производства.

*………*………*

Мадагаскар.

4 апреля 1748 года.

Мартын Петрович Шпанберг стоял на носу флагмана «Юнона» и смотрел на удаляющийся берег острова Мадагаскар. Теперь этот остров, пусть и временно, уходит под защиту и покровительство русских. Рассадник пиратства в Индийском океане полностью зачищен от всякого рода каперов. База пиратов, скорее всего, не могла сравниться с Ямайкой, кишащими там разномастными пиратами, где могли рядом стоять корабли и французских каперов и английских и голландских и истинных флибустьеров, которым не нужны каперские патенты, чтобы грабить торговые корабли в угоду какого-либо государства.

Мадагаскар — это английское детище, инструмент Англии для завоевания своего господства в Индии. К примеру, португальские корабли проходили Юг Африки всегда без эксцессов, как и почти все английские, если не было отдельных заказов от Ост-Индской компании. Но горе испанцам и французам, которым приходилось снаряжать целые эскадры, чтобы прорываться в Индию, где они еще имели больше колоний, чем Англия, но неуклонно теряя свои позиции. Колонии стоили Людовику дорого, а дороговизна содержания колоний медленно, но неуклонно, сводила французские усилия по присутствию в Индии к нулю.

Русская эскадра не поленилась, а выжгла два форта пиратов, которые были скрыты мысами и с океана сразу не видны. Но казаки умели так спрашивать пленных, что шанса скрыть правду пиратами были никчёмны. В живых из захваченных пиратов оставили только примерно полсотни католиков, которые клялись и божились, что они вообще сочувствовали якобитам и давно подняли бы восстание, если бы не удаленность от метрополии, и их меньшинство. И часть из этих людей действительно были ранее в тюрьме, о чем имелись записи в корабельных документах.

Принять пиратов на службу — мера вынужденная, так как «Афанасий Никитин» либо требовал капитального ремонта, что выполнить в имеющихся условиях было невозможным, либо частью остаться на острове в захваченных фортах, но людей невоенных следовало как-то переместить на другие судна. Либо плыть далее на захваченных трех призах — пиратских фрегатах, что стояли в мадагаскарских гаванях. Вот в управлении призами и должны помочь ренегаты.

Было очень много раненых, которых можно вылечить, но не в условиях крайне стесненной и сложной корабельной жизни. Вот и высадились на острове полторы сотни солдат и четыре десятка казаков, семь медикусов и два десятка рабочего люда, под общим руководством ротмистра Ганса Миллера. Раненых было сорок восемь человек. Возможно, эта высадка людей станет основой для начала русского присутствия на Мадагаскаре, не очень перспективном месте, но не сильно далеко от юга Африки.

Призы в виде трех фрегатов было решено все же не использовать для дальнейшего плавания, небезосновательно Мартын Петрович Шпанберг решил, что англичане в Бомбее или Калькуте узнают свои корабли, и тогда проблем не оберёшься. Поэтому решили быстро перебить названия кораблей и отправить их с донесениями и пятью пленными английскими офицерами в Петербург, обязательно огибая британские острова. Тем более, что пиратская база не была скудна на материальные ценности, везти которые на север Тихого океана было бессмысленно, так как, несмотря на потерю одного русского фрегата, который все-таки был потоплен, повреждения «Афанасия Никитина», грузов на русских кораблей все еще было более чем достаточно.

Немного золота, немало разных серебряных монет и французских и английских с португальскими, очень много слоновой кости, немало чая — вот то, что загрузили на три трофейных фрегата и, сформировав команды из других кораблей, разбавив пленных моряков-католиков, фрегаты отправились в Петербург.

— Дмитрий Леонтьевич, Вы все же настаиваете на своем участии в экспедиции? Ваш корабль, пусть и героически сражался, но, слава Богу, хоть как-то добрался до берега. Все оставшиеся Ваши моряки, как и многие казаки, остались на Мадагаскаре или отправляются в Петербург. Простите за откровенность, но Вы потеряли свои команды, — сказал Шпанберг, когда уже и так все слова были сказаны.

— Мы уже все оговорили, Мартын Петрович. Я был на Аляске, я знаю уже немного и язык алеутов, мне нет места в России, но я хочу ей служить, — ответил Овцын. — Впрочем, не только я продолжил движение на Восток — господин мичман Сергей Иванович Зейский так же на этом корабле.

— Да, у мичмана Зейского уважительная причина — побег от невесты! — и чаще суровый Шпанберг рассмеялся.

Отец Зейского — Иван Алексеевич Зейский нашел отличную партию для своего сына — дочь более богатого соседа-помещика. Родители уже практически договорились, намечались по старинной русской традиции смотрины и письмо Сергею, который обучался навигации в Петербурге, уже пришло, но сын сбежал в плавание. Сергей рассказывал своему непосредственному капитану Овцыну со слезами, что его невеста и слишком пышна телом, и большая, и строгая дама, к тому же старше его аж на пять лет — и уже перестарок. Однако, главным аргументом, из-за которого Дмитрий Леонтьевич Овцын ходатайствовал за молодого мичмана, было то, что Зейский, пусть и впал в ступор с самого начала боя, но быстро из него вышел и стал грамотно командовать, быстро принимал решения. Да, и после сражения с парня слетела наигранная спесь и высокомерие, которые были маской для провинциального небогатого, если не сказать больше, парня, чтобы скрыть свою местечковость. Ну, а некоторый авантюризм парня еще пригодится.

— Хороший парень, это он в первой волне с казаками ворвался в форт пиратов, — сказал Овцын и отпил вина, бокал с которым стоял на столике рядом с вице-адмиралом Шпанбергом. Стоял практически штиль и минимальная качка, даже бокалы не шатались на столике.

— Казаки озверели, когда узнали о героической смерти сотника Платона Васильевича Конкина — почитаемый он был у казаков, — Шпанберг приподнял бокал с вином, поморщился, потом выкрикнул своему слуге. — Никифор, дай водки и хлеба казака помянуть.

Датчанин Мартын Петрович Шпанберг проникся русской культурой. Да и приходилось уже не раз участвовать в поминках, тут вино не уместно.

*………*………*

Ораниенбаум.

29 июня 1748 года.

Нырок в ноги, Кондратий успевает выставить руки и сдержать меня, одновременно пытаясь подловить ударом с колена, но я изворачиваюсь и бью казака кулаком по внутренней части бедра. Это больно, я знаю. Кондратий делает шаг назад, а я успеваю, пока напарник не ушел в глухую защиту еще раз, но уже ногой, пробить в туже точку бедра. Кондратий сморщился от боли, но изобразил стойку.

— Довольно, теперь я могу слева пробивать тебя, так как ты лишен нормальной опоры, — сказал я и протянул руку казаку.

— Ты, Петр Федорович, после недельного полного отдыха как будто быстрее стал. Я же, напротив, тренировался по два раза на день и проиграл тебе, — выразил обиду главный казачий диверсант и телохранитель.

— Это называется, Кондратий «плато». Тренируешься много, потом еще больше — растешь в мастерстве и в какой-то момент понимаешь, что роста нет, тут или еще усерднее изнурять себя, но лучше отдохнуть, вот так неделю ничего не делать, да еще и к гвардии сходить хлебного вина выпить. Вот я после недели отдыха с большой охотой стал изнурять себя снова, — говорил я своему «спарринг-партнеру». — А ты, Кондратий, к состязаниям готовился, вот и работал более нужного.

— Готовился, но проиграл, Ваше Высочество, может, заменить меня на Степана? Он первый кулачный боец нынче, — снова стал сокрушаться о своем поражении в финале Кондратий.

Еще зимой я объявил, что в июне будут проведены соревнования на лучшего кулачного бойца, стрелка, фехтовальщика. Призом за победу в кулачных боях были триста рублей — целое состояние для крестьянина и немалые деньги для большинства дворян. Пригласил я и гвардейцев, чтобы, если честно, проучить, уж много они бахвалятся. Лучшим стрелком стал штуцерник из Второго Воронежского егерского полка, чем был сильно раздосадован Суворов, его подопечный стал только вторым.

Ну, а лучшим бойцом стал Степан, заместитель Кондратия и, по факту участия в реальных боевых действиях, самый опытный диверсант. Однако, не стал бы я говорить, что Кондратий Пилов сильно уступил своему же ученику. Во-первых, он провел на один бой больше и с противниками куда сильнее, чем достались Степану, во вторых, допустил лишь одну, но фатальную ошибку, дал зайти себе в ноги и свалился. Со Степаном я также спаррингуюсь, оба бойца работают в схожем стиле и становятся уже не столь интересными, но они друг друга стоят. Ну, а мне нужно искать иного партнера.

— Петр Федорович, во дворце сразу два вестовых. Один офицер из Кронштадта, иной от Петра Ивановича Шувалова. Оба заявили об исключительной важности своих донесений. Еще письмо от Брокдорфа из Киля, — сказал Бернхольс, который не стал прерывать мою тренировку, но поспешил сразу же доложиться, как только я стал умываться.

— То пусто, то густо, — посетовал я и стал быстрее одеваться, прибегнув к помощи слуги.

Действительно, две недели меня никто не беспокоил, от слова «совсем». Тетушка вновь приболела, теперь у императрицы уже явно начались проблемы с камнями в почках, а не боли в животе от переедания. Государыня никого не желала видеть и даже сам факт своего недомогания пыталась скрыть, но разве возможно такое при дворе.

С Петром Ивановичем еще в мае состоялся проникновенный разговор, от чего я долго пребывал в сомнениях, ища подвох. Шувалов извинился и предложил забыть обиды. Какие обиды? Как по мне, так за рамки отношений партнеров не особо что-то выходило — некоторое сомнение, недоверие и попытки продавить свою повестку, чтобы получить большее. Это нормально, ничего личного, только бизнес! Так то ли говорят англичане, то ли еще станут говорить. Я всегда вел свои дела именно так.

Но что именно хочет Петр Шувалов? Зачем такая срочность? Ну, это можно быстро узнать либо от порученца фаворита и местного олигарха. Больше меня интересовало сообщение из Кронштадта. После отбытия из Англии экспедиции, вестей от нее никаких не было.

Василий Андреевич Хметевский прислал письмо, что его составляющая большой Экспедиции выходит из Тобольска, что местные власти без энтузиазма встретили людей, несмотря на то, что получили на эту встречу очень существенные деньги и время на подготовку и закупку провизии. А больше и не было новостей.

— Кого первого впускать? — спросил Бернхольс и я задумался.

Интересно было выслушать флотского офицера, скорее всего, были сведения о передвижении эскадры, но так обидеться может Петр Шувалов, который, как, оказывается, весьма чувствительная и эмоциональная персона.

— От Шувалова, — коротко обронил я и в кабинет вошел знакомый мне приказчик Петра Ивановича.

Не понимаю срочность, напористость, но, тут так заведено, вестовой принес лишь одну весть — ко мне едет самолично Его Сиятельство, и будет через пару часов. Ну и хорошо, хотя настораживает такая срочность.

Другое послание было куда интереснее — прибыли три фрегата из экспедиции, полностью груженные товарами и непосредственно деньгами. Мне предлагалось самому прибыть в Кронштадт или в Адмиралтейство для разбора принадлежности товаров, тут я сморщился, прикидывая куда девать товары, можно ли быстро арендовать склады и как организовать их охрану. Трюмы трех фрегатов — это большой объем, а своих складов в Кронштадте у меня не было.

Еще из Кронштадта привезли послание от Брокдорфа. Он писал, что расторговался хорошо, все продано и есть заказы в десять раз превышающие количество реализованных товаров. Только велосипеды не раскупили, так как никто, кроме самого Брокдорфа ездить на них не умеют и не осознают их удобства. Это серьезная недоработка, нужно было придумывать иную конструкцию, чтобы облегчить эксплуатацию механизма, проводить рекламную компанию. Но интереснее всего в послании было иное — Брокдорф пишет цены на некие товары, которых у меня быть не должно, да и не было их, но он утверждает, что купцы в Киле уверены, в наличии у меня в большом количестве чая и слоновой кости, и торгаши более чем заинтересованы в покупке их.

Сложив два плюс два, я понял, какой именно товар находится в трюмах фрегатов, и что корабли останавливались в нейтральном Киле перед переходом уже в Петербург. Коммерческая тайна? Нет, не слышали! Офицер из Кронштадта не знает, что на кораблях, а купчины в Киле знают чуть ли не до пуда чего и сколько русские везут. И вообще, откуда тогда эта слоновая кость? Ограбили по дороге кого, или так удачно расторговались в Африке?

— Я прибуду в Адмиралтейство завтра по полудни, но уже сегодня у меня в Ораниенбауме должны быть три капитана тех фрегатов. Если возникнут вопросы, я напишу письмо Михаилу Михайловичу Голицыну, и он посодействует преодолению вероятных препятствий, особенно я буду крайне раздражен, если фрегаты арестованы, или офицеры лишены воли, — я жестко посмотрел на флотского офицера и указал ему жестом ступать.

Надменно? Да! Я Государь-Цесаревич, а они начинают непонятные пляски вокруг кораблей, которые принадлежат, пусть еще официально не оформленной Русской Американской компании.

— Как чувствуешь себя? — я поцеловал Екатерину, которая дожидалась меня в столовой.

— Неплохо, но знойно сегодня, — ответила жена и подозвала слугу.

— Через час-полтора приедет граф Петр Иванович Шувалов, может, пообедаем с ним? — спросил я, самостоятельно налив из запотевшего кувшина прохладного клюквенного морса.

— Хорошо, — сказала растерянно Екатерина. — Но тогда мне необходимо привести себя в порядок и переодеться.

— Тебе виднее, — ответил я, решив потратить время на чтение — Вольтер выпустил новое словоблудие и нужно ознакомиться с умными мыслями о том, как создать утопическое идеальное общество по-французски.

Шувалов приехал через час и был не один, а со своим братом Александром Ивановичем, что меня напрягло — сам прибыл, быстро, в сопровождении главы Тайной канцелярии. Можно и напрячься.

— Я рад, что вы, господа, посетили наше скромное семейное гнездышко, — приветствовал я гостей.

— Петр Федорович, я понимаю, что наш приезд с Александром Ивановичем нарушает правила хорошего тона, но ситуация крайне сложная и мы, как Ваши друзья, иначе поступить не могли, — сказал с порога Петр Иванович.

— Господа! — в столовую вошла, блистая своим великолепием, Великая княгиня. Умеет же она преподносить себя.

— Предлагаю отобедать, и открыто говорить в присутствии Ее Высочества. Я доверяю своей супруге, а Екатерина Алексеевна всем сердцем радеет за славу России, — сказал я, внимательно наблюдая за реакцией жены.

Я хотел бы, чтобы Екатерины сейчас не было, но это чревато ссорой, пусть скрытой обидой, но в долгую перспективу с ростом недоверия и притворства. А так можно было бы и подловить жену на шпионских играх, слухи о том, что Екатерина «стучит» англичанам есть и не беспочвенные. Только лишь то, что согласовано, она передает британцам.

— Как будет угодно, — сказал Александр Иванович.

— Вчера в Петербург прибыли три фрегата, которых не было в составе той экспедиции, что отправилась на Камчатку. Уже эти вести вызвали тревогу у заинтересованных лиц. Люди Бестужева начали свою игру, и разговорили некоторых из матросов. Офицеры запретили сходящим на берег говорить о грузе, или о кораблях, но женщины и вино делают свое дело. Подобными приемами и Тайной канцелярии удалось узнать и о грузе и о том, каким образом на фрегатах был поднят Андреевский флаг, как видите — я предельно открыт перед Вами, — говорил Александр Иванович Шувалов.

Мне рассказали и о бое у Мадагаскара с пиратами и о разгроме их баз, с потоплением русского фрегата, о жестком поступке — убийстве английских матросов. Именно, что английских, так как на пиратской базе были найдены каперские патенты с печатями английского Адмиралтейства. Были на фрегатах и три офицера «роял-нави». И это уже грандиозный международный скандал. Становится ясным и то, откуда товары на фрегатах — это краденное пиратами. Посмотрев под другим углом, получится, что русские побили англичан и ограбили их. В любом случае, эпизод может стать казусом бели — поводом к войне, если стороны готовы к новому витку противостояния. И признай Англия, что это никакие ни пираты, а корабли Его Величества — война, и не факт, что не с нами. Вряд ли на суше, но море для нас станет закрытым и надолго. А сыграть эту карту наглы могут, в их духе.

Именно по причине разговорчивости пьяных матросов и их избыточной щедрости и демонстрации серебра, глава Тайной канцелярии и приказал своею властью закрыть доступ с фрегатов на сушу по договоренности с Михаилом Михайловичем Голицыным, при этом Александр Шувалов посмел и моим именем прикрыться, отвести корабли в Кронштадт.

Шуваловы предлагали так же начать игру, которая была бы направлена против Бестужева, как главного англофила при государыне. Обвинить англичан в нападении на экспедицию, нарушении ранее заключенных договоренностей о помощи.

— Господа, не в моих интересах сия интрига, — предупреждая недовольство братьев, я поспешил добавить. — Я расскажу Вам кое-какие подробности того, что вообще было затеяно и для чего. Экспедиция идет не на Камчатку, а в Америку. Я говорил уже с Вами, Петр Иванович о создании Русско-Американской компании и торговле. Я принесу бумаги, где описал компанию и ее занятия. Сразу скажу — доход более миллиона в год. А вот противодействие англичан не даст такого дохода, а станем только терять людей и корабли. Соперничать с ними в океане Россия не может.

— Смолчать? — недоуменно просил Петр Иванович.

— А мы готовы к разрыву с Англией? Выдюжит Россия, если англичане запрут ее в Балтике. А Ваши, Петр Александрович, мануфактуры, что поставляют парусину и пеньку Англии, Вы потеряете много серебра. Или это достаточная жертва, чтобы свалить Бестужева? Так он может и не сойти со сцены, государыня не желает противоборства при своей персоне, — сказал я и улыбнулся. — Давайте отобедаем господа.

— Я могу поговорить с английским послом сэром Кармайклом и уладить вопрос. Можно же рассказать и французам о том, что англичане и есть те каперы, что грабили их корабли, может в трюмах фрегатов есть что-то французское? Если нет, то можно и подкинуть, пусть Франция в очередной раз с англичанами поссорится. Но нужно предупредить и англичан, что французы знают об их коварстве, — вступила в разговор Екатерина, и после ее слов наступило молчание.

Я, как никто другой, догадывался, что эта женщина не проста и с крайне изворотливым и даже коварным умом. Сейчас сидят трое мужчин, которые считают себя сильными политиками, но Екатерина Алексеевна утерла нос всем нам скопом.

— Это можно сделать? — задал я вопрос Шуваловым после долгой паузы.

— Да, но Франция… — произнес сомнением Петр Иванович.

— Мы делаем французам подарок, это же правда, что англичане нападали на французов, от пиратов Франция страдала необычайно. Вы помогаете французским друзьям, обвиняя Англию, но предупреждаете англичан, что французы узнали о коварстве, взаимно извиняемся перед всеми и «умываем руки». Вероятно, напряжение у Крыма снизится и Франция будет смотреть на нас, как на союзников, — размышлял я вслух.

— Это еще обдумать нужно, и Франция вряд ли уменьшит помощь султану. Я, надеюсь, что Ваше Высочество продаст мне те самые товары, что на фрегатах? — спросил Петр Шувалов, не упускающий ни единой возможности заработать лишний рубль.

Он, скорее спешил ко мне из-за возможности навариться на перепродаже содержимого трюмов прибывших фрегатов.

— Половину, Петр Иванович, от бескрайнего уважения к Вам, продам ажно половину от всего, но по доброй цене, — улыбнулся я.

*………*………*

Петергоф.

30 июня 1748 года.

Мы предполагаем, а государыня располагает. Как не пытались объяснить императрице суть игры с нападением пиратов у Мадагаскара, Елизавета проявила ненужные в данном деле эмоции и гневилась. Были вызваны утром вице-канцлер Воронцов, канцлер Бестужев-Рюмин и я, как главный возмутитель спокойствия. Но самую большую порцию гнева в этот раз получал канцлер. Это Елизавета еще не знает, что утром в Стокгольм отправился шлюп с человеком Шуваловых, дабы встретится с французским послом в Швеции и предоставить доказательства участия Англии в каперских делах, со свидетельствами английского офицера, Не стоит думать о французах, как о не понимающих английских хитростей, сами такие. Но вот прямых доказательств для обвинений часто и не хватает.

— Алексей Петрович, — обратилась государыня к Бестужеву, который стоял бледным, не решаясь и присесть. — Русская армия защитила английский Ганновер, разбила французов, не стребовав с них ничего, а они пиратов наущают бить русские корабли? Что скажешь? Где посол английский?

— Ваше Императорское Величество, то не Англия, то Ост-Индская компания и лорд Кармайкл имеет оправдания, — ответил Бестужев.

— Не взял его тотчас? Боишься гнева моего? Зови посла! — потребовала Елизавета, беря свои эмоции в узду.

— Ваше Ипегаторское Вельичьество, — посол обозначил поклон.

— Что Вы можете сказать о нападении каперов на русские торговые корабли? — спросила императрица по-французски, чтобы посол не коверкал русскую речь.

— Мы все понимаем, английские торговцы терпят большие убытки от бандитов, и Англия благодарит Россию за помощь в истреблении этого дьявольского гнезда. Теперь торговля Ост-Индской компании станет более безопасной. И взятие призом пиратских кораблей может считаться уместной компенсацией за потери русской эскадры, — обозначил посол весьма выгодный для России, как по мне, выход из положения.

Я задумался, почему так откровенно англичане идут на попятную? Посол не мог получить рекомендаций за столь короткий срок, телеграфа нет. Тогда, получается, у него были кое-какие инструкции, иначе Кармайкл не стал бы столь уверенно говорить. Нужно соглашаться.

— Неожиданно, — усмехнулась государыня и посмотрела на Воронцова, Бестужев, ясно, будет доволен такой постановкой вопроса, но как же другая партия, реакцию «шуваловцев» Елизавета пыталась понять из мимики Воронцова.

— Да, пираты — это бич морской торговли и нужно объединять усилия всех морских держав, дабы выжигать разбойников, — сказал Михаил Илларионович Воронцов.

— Вот как? — удивилась государыня. — Что скажете, Петр Федорович?

— Государыня, думаю, что посол прав, мы потеряли свои корабли, получили фрегаты пиратов, скорблю по убиенным русским морякам, что славно бились в море. Было бы уместным, чтобы в европейских морях пиратов не стало, чтобы русскому флоту не пришлось и их жечь, — высказался я, практически прямым текстом предупреждая англичан. — Это русские люди могут по суше пройти к той же Индии, а Англии важно иметь безопасные морские пути.

Это была угроза Англии — блеф, конечно, но кто его знает этих варваров-русских… Пусть подумают, поразмышляют, может этот камушек про сухопутный коридор, которого нет и пока быть не может, остановит англичан при принятии решения развязать с Россией каперскую войну.

— Вы правы, государь-цесаревич, в Европе нельзя допустить бесчинств пиратов, — ответил Кармайкл.

А вот сейчас лорд недвусмысленно дал понять, чтобы за европейские лужи русские не плавали, иначе получат противодействие. Прогнозируемое предупреждение после угрозы похода в Индию. Ну да бодались с Англией и это противостояние и через двести пятьдесят лет не закончится.

*………*………*

Крепость «Мариуполь».

13 июля 1748 года.

Христофор Антонович Миних был доволен своей жизнью. Да, разжалованный фельдмаршал был доволен. Еще не так давно его деятельная натура радовалась хорошему урожаю репы в Сибири, где он находился в ссылке. Сейчас же он занимается действительно важными делами — пытается подготовится ко второму акту крымской войны. Тогда Миних совершил ряд ошибок, и теперь он понимал, что Россия начала войну неподготовленной. Армия не была укомплектована должным количеством медикусов, не было строгих, но таких нужных санитарных правил, ощущался недостаток вооружения, а наспех набранные рекруты больше занимались уходом за своим мундиром и чисткой буклей, чем действительной воинской подготовкой. И, несмотря на это, русские взяли Бахчисарай, как и все крупные города Крыма, разбили турок в Бессарабии.

Теперь все потребное для победы есть, пусть и сложностей все еще много, может количественно и больше, чем тогда в 1736 году, но проблемы уже на другом уровне, который выше, чем когда били турок войска при Анне Иоанновне. Да уже то, что снабжение на порядок лучше и заминки случаются реже — это своего рода победа.

Земли, где Миниху поручено было создать особую воинскую область, были генерал-майору знакомы. Это он занимался при Анне Иоанновне урегулированием проблем среди слободских казаков, первых сербских переселенцев, запорожцами и донскими казаками. Все тут очень сложно и часто приходилось находить сиюминутные решения, примиряя одних с другими. Тогда не получилось создать стройную систему взаимоотношений, но принципы сдержек и противовесов работали, взаимные набеги свелись к минимуму.

Когда весной в регион прибыли большие силы русской армии, далеко не все были рады. И если недовольство крымцев объяснимо, то казаки проявили немало стремлений, чтобы не участвовать в общем деле. Харьковский, Сумский и иже с ними полки укомплектованы в лучшем случае наполовину, при этом все хотят денег на свое оснащение по штату, при этом желательно быть подальше от любого начальство.

Миних, окунувшись в решение проблем, забыл обо всех обидах и нереализованных амбициях. Тем более, что Елизавета Петровна снизошла до встречи с ним, пусть и тайком, чтобы не знали ее приближенные. И это заслуга наследника, к личности которого Христофор Антонович проникся, осознав масштаб замыслов Петра Федоровича. Да уже сейчас Россия готова к войне с Портой больше, чем когда-либо ранее.

Сложнее всего в реализации планов цесаревича пришлось с организацией «военных поселений». Собранные двенадцать тысяч уже отслуживших более пятнадцати лет солдат и унтер-офицеров получали наделы земли с центрами в небольших крепостях, строительство которых сейчас идет быстрыми темпами. Генерал-майор не сразу понял, как именно осуществить задуманное, он даже начал подозревать в данном мероприятии блажь наследника. Но лишь до тех пор, пока приставленные Петром Федоровичем люди не дали бумагу с цифрами, где многое описано, в том числе и выкладки по предполагаемому урожаю. Эти поселения будут способны прокормить и себя и половину той армии, что сейчас находится в регионе.

Проверка на прочность военных поселений не заставила себя долго ждать. Крымские татары, не разобравшись в том, кто именно осмелился распахать землю в приграничных районах, между прочим, по всем договоренностям являвшимися русскими землями, совершили рейд за рабами. Уже в первом поселении крымские людоловы потеряли треть своего отряда, пусть и поселенцы понесли немалые потери. А после началась облава уже на татар. В итоге, более ста людоловов были взяты в плен, при том, что мало кто заботился сохранением жизней степных разбойников.

А после начала действовать сотня специально выученных казаков, которые уходили в рейды и отслеживали крымских татар, устраивая им всякого рода неприятности, как только те выходили на свои промыслы. Вот недавно пластуны привели двух французов, которые проводили топографические работы и картографирование местности.

Результат допроса таков: французы учат турок, как и консультируют ногайцев и татар, крымские татары в ожидании серьезной свары, и стараются натаскать свой молодняк, французы собираются всем этим дирижировать.

*………*………*

Пригород Парижа.

14 августа 1748 года.

— Мадам, я рад нашей встречи. Как мне к Вам правильно будет обращаться? — на отличном французском языке, с чуть уловимым английским акцентом мужчина в плаще с капюшоном, обратился к вошедшей в комнату женщине.

— Достаточно обращения «мадам», — ответила фаворитка Людовика XV мадам де Помпадур.

— Как угодно, — ответил человек, который много сделал, чтобы тайная встреча состоялась, для чего позавчера мужчина прибыл из Лондона. — Как Франция отреагировала на сообщения о каперстве в Индийском океане?

— Месье, Франция прекрасно знала и о каперах, и о пиратах, также и Англия осведомлена о том, кто именно нападает уже на их корабли. Так заведено, так было и вряд ли изменится в ближайшее время. Это правила игры. Но Франция отнюдь не против, чтобы подобные действия в Индийском океане были прекращены, — мадам подарила тайному посланнику одну из своих самых обворожительных улыбок.

— Полноте, мадам, я, конечно, польщен, что вы применяете ко мне свои чары, но не стоит утруждаться, — мужчина вернул собеседнице не менее профессиональную улыбку обольстителя. — Что касается Индийского океана, то моя страна готова рассмотреть этот вариант, если Вы поспособствуете прекращению индейской партизанской войны в Канаде.

— Тогда вся Канада отойдет Вам, сударь, чего мы бы хотели избежать всеми силами, — женщина посмотрела на тайного посланника, а потом опустила взгляд на бутылку вина.

— Простите, мадам, — понял намек мужчина и налил вина в бокал. — Скажите, информация о каперах была передана Вашей стране русскими?

— О, месье, эти сведения имеют свою цену, — сказала фаворитка французского короля.

— Можете не отвечать, мы и так прекрасно знаем, что русские решили играть в большие игры, — английский посланник был полон скепсиса. Мужчина налил вина и себе.

— Их игры уже трагически сказались на Франции, смерть блистательного Морица Саксонского тому свидетельство. Вопрос о другом. Готовы ли мы к усилению России? Может пора спускать и прусского пса? — спросила фаворитка.

— Он еще не готов, но Ваш король готовит мщение с другой стороны. Или помощь османам должна оставаться тайной? Три миллиона ливров, французские специалисты, артиллерия — это то малое, что делает Ваша страна, дабы проучить зарвавшуюся Елизавету, — проявил свою осведомленность английский посланник.

— Сложно там все, турки необучаемы, да и крепости султана устарели еще лет так сто назад, но мы стараемся. Однако, ударь Россия сейчас, то еще не понятно, как султану отбиваться. А может Англия хотела бы поучаствовать? — спросила мадам де Помпадур и обмахнула себя веером.

— О, нет, мадам, мы должны быть благодарны России и даже выразим свой деятельный протест вашим действиям, если северные варвары потребуют реакции Англии по дипломатическим связям. Но, можете не беспокоится, дальше протеста моя страна не пойдет, — сказал мужчина и отпил прекрасного Бургундского вина.

— Другого и не стоит ожидать от острова. Всегда выжидать, когда другие воюют, — выразила свое раздражение та, кто нашептывает решения королю.

Тайный посланник развел руками, потом спокойно произнес:

— Как говорите вы, французы: «селяви». Но добавлю, уже скоро Фридрих будет готов сотрясать Европу. И было бы крайне интересным раскладом, если Россия завязнет в войне с османами.

— О, месье, это слишком. Австрию ослаблять настолько, чтобы король Фридрих стал угрожать Франции? Или Вы сомневаетесь в возможностях Пруссии создать свой флот, если бранденбургский дом станет главенствовать в Европе? Зря, — сказала мадам де Помпадур, подумывая уже о том, правильно ли усиливать османов и начинать войну Порты с Россией.

— Нет, что Вы, Пруссия не сможет победить Вас и Австрию в союзе, да и России придется вмешаться и воевать на двух фронтах. Эта война закончится ослаблением Австрии, и Вы можете посоветовать королю взять под свою защиту австрийские Нидерланды.

— Мы подумаем об этом, месье, — сказала фаворитка французского короля, и показала своим видом, что встреча закончилась.

Основное было оговорено. Тот, кто умеет слушать, услышал. Перемирие в Индии достигнуто, по Канаде нужно договариваться о паритете сил, Россию ослаблять и готовить свою армию для противодействия Пруссии. Англия признала свою вину и отплатила тем, что предупредила о скорой войне в Европе, которую готовит король Фридрих не без финансовой поддержки хитрого островного государства.

*………*………*

Петербург.

14 октября 1748 года.

— Кланяйтесь, наследнику российского престола, — сквозь слезы провозглашала императрица российская Елизавета Петровна, неся маленькое, кричащее существо.

Вся прислуга Зимнего дворца склоняла головы, дамы приседали в глубоком книксене. 14 октября 1748 года родился Павел Петрович и императрица словно помутилась рассудком. Видимо, идея фикс тетушки осуществилась, и все мои попытки назвать сына иным именем были обращены в пустоту — Елизавета никого не слушала, она все решила.

Мало того, в вопросе наречения сына я встретил непонимание и со стороны Екатерины еще до рождения ребенка. Ну, как мне объяснить, что я считал имя Павел несчастливым, что я был в теле того Павла Петровича, которого жестоко убивали? Да, история уже изменилась, но желание благополучия сыну ставило суеверия на первый план.

Приходилось смириться и с именем, и с тем, что в ближайшее время сына нам не видать. Хорошо, что разрешили посмотреть на него, подержать на руках, но ни о каких «забрать на воспитание себе» речи не шло. Пусть Елизавета наиграется, с Аннушкой так же было, а сейчас уже мы сами утверждаем ей учителей. Ну как учителей, скорее, воспитателей, правда девочка наша начинает говорить и уже заучивает короткие стишки, что я принес в этот мир и про мишку косолапого и про бычка, что качается и готовится упасть.

— Как ты? — спросил я у Екатерины, как только тетушка унесла своего внучатого племянника.

— Она опять забрала у нас ребенка! — сказала жена с мокрыми дорожками на щеках.

— Ну, так и с Аннушкой было. Ничего, вместе мы добьемся воспитания нашего сына, я обещаю, — сказал я и приобнял Екатерину.

В этот раз мать наследника престола не оставили одну, как после рождения дочери, сегодня вокруг были и повитухи и куча прислуги, даже лишнее внимание. Роженице скорее хотелось покоя, о чем она и сказала, но оспаривать волю государыни никто не решался, пришлось мириться и нам.

— Ничего, теперь подправишь здоровье, поедем на охоту, можем, наконец, и… — я облизнулся, словно мартовский кот.

— Ну, как об этом измысливать, когда я только родила? — спросила жена, но в ее словах особого осуждения я не услышал.

— Так столько воздержания, а я молодой муж, — сказал я, встал, подошел к столику у входной двери в комнату, где лежал и ждал своего часа подарок.

— Красота какая! — взяла диадему Екатерина и словно подпиталась от нее энергией.

Лучший на данный момент шедевр ювелирного картеля Герасима Евреинова, который был выполнен в счет моей полугодовой доли с прибыли. Бриллианты, золото, огромный рубин посередине. Ярко, изящно, без лишней аляповатости, чем грешили многие украшения этого времени.

— Не вещь красит человека, а человек вещь. На ком ином это украшение могло смотреться вычурно, но на тебе, гармонично, — сказал я и поцеловал руку матери моих детей.

Вновь промелькнули мысли убить всяких Орловых и Потемкиных, чтобы никто не мешал мне наслаждаться общением с этой женщиной.

Вообще после ситуации с каперами и прибытием трех фрегатов, жизнь вошла в рутину. Банк начал выдавать первые кредиты, пока еще, несмотря на рекламу и даже билборды в Петербурге, очень скупо, но лиха беда началом. А вот заложенных в банке имений прибавляется к каждым днем и боюсь, что на них и разориться не долга. Казино очень способствует приобретению залоговых бумаг на уже тысячи десятин земли с крепостными. Радует то, что крупные промышленники, такие как, Никита Демидов, Твердышев, Шуваловы, Мясников и другие, держат часть своего серебра в банке, увеличивают наличность в три раза.

Процесс зарабатывания денег стабилен, хорошо расторговались чаем и слоновой костью. Часть этой суммы внес в Фонд вспомоществования армии и флота, вклады в который сильно упали. Можно было поднять энтузиазм людей, написать несколько статей, тот же билборд повесить, но я посчитал, что пока «перегревать» население не стоит, запах войны уже ощущался очень отчетливо. Да и билборды дорого стоили — это же работа художников, а не печать на принтере.

Вопреки ожиданиям, французы не стали устраивать свару с англичанами, а просто проигнорировали информацию, которую мы считали «бомбой». То, что для нас стало сенсацией, для французов оказалось лишь прозой жизни. Кроме того, лягушатники купили у Англии три линейных корабля и два фрегата и еще с английскими командами, перенаправили свою покупку османам, усилив и без того немалый флот турок.

Становилось очевидным, что войны с османами не избежать после того, как пресса Франции, в унисон с английскими газетами, начала кричать про то, как русские то притесняют поляков, вспоминая «войну за польское наследство», что была еще при Анне Иоанновне, то совершают набеги на бедных и несчастных крымских татар, заселяют их кочевья и вынуждают влачить жалкое существование. Налицо подготовка европейского сознания к несправедливой со стороны России войны. Даже австрийская газета отличилась, напечатав статью, насколько Россия большая с размышлениями о ненужности новых территорий дикой империи, наследнице Орды.

Я же прибывал в определенном замешательстве. Войны с турками начались только в 1760-е годы, после того, как Россия показала «кузькину мать» в Европе и ценой неимоверных усилий выиграла Семилетнюю войну, после предав эту победу. Теперь же европейская война, как будто и не назревала, а вот с османами, казалось, уже неизбежна. И это, определенно, из-за моего вмешательства.

С другой стороны, уже в первую «Румянцевскую войну», Россия столкнулась с модернизированной османской армией, где французы играли немалую роль и в оснащении и в обучении османов. Та война была выиграна немалыми усилиями, но уже следующая русско-турецкая война стала еще более сложной. Модернизация многих турецких крепостей, обученные по европейским лекалам полки и, как итог, просто жесткое напряжение России на пути к новым победам с разбалансировкой финансовой системы, хотя последнее имело и много иных причин.

И сейчас, когда османы еще не научились сражаться по-европейски, есть шанс выиграть малой кровью. Или биться сейчас с необученой армией, или вступать в череду тяжелых войн с сильной армией. Но есть опасность войны на два фронта.

— О чем задумался? — выбила меня из размышлений Екатерина.

— Война будет. Крымские татары уже более крупными отрядами до тысячи человек ходят на Дикое поле за людьми. Там уже война идет и не сказать, что во всем удачная. Нужно бить основательно, всеми силами, но государыня не хочет первой начинать, — сказал я о своих опасениях жене.

— А мы готовы к войне? — спросила только два часа назад родившая женщина!

— Не думаю, что к войне можно быть когда-либо готовыми полностью, проблем всегда много, — ответил я.

Казалось бы, разве об этом должны разговаривать муж с женой сразу после рождения сына? Но это в простой семье, может такие разговоры и что-то из ряда вон выходящее, но не для государя-цесаревича с женой — Великой княгиней и матерью наследника престола. От происходящего со страной напрямую зависит и наше будущее, и жизнь наших детей. Да и приходится выводить Екатерину на разговор, чтобы понимать, замышляет ли она что-либо, тем более, после рождения сына.

Глава 4

Крым Крым. Бахчисарай.

19 марта 1749 года.

Арслан Герай не был юнцом, чтобы не понимать, какую сложную и проблемную державу он получает в наследство. Пятидесятилетний правитель, образованный и воспитанный в духе Просвещения, насколько это было возможно в рамках ислама и традиций, видел, что Крымское ханство превращалось в паразита и уже оказывалось неспособным к тому величию, которое, несомненно, в истории наследников Чингисхана было.

Некогда Москва платила дань Крыму, ногайские орды громили донских поселенцев, крымские воины брали ясырь [захват в рабство людей, либо иное награбленное с набегов] даже с Белой Руси. А сейчас каждая вылазка за живым товаром становится опаснее ранее совершенного набега, и жертва становится все более злым хищником. Тяжело было осознавать упадок, но Арслан Герай понимал, что Крымское ханство отсчитывает свои последние десятилетия. Если только не получится к кровопролитной борьбе добыть себе право существовать. Был расчет на помощь сюзерена, но Османская империя, пусть все еще и пребывающая в силе держава, не представляла ту всесокрушающую силу, которой была еще сто лет назад.

Главным же хищником, который небезуспешно кусал наследников Великого хана — хозяина Степи, стала Россия. Чуть больше десяти лет назад Крым был разорен русскими, спален Бахчисарай. Тогда коварные северные потомки московитов выбрали удачный момент — больше половины от всех крымских воинов были вынуждены сражаться за интересы Блистательной Порты в Персии. Полуостров впервые сполна ощутил свою уязвимость, прочувствовал разорение и боль. Разгром оставшихся дома отрядов сильно сказался на боеспособности Крыма. Нужно еще десять-пятнадцать лет на восстановление былой численности татарских воинов. Но кто даст это время?

Да и не только дело во времени. Арслан Герай понимал, что проблема в ином — самом устройстве его державы, которую он принял только полгода назад в расстроенном виде. Пусть новый хан и не читал Макиавелли, но и без этого просветителя знал, что соль войны — экономика. И вот именно она и являлась главной проблемой в ханстве.

Крымская держава, почитай с момента своего существования, процветала, а в некоторые периоды получала существенные толчки к развитию благодаря захвату рабов. Однако, только на этом промысле, который зависит от удачливости отрядов воинов, державу не построить, и крымская знать, большинство которой были кыпчаками — потомками половцев, поощряла ремесло в своих городах, но считая мастеровых-гяуров грязными. Армяне, греки, потомки венецианцев и генуэзцев, даже готов, как и славяне — вот те, кто возделывал поля, высаживал виноград, торговал и держал лавки с трактирами и банями. Убери эту опору у ханства, и оно рухнет.

Арслан Герай откровенно не понимал и того, почему Россия так ненавидяще смотрит на его державу. Разве в самой северной империи нет рабства? Тогда крепостные крестьяне кто? Крымцы, к примеру, после шести-семи лет рабства часто отпусками своих невольников и те большей частью оставались в Крыму [действительный факт, часть возвращалась, часть плененных ранее людей находили себя в ханстве] и продолжали заниматься земледелием, ремеслом и даже, пусть и единицы, становились пособниками и работорговли. Все же, нужно признать, что львиная часть невольников продавалась на рынке в Кафе [Феодосия] и их участь нисколько не волновала рабовладельцев. Но Кафа не Крымское ханство, это эялет Османской империи, а сто лет назад и вовсе генуэзский город. Так что не так уж и виноваты татары в рабстве славян.

Но как Арслан Герай не убеждал себя в невиновности, что крымцы чуть ли не освобождают славян от гнета, подспудно находил больше доказательств жестокости своих соплеменников. Понимал он и другое, — если сейчас не наладить поток невольников, экономика ханства рухнет, нужен набег. А уже потом, да, обязательно, после хан прекратит людоловство.

Те невольники, которыми в последние десятилетия довольствуются крымские татары, большинством являются казаками, или вовсе беглыми, ищущими счастья на плодородных, но порубежных землях Дикого поля. Орда уже давно не ходит на Москву, даже Белгород не пробует на копье.

Арслан Герай начал править в сложнейшие для крымских татар времена. Полгода крымским татарам не удается взять достаточный ясырь с пророссийских слободских казаков или с иных переселенцев. Малые отряды крымских воинов часто попадают в засады буквально за Перекопом, большим количеством воинов не удается быстро и эффективно совершить набег. Прямо на путях к населенным славянами территориям очень быстро были разбиты поля и построены малые крепостицы, которые для конных кочевников представляли серьезную преграду. Нет, взять такую крепость можно, но уже через день к фортеции подходило странное то ли казачье, то ли регулярное русское войско. Это были крестьяне, вроде бы, но одеты в странные мундиры, весьма добротно обучены европейскому бою, пусть и не проявляли достаточной слаженности действий, но и не бегут после первого натиска.

Но и эти казаки не вступали в бой, по крайней мере, не наступали, а лишь оборонялись, так как еще через день уже приходили регулярные русские полки. Крымским отрядам оставалось только уходить, но почти всегда попадать в засады. А малые казачьи группы регулярно вычисляли мелкие отряды, даже те, которые направлялись, вопреки приказам, в Речь Поспалитую. Уже более двух тысяч достойнейших воинов ханства были либо убиты, либо попали в плен к гяурам.

Еще десять лет такой ситуации, а то и меньше, и экономика Крыма рухнет. Уже сейчас ногайские орды проявляют сепаратизм, осознавая слабость некогда мощнейшего ханства. Сюзерены-турки так же ничего не предлагают для решения проблем, османы и сами в последнее время не в золоте купаются, их империя переживает далеко не лучшие годы.

Что же касается ногайцев, то им придется принять ситуацию и сражаться, Тамань и Кубань — земли ногайских орд, были и остаются в нерешаемых противоречиях с русскими властями и казаками. Так что покричат ногайцы и успокоятся, пошлют свои отряды в общее войско ханства, чтобы в нужный момент не остаться один на один с русскими казаками.

Ситуацию осложняет еще то, что османская Порта запретила ходить за ясырем в Речь Поспалитую и старается не осложнять отношения с запорожскими казаками. А именно походы к полякам могли бы решить проблему пополнения рынков невольниками, да и до недавнего времени, решали. Арслан Герай был умным человеком и прекрасно понимал, что войне быть и то, что делают французы, обучая в Керчи и Херсоне турецкие войска, только доказывает это. Французские эмиссары были и среди крымцев, они зарисовывали все кусты, ручьи, холмы. Несколько таких европейцев пропали, наверняка, попали в руки «русским шайтанам». И русские гяуры, наверняка, уже понимают ситуацию.

— Великий Хан! — обратился к Арслану Герею Ахмед, поверенный в делах правителя.

— Я уже говорил тебе, что можешь именовать меня ханом, я не стал Великим, но стану и тогда ты станешь возносить хвалу Аллаху за это. Но ты пришел и принес новости, говори, — Арслан Герей повелительно махнул рукой.

— Плохие вести я принес тебе, — Ахмед замялся, так как хотел назвать правителя «Великим», — черкесы взбунтовались, убили твоего наместника и говорят, что ты слаб, и подчиняться более Бахчисараю не хотят [восстания против Арслана Герая буджацкой орды и черкесов в эти годы действительно были]. Они решили совершить набег на донских казаков, но натолкнулись на полки русской армии и потерпели поражение. Назревает восстание у буджаков, они не хотят подчиняться тебе, а говорят, что готовы служить только турецкому очаковскому эялету [глава провинции в Османской империи].

— О, Аллах, в чем мы провинились? — Арслан Герай воздел руки к небу.

— Свяжись с эялетом Очакова и скажи ему мою волю, — хан замолчал, обдумывая правильность своего решения. — Да, я отправлю отряды на черкесов и приведу их к покорности, нам же нужно срочно усаживать на коней всех воинов ханства и начинать войну с Россией. Этого хотят французы, этого хочет султан, нам ничего не остается делать. Если бы еще получалось собирать ясырь, то я бы не хотел войны, но русские стали сильно огрызаться и за это гяуры должны поплатиться. Петербург еще будет платить нам дань.

Подобным решением хан хотел решить проблему медленно расползающегося ханства. Война объединит всех, ну, не пойдут же вассалы на поклон к неправоверным.

*………*………*

Петербург.

10 апреля 1749 года.

— Ну почему? — проявился во мне вновь обиженный мальчик.

— Не спорь, Петр Федорович, есть генералы, чтобы бить крымчаков, ты нужен здесь, а то Катька понапишет в своей книжице такого, что я запрещу печатать сей журнал, — отвечала тетушка. — И я все больше склоняюсь к тому, что это ты, племянник, способствуешь началу войны. Не страшно? Турка силен!

— Вот потому я и должен быть там, — продолжал я настаивать. — Павел — здоровое дите, наследник есть, Катя умна и прозорлива, чтобы быть доброй…

— Молчать! — взбеленилась государыня. — Ты, что задумал? Столько дел начал и помирать собрался? Павел войдет в рост, и тогда отправляйся на войну! А Катьку к трону, да сказывать то при мне живой? Не был бы ты племянником моим…

— Я государь-цесаревич, я не могу сидеть сиднем, когда полки, кои я собирал, бьются. Дай запрет мне идти в бой, я послушаю, стану под своей охраной вдали сидеть, но учиться воевать я должен. Негоже мне быть потешным генерал-аншефом, — я решил идти на обострение отношений с государыней.

— Негоже государыне перечить! — жестко сказала Елизавета. — Там уже пятьдесят тысяч войска, идут еще шестьдесят и это без казаков. Много решит один генерал-аншеф, что и в бою не бывал?

— Генерал-аншеф не решит, а то, что я, наследник буду с русскими полками, то решит — подданные станут биться злее, род наш окрепнет на троне, — продолжал я продавливать «оборону» тетушки.

— Ты на троне моем окрепнешь? Изнов при мне, живой трон делишь? — вдруг переменила вектор разговора Елизавета.

— А я, тетушка, никто без тебя. Мы с тобой остались вдвоем от Петра Великого, вот еще Павел, да Аннушка растут. Так что вместе нужно быть — ты на троне, я подле тебя, — расставил в очередной раз я приоритеты.

— Да все так, но боюсь я за тебя, юн ты, — у государыни включился материнский инстинкт.

— Тетушка, — я позволил себе, присев на колено, обнять родственницу. — В мои годы Петр Великий полки водил, Карла Шведский уже громил ляхов и саксонцев. Я же не гонюсь за их славой, но что это за цесаревич, что отправляет в бой генералов и солдат, а сам вино пьет на приемах и за дамами волочится.

— А ты и вина пьешь мало и не волочишься, — уже успокаиваясь, сказала тетушка.

— А, вот начну волочиться, да вино пить. Брокдорф вернулся из Киля, все просит ассамблею сладить, да гвардейцев давно не навещал. У Кати появились молодые фрейлины. Уйду в блуд, — я засмеялся, иначе эти слова Елизавета могла принять с агрессией.

— Лейб-драгун своих возьмёшь, да сотню своих казаков-пластунов, чтобы они ни на шаг не отходили. И наказываю быть подале от баталий! — сказала тетушка и махнула рукой. — Иди, иначе передумаю.

Вот так мне все же получилось отпроситься на войну. Зачем мне это нужно? Достаточной причиной было уже то, что такой поступок должен сильно укрепить и трон и волю к победе в армии, формировать мой образ. Так же нужно было учится воевать, пусть я и использовал послезнание, но теория — это всегда мало, нужно смотреть на практике, тем более, что и теория моя была так себе, по верхам. А всего лишь мое присутствие в центре управления сражением, уже даст понимание многих процессов войны.

Кроме того, мое личное участие обусловлено и идеологической накачкой общества. Три недели «Петербуржские ведомости» издавались раз в два дня и большим тиражом, который разлетался по городам и весям, было выпушено два номера журнала «Россия». Заранее подготовленные статьи про отношения России и Крымского ханства и про русско-турецкие отношения, поданные в нужном ключе сведения, занимали первые полосы изданий. Приводились цифры захваченных в рабство православных, с упором на веру, печатались душещипательные истории про загнанных христиан. С одновременным призывом помочь всем миром и беженцам, и армии с флотом. Фонд вспомоществования пополнился, только за эти три недели идеологической и патриотической накачки, почти на шестьсот тысяч рублей.

Уходя в поход, я оставлял своему заместителю Степану Федоровичу Апраксину почти полтора миллиона рублей с правом распоряжаться средствами Фонда. При генерале оставался и мой помощник, а по факту — надсмотрщик за Апраксиным без права применения санкций, полковник Шешковский. Да я выбил для своего цербера воинский чин, и именно он должен был наблюдать за расходованием средств. Апраксин же обязался формировать новые воинские соединения на имеющихся базах и оставленных инструкторов. Резерв был призван пополнять наши потрепанные полки, если такие будут, но шапкозакидательство казалось неуместным — война не будет прогулкой.

Небывалый, поднятый в короткий срок, патриотический подъем, подкрепленный, подключившейся к делу, православной церковью, привел к тому, что армию стало записываться много народу. Это и старые офицеры и те, кто не принял правление Елизаветы и после падения с Олимпа Миниха, подал в отставку, даже мещане записывались, а некоторые помещики присылали не самых худых своих крепостных для службы.

Последние данные, с которыми я ознакомился прежде, чем запрыгнуть на коня, были следующими: сорок семь тысяч записанных в армию, среди которых офицеров до пяти сотен. Пусть офицеров и мало, но после первых боев все равно будут подразделения, которые пойдут на переформирование со своими командирами, так что резерв формируется хороший. И очень важно было своевременно подготовить множество магазинов и арсеналов, в том числе не утилизировать и старое оружие. Даже порох был частью закуплен у Пруссии, так как русская выделка, пусть и росла, но не соответствовала, по моим меркам, уровню воюющей державы.

— Ну, брось, Катэ, ты только держись тут, устрой, как договаривались прием для помощи русскому воинству, выпускай журнал, подготовь дома для инвалидов. Работы много, времени скучать не будет, да деток смотри, Аннушка уже какая большая, — успокаивал я Екатерину, при этом на душе было неспокойно.

Что-то в наших отношениях становилось не так. Ночью, во время плотских утех, все реже проблескивали огоньки страсти, вокруг жены начинали роиться всякие личности, прежде всего иностранного происхождения. Никто не предпринимал попытки сойтись ближе с моей супругой, знаки внимания исподволь Екатерина принимала.

— Береги себя! — сказала жена и перекрестила, а я поспешил пришпорить коня, никогда не любил долгие проводы.

Война, по сути, еще не началась, но то, что она разверзнется, сомнений не было. Как и в прошлой истории, только уже во времена правления Екатерины Великой и с небольшими нюансами, поводом для войны станут действия поляков. Станут, ибо уже случились, но последствия только проявляются. Польский отряд напал на русскую миссию Генриха Ивановича Гросса [в реальной истории был посланником Российской империи в королевстве Франция в 1748−1750-х годах], этот ставленник партии Шуваловых направлялся для налаживания отношений с Францией через Австрию. Вице-канцлер Воронцов посчитал, что случился наилучший момент, после истории с английскими каперами, для урегулирования отношений с французами. На миссию напали близ Львова, Генрих Иванович был ранен, большая часть его помощников и прислуги перебита. Замешан в этом деле был секретарь русского посольства в Варшаве Ян Ржычевский [в реальной истории действительно являлся секретарем русского посольства в Варшаве], а так же отряд беглого русского рекрута — креатуры клана Огинских.

Нападавшие на русскую миссию сбежали в Крымское ханство, вернее, к их вассалам — в буджанскую орду, а Огинские поручились поддержкой Радзивилов и отказались реагировать на произошедшее, переча воле польского короля Августа III. Татары отказались выдавать нападавших, причем представитель буджанской орды ответил в очень грубой и оскорбительной манере.

В данной ситуации, если поддаться эмоциям, то можно начинать войну и с Польшей. Кроме того, поляки начали мелко, но порой чувствительно, пакостить. К примеру, до меня дошли сведения, что некий шляхтич Каминский в районе Великих Лук потребовал убраться вон русскую пограничную заставу, утверждая, что это его земля. Дерзкого поляка проигнорировали, и тогда он, собрав отряд, скорее всего, для провокации. Все было заранее подготовлено, напал не только на заставу, но и совершил рейд по ближайшим деревням уже на русской территории [сюжет с действиями Каминского имел место и приведен с небольшими искажениями], чудил и Бобруйский староста Станислав Лопат, который стал в одностороннем порядке облагать огромной пошлиной русских купцов, поощряя контрабанду. Объявили поляки и о неправильной границе в районе Киева, что требуется демаркация и, естественно, в пользу Польши.

Все это говорило о том, что поляки в деле, направленном на конфронтацию, и многое зависит от того, как будут развиваться боевые действия. Безусловно, Речь Посполитая не станет вступать в войну вот так, по-серьезному. Тем более, что король Август III в некоторой степени прорусский, но он никто против паразитирующих магнатов. Но то, что многим очень хотелось столкнуть лбами Россию и османов, факт.

Тут хитро все. Получалось, что поляки и участвуют в нагнетании обстановки, но официальная власть при этом лояльна России, что сковывает империи руки.

План войны был разработан уже относительно давно, не раз обговаривался, проигрывался в штабных играх, которые можно было принять за бывшую мою блажь игры в солдатики. В Военной коллегии одна большая комната была оборудована восемью большими столами, на которых в миниатюре были воспроизведены все разведанные рельефные особенности трех театров военных действий. Горы, реки, равнины, города и деревни, предполагаемые противники в виде одних солдатиков и союзные войска в виде иных. Выбирались лучшие места для сражений, маневрирования, обороны и наступления, время переходов и основы взаимодействий войск.

Шестьдесят тысяч человек: пятьдесят две тысячи пехоты, две тысячи кирасир, уланы и остальные иррегулярные полки казаков и калмыков при двухстах десяти орудиях. Все это воинство уже начало выдвижение в сторону Бендер и Ясс. У этой группировки была задача взять крепость Бендеры, после, опираясь на крепость, сдерживать противника при активной обороне. Разведка может корректировать эту задачу, так как пока было не совсем ясно, сколько именно войск выставит Османская империя, на данный момент в Валахии только концентрируется армия самого визиря Сейид Абдуллы-Паши. Именно он был замечен в регионе, где уже находилось более ста тысяч османского войска и будет явно больше.

Противостоять туркам на этом участке будет генерал-аншеф Петр Семенович Салтыков.

На кавказском направлении, а скорее кубанском, командует Александр Борисович Бутурлин. У него будет всего три дивизии, одна из которых практически новобранцы. Но и задачи у Бутурлина под стать силам — сдерживать ногайскую Орду и при помощи уланов и казачьих отрядов в усилении, не давать им активно действовать, как и не допустить ее соединение с крымскими силами.

Я же еду в армию, где командует Виллим Виллимович Фермор, но с расчетом фактического руководства компанией Петра Александровича Румянцева, которому пока не по чину. Генерал-лейтенант Фермор долго артачился и не принимал назначение, ссылаясь на свою занятость в деле строительства Петербурга. Но вмешательство Миниха, который был некогда командиром Виллима Виллимовича, решило проблему.

Эта армия, на мой взгляд, самая боеспособная, основанная на румянцевской дивизии и новых тактиках. Сорок тысяч человек пехоты, егерей и гренадёров, четыре тысячи кирасиров и еще двенадцать тысяч казаков, калмыков, башкир и даже тысячи киргизов. А двести двадцать пушек представлялись решающей силой. Противостоять нам будут не менее восьмидесяти тысяч крымцев и не менее двадцати тысяч турецкой пехоты и янычар. Это без учета гарнизонов в Очакове, Херсоне и иных крепостей.

*………*………*

Крепость Перекоп.

9 мая 1749 года.

Войска пришли в движение в конце апреля. И первый шаг остался за османами, что дало серьезную идеологическую подоплеку в определении справедливости войны. Высокий боевой и моральный дух солдат и офицеров — очень важная составляющая войны. Каждый рядовой должен знать, за что он сражается, что он прав, неприятель сам напал, что победа неизбежна.

Татары затеяли даже не набег, а полноценное нашествие.

Первое серьезное столкновение произошло в верстах пятидесяти от Перекопа, когда передовые отряды нижних запорожских казаков, как наиболее знающих регион, встретились с не менее чем тридцатью тысячами крымских татар. Как отчаянно не сражались малочисленные казаки, но были отброшены и рассеяны.

Однако, и татары, загоняя коней, вышли сами на одну из колонн основного русского войска. Пушечный залп по татарам и те развернули своих скакунов. Но вот проблема — татарские кони устали и уже не могли быть прыткими и унести своих седоков от угрозы. Тут в бой пошли кирасиры, которые уже после двух верст начали нагонять татар. Те, было дело, пустили стрелы, но средневековое оружие не причинило серьезного урона. А вот тяжелая конница сразу начала истребление крымской кавалерии. Двадцать револьверов, из которых были отданы офицерам-кирасирам стали настоящим оружием массового уничтожения, пусть и на небольшом участке сражения. Шесть выстрелов в скопление вражеской конницы, когда нарушается строй от упавшего собрата, теряется динамика атаки — это решающие факторы. Уставшие крымские кони создавали ситуацию беспомощности для смелых, тут не отнять, наследников монгольских завоевателей. Подоспевшие казаки и башкиры завершили разгром армии крымских татар.

После мы узнали, что эта армия шла не с нами силами мериться, а с целью устроить масштабный набег и решить проблему с военными поселенцами. И у них были бы шансы, но война началась.

Десятого мая стали воплощаться составляющие элементы операции по созданию хаоса в тылах и крепостях турок. Вдруг взрывались склады с порохом и ядрами, вдруг подорвались стены в Херсоне и Очакове, арсеналы, отстреливались офицеры, особенно артиллеристы. И истреблялись не только турецкие топчу, но скорее французы. Был подрыв и крепости Перекоп, но стена не обрушилась.

Данные операции прорабатывались полгода, готовились пластуны, но гладко все на бумаге — потери в рядах казаков, что стало известно значительно позже, составили шесть групп из двадцати одной, были и те, кому удалось скрыться, но при этом потерять убитыми часть своих товарищей.

Такие действия привели к усилению караулов и строгости в службе в турецком войске, по крайней мере, у складов и штабов. Некоторые казаки были пойманы, и не стоит верить в исключительную стойкость даже сильных людей, турки узнали про работу диверсантов — у каждого человека есть свой болевой порог, когда он прекращает понимать, что говорит и почему говорит. Тут нужен только профессиональный кат, который сможет долго не убивать при пытках. А турки — мастера! Поэтому действия велись с учетом того, что именно могли рассказать казаки.

К турецкой крепости Перекоп, которую турки называли Ор-капы подошли через два дня после первого сражения. Две группы диверсантов были направлены к крепости, чтобы подложить заряд — это оказалось не лучшим решением. Одна группа была уничтожена, вторая полноценно выполнить задание не смогла. Совершенная ранее диверсия заставила неприятеля принять меры.

Однако, были и хорошие новости — крымский хан Арслан Герай с большим войском вышел из Крыма и направился на соединение с турецкими войсками, которые должны были подойти к Очакову. Перекоп и весь Крым оказывались практически не защищенными. А захоти Арслан Герай бежать на помощь своим соплеменникам, так есть вероятность поймать его на переправе. Поэтому всем имеющимся группам пластунов было выдано задание — исследовать Днепр и переправляться на другой берег, чтобы отслеживать передвижение турецко-татарских войск.

Для купирования неожиданного прорыва больших османских соединений в тыл нашей группировки, было выделено две дивизии под общим командованием Суворова, с шестьюдесятью орудиями.

Перекоп сдался после того, как к вечеру первого же дня осады, стена, под которой ранее и был взрыв, начала обрушаться, а демидовские мортиры начали накидывать бомбы навесом внутрь крепости. Был шанс просто сравнять с землей эти укрепления, но потратить изрядно ядер и пороха, так что сдача обороняющихся порадовала.

Когда дорога вглубь Крыма была открыта, я проявил свою мальчишескую блажь — приказал ждать Миниха, который должен был прибыть не позже, чем на следующий день. Я обещал Христофору Антоновичу, что он будет среди тех, кто вступит на крымскую землю, в знак уважения, что он уже так поступал.

Между тем, день остановки пошел на пользу, солдат покормили горячей пищей, провели ревизию запасов провианта, выдали недостающее в каждый плутонг, чтобы походного сухпайка хватило на четыре дня, в обозах же было не менее, чем на две недели питания. Также накипятили воды, и все солдаты заполнили свои бурдюки. Повторения санитарной ситуации Крымского похода 1730-х годов никто не хотел, поэтому и медикусы делали свою работу, обследуя войско на предмет заболеваний.

Через шесть дней были взяты Гезлев, Акмечеть и столица Бахчисарай. Приказом войскам было доведено требование, чтобы не трогали мусульманские святыни, а, напротив, начинали работу с проповедниками по социальным проблемам, так же запрещалось допущение лишних смертей — если убит безоружный татарин, то наказание. Старались вбить под корку головного мозга каждого татарина — взял оружие, будешь убит, нет оружия — жить. Много, очень много было нарушений, люди были слишком накачаны на войну и жестокость. Но массовых убийств избежать удалось, как и чрезмерного насилия. Уже на следующий день началась работа по организации администраций из местных жителей. Мало было людей, готовых сотрудничать, даже для сохранения жизней своих соплеменников, поэтому в администрацию стали входить греки, армяне и другие представители нетатарского населения, в том числе и православные. От таких администраций было немного толку, так как те, кого татары называли «гяурами» не пользовались авторитетом среди мусульманского населения, но и без местной власти было никак. Не решать же военной администрации мелкие бытовые проблемы.

Еще через два дня корабли, преимущественно, небольшие пакетботы, стоящие у выхода из Азовского моря, как и на Дону, пришли в движение, получив свой приказ.

Флот подошел к Керчи ночью, чтобы было сложно рассмотреть в темноте количество вымпелов. От кораблей стали отделяться одинокие лодки, выкрашенные в темный цвет — это были брандеры. Не все лодки с бочонками пороха на борту добрались до своих целей, но три галеры, стоящие в Керчи, как и один фрегат загорелись, началась паника, чем мы воспользовались, начав решительный штурм крепости.

Может и была совершена ошибка, что без артиллерии брали очень неслабую цитадель, но время не ждало, только решительность, быстрота и натиск, чтобы неприятель не мог оправиться и понять, что и где происходит. И нужно выходить из ловушки, которой может оказаться Крым, если подойдет армия Арслана Гарая и ей получится пробиться через заслон Суворова, тогда придется боем прорываться через крымский перешеек. Да и дел еще много, могли сломать график компании.

Потери были значительными. Ночной штурм — это проблема не только, а, может и не столько, атакующих даже с планом города. Был и «дружественный» огонь в неразберихе, и даже заблудившиеся в городе отряды. Но крепость к утру пала окончательно с ликвидацией последних очагов стихийного сопротивления.

В тот же день перестал работать рынок рабов в Кафе. И так как это была территория непосредственно Османской империи, перечеркнулись любые возможности «договориться на коротке».

*………*………*

Бендеры.

17 мая 1749 года.

Генерал-аншеф Петр Семенович Салтыков не был тем военачальником, который стремится к блеску побед и славе. Он был работягой, чем и напрягал всех своих подчиненных. Все делать основательно — вот главная черта генерала. Пребывая уже немало лет в Малороссии, командуя передислоцированной туда Псковской дивизией, он и не чаял участвовать в войне. Ситуация казалась спокойной и ровной, турки не озорничали, крымские татары делали то, что и столетия до этого, только, может, в меньших масштабах. Да и дивизия стояла вдали от Дикого поля.

Когда в воздухе запахло войной, Петр Семенович был уверен, что дело закончится лишь демонстрацией силы. Уже не молодой генерал-аншеф считал, что ни Османская империя, ни Россия не готова к войне.

Но год назад пришло повеление от Военной коллегии, подписанное императрицей, чтобы офицеры до секунд-майоров включительно прибыли в Ропшу на ознакомление с новыми тактиками и вооружением. Оттуда через полгода вернулись уже другие офицеры, с горящими глазами и жаждой деятельности. Был вызван и сам Салтыков, но после общения в Военной коллегии и получения Устава и инструкций, генерал-аншеф не впал в эйфорию, а, напротив, захандрил. Столько работы впереди, он уже стар принимать столько новшеств. И стало ясно, дело идет к войне. Вопреки всему, Петр Семенович перепоручил работу и запил.

Потом поступило назначение командующим армией, и груз ответственности вернул генерал-аншефа в деятельное состояние, он занялся работой. Как только Салтыков окунулся в дела, был приятно удивлен. Снабжение в разы улучшилось. Да, все еще крали, но не в открытую, а деньги на дивизионную казну увеличили в полтора раза.

И вот он под Бендерами с большой армией, а силы неприятеля в более чем в два раза большие, а еще и крепость не взятая. И не только это — поляки мелкими отрядами начали перекрывать снабжение армии, разгромив уже два обозных поезда. Приходится усиливать охрану обозов, а это отвлекает до пяти тысяч человек, которые так нужны в предстоящей битве.

— Ваше Превосходительство, — обратился к генерал-аншефу его адъютант. — Прибыли казаки, их разъезд натолкнулся в шести верстах к югу от крепости на передовой отряд, это Буджацкая орда [вассальный крымским татарам и туркам народ, проживавший в районе реки Дунай, малочисленный], ведомая ордынским сераскиром [командующий войском] и нурэддином [третье лицо в иерархии Крымского ханства] Кырым Гераем.

— Сколько их и как далеко оторвался авангард неприятеля? — командующий задал вопросы, от которых будет зависеть его решение.

— Числом до двадцати тысяч, иные войска турок далеко, наш разъезд не стал уходить далее семи верст, — ответил адъютант и Салтыков принял решение.

— Быстро сообщить Василию Петровичу Капнисту с его казаками и калмыками, чтобы сделали притворное отступление, вырвались на буждаков и убегать. Выставить вот здесь артиллерию, — генерал-аншеф показал точку на карте. — Тут изгиб, и буджаки выбегут прямо на пушки, не заметив их.

Разгром буджаков был колоссальный — демидовские пушки, которые пришли в армию Салтыкова, особенно после последних улучшений, были чудо-оружием. Когда бесформенная толпа числом не больше четырех тысяч всадников «вдруг» выбежала на славных буджацких воинов, а потом быстро развернулась и стала убегать, Кырыму Гераю сложно было остановить своих воинов, и он решил лично возглавить погоню. Теперь у Крымского ханства должен быть другой нурэддин, этот героически погиб.

— А действительно хороши эти пушки! — констатировал генерал-аншеф, когда после первой победы, собрал Военный Совет. — Теперь у Сейида Абдуллы-Паши, ну и имена у них, басурман, меньше на семнадцать тысяч конных. Как бить супостата станем?

— Позволите? — попросил слово бригадир Капнист. — Пушки — наше главное оружие. Почему бы не повторить то, что уже сделали? Заманить в засаду, да и только. Но следует не позволить входить в город главным силам неприятеля.

— От чего нельзя, пусть входят, с нашими пушками, мы можем накидывать бомбы в крепость, — высказался полковник Кряжин, командующий артиллерией армии.

— Там и мирные люди есть, да и чем потом воевать станем, если столько бомб вывалим, пороху сожжем, а ядрами бить мало толка, — раскритиковал предложение Салтыков. — Нужно дать сражение. Ретраншементы вырыть успеем, турки стали в дневном переходе, есть у крепости и хорошие позиции. Но и опасность существует, что осажденные сделают вылазку. Отступать без боя так же не можем, поэтому сражение.

Началась работа. Петр Семенович лично ходил и наблюдал за возводимыми укреплениями, солдаты же ворчали на генерала, считая, что тому не жалко людишек [в реальной истории солдаты материли командующего, что тот заставлял копать множество укреплений], которые так измаются, что и сражаться не смогут. А, ведь, каждый жаждал убить хотя бы одного турку, предок которого так мучил православных людей в рабстве. Армия Салтыкова была не менее идеологически накачана, чем те войска, что сейчас берут под контроль Крым.

На следующий день армия Сейида Абдуллы-Паши пришла в движение. Это была огромная, уходящая за горизонт бессистемная масса людей. Только центр османской армии был организован, там находились полки нового строя, видимо, подготовленные французами.

Петр Семенович улыбнулся, когда увидел в подзорную трубу турецкие пушки — это были громоздкие, неповоротливые орудия, похожими, наверное, русские воевали еще во времена Алексея Михайловича. Были на флангах неприятеля и другие пушки, явно нетурецкого производства, но их было мало, как, впрочем, и всей артиллерии.

— Начинайте, пусть выходят гренадеры под прикрытием егерей, у них есть пули, что бьют издали, — последнее Салтыков добавил уже больше для себя.

Петр Семенович входил в давно забытое состояние жестокой решимости. Генерал-аншеф мог быть мягкотелым, со множеством слабостей и частой хандрой, он не умел расшаркиваться при дворе, но был уверен, что отступать не станет, упрется, и стоять будет. А русский солдат, он стойкий!

Три полка гренадеров шли бойко, маневрируя прямо по ходу. Еще в Ропше офицеры изучали тактику косого строя, чтобы иметь выгодное положение для залповой стрельбы, в отличие от противника. Османы так не умели и сильно терялись, когда их офицеры криком пытались разворачивать колонны по фронту, но получалось только хуже, строй ломался.

А в это время две тысячи егерей, среди которых было полторы сотни штуцерников, выбивали у более многочисленных атакующих турок офицерский состав. Пули Минье и Патерсона давали серьезное преимущество перед турецкой пародией на французских карабинеров. В данной ситуации туркам больше бы подошли их старые ружья, которые пусть и дольше перезаряжались, но из-за своих больших габаритов стреляли дальше и имели ужасающую пробивную мощность.

Видя избиение своих, как уверяли советники-французы, самых боеспособных полков, как начали закидывать гренадами самые подготовленные турецкие соединения, визирь отправил в бой десять тысяч янычар. Опытные воины легкой трусцой стали неумолимо приближаться к русским полкам.

— Пушки с левого фланга должны ударить, — проговорил Салтыков.

Это предполагалось планом сражения. Пусть командующий русской армией и ждал, прежде всего, конницы противника — главного и многочисленного козыря османов, но и янычар нельзя оставлять без сюрприза.

— Бах-ба-бах, — послышался вдали большой мощности взрыв, вестовые быстро донести приказ командующего.

Это сработали диверсанты, которым ценой трех казаков, что прикрыли отход, удалось подорвать один из двух складов с порохом, огненный припас турок предназначался, скорее, для последующих боев, так как на турецких позициях хватало порохового запаса.

— Командуйте атаку пехотой и егерями с правого фланга. Удар и сразу быстрый отход. Пробуем вывести турку под пушки, а то гренадеры еще долго маршировать будут на поле, пока турка кавалерию не двинет, — скомандовал Салтыков и уже тихо, для себя, добавил. — Ну, или они отвлекут часть пехоты неприятеля.

Послышались пушечные выстрелы. Замаскированные демидовские орудия обрушили бомбы на головы наступающим янычарам.

Не ожидал генерал-аншеф того, что янычары повернут на пушки, что начали выкашивать их ряды. Ослушались приказа? Или так и было задумано? Если последнее, то Сейид Абдулла-Паша проявляет хитрость в управлении сражением. Но что это дало туркам? Выявили позиции русской артиллерии? Может быть, но и пушкари же не просты, сейчас дальней картечью ударят, а после и ближней. Но что потом?..

— Второй и третий псковские полки из резерва направить на левый фланг, не дать янычарам выбить артиллерию, — казалось, тихо произнес командующий, но с такой решимостью, что вестовой сразу же сильно ударил коня, спеша передать приказ, да так сильно, что животное чуть не взбрыкнуло.

У артиллерии на каждом фланге есть поддержка из двух батальонов егерей. Но этого может не хватить. Опять новшество — деление на батальоны!

Расходовать резервы Салтыков не боялся — в центре русские неумолимо продавливали уже потерявшую строй турецкую пехоту. Тут можно было брать турку в штыки и гнать, но огромное количество еще не введенной в бой конницы Сейид Абдуллы-Паши оставалось важным фактором в сражении. Можно нарваться в погоне и на пушки турецкие, которые никак не достают до русских позиций или натолкнуться на встречную конную лавину. Что же касается пушек, то турки решили придвинуть свои орудия ближе. Не все, ибо для переброски больших орудий требовалось запрячь по шесть-восемь коней. Но компактные — французские пушки позволяли проделать маневр более энергично.

— Ну, давайте, не поняли еще при Бергер-ап-Зоме, что демидовская пушка бьет дальше Вашей, — сам себе проговорил командующий, а после уже громко и четко выкрикнул вестовым. — Полковнику Кряжину — пусть ждет, пока турки выведут свои пушки по центру и только потом их бить, далее выдвинуть двадцать пушек и приготовится к атаке конницы.

Вестовой, выслушав повеление, устремился в центр построения русских, где был полковник Кряжин.

Пехота из родных полков Салтыкова успела к атакованным янычарами артиллеристам, но пехотинцам пришлось с марша вступать в бой, янычары, потеряв до половины своих воинов, уже забирались на позиции русских пушкарей. Начиналась самая нежелательная рукопашная схватка с сильными и опытными индивидуальными бойцами, коими были янычары. Русская пехота, на ходу, словно егеря, делали выстрелы и, не останавливаясь, бежали на янычар, отрабатывая своими штыками против ятаганов. Жестокая свалка — худшее, что могло быть.

Турецкий командующий, видимо осознав, что он получил брешь в русской обороне, приказал крымским татарам, десять тысяч которых были у него в войске, развить успех янычар.

— Петр Семенович, может пора поджечь бочки с порохом на левом фланге? — обозревая в свой зрительный прибор схватку с янычарами, спросил адъютант командующего.

— ??? — жестко и многозначительно посмотрел Салтыков на влезшего не в свое дело прапорщика-порученца, но потом снизошёл до лаконичного ответа. — Рано!

С криками и улюлюканьем выдвинулась конница противника, когда янычар уже оттеснили от позиций русской артиллерии, но окончательно не отбросили.

— Кирасир на центр, ударят и сразу отход, — громко сказал Салтыков, как только четко увидел, что легкая турецкая конница направилась именно на левый фланг.

Теперь генерал-аншеф решил разобраться с избиением турок в центре, которые уже сравнялись числом с русскими солдатами на этом участке, но никак не получали приказ отступать, проявляли стойкость в безнадежной для себя ситуации.

— Поднять флаг, чтобы поджигали заряды на левом фланге и отправляйте туда казаков Василия Петровича Капниста. Передайте, пусть прощупает правый фланг турки, но возвращаясь обратно, — отдал очередной приказ Салтыков.

От напряжения начали давить виски, но командующий продолжал демонстрировать железную выдержку и идеальную выправку, он был противоположностью себя же до боя.

Пока кирасиры добивали турецких пехотинцев, которые уже бросали карабины французской выделки и начинали разбегаться, турки открыли огонь и по своим бегущим и по увлекшимся русским солдатам, что стремились сразить как можно больше неприятия, входя в зону поражения турецкой артиллерии. Началась контрбатарейная борьба.

— Ба-ба-бах, — прозвучали взрывы прямо в гуще наступающих на левый фланг крымских татар.

Загромыхали русские пушки, которые били навесом по степнякам, выгадывая время для русских, что скинули янычар, не все солдаты успели уйти за брустверы. Били егеря, ударила и ближняя картечь, потом на остатки крымских татар влетели казаки, и погнали их к турецкому лагерю.

Гарнизон Бендер решился-таки на вылазку и ворота открылись.

Салтыков улыбнулся. Все именно так, как он и думал, и самое авантюрное решение в жизни командующего может сработать.

— Скачи, Миша, к генерал-майору Немилову, пусть дождется выхода гарнизона и спешит, — сказал командующий, потом всмотрелся в свой зрительный прибор и впервые за время сражения усмехнулся. — Ну, не видят же их чертей-пластунов, идут в пятидесяти шагах и не видят. И лежат там, шельмы, с ночи. Лешие, да и только!

Командующий восхищался тем, как семь десятков казаков-пластунов ночью, используя тщательно подобранную маскировку, залегли рядом с земляным валом, возле ворот крепости, что выходили стороной к полю боя. Теперь, как только гарнизонные полки начнут выходить, а это не быстрый процесс, пластуны должны захватить ворота и удерживать их до подхода дивизии генерал-майора Александра Мироновича Немилова. Пушки уже готовы к бою и должны начать пальбу сразу же, как исчезнет небольшой ориентир-веточка у камня. Это будет означать, что пластуны ушли с сектора артиллерийского обстрела и русские пушкари могут спокойно бить по выходящему гарнизону. После, согласно плану, выходит из леса пехота и открывает огонь дальнобойными пулями. Завершают разгром гарнизона кирасиры. Задача пластунов — удержать ворота пятнадцать-двадцать минут и не дать им закрыться.

Между тем, артиллерийская дуэль в центре сражения закончилась полным разгромом турок, или французов. Казаки нарвались на пушечные выстрелы османов на правом фланге и отступили.

Сейид Абдулла-Паша увидел, что гарнизон крепости Бендеры выходит за укрепления и повелел выступать своей коннице — тридцать тысяч отличных всадников готовились обрушиться лавиной на русские позиции, следом шли еще десять тысяч подготовленной пехоты и тридцать тысяч ополченцев. Такой напор сломить невозможно, так считал визирь. Удар с двух сторон и по фронту и с крепости убийственный для русских, а потом… он прикажет медленно убивать русского командующего, радуясь его мукам.

— Ну, и хорошо, ну, и, слава Богу! — выдохнул Салтыков, когда увидел, что огромная масса турок пришла в движение и пошла прямо на центр русских позиций.

Командующий опасался, что события у крепости, что находилась в пяти верстах, начнутся раньше и Сейид Абдулла-Паша отступит, так как поймет, что проиграл. Но, нет, вера в непобедимость турецких войск, что веками вдалбливалась в головы подданных султана, все еще нерушима.

Пушки загромыхали практически одновременно и у крепости и на поле основного сражения. Русские артиллеристы ставили мировые рекорды перезарядки, школа пушкарей при пушкарских заводах Демидова готовила, возможно, лучших в мире специалистов. Математика, баллистика, даже психология преподавалась парням, набранных на заводах, и уже со всего Урала. «Товарищество» и Фонд вспомоществования армии и флоту платили и за учебу и подъемные семьям будущих артиллеристов, освобождали от крепости пушкарей, платя за их вольные большими деньгами, но с обязательной службой в десять лет.

А турки шли, никто не мог их упрекнуть в трусости, может в безрассудстве атаки, но не в трусости. А ведь немало русских офицеров считали, что турка сразу же разбежится после первых выстрелов.

Раздались мощнейшие взрывы прикопаных фугасов, по которым уже прохаживались и русские и турецкие пехотинцы, стальные шарики от этих взрывов разлетались на десятки метров и разили порой по два человека, или коней, чаще последних. Эффект был бы куда лучше, если не прикапывать такие заряды, но тогда и неожиданностью они бы не стали.

А возле крепости разворачивалась своя драма — пластуны начали работу, и сперва все шло более чем хорошо, пока какой-то глазастый турок не закричал о шайтанах и не выстрелил в сторону бегущих к воротам казаков-диверсантов, сражая наповал одного из них. Разрядили свои мушкеты и другие защитники Бендер, но только первый выстрел был самым удачным. Четыре человека раненых у казаков, но ворота были захвачены. И тогда начался обстрел во фланг выстраивающихся для атаки солдат гарнизона крепости. Паника, многие рванули обратно воротам, но там их встречали пластуны, сбрасывающие уже и со стены гренады по бегущим. За механизм закрытия ворот была рукопашная схватка, когда первые конные генерал-майора Немилова ворвались в крепость. Казаки выстояли, не фигурально, а реально заслонив телами погибших товарищей проход к механизму ворот. Помогла узость прохода и конечно выучка, даже частью тела товарищей, выступавшие баррикадой.

А на поле боя русские пехотинцы уже пошли в штыковую атаку.

— Ура! Ура! — раздавалось громогласно.

— Кирасир на правый фланг, остальная конница на левый и удар по лагерю неприятеля, — скомандовал Салтыков.

Это было еще одно рискованное решение, но Петр Семенович понимал, здесь и сейчас есть шанс полностью разбить турок и продолжить поход, а не отсиживаться в обороне. На собрании Военной коллегии, где утверждался план войны, четко говорилось, что оборону держать на том участке, где неприятель будет активно атаковать, но с чем и кем будет вести войну Сейид Абдулла-Паша, если лишиться своей армии?

Рукопашная рубка была страшная, силы по численности оказывались уже почти равны, но три фактора были на стороне армии Салтыкова: русского солдата традиционно хорошо учили работать штыком, в то время, как турки работали только клинками и лишались возможности перезарядить карабины; русские организованы, в то время, как в турецкой армии в рядах наступающих было много разрозненных отрядов ополчения; ну и играло свою роль, что русская артиллерия продолжала работать, тогда, как атака турецкой конницы потеряла динамику.

Первыми побежали ополченцы, потом турецкие топчу оставили свои громоздкие пушки и показали спины. А когда казаки с калмыками ворвались в лагерь, там началось повальное бегство, только личные телохранители Сейид Абдуллы-Паши оказали ожесточенное сопротивление, проредив ряды калмыков, заставив тех отступить. На смену калмыкам пришли казаки и ценой пяти десятков станичников, порубали в капусту и визиря и его охрану, войдя в раж.

*………*………*

Остров Мальта.

14 мая 1749 года.

Вице-адмирал Петр Петрович Бредаль уже как четыре месяца находился на острове Мальта. Мальтийские рыцари, очень дружелюбно отнеслись к русским морякам и стремились угодить во всем и преподать действительные уроки навигационной науки. Их пугала русская зима, почему и не ехали в Петербург преподаватели, а у себя дома — милости просим [реальный сюжет, когда иониты отказались ехать в Петербург преподавать науки навигации, но принимали русских моряков у себя на практику]. Тут была своя определенная выгода и для потомков рыцарей — на острове базировались четыре линейных корабля и восемь фрегатов русских — серьезное подспорье для защиты небольшого острова в центре Медитерранского или как русские называют — Средиземного моря. Немало представителей мальтийской молодежи взяли разрешение и нанялись на русские корабли, так как сами мальтийцы избегают сражений, а молодая кровь бурлит в каждом народе.

— Месье, мне сообщили, что к острову подходит большая эскадра и это русские корабли, — сообщил представленный к вице-адмиралу распорядитель от Адмиралтейств-коллегии, выбирая языком общения французский.

— Ну, наконец-то, ожидание тяжелее самой баталии. Пора уже и проверить дух русского моряка, — оживился Бредаль.

Петр Петрович часто хандрил и даже пробовал пить, но не получалось, не нравилась ему эта забава. Бредаль сожалел, что отказался от участия в Экспедиции. Тогда он то ли смалодушничал, то ли обида взыграла. Скорее всего, предложение было неожиданным и слишком ответственным, чтобы вот так, как только русские умеют, на авось, повинуясь только зову сердца, принимать решения. Можно много придумывать отговорок, по какой именно причине Бредаль отказался возглавить одну из самых величайших авантюр, чем являлась Экспедиция, но сейчас флотоводец полон сил и готов доказать, что не зря считался героем Гангутского сражения.

К острову действительно подходил русский флот, большой и грозный, как казалось сейчас, но по разведданным численно русские уступали османам в количестве кораблей и их типов. Но без морской победы, не случится победы в войне вовсе. Где-то сражаются русские солдаты и, вице-адмирал не сомневался, что они громят турок, а флот должен доказать свою состоятельность и отработать огромные средства, что были вложены в его за последние два года.

Корабли закупались везде, где только можно, даже английские верфи продали несколько своих творений. И теперь к Мальте подходил флот в десять линейных кораблей, шесть фрегатов, три военно-транспортных корабля типа «Ост-Индской компании», десять брандеров и еще пять транспортных кораблей с полком морской пехоты, пока еще называвшийся егерями. Почему-то именно брандерам уделялось особое внимание при подготовке к походу, так было прописано в пространной записке, что Бредаль получил еще две недели назад.

При том, кораблей могло быть и больше — два линкора получили сильные поломки и были вынуждены пристать к берегу. Один получил повреждения у берегов Франции и был сразу же арестован, другой дошел до Гибралтара, и стал там на ремонт, за который Адмиралтейств-коллегии придется сильно раскошелится, англичане выставили счет по стоимости нового корабля.

К юго-западному основанию полуострова Пелопоннес объединенный русский флот подошел к 25 мая 1749 года и встретил там своих османских визави.

Турки не торопились начать действия, они не ожидали увидеть столь внушительные силы русских, по их данным, которые скоро передали французы, русский флот должен был быть меньше на четыре линейных корабля и целых восемь фрегатов. Французские доброжелатели не учли в своих сообщениях то, что часть русских кораблей уже давно находилась на Мальте, а часть курсировала с визитами в итальянские порты.

Битва началась с атаки эскадры вице-адмирала Бредаля. Его флагман «Рюрик» пошел на сближение к турецким линейным кораблям, и, проходя на полных парусах, открыл огонь с правого борта. Несколько попаданий замедлили турецкий корабль, а следовавшие следом за своим флагманом, русские фрегаты стали поочередно расстреливать отставший от основного флота неприятельский корабль. Уже через двадцать минут такого избиения, и первый вражеский вымпел накренился и стал стремительно тонуть.

— Молодец, Петр Петрович, — восхитился Михаил Михайлович Голицын.

Несмотря на некоторые сложности со здоровьем, Голицын лично возглавил поход, но при этом Президенту Адмиралтейств-коллегии хватило разума слушать других и не навязывать свои решения, так как он был отличным администратором, но меньше флотоводцем.

— Бредаль сильно удалился от основного флота, — напротив, сокрушался стоящий рядом с командующим его адъютант.

Между тем флоты сближались и, если русские корабли шли линейно, но турецкие корабли бросились на малую эскадру Бредаля гурьбой. Михаил Михайлович и сам понял, что преимущество у флота противника, а приманка из мальтийских практикантов Бредаля не выйдет без боя и попадет мясорубку, скорее жертвуя собой.

Так и вышло, сразу два корабля неприятеля, оба линкоры, зажали в клещи флагман Бредаля и начали сцепку для абордажа. На помощь «Рюрику» устремились два фрегата, которые сходу обстреляли турок, однако схватка уже шла на борту флагмана и русские проигрывали.

— Брандеры пускайте! — прокричал Голицын и закашлялся.

Ему стали возражать, что лучше подплыть к турецким кораблям ближе и на развороте дать простор для брандеров, да и иметь возможность пусть и на короткое время поставить «кроссинт-Т» — произвести полный залп правыми бортами кораблей многого будет стоить туркам. Маневр был не из легких, но ранее специально отрабатывался, последние два года редко какой русский корабль простаивал без маневра более месяца, если только не на ремонте или перевооружении. Вот только при попытке «поставить точку над Т» туркам, обязательно задевался «дружеским огнем» «Рюрик», но там уже не борьба, а избиение, да и флаг сорван с русского линкора.

Восемь русских линейных корабля выстраивались по очереди в линию и давали залп со всех орудий правого борта, путь попаданий и не было много, но они были и это на данный момент главное. Брандеры устремились к скоплениям турецких кораблей, а два отправились к уже поверженному «Рюрику» [автор исходит из тактики применения русским флотом брандеров в грандиозной победе при Чесмене].

Взрывы пожары, еще взрывы. Пожар передавался от одного турецкого корабля к другому, но еще половина линкоров неприятеля не были повержены. Османские корабли, столь остервенело кинувшиеся на линкор Бредаля и на сопровождающие его фрегаты, стояли кучно.

— Они пытаются уйти! — констатировал факт Голицын.

— Не получится, мы на ветре, неприятелю нужно еще совершить поворот и переменить паруса, — прояснили «командующему» диспозицию.

Убегающего противника бить куда проще, тем более, что преимущество в кораблях было на русской стороне, уже в более чем вдвое.

Только двум турецким фрегатам удалось удрать. Можно верить или не верить в магию чисел, но и русский флот потерял два корабля и полностью реабилитированного вице-адмирала. Да, его атака была безрассудством, но она позволила победить, ценой жизни Бредаля.

В последствии это сражение будет названо — третьей битвой при Лепанто [первые битвы были сражениями европейских коалиций с турками, к примеру, во время первой битвы потерял руку испанский «создатель Дон Кихота» Мигель де Сервантес Саведра, по прозвищу «манко де Лепанто»].

*………*………*

Северное Причерноморье. Бессарабия.

Май 1749 года.

Обнадеживающие сведения о победе генерал-аншефа Салтыкова при Бендерах прибыли уже через четыре дня после самого сражения. Можно было ликовать о виктории и о том, что и армия визиря разбита и что крепость взята. Но цена победы мне не особо нравилась — две тысячи триста русских воинов. Помнится в иной истории, сражения с турками могли быть и с куда меньшими потерями. Тогда, может, что-то я делаю неправильно? Был уверен в том, что результат будет лучше, чем в русско-турецкую войну в 1768 году, а тут весьма спорно.

Но с другой стороны, внушительными были и потери турок — сорок восемь тысяч убитыми, пятнадцать тысяч раненых, тяжелые умерли, и в число раненых вошли только «легкие». Еще чуть меньше десяти тысяч сдались в плен до окончания сражения. Ну, а остальные скорее разбежались по окрестным лесам и степям, их ловить будут еще долго.

А сколько османских войск противостояли Румянцеву в реальной истории? Может, я зря смотрю на сию викторию скептически? Но вот чего не знаю, того уже и не суждено. Я знал только, что Петр Александрович Румянцев громил турок в ту войну, что уже не будет такой, как была.

Еще одним успехом виктории и подспорьем для политических игр стало пленение визиря и девяти османских беев. Визиря все посчитали мертвым лишь потому, что его телохранитель переоделся в одежды охраняемой особы, чтобы отвести от господина внимания. Сам же визирь был пойман на утро после сражения в одном из селений. Все эти пленники были отправлены в Петербург. Я предполагал, что Елизавета задумает, какой праздник в честь побед и, вероятно, пригласит и Сейид Абдуллу-Пашу, как гостя — такая иезуитская форма унижения, что характерно для этого времени.

Полный разгром имел и другие политические последствия — ногайские Орды, вернее их осколки, начали присягать русской императрице [похожие события происходили в реальности во время русско-турецкой войны 1768–1774 гг. после первых блистательных побед Румянцева]. Только там, где оставалась турецкая администрация, к примеру, в Очакове, и ногайцы и крымцы, да и армяне с греками оказались верноподданными султана.

Что касается Крыма, то было еще одно сражение у Бахчисарая, которое получилось действительно выиграть малой кровью, все же степная армия уже сильно изжила себя. Да и те отряды, которые подошли к столице состояли в большинстве из крымского молодняка. Татарское войско в шестьдесят тысяч сабель не решилось войти в город, чтобы не потерять преимущество конницы, и было разбито при помощи артиллерии и уже отработанной на Южном Урале тактике малых каре.

А вообще, меня поразили крымские мужчины. При численности татарского населения, без учета армян, греков, евреев, славян, на самом полуострове вряд ли проживало многим больше полумиллиона мужчин, а они умудряются собирать больше ста тысяч воинов. Это практически поголовная мобилизация! И мы сейчас просто уничтожаем татарских мужчин, генофонд нации. Если они продолжат так умирать на поле боя, то из мужчин на полуострове останутся только инородцы. А насколько бесчеловечно будет часть молодых татарских женщин перевезти в Америку, если там все удастся? Сложно думать о гуманизме, когда вокруг война.

— Александр Васильевич, предлагаю Вам с двадцатью тысячами и пятьюдесятью пушками осадить Очаков, а нам двигаться дальше, не теряя динамики наступления, да и погода благоприятствует, а станут дожди, так и не пройти будет, — сказал я, и Фермор аж закашлялся.

Таким числом брать, пусть и устаревшую фортецию, но с сопоставимым по численности гарнизоном неприятеля?

— Вы уверены, государь-цесаревич? — выдавил из себя официальный командующий нашей армией.

— Уверен, что осада может продлиться и месяц, с двумя дивизиями сейчас взять город вряд ли получится, но вот осадить его — вполне. Уже через неделю придут десять тысяч калмыков, еще через две должны подойти подкрепления от гвардии и лейб-драгун. Так что под Очаковым будет уже тридцать пять тысяч, — произвел расчеты генерал-поручик Румянцев.

— Для сдерживания — более чем достаточно, если к Очакову не будет подмоги с моря, — согласился Виллим Виллимович Фермор.

— Тогда, господа, нужно двигаться, инженеры Христофора Антоновича Миниха уже должны наладить переправу через Днепр, знаю, что плотов навязали преизрядно, — закончил я Военный совет.

Кинбурнская коса была взята с ходу, маленький гарнизон крепости после двухчасового артобстрела сдался. А по Днепру начали активничать небольшие суденышки запорожцев.

Оставить Суворова и идти дальше не получилось, турки решили остановить русских здесь и сейчас. Возможно потому, что далее, у Хаджибея у неприятеля было мало сил, по крайней мере, недостаточно для противостояния нам.

Битва при Очакове оказалась кровопролитной и жестокой, османы успели подвести существенное подкрепление, осознав наши намерения. Турки старались реабилитироваться, к городу подошли два линейных турецких корабля — главные силы в Черном море и не позволяли подойти нашим силам близко к побережью. Семидесятитысячная османская армия, состоящая из татарской конницы и непримиримых ногайцев, усиленная дивизией османской пехоты и пятнадцатитысячным корпусом янычар, совершала отчаянные атаки. Три дня длилось сражение. Турки со своими вассалами выходили из-под защиты крепостной артиллерии очаковской крепости и старались прорвать наши порядки. Мы же вгрызались в землю, словно кроты, инженерный полк не переставал изготовлять рогатки и по ночам рыть волчьи ямы, устанавливать фугасные заряды, рыть флеши и ретраншементы. Вот действительно получалось, что главное оружие солдата — лопата.

Только на третьи сутки практически непрерывных боев наметился перелом в сражении — наконец, получилось заманить в огневой мешок не менее двадцати тысяч неприятельской конницы. А потом богатыри Суворова в его же манере пошли в решительную атаку. Быстрый шаг, выстрел, бег и работа штыком. С флангов по неприятелю, используя уже если не преимущество, то паритет в коннице, начали отрабатывать наши иррегуляры — калмыки, башкиры, отряд запорожцев, недавно реорганизованный Сумский гусарский полк, а так же полк уланов. Может, последнее решение по кавалерийской атаке было ошибкой, так как встречные бои конницы легкими не были, нашим кавалеристам часто не хватало опыта, а своих степняков мы придерживали, они уже научились преследовать врага, вот пусть и добивают.

Получилось рассеять противника, сломать его организованное сопротивление, частью отсечь от крепости и уже пустить во все тяжкие калмыков и башкир. Наутро пластуны принесли вести, что Арслан Герай убит, как и вся его свита полегла в отчаянной попытке вырваться на степные просторы. Турецкое командование переправилось на корабли, которые уже ушли в море. Но крепость не сдалась. Там все еще насчитывалось не менее десяти тысяч защитников, многие из которых были непримиримыми крымцами, менее приспособленными для боевых действий в стесненных условиях фортеции, но при этом преисполненные решимости. Суворов начал готовить дивизию егерей и дивизию гренадеров к решительному штурму, ну а остальное войско, чтобы не терять темп, пошло далее. Открывались удивительные возможности, когда крупные силы османов рассеяны, или уничтожены, а крепости еще не стали столь существенным препятствием, как того запланировали французские инженеры.

Наши пакетботы, как и захваченные в Керчи фрегаты и пять галер проходили доукомплектование и одновременно блокировали с моря Ени-Кале — крепость с противоположного берега, не дающей ранее, наряду с Керчью выхода русским кораблям из Азовского моря. Да и строить действительный флот в Азове, к слову, разрушенному по Белградскому соглашению, или на Дону, не было резонно. Или глубины не предполагали постройку больших кораблей, отсутствие хорошего леса, инфраструктуры верфей и мастерских. По тому же миру русским было ранее запрещено строить и верфи в Приазовье и даже заготавливать и сушить лес.

В Черное море, ни к Крыму, ни к Очакову новых кораблей неприятеля не приходило, следовало логически предположить, что русскому флоту удалось разбить османов, и у них просто нет серьезных сил для активных действий на побережье, а те два линейных корабля, что ранее помогали армии османов при Очакове перенаправили на уязвимые места пока еще грозной империи.

Впереди же был Хаджибей. Эта крепость только начала перестраиваться по французской инженерной мысли и нам повезло в том отношении, что старые укрепления были частью разрушены, а вот новые построить не успели, и турки, а разведка сообщала, что и французы, спешно пытались закрыть бреши в обороне. Гарнизон Хаджибея также не был многочисленным — восемь тысяч человек.

— Решительный штурм, — проголосовал Румянцев.

— Осада и беспокоящий обстрел, нужно дать время казакам и башкирам с калмыками хорошо почистить земли вокруг, иначе оторвемся от своих обозов. Уже, не глядя на то, что принимаются все возможные меры, санитарные потери возросли, припасы есть, но больше турецкие. Войско не умеет варить сарацинское зерно, побаивается его, не знает, что такое чечевица и финики, только баранину и едят, — высказался всегда осторожный Фермор.

Действительно, санитарные потери были, меньше, чем в любой армии, но они росли. Дело было в том, что мы не давали время войскам отдохнуть — марши, сражения, опять марши. Это грязь, преступное игнорирование требований по гигиене, да просто не успевали ставить туалеты, как уже следовало выдвигаться. Очень важно было стремительно двигаться, не давать противнику создавать осмысленную оборону, направлять дополнительные силы в крепости. Это и психологический момент, когда враг напуган кажущейся необратимостью, не имеет время для организации, некому принимать решения, так как назначения новых командующих у османов вряд ли происходят быстрее, чем в России. Нужно создавать у неприятеля ощущение сокрушительного поражения, понимания, что времени для подтягивания резервов со всех уголков огромной Османской империи и вооружения новых ополченцев, нет совсем. Вот тут и нужны будут переговоры, где быстро, без проволочек, продавить свои условия и сразу же начать подготовку к новой войне, чтобы уже в ней закрепить договоренности.

— Господа, еще при подходе к Очакову, генерал-аншефу Петру Семеновичу Салтыкову было написано письмо, чтобы он прислал не менее двадцати тысяч солдат. Пока пришло известие, что после Бендер, Салтыков взял Яссы практически без боя, а еще к нему уже подошли подкрепления, а наиболее пострадавшие полки генерал-аншефа готовятся отправиться на пополнение, — я оглядел двух советников, в числе которых были наиболее близкие соратники.

Мы не созывали Совет, а только определяли единый подход к плану дальнейших действий, поэтому и были в узком составе, втроем. Приглашать Суворова было бы слишком, обиделись бы многие военные, кто был выше его чином, но Румянцев уже подходил для роли советчика, не говоря о командующем Ферморе.

— Зная Вас, Петр Федорович, осмелюсь сделать предположение, что вы желаете раздробить наши силы на четыре-пять корпусов, — сделал правильное предположение Петр Александрович Румянцев.

— Вы проницательны, генерал-поручик. Действительно так, пока у неприятеля нет организованной силы, и султан может надеяться исключительно на то, что нас задержат крепости, нужно бить со всех возможных направлений, желательно при условии последующего соединения. Часть крепостей неприятеля не готова к длительной осаде и может сдаться, часть находится в ремонте. Мы блокируем их гарнизоны, обтекаем коммуникации, выходим на Дунай и, либо ждем Салтыкова, либо он нас ждет, — высказался я.

— От принятого плана вижу лишь в одном отличие — дробление армии, мы и тако ж и намеревались воевать с выходом к Дунаю, — сказал Фермор, потом усмехнулся и продолжил. — Но, я понял, что штурм нужен здесь и сейчас. Никогда бы не думал, что война может быть столь скоротечной.

Штурм Хаджибея, возможно, будущей Одессы, прошел удачно, малый гарнизон, особенно после долгой бомбардировки, еще попытался оказать сопротивление, но как только один из участков крепости был нами взят, на самой высокой точке Хаджибея — быть тебе Одессой. Появился белый флаг, мелкие очаги сопротивления в небольшой крепости еще были, как и попытки прорыва в степь, но непримиримых уничтожали дистанционно.

Примечательным стало то, что в крепости была весьма существенная казна. Оказывается, что в Очакове серебра хранилось не много, основные деньги и для расплаты с французами и с поставщиками строительных материалов и за продовольствие — были в Хаджибее. Их собирались вывозить и даже думали оставлять крепость, но не спешили, рассчитывая, что Очаков еще не взят, да и армии так стремительно не двигаются.

Мы остались в крепости и в ее округе на передышку. Продовольствия захватили много — получалось только риса полпуда на солдата. А восемь килограмм этой крупы — чуть ли не на месяц пищи. Было немало кумвата, фиников, баранов и кофе. Пришлось собирать офицеров, маркитантов и интендантов, чтобы те провели разъяснительную беседу с солдатами, как можно использовать и рис, и чечевицу, и финики. Вот это все и предопределило наш рацион питания на ближайшие две недели, так как обозы задерживались. Подумал я также сформировать и магазины после в Очакове, после его захвата, как и в Перекопе. Туда отправить часть риса, так как наши солдатики, даже после всех разъяснений не сильно жалуют «сарацинскую крупу», а как не объясняй, правильно варить рис у привыкших к традиционному рациону солдат, не выходило, многие просто не знали, каким должен быть этот «нормальный» рис.

Тем более для еще не сформированной администрации в Крыму нужно подспорье для работы с местным населением. К примеру, дай килограмм риса, и кусок мяса матери, у которой дети от голода умирают, и она начнет воспринимать пришедших не так уж и категорично, несмотря на то, что женщина и лишилась своего мужа. Тут к смерти отношение философское, благодаря религии и присущему фатализму, более сдержанное. Но вот то, что кто-то, тем более завоеватель станет кормить ребенка того, с кем воевал? Вот это слом шаблонов.

Что же касается следующих шагов в создании администрации в Крыму, то была проделана следующая работа: по всем крупным населенным пунктам, где располагаются русские гарнизоны, общей численностью всего-то в десять тысяч человек, прошло оповещение, чтобы в Бахчисарае собрались беи, сообщалось, что Арслан Герай погиб, как и его наследник. И нужно решать вопросы власти.

*………*………*

Петергоф.

22 июня 1749 года.

Маскарадный выезд, стилизованный под древнеримский триумф возбуждал и поражал общество. На колеснице, запряженной тройкой лошадей, украшенной золотом и яркими лентами, стоял актер Волков. В шелковой тоге и лавровом венке он приветствовал Елизавету, придворных, сенаторов, европейских представителей.

Государыня изволила веселиться. Мало того, что с русско-турецкой войны идут только радостные вести, так еще и удалось закрыть огромную дыру в том, что можно было назвать «бюджете», если бы хоть кто мог сопоставлять доходную и расходную части. С весны началось оживление торговли и уже не так чувствительным кажется запрет внутренних таможен. Соляная реформа, когда цены на соль практически уравниваются по регионам и, что естественно, немного подрастают, позволила косвенно обложить налогом неподатные сословия — соль нужна всем. Кроме того, на лето уже назначены большие ярмарки в Ярославле и Нижнем Новгороде [отмена внутренних таможен действительно подтолкнула к развитию ярмарочного движения и внушительно оживила торговлю].

Кроме того, появилась новая статья дохода, вернее новые позиции для международной торговли — сахар и пока еще мало, но с перспективой — подсолнечное масло. Петр Иванович Шувалов посоветовал установить выездную пошлину на эти товары, пусть и мало, но более ста тысяч рублей в бюджете от такого мероприятия появится, пусть и не ранее, чем через год. Так что деньги на дворцовые развлечения были. Они бы были в любом случае, но небольшой осадок в растрате последнего мог присутствовать, сейчас же настроение у двора, и не только, имело все шансы являться великолепным.

— Алексей Петрович, ты встречался с австрийским послом? — просила Елизавета, не переставая хлопать ладони — проходили акробаты, крутили сальто и разные фигуры, за ними шли факиры и выдыхали огонь.

— Да, матушка, говорил, ругал окаянного, называл шельмой и грозил союзом с королем Фридрихом, — ответил канцлер, сидящий сегодня по правую руку от государыни.

Ваня Шувалов провинился — уехал в Москву на строительство будущего университета и уже долго там пребывает. После разговора фаворита с цесаревичем, Иван Иванович сам не свой, только об университете и думает, хочет ускорить его строительство. Так что государыня проявляет свое благоволение Бестужеву-Рюмину, чтобы шуваловская партия не зазнавалась.

— Ты бил их по самому болезненному месту, по союзу с Пруссией, — Елизавета улыбнулась проходящей процессии разномастных арлекинов. — И что они? Не томи, канцлер, сказывай!

— Как я и подал, матушка, — Мария-Терезия сказывала, сперва, что не готова к войне, а сейчас уже прислала письмо своему послу, которое я лично читал, государыня [перлюстрация писем в то время вполне нормальное дело, а канцлер Бестужев этим точно не пренебрегал, часто перечитывались даже и дипломатические послания, если они не были при самих же дипломатах]. Так на бумаге сей повеление тянуть время, но обещать содействие России. Сперва предложить вспомоществование в снабжении русской армии, ежели та дойдет до Дуная, али через Валахию, — Бестужев сделал паузу, чтобы услышать повеление императрицы, о котором догадывался.

— Пусть дают провизию, но ты скажи, что и мы тогда сена да овса пришлем австрийцам, ежели Фридрих пойдет на Вену, а ентый мужеложец пойдет, верное, что пойдет, — государыня задумалась, что-то хотела еще сказать по теме, но решила спросить о другом. — Военная коллегия или Адмиралтейств-коллегия серебра не просят? Война идет, а они денег не просят!

— Нет, матушка, справляются Фондом вспомоществования, апосля начала войны там вельми много серебра собрано, пока хватает. Да и два лета, или больше того, Военная коллегия готовила магазины, пороховой запас, пушки лили не переставая, — ответил канцлер.

— Добейся, Алексей Петрович, помощи Петруше, пусть австрияки помогут, уже большое дело деется, больше, чем при тетке моей Анне, — государыня улыбнулась, когда напротив ее остановились кто-то типа средневековых герольдов и начали восхвалять победы русского оружия, перечисляя по очереди все битвы, что были выиграны в период правления Елизаветы Петровны.

— Матушка, но Англия… — канцлер замялся, понимая, что сейчас опять получил отлуп за продвижение интересов англичан, но, поскольку, государыня была увлечена происходящим, поспешил добавить. — И Австрия, и Пруссия, и Франция, все желают знать где границы этой войны, и когда Россия начнет договариваться.

— А ты, что думаешь, канцлер? Это Я советы твои жду, — императрица отвлеклась от зрелища и посмотрела на Бестужева.

— Апраксин говорит, что сейчас рано, армия наша еще способна к свершениям, как и флот еще в море Эгейском, Виллим Виллимович Фермор присылал ему отчет и там писал, что Крым и весь берег Черного моря удержать можем. Курьер прибыл от Александра Борисовича Бутурлина с донесением, что ногайцы кубанские хотят твое подданство, государыня, принять, а крепости османские, что там стоят без вспомоществования долго не продержаться. Посему Кубань, Тамань, Крым и Валахию стребовать с султана, а Бессарабию нет, Порте так же что-то отдать нужно, — Бестужев выдохнул, говорил он очень быстро, чтобы успеть все нужное сказать во время краткосрочного проявления внимания государыни к политике.

— Мы в силе и пока только прибыток имаем от войны сей, когда султан упрется, али у нас сложности станут, вот тогда и говорить с султаном почнем. Сейчас что отдадим турке в зад, через десять лет станет все крепостями, новых настроят, старые французы им отремонтируют. Турок много, их восемьдесят миллионов, людишек на войну всегда наберут, а у нас двадцать миллионов. Так что нужно бить сейчас, чтобы апосля не быть битыми, — проявила мудрость государыня.

На самом деле, Елизавета спрашивала много мнений, и у военных, и у гражданских, у Петра Ивановича Шувалова, и у членов Берг-коллегии. Поэтому государыня сложила свое мнение об этой войне, которую, как ей казалось, приблизил ее Петруша. Европейцы оправдывали победы русского оружия лишь тем, что Россия «споймала» османов на перевооружении и на перестройке их армии. Когда старая военная система ломается, а по-новому еще хорошо воевать не научились. Не слишком ли хитер стал племянничек? Может и попридержать его?

Европейцам свойственно было находить оправдания в том, что может ломать их шаблоны. Русские — варвары и точка! Воевать вроде бы умеют, но победа над французами случайность, а победы над османами еще и потому случились, что одни дикари бьют еще более диких.

— Мария Андреевна, — обратилась государыня к своей статс-даме Румянцевой, которую посадила по левую руку, но подальше, чтобы та не подслушивала разговор с канцлером. — Как там милая Екатерина Алексеевна?

Мать генерал-поручика, молодого, даже очень, Петра Александровича, что сейчас громит османов понимала, почему она, Мария Андреевна Румянцева, сидит в непосредственной близости к государыни— это проявление высочайшего благоволения. После мутной истории с покушением на наследника престола, Румянцевы вдруг оказались в некоторой опале, и, пусть она была очень быстро снята, общество немного опасалось близости с Румянцевыми, несмотря на благосклонность цесаревича к младшему представителю рода. Теперь же Елизавета говорила: «Дружите с ними — они полезные!»

— Великая княгиня занимается чтением, своим журналом, тоскует и перечитывает письма цесаревича, которые приходят раз в неделю, — кратко отчиталась статс-дама, вновь представленная к молодому двору, но особливо к Екатерине.

— Мне волнительно иное — прибыл новый посол Англии Мельхиор Гай Диккенс [действительный посол Англии в России с 1749 года по 1755 год], я дала ему аудиенцию на пару минут, апосля чего он сразу же побежал к Екатерине Алексеевне. С его-то такими большими чреслами и такая прыть! — Елизавета улыбнулась, припоминая нескладного, даже по меркам этого времени, англичанина и как он может бегать. — Все беспокоятся англичане о своей морской славе.

На самом деле Гай Диккенс не был уж слишком толстым человеком, пусть и имел явно избыточный вес. Но для этого времени это вполне нормально. Однако, то, что у английского посла было большое лицо с толстыми щеками и выпирающим вторым подбородком, создавало впечатление толстяка и некой нескладности.

Прибыл англичанин с одной только миссией — получить заверения России в том, что она опять защитит Ганновер. Георг II боялся потери своей малой родины не меньше, чем некогда Петр Федорович желал вернуть Шлезвиг у Дании. Но наследник переболел этими страхами, а английский король — нет. Может быть, посол играл и роль отвлекающего фактора, чтобы русские и мыслить не могли о смене вектора английской политики в пользу Пруссии.

Елизавета встретила нового посла с прохладцей, государыня была недовольна, что подвиг русских солдат в войне за австрийское наследство не был оценен островитянами. Но и тянуть время аудиенции так же не стала, чем показала, что Россия готова к диалогу с Англией. Это как обиженная девушка может разругаться со своим возлюбленным, но при этом стараться чаще показаться ему на глаза.

Информация о посещении Гаем Диккенсом Екатерины прозвучало с нотками беспокойства специально, чтобы слышал и Алексей Петрович Бестужев-Рюмин. Елизавета в курсе того, что мать наследника и одновременно жена цесаревича общается, по настоянию канцлера, с англичанином, государыня знает и предмет разговора. Екатерине предложили узнать о программе строительства и ремонта русского флота [подобное имело место и в реальной истории, но по времени чуть позже, за что Екатерина Алексеевна получала от английского посла деньги]. И она брала уже деньги у Англии и рассказывала ранее, что знала о флоте, в этот раз так же не отказалась от английского серебра, а островитяне никогда просто так деньги не дают. И это в то время, когда ее муж воюет!

*………*………*

Валахия, Молдавия, Бессарабия. Бухарест.

Июль-август 1749 года.

Сложнее всего было, как это ни странно, взять крепость Аккерман. Гарнизон всего пять с половиной тысяч, еще средневековые стены, без земляных укреплений. Казалось бы — обстреливай из пушек и жди. Или решительный штурм массой людей. Но нет, в первую же ночь, когда еще только прибыл авангард и подтягивались основные силы, обороняющиеся совершили лихую вылазку, и чуть не добились того, чтобы опрокинуть целую русскую дивизию. В бескомпромиссной схватке мы потеряли безвозвратно шестьсот человек, при том, что турки менее трехсот, а еще они захватили три наших пушки. В первый раз за войну потери были даже не сопоставимы, а не в нашу пользу.

Наутро к Аккерману подошли два линейных корабля — все те старые знакомые, которые, как я рассчитывал, должны были убраться к Стамбулу. Под прикрытием корабельной артиллерии защитникам Аккермана удалось затащить в крепость провизию, порох, ядра и не менее тысячи новых французских ружей. Нашим пластунам удалось обнаружить начинавшуюся разгрузку кораблей, но так и не нашли возможности прервать процесс выгрузки, нарвавшись на залп корабельной артиллерии.

Крепость находилась на скалистом обрыве и имела сообщение с морем, препятствовать которому не было возможности.

Штурм был жестоким, защитники сражались не просто отчаянно, они бились остервенело. Если ранее отношение к туркам, как к противникам было снисходительным, даже уничижительным, то после Аккермана никто не скажет, что мы лишь прогуливаемся по Бессарабии.

В живых среди защитников осталось только сто шестнадцать человек. И то, пластунам удалось пробраться в арсенал и не дать его подорвать. В этом взрыве собирались закончить свой жизненный путь и большинство оставшихся защитников.

Командовал обороной секбанбаши [командующий корпусом в системе управления войска янычар] под именем Искандер. Он был типичной славянской наружности, с темно-русыми волосами. Мать Искандера, как я узнал уже от него, как только военачальник пришел в себя от ранений, была родом из Сербии, но сам воин считал себя истовым мусульманином.

Был порыв отпустить руководителя обороной Аккермана, но желание проявить благородство натолкнулось на понимание, что этот человек, если будет иметь под своим управлением три-четыре десятка тысяч бойцов, может очень затруднить действие русских войск. Однако, пленение было почетным и Искандеру оставили, после обещания именем Аллаха, даже право иметь при себе кинжал.

После взятия Аккермана пришлось остановиться на неделю и подождать подход обозов и подкрепления. Была проведена перегруппировка и снова в путь.

К этому времени уже подошел и Суворов с вестями о том, что в ближайшее время произойдет собрание крымских беев и нужны четкие рекомендации к тому, что именно им говорить и обещать. Этот вопрос я решил взять на себя, но только после того, как увижу воды Дуная.

Измаил взяли быстро, тем более, что под этой, еще не столь грозной крепостью, собралось огромное наше воинство — подошел Петр Семенович Салтыков. Генерал-аншеф разбил сравнительно небольшой корпус турок под Хотином и после двух недель простоя, отправился к нам на соединение.

Было бы неразумно собирать избыточную массу войск, но поступали сведения, что турки все-таки организовываются и концентрируют свои силы у Бухареста и эта армия может стать численно больше всех тех, что уже были биты.

Вот только спешка не позволяла Османской империи создать действительно сбалансированную и могущую решать задачи армию. По данным разведки, уже более шестидесяти тысяч в формирующейся армии составляет ополчение и сбор разрозненных отрядов из гарнизонов городов. Однако, были там и до тридцати тысяч янычар и обученные по-европейски полки. Опять же наблюдался сильный перекос в сторону конницы — до сорока алаев [полков] сипахов — что-то вроде помесного ополчения и с ними же конные войска вассалов, не до конца разбитых в предыдущих битвах. Были в турецкой армии и казаки — некрасовцы, бывшие некогда донскими казаками, но присягнувшими султану. А вот артиллерии на такую массу было не много, менее ста пушек и то, почти все османские, неповоротливые и медлительные в обслуживании. Командовать войском султан послал Ага — командующего янычарами Хаси Хасан Ага.

Намечающееся сражение должно было, по мнению не только моему, стать определяющим для всей компании. Если нам не удастся разбить турецкую армию, то весь полученный до того успех, будет ничтожным. Может только и удастся отстоять Крым, но откатываться придется далеко. Ну, а в случае же победы, туркам придется мириться с территориальными потерями, тем более, что ногайцы Тамани и Кубани уже присягнули государыне и это по факту — наши земли.

21 августа 1749 года войска встретились у Браила или, как называли на русский манер, Браилов. Местность была не очень хороша для боя, были и леса, немало холмов, но и мы и противник были в равных условиях, так что поля боя нашли ко «всеобщей выгоде».

— У армии должен быть один командующий и это Петр Семенович Салтыков, — сказал я, начиная Военный Совет.

До сегодняшнего дня многие считали, что я захочу быть тем самым командующим, проявлю строптивость и стану козырять титулом. Но я присматривался именно к Салтыкову. Да, он пил, было и такое, но и Румянцев, бывало, прикладывался к бутылке. О любимчике Суворове речи не идет, так как и слишком юн и это еще не тот Великий, пусть и сейчас очень удачливый и умелый командир. Фермор хорош всем, и отлично управляет войсками при переходе и храбрый, но малоинициативный, слишком осторожный.

— Да, именно так. Армия генерал-аншефа — центр, Петр Румянцев — один фланг, Виллим Виллимович — другой. Остальное оставляю на ваше усмотрение, господа, — сказал я и демонстративно замолчал, приглашая офицеров к дискуссии.

Сегодня утром пришли последние сведения о неприятеле, днем русская армия попыталась взять высоты у Браила, но встретила сопротивление и отступила. Впрочем, и туркам мы не отдали высоты, выбив их оттуда артиллерией. Потом была проведена дополнительная рекогносцировка и началась работа Миниха Христофора Антоновича. Именно на него был расчет в сражении, его системе фортеций, план которых он предоставил на Совет. Бывший фельдмаршал начал заготавливать материалы еще под Измаилом.

— Господа, по традиции предлагаю выслушать младшего по чину, — сказал Салтыков, и все посмотрели на бригадира Василия Петровича Капниста, Суворова на Совете не было, уж больно высокие чины тут собрались.

— Господа, я, признаться, в некоторой растерянности, но позволю себе обозначить наши преимущества, — говорил Василий Петрович. — Главное — это наша артиллерия, она подвижна, у турки — нет, где поставят пушку, оттуда не сдвинуть. Далее — это наши егеря и их штуцера, в действенности которых я убедился ранее под Бендерами, третье — пехота. Атаковать кавалерией, как мне бы того не хотелось, нельзя, только на отдельных участках кирасирами или уланами, но для поддержки нашей пехоты и никак не по фронту.

— Генерал-поручик, — обратился Салтыков к Румянцеву, как только Капнист показал молчанием, что озвучил свое мнение.

— Я предлагаю тактику малых каре с эшелонированием по фронту и тех же кирасиров с драгунами в резерве. Артиллерия по флангам, как и было ранее задумано, иная легкая кавалерия в резерве по флангам, чтобы не обошли — поле не большое, но лес далее редкий, можно пройти и ударить нам в тыл. И, коли неприятель не ударит со спины, то егерями обойти неприятеля, — ответил Румянцев.

— Нет, Петр Александрович, — резко и безапелляционно сказал командующий. — Сии экзерциции вершить не станем, опасно отправлять егерей, тут, почитай, не наши леса, каждый маневр с холма виден, но малые каре по фронту — весьма ладное предложение, кабы пропустить неприятельскую конницу и бить ее с замыкающихся флангов.

Любой план работает только до начала своей реализации. И в битве под Браиловом было именно так. Турки решили взять под свой контроль несколько высот, на которые ранее не пустили нас. И, если ранее обе стороны отошли, то сейчас за взгорки началась мясорубка. Тут отлично себя проявили и новые конусные пули с лучшей обтюрацией и штуцеры, но главное — егеря, которые стреляли с этих штуцеров и ходили в контратаку. Как только турецкая пехота начала движение к высотам, егеря в рассыпном строе сразу же распределили сектора. И, когда турецкая пехота подошла к возвышенностям, на нее обрушился град пуль, причем ответные выстрелы не приносили практически никакого результата. Турецкие массы наваливались в безумной попытке взять высоты, с которых, при условии установки десятка орудий, можно обстреливать все поле боя. Уже не было ни одного русского штыка, с которого бы не капала кровь потомков легендарного правителя бейлика Османа, мало было и ятаганов, которые не выпили русской крови.

— Примкнуть штыки! — прокричал Суворов, когда прибыл в качестве подмоги к побоищу, и увидел отличную возможность для контратаки.

Свежие силы егерей, поддержанные гренадерами, вышли на расстояние стрельбы, совершили лишь один выстрел и бегом, с боевым кличем обрушились на противника, скидывая его с пологих спусков холмов, те егеря, что были со штуцерами выбивали особо ретивых турок.

— А пушки затащить на эти горы мы можем? — спросил Салтыков полковника-артиллериста Кряжина, которого оставил при себе, предполагая, что именно артиллерия в этом сражении будет играть главную роль и совет опытного артиллериста не помешает.

— Сложно, канаты нужны, лошади не зайдут, а люди затащат, — не то, чтобы уверенно ответил полковник.

— Действуйте, — приказал командующий, и полковник посмешил дать нужные распоряжения.

Первоначально данные высоты должны были стать опорой егерей, так было по плану. Рассчитывать, что неприятель даст возможность спокойно тащить пушки по полю боя, было глупо. Но турки, после того, как были вынуждены оттянуть свои потрепанные у высот силы, не спешили разворачивать сражение.

Знающий человек уже бы определил победителя баталии, как только первая пушка громыхнула с высоты в сорок-пятьдесят метров по только строящимся турецким карабинерам. Хаси Хасан Ага должен был отвести свое воинство и оборудовать лучше позиции с более выгодным рельефом местности. Теперь почти любая атака на русский центр или правый фланг встречалась с артиллерийским обстрелом пушек на высотах.

Командующий это понял, но отступать не стал, а направил всю имеющуюся пехоту на левый фланг русских, в то время, как турецкая конница напрягала центр русских позиций, не устремляясь в атаку, а используя тактику «наскок-отход». Эта пассивность кавалерии неприятеля стоила им дорого — картечь с высот и бомбы с русского центра собирали свою жатву.

В то же время наш левый фланг встречал неприятеля шквальным огнем, но турок было очень много, больше в пять раз в численном отношении, чем русских солдат на этом фланге.

— Все резервы на левый фланг, — выкрикнул Салтыков, опасаясь, что отдает уже запоздалый приказ.

Наш левый фланг трещал, уже турки захватили первые батареи, шла кровавая рубка, но солдаты держались и не давали неприятелю прорубить дыры в обороне, куда бы, несомненно, устремилась лавина турецкой конницы, что ожидала своего часа и разъярялась от потерь в своих рядах.

— Приказ Фермору! — прокричал Салтыков. — Начать атаку имеющейся пехотой на левый фланг неприятеля. Выдвинуть орудия и под прикрытием пехоты бить турку.

— Ура! Ура! — раздалось громогласное, и командующий увидел, как подоспевшие резервы отбросили турецкую пехоту от русских позиций.

— Только, братцы, не увлекайтесь, попадете под свои же пушки, и турецкие кони стопчут, — подмотал себе под нос командующий.

Через минут десять боя на левом фланге, турецкая пехота отступила и даже частью бежала, загрохотали наши пушки, только что отбитые у сметенных османов и сейчас и пехота и турецкая конница оказывались в огневом мешке.

— Пусть центр выдвигается малыми каре и кирасиры с ними по флангам, — отдал приказ Петр Семенович Салтыков и осознал, что битва выиграна. При таких раскладах на столах с солдатиками уже признают поражение.

Между тем, Фермор начал свою атаку и после пяти залпов артиллерии в бой пошла пехота, левый фланг, которым командовал Румянцев, не стал довольствоваться тем, что удалось отбить свои позиции. Петр Александрович отправил три полка егерей в обход позиций турок через лес, чем в определенной степени нарушил приказ Салтыкова. На такое самоуправство нужно будет реагировать, видать, Петр Александрович поддается все же юношеским порывам и рановато ему командовать сражениями.

Турецкое войско пришло в движение, но оно было уже обратное, скорее бегство. Хаси Хасан Ага взял свой флаг и, с целым алаем телохранителей и тремястами янычар, побежал с поля боя. Он знал о судьбе племенного визиря и не хотел столь унизительной участи, с другой стороны, он не хотел и героически погибать, тогда, как его родина нуждается в военачальниках. Ополченцы, вассалы остались без командования, и битва превратилась в избиение неприятеля. Казаки, калмыки, башкиры устремились добивать врага, в этом им помогали и уланы и драгуны и даже кирасиры, последние меньше, так как не успевали за быстрыми конями турок, да и кони кирасир подустали, но замешкавшихся пехотинцев неприятеля тяжелые конники рубили нещадно.

Шестьдесят три тысячи убитых турок и их союзников, пятнадцать тысяч взяты в плен, остальные рассеяны по лесам и еще три дня шла охота на прячущегося и убегающего неприятеля. Браила взята, чуть позже крепость Рымник была взята не больше чем ста выстрелами. И то — это были выстрелы скорее «в ту степь» постращать неприятеля. Впереди Бухарест, в округе которого уже вовсю резвятся казаки и степняки-подданные России.

*………*………*

Калифорния.

Лето 1749 года.

Путь в Америку не был легким, даже более того, из тысячи двадцати предполагаемых колонистов сто семнадцать умерли. Массовой цинги удалось избежать, но воспаление легких, несмотря на санитарные нормы, кишечные заболевания, несчастные случаи, все это влияло на высокую смертность людей.

Удивительно, но более трех десятков человек дезертировали в Индии и Китае. Вместе с тем было и пополнение в среде колонистов, скорее даже не у них, а у казаков. Тут сказывалось очень свободное отношение в казачьей среде к вопросу женитьбы. Женщин у казаков не то, чтобы избыток, сложно жить в суровых условиях постоянной войны. Это только сейчас становится чуть по тише и станицы не сжигаются через пару лет их основания, но до сих пор женщин у казаков меньше. Ну а когда молодые мужчины, да после уже месяцев плавания видели иногда даже очень симпатичных индусок, то мозг у казака перестает работать. Вот и тащили они баб на корабли после разрешения капитанов, выкупая недорого девушек у их семей. Капитанам своя выгода, так как чем больше людей они довезут, тем больше прибыток, медикам так же нужны свои цифры.

И это было самым поразительным. Экспедиция старалась не задерживаться где бы то ни было. Только время на пополнение припасов, быстрый ремонт и чтобы дождаться отставших кораблей. И снова в пусть. Но и в таких условиях колонисты умудрялись найти себе жен. Мало того, как-то договориться о принятии будущих жен православия и быстрому венчанию корабельными священниками. Порой будущие благоверные жены русских колонистов даже не подозревали, зачем это дядька, одетый в тяжелые одежды при знойной жаре, машет крестом. Но порядок венчания был не нарушен, а там уже задача мужа научить и воспитать свою жену правильно, в православии.

Казаки на любой стоянке могли уйти «на разведку», а вернуться уже с чаще симпатичными аборигенками. Были и стычки с местными, по тем же причинам, но чаще просто откупались, или, если угодно, покупали девушек. Но без греха, только венчаться, Шпанберг в этом был непреклонен, имея поддержку и у духовников и у офицеров.

Некоторые военно-торговые корабли представляли собой что-то вроде Ноева ковчега, с той лишь разницей, что речь не шла о животных, а о разнообразие людей. Тут и несколько негритянок с Африки и индуски, потом были и китаянки.

Первоначально женщин среди переселенцев было крайне мало, только менее пяти десятков, из которых после остались в живых только тридцать пять и поголовно беременные. Поэтому были и конфликты, обострённые узким жизненным пространством, и острым желанием у многих мужчин быстрее найти себе жену.

У Померанцева были четкие инструкции по поводу свадеб с аборигенами. Они более чем поощрялись и становились серьезным инструментом для создания системы отношений русских колонистов с обитателями тех мест, где предполагается поселение русской миссии. Мало того, каждому женившемуся предполагалось вспомоществование — единовременная премия в десять рублей. Куда тратить это серебро, после того, как Экспедиция покинула Китай, никто не знал, но тяга к деньгам играла-таки немалую роль для мотивации создания брачных союзов.

Беглых же никто не искал. И дело не только в том, что Мартын Петрович Шпанберг не хотел расходовать ресурсы и время на поиск. Важно, что вся Экспедиция была пропитана неким духом свободы. В повелении цесаревича было четко сказано о том, что человек на новых землях должен находиться добровольно, без крепости и иного принуждения. Вольтерианство? По мнению Шпанберга, наследник начитался трудов Франсуа Вольтера. Командующему военно-морскими силами Экспедиции не были чужды идеи французского Просвещения. Но так, на словах он был пресвященным, на деле же, если бы не инструкции цесаревича, то не избежать бы всем этим колонистами палки.

Однако, ежели побегут члены корабельных команд, тогда — да, Шпанберг прикажет их разыскать, наказать, а, вернее всего, забить до смерти, или бросить на съедение акулам, которых у берегов Индии хватает. Мартын Петрович был даже излишне жесток при нарушениях подчиненными порядков, введенных Шпанбергом.

В Китае Экспедицией были набраны еще люди, и получилось не только компенсировать убыль колонистов, но и превысить их первоначальное число. Более пяти десятков китайцев принято на борта русских кораблей вместе с личинками тутового шелкопряда и отростками чая. Было сильно больше желающих среди подданных уже маньчжурской династии императоров, но Савелий Данилович Померанцев, который представлял будущую гражданскую администрацию русской колонии, высказался категорически против.

При переходе через Тихий океан в Калифорнию Экспедиция потеряла фрегат. Считалось, что сильно больше кораблей сгинули в пучине, как утверждали англичане, не самого сильного шторма, но «потеряшки» в течении целого месяца приходили к месту, где река Сакраменто, такие названия давал цесаревич, впадала в Тихий океан.

Тут первенство власти сменилось, несмотря на то, что вице-адмирал Шпанберг имел намерение самоличного управления всей массой людей. Померанцев жестко поставил себя и бумаги, данные ему цесаревичем, стали лишь одним из аргументов в определении главенства, но не определяющим. Савелий Данилович был настолько накачан Петром Федоровичем на великие дела, что был готов с кулаками доказывать свое право на это, тем более, что методы Шпанберга, мягко сказать, не нравились казакам. Как только станичники почувствовали опору под ногами в виде американской земли, они сразу же ощетинились и показали, что главенство Савелия Даниловича свершившийся факт.

Между тем, у Мартына Петровича Шпанберга было немало дел, на что ему и было указано. Прописать на картах глубины, найти удобные бухты, контролировать море, не впуская никого к местам строящихся поселений. Ну и еще одно — три сотни человек поселенцев с еще четырьмя сотнями солдат должны отправляться на Аляску и уже там строить русские форпосты, причем очень желательно делать это уже сейчас, иначе с наступлением осени колонистам станет крайне сложно отстроиться и хоть как-то освоиться на новом месте. Кроме того, три корабля предназначались для Охотска и они должны туда идти и так же, разгрузившись, забирать людей Василия Андреевича Хметевского, который должен был уже так же добраться до Охотска по суше и рекам.

— Ну, и с чего начнем? — задал вопрос присутствующим на Совете колонии Померанцев.

Это был совет двенадцати человек. Нет, никто не стремился специально подводить число членов Совета под библейские нормы двенадцати апостолов, но все посчитали число символичным и хорошим знаком.

Главы ведомств встретились в большом шатре, что был поставлен на южном береге реки Сакраменто. Сидели те, кто будет определять развитие русской Америки в Калифорнии даже не на лавках, а на бревнах. Можно было уже и стулья сладить, но вот на что расходовать человеческий ресурс пока не стоит, так на комфорт.

— Так почали уже, Савелий Данилович. Мои казачки глядят леса окружные, по реке пошли вверх, видали уже и тех индейцев — в красной краске все, с луками, но не стреляли, а попрятались, — начал отчитываться будущий глава казачьей станицы «Русской», что предполагалось основать в верховьях реки Сакраменто.

— Наум Никифорович, а Ваши люди с казаками ходили? — спросил Померанцев главу метало-рудной разведки Наума Никифоровича Печного, которого в экспедицию приписал сам Демидов по воле цесаревича.

— Так опасно еще, — пожал плечами молодой, но, как в личном деле написано Шешковским, весьма разумный человек.

— А что мешает начать разведку рядом с городом, ну, будущим городом, — Савелий Данилович замялся. — Петрополем?

Такое название прозвучало впервые, и оно было инициативой, даже хулиганством, Померанцева. Еще цесаревич предлагал назвать город, которому предстояло стать центром русской колонией Новой Ладогой. Это была отсылка к начальной истории Руси, Старой Ладоге, откуда и пошла распространяться власть Рюриковичей вдоль торговых путей. Но Савелий был фанатом наследника. Не создай себе кумира! Говориться в Священном писании и Померанцев, получается, грешен, что решил назвать город в честь Петра Федоровича.

— Глины хорошие вчера нашли, но мы, как и все остальные, направлены на пахоту, нет времени все хорошо проверить даже в десяти верстах вокруг, — Печнов пожал плечами.

— Митрофан Никитич? — обратился Померанцев к главе сельскохозяйственного сектора.

— Еще четыре-пять дзен и сами справимся. Коли не посадим зараз жито, пшеницу, овес, то в наступном лете и себя не прокормим, не кажучи об Аляске. А еще потат садить, сахарный бурак, подсолнух. Земли же мало, жжем вокруг много леса, — жаловался Митрофан Никитич Горбатов.

Горбатов был из имения цесаревича в Люберцах и слыл одним из деятельных помощников тамошнего управляющего Петра Евреинова. Он и сейчас уже многое сделал в колонии, рьяно начал обеспечивать продуктовую безопасность. Это на Совете Митрофан как-то растерялся, не выветрил из себя холопство, а следовало, почитай министр ныне. За две недели засеять уже сто десять десятин земли ранее не пахотной, пусть и плугами добрыми! Да такое кому под силу, когда вокруг не поля, а поляны с деревьями? Тем более, что из тягловой скотины только пять коней. Благо плугов много, веревок хватает, вот люди и запрягаются в тягло.

— А по промыслу что у нас? — задал новый вопрос Савелий.

— Вчерась пять оленей добыли, да еще два хозяина, медведя, то бишь. Рыба в реке есть, уже вытянули пять пудов. Поставили ульи, только три пчелиных семьи пережили переезд, но сахарку подкинули, может местные придут, — рассказывал глава промысловой добычи.

Все то, что говорилось сейчас, Померанцев уже знал, он беспощадно начал внедрять бюрократические элементы с отчетами и записями. Мало того, было два писаря, которые ежедневно делали копии всех документов. Через месяц пять кораблей отправятся в обратную дорогу и Савелий считал архиважным, чтобы цесаревич имел полную информацию о том, что и как происходит в колонии.

А еще было бы очень хорошо найти то золото, о котором говорил Петр Федорович. Откуда он знал и об этой реке и о местных индейцах, тем более о золоте? Одно объяснение — Пресвятая Богородица, что явилась наследнику российского престола, дала эти знания.

— Иван Фомич, — обратился Померанцев к казачьему сотнику после некоторой паузы. — Берите рудознатцев и на излучину Сокраменто идите, я показывал Вам куда именно. Берите у флота лодки и идите. Не менее сотни казаков нужно взять и сотню солдат. С индейцами не воюйте, пробуйте договориться.

— Добро, поутру пойдем, только с флотом сами говорите, страптивыя воны. А еще треба взять Альфонсо, — сказал казак Иван Фомич Кольцо.

Альфонсо Торего был испанцем, которого нашли люди Шешковского. Авантюрист и бродяга по Европе. Данный персонаж был взят в плен после битвы при Берг-оп-Зоме, где он воевал за французов. Бродяга рекрутирован в армию Морица Саксонского в кабаке будучи пьяным. Но все эти злоключения были не столь важны, сколько то, что сорокалетний испанец успел шесть лет быть при испанской колониальной миссии в Мексике. Изучал индейские языки и, по его уверениям, владел как минимум тремя наречиями коренных американцев. Проверить его никто не мог, сплошная тарабарщина, да и только, но к Экспедиции привлекли.

Были среди русских колонистов еще два лингвиста-недоучки из русских мещан — помощь от Ломоносова. Это были обнищавшие студиозусы, которых отказались учить профессоры из Академии наук, так как парни не имели возможности купить себе не то что бумагу, а и перо заостренное. Вот им и предстоит плотно заняться изучением индейского языка. Во время плавания парни много общались с Альфонсо и уже что-то да знали, но отмечали, что испанец нисколько не владеет индейскими языками, но знает некоторые важные слова, что уже хорошо. «Дружба», «мир», «обмен», «работа» — уже этих четырех слов немало для первоначального общения.

Через два дня после Совета, Померанцев признал, что людям нужен отдых. Начались склоки, ссоры, попытки краж припасов и хмельного. И, как говорил Петр Федорович: «Если не можешь упразднить безобразие — возглавь его!». Выкатили бочки с пивом и рисовой китайской водкой, зажарили добытых трех оленей и еще долго варили жесткое мясо одного немолодого медведя, очень много их тут [исторический факт, в Калифорнии в XVIII — начале XIX вв. было много оленей и медведей]. И стали праздновать на зависть караульным солдатам. Интересно, что китайцы не стали участвовать в этом безобразии, а попросились на работы.

К концу месяца пребывания на новом месте случились два важных события. Когда, в уже отстроенном остроге стало немного свободнее, закончились основные сельскохозяйственные работы, а часть кораблей с тремя сотнями людей и еще батальоном солдат отправилась на Аляску, случилось то, зачем и создавалась колония. В один солнечный день сотник Кольцо с главным рудознатцем пришли в большую избу — мэрию Петрополя.

Лица двух спевшихся, а местами и спившихся, мужиков сияли. Печнов и Кольцо не были замечены в распитии алкоголя, но сегодня предстали перед Померанцевым сущими юродивыми. Два молодых мужчины сдружились. И сотник, и рудознатец — оба были казаками, только Наум яицким и прибился в отрочестве к рудознатцам в охрану, где и пристрастился к делу, аж до зуда, фанатично. Батька его был против учебы сына, но переговорщики Демидова, которые не хотели своих опытных специалистов отдавать неизвестно куда, в какую-то Америку, нашли доводы для отца Печного, в том числе и звенящие. Казака взяли в оборот, и год очень интенсивно учили, а Наум впитывал науку, требуя все больше знаний.

— С чего начать, Савелий Данилович, презренной вести, али с благостной? — смеясь в полный голос, спросил Наум Никифорович Печнов.

Это панибратство было нетипичным для рудознатца, и глава колонии несколько опешил. Однако, счастье на лице Печнова было какое-то абсолютное, когда и обнять императрицу посмеешь, забывшись обо всем.

— Что за презренная весть? — спросил Померанцев.

— Так, Вы же сами говорили, что, — Печнов заговорщицки начал озираться и потом чуть ли не шепотом продолжил. — Золото — презренный металл!

— Вы нашли? — воскликнул Померанцев, входя в похожее состояние, как и у Печнова с казачьим сотником.

— Хлопцы подтащили камень золотой ближей к селению, токмо в острог не стали доставлять [крупнейший самородок, найденный во время Калифорнийской золотой лихорадки весил около 80 кг], — сказал Кольцо.

Наступила тишина. Три человека стояли, не произнося ни звука, но внутри каждого бушевали такие эмоции, что трансформируйся они в звуки, услышали бы и испанцы в Мехико, и североамериканские колонисты в Нью-Йорке.

Все же Померанцев взял себя в руки, глубоко вздохнув и выдохнув, мэр Петрополя сказал:

— Так, Наум Никифорович, начинай добычу, бери всех людей, что можно освободить от других работ. Скоро придут корабли, что исследуют берега до Аляски, вот на них и отправим все золото. Ну, а вам двоим дворянство будет, и серебро так же, есть у меня бумага на этот случай, дам почитать. Но то презренная новость, боюсь услышать о благостной.

— А ты не бойся, Савелий Данилович, — казак заговорщицки покосился на Печнова, разгладил стриженую бороду. — У нас ента как? Венчаться треба, за то и десять рублев дают. Сами казали об том. А мы с индейцами сговорились, что помощь от них буде, за плату, но без обид. Сказали, что и баб ихних возьмём, коли Христа признают, и перед Богом венчаными будем.

— Ну, так и хорошо, — уже предполагая некий подвох, с опаской в голосе сказал Померанцев.

— То да, и они крест признают, токмо у них он с духами связан, носить станут без сумнения, а со временем и Бога примут [действительно индейские племена Невады, Калифорнии, носили на груди кресты, но ассоциировали их с духами], — продолжал тянуть суть новости сотник-есаул.

— Ну? — проявил раздражение Померанцев.

— Вечером придет вождь племени кашаев — они так себя прозывают, это как «быстрые» и приведет трех своих дочек, для Вас, Савелий Данилович, выбирать станете. Вождь, его зовут Маковоян — «медвежья кожа» по-ихнему, вон мирный и хоче и защиты, и союза. Кажа об обмене, они могут добывать много оленей. Вот так вот, — закончил свой рассказ Иван Фомич Кольцо.

— Он предлагал двух дочерей, если наш вождь сильный, но ему объяснили, что у нас это грех, — добавил красок в сюжет Печнов.

Повздыхал Савелий, но понял, что никак иначе не поступить. Да и что тут говорить, молодой организм уже давно требовал, и Померанцев заходил в некоторое заведение в Китае, крестился, но купил себе там женщину на ночь, с тех пор прошло уже много времени. Хорошо, что на выбор девушки, но если они все три страшные?

До вечера Савелий был сам не свой — волновался. Молодой мужчина убеждал себя, что переживает по поводу налаживания отношений с аборигенами, от которых многое зависит. Начни они войну с местными, так и выиграют ее, но, сколько времени, или даже жизней, потеряют? Но на самом деле, парень страшился увидеть некрасивых то ли карлиц, то ли великанш. Может толстых с большими носами, или еще с какими-либо физическими непотребствами. Внешне взрослый и серьезный руководитель, внутри себя еще не изжил детство с воспалённой фантазией.

Но, когда он вышел к уже прибывшему посольству с самим вождем рода быстроногих оленей во главе, то опешил. Рядом с достаточно мужественного вида мужчиной, опустив головы, стояли три практически обнаженные девушки. На них были только набедренные повязки.

Савелий ощутил дрожь и непреодолимое желание накинуть ткань на одну из девушек, почему-то именно на одну. Эмоции возобладали, и Померанцев быстро снял с себя сюртук и накинул его на хрупкую и такую притягательную девушку. Она вздрогнула и подняла иссини черные глаза, глубокие, ведьминские. Шансов устоять у Савелия не было.

Понятливый сотник Кольцо, который уже успел побрататься с сыном вождя, даже угостив того сильно разбавленной водкой, выкрикнул одну из малочисленных русских женщин и наказал ей одеть девушек и после привести к общему костру. Оказывалось, что вторая дочка вождя Маковояна, теперь становилась суженной казацкого сотника. Такова была договоренность. Казак потому и отправился в далекие дали, что оказался бобылем, уже как четыре года, как его молодая жена с дочкой угорели в доме, пока муж ездил на казачий круг.

Когда из избы вышла его будущая жена Галилэхи, так звали девушку, что на индейском наречии означает «облако», Савелий поплыл. В русском сарафане дочь индейского вождя смотрелась краше всех женщин, что мужчина видел за свою жизнь. Вот только образ почти обнаженной, в будущем крещенной девицы Анастасии, не уходил из головы Савелия вплоть до венчания через два месяца. Да и позже образ девушки, даже в ее присутствии, обросши уже другими интимными подробностями, продолжал будоражить мужское естество главы русского строящегося города.

Были сыграны шестнадцать свадеб, вручены специальные колониальные пашпарты подданства Российской империи и стало очевидным, что колонии быть.

Глава 5

Юго-Запад Аляски.

Август 1749 года.

Дмитрий Леонтьевич Овцын был несколько разочарован, когда его корабль отправился на Север от строящегося Петрополя, еще не города, но способного стать таковым. Очень уж понравился офицеру климат Калифорнии. Да, засушливо, жарко, но Овцыну, который много времени провел в условиях вечной мерзлоты, такая погода была по душе.

Кому, как не Дмитрию знать, насколько бывали суровыми места, куда сейчас двигался осколок Экспедиции. Однако, привыкший к лишениям за годы исследований русского севера, Овцын, в предвкушении великих свершений, быстро перестал хандрить. Как-никак, но именно он сейчас главный человек на трех линейных кораблях, одном торговом и еще двух фрегатах. Считай вице-адмирал, но пока лишь капитан третьего ранга и то благодаря цесаревичу, который вернул отнятый чин и даже наградил следующим.

Пятьсот шестнадцать колонистов — вот его подчиненные в ближайшее время. И, если он станет переживать и критиковать жизнь, которая им предстоит, то люди потеряют всякий смысл в том, что необходимо свершить. А без веры в Бога, в себя и в то, что ты делаешь, ничего не получится.

Точку, которую определили для будущего города Ново-Архангельска, Овцын нашел быстро. Такую бухту пропустить сложно, но толика удачи или божественного проведения, как думали практически все члены Экспедиции, присутствовала. Это было везением или еще чем, не важно, нашли и слава Богу. Вот только на этом хорошие новости закончились.

Первым на берег, поспешил десяток казаков, которые некогда прошли, пусть и краткий, курс обучения в пластунском батальоне при цесаревиче. Вернулись четыре человека, из которых один был серьёзно ранен. Не вернулся бы никто, если не самопожертвование казаков. Станичники, как только поняли, что попали в засаду, разделились. В то время, как одна пятерка стала отстреливаться и сразу же пошла в атаку, другие пять казаков устремились обратно.

Местные индейцы племени тлинкитов оказались агрессивными и настроенными враждебно, поэтому пришлось организовывать целую военную операцию по высадке десанта.

Три корабля начали бомбардировку местности, особенно накидывая по лесу на склоне одной из гор. Именно там и поджидали русских казаков аборигены, чтобы напасть из засады. В зрительную трубу было видно, что канониры попадали в цели, люди разбегались и устремлялись дальше от побережья.

После началась высадка десанта и зачистка местности. Четыре десятка тлинкитов оставили свои жизни у удобной для города бухте.

А потом начался каторжный труд — нужно было успеть за полтора месяца не только построить дома, но и организовать необходимые фортеции. Тлинкиты же старались нападать на русских колонистов, постоянно теряли уже десятки своих соплеменников — великолепно показывали себя многозарядные пистоли Данилова, но аборигены не отступали. Вот только настолько большой расход пуль и пороха привел к осознанию, что при текущей интенсивности обороны, пройдет не более месяца и пистоли, как и фузеи могут оказаться ненужными железками. Было еще немного арбалетов с ограниченным количеством болтов, но и они вряд ли бы решили проблему.

Вопреки, но худо-бедно построится к началу сентября получилось. Отстроили форт, большие избы для размещения сразу до двадцати человек, кое кто называл эти строения «казармами», скотники, склады, тренировочные площадки. Чего не делали, так не обрабатывали поля. С сельским хозяйством, с выращиванием репы и потата разбираться будут когда будет и более безопасно, да и пора года не предполагала землепашенные работы.

— Господин капитан третьего ранга! — обратился к Овцыну мичман Колесников, когда глава поселения собирался спать.

Время подходило к полночи, и Дмитрий Леонтьевич уже изготовился ко сну. Запланированное посещение царства Морфея должно было состоятся после того, как Овцын выпьет пару стаканов водки с перцем, в качестве лекарства от сырости, ну и чтобы снять напряжение дня.

— Что, мичман? — отрешенно спросил Овцын, пряча стакан с водкой.

Глава колонии никогда не появлялся перед подчиненными во хмели, мог выпить водки только уже тогда, как приготовился ко сну.

— Пропал мичман Сергей Иванович Зейский, — коротко, без подробностей, ответил Колесников.

— …м — м, — Овцын мычал стиснув зубы, чтобы не сорваться перед подчиненным на мат.

— Со вчерашнего вечера его не видели, до этого был в дозоре. Плутонг, с которым он ходил не стал сообщать, что командир ушел, так как солдаты получили приказ Зейского молчать, — добавил подробностей мичман Колесников.

Овцын сперва хотел что-то делать, бежать, спасать. После героического сражения у острова Мадагаскар, да в условиях ограниченности общения с образованными людьми, он подружился с Сергеем Ивановичем Зейским, потом Дмитрий Леонтьевич часто разговаривал со своим приятелем, делился своим опытом. Однако, что-либо делать для прояснения ситуации с мичманом, было поздно, солнце уже давно ушло, а в темноте, в условиях практически осады, было невозможным вести людей в поиск — сгинут.

— Ждать, усилить дозоры и всем приказ, никуда не отлучаться. Пусть наутро пройдут к тому месту, откуда ушел Зейский, — отдал распоряжения Овцын и достал новый штоф водки, ее понадобится больше, иначе Дмитрий Леонтьевич просто не уснет.

Утром никто не нашел мичмана Зейского, как и в течении трех дней. Но вот на пятый день отсутствия, когда мичмана успели помянуть, благо не отпели, Зейский пришел сам. Но только это, хоть и был Сергей Иванович Зейский, но точно не мичман русского флота, да и на дворянина он был не похож. Одет Сергей Иванович был в традиционные шубы тлинкитов, был в сопровождении трех мужчин-индейцев и, судя по улыбке, чувствовал себя в прекрасном расположении духа.

Овцын не знал — пороть или хвалить Зейского. Скорее второй вариант. И дело не в том, что дворян не порют, а в том, что мичман принес хорошие новости и, скорее всего, мир. Но за ослушание, так, по-отечески, можно было и выпороть.

Тлинкиты не выдержали войны с русскими. Нет, они бы и дальше беспокоили колонистов, но жуткие потери среди мужчин, сделали роды, ближайшие к поселению пришлых людей, слабыми и они, объединившись, ушли на восток, не имея возможностей контролировать территорию. А вот уже их бывший ареол расселения начали занимать алеуты, которые были настроены более лояльно, не чурались торговли и в целом стремились к взаимодействию с белыми людьми, что смогли прогнать воинственных и, казалось, непобедимых тлинкитов [по упоминаниям современников с аборигенами действительно были целые войны, в частности с тлинкитами, в то время, как алеутов привлекали и к торговле и во все возможных работах, даже русский форт Росс был частично заселен именно алеутами из Аляски].

Вот и пришло посольство. Они хотели прийти ранее, но белые люди застрелили трех их мужчин, приняв за тлинкитов, потому алеуты и боялись. Если бы не пример своих соседей, алеуты так же начали войну с пришлыми, но старейшины родов оказались мудрее воинственных тлинкитов. Места же, что занимали ушедшие, были и теплее иных и богаче на рыбу, а так же на каланов, соболей и речных бобров. Вот и предлагали алеуты за союз и торговлю меха, за которыми и пришли белые люди. А взамен русские должны были торговать с ними своим железом, стеклом, и защищать алеутов от тлинкитов.

Овцын возблагодарил Бога за то, что Зейский такой фатальный идиот, ну или бесбашенно смелый человек. Мичман увидел, что аборигены уже не стреляют из своих луков, что пытались подойти и поговорить, но напуганные солдаты всегда открывали огонь даже по теням. И решил Сергей Иванович сам пойти к местным, он понимал, что колонисты обречены быть запертыми и не получат ни то что прибыли, но и введут Экспедицию в большие убытки, если не договорятся с аборигенами. А ведь скоро, весной, должны прийти люди из Охотска и предполагалось основание еще трех поселений.

Вот и пошел Зейский на риск и выиграл, превратившись в одну из многих легенд о первопроходцах Русской Америки.

*………*………*

Вена.

1 сентября 1749 года.

Мария-Терезия была в смешанных чувствах. С одной стороны, воспитатель восьмилетнего сына Иоганн Кристоф фон Бартенштейн не перестает хвалить будущего императора, дочь Мария-Анна в неполных одиннадцать лет уже заставляет католических священников копаться в писании, чтобы найти ответы на весьма замысловатые теологические вопросы девочки. Остальные пятеро деток так же радовали, очень жаль, что Мария-Каролина и Мария-Елизавета не дожили до сегодняшнего дня. Императрица была вновь беременна и очень надеялась, что в ее семье появится еще один мальчик и трон только окрепнет.

Но кроме новостей о детях, которые для императрицы были главными среди прочего, Иоганн Кристоф фон Бартенштейн принес и другие. Тут уже не достаточно наслаждаться рассказами об успехах детей, нужно было тщательно думать и принимать решения. Мария-Терезия умела работать, развлекаться не научилась, а вот работать, быть доброй католичкой, заботливой матерью и верной женой — это сущность императрицы.

В кабинете присутствовал и канцлер австрийской империи — Антон Корфиц фон Ульфельдт. Ранее Бартенштейн был канцлером, но неудачи во время войны «за австрийское наследство» вынудили императрицу принять его отставку и назначить воспитателем наследника. Однако, именно бывший канцлер и был главным советником во всех международных делах, фон Ульфельдт же оказался неплохим исполнителем. На такую щепетильную тему, что действующий канцлер остается без влияния, никто не распространялся и Антон Корфиц всегда присутствовал во время общения Марии-Терезии с Бартенштейном.

— И как так получилось, что Австрия вынуждена выполнять свои обязательства для России, а не наоборот? Вы же все утверждали, что русской кровью мы заменим австрийскую, а сейчас вынуждены реагировать и уже тратить свои ресурсы, которые так нужны для сдерживания Фридриха. Уже пришлось отзывать посла из Петербурга, так как Бестужев-Рюмин каждый день спрашивал фон Претлака, когда уже Австрия начнет выполнять свои обязательства, — сдержано, но с суровой решительностью говорила Мария-Терезия.

— Ваше Императорское Величество, уже пора и посылать войска, русские вошли в Рымник, взяты Фохшаны, Бухарест не защищен, — убеждал императрицу в нужности активных действий Бартенштейн.

— Где сконцентрированы наши войска? — спросила Мария-Терезия.

— Позвольте пригласить генерал-фельдмаршала Карла Йозефа Батьяни, Ваше Императорское Величество, — спросил канцлер, после переглядываний с бывшим канцлером.

— Даже так? Вы, господа предусмотрительны, но и скоры в принятии решений. Я не назначала Батьяни командующим, — императрица строго посмотрела на бывшего канцлера.

— Он командовал австрийскими войсками во время войны с Османской империей в 1739 году, венгр, знает об османах все, что можно знать, Ваше Императорское Величество, Вы желаете вызвать кого-то иного из Ваших фельдмаршалов? — Бартенштейн склонил голову.

— Прав ты, плут, но спросить с тебя за самоуправство было нужно, — императрица махнула рукой в сторону двери. — Зови уже!

В кабинет вошел пятидесяти двухлетний мужчина. Бодрый, с идеальной осанкой и относительно стройный, без видимого лишнего веса, но с небольшим животом. Он был чернявый и чем даже схож по типажу с турками, вот только одет в строгое европейское платье.

Генерал-фельдмаршал рассказал, что в районе не так чтобы и давно потерянного Белграда, турки сосредоточили тридцати трех тысячную армию, Хотин русские осадили и пока не штурмуют, но перерезаны все коммуникации и крепость обречена. Русская армия же стремительно наступает и не дает султану опомниться.

— Если мы ударим от нашей крепости Кронштадт, передислоцировав все войска из Валахии, то до Бухареста у турок нету сил, могущих воспрепятствовать. Вот только, Ваше Императорское Величество мы не успеем, если русские сохранят темп. Предлагаю ударить по крепости Журжа, чтобы не дать русским форсировать Дунай, так же ударить и в сербском направлении, чтобы взять Белград, — генерал-фельдмаршал замялся. — Вынужден сказать, что наша армия не готова, мы не предполагали войны с Османской империей.

— Это главный аргумент в нашем бездействии и неисполнении союзных обязательств, но отговариваться тем, что Россия не предупредила нас в установленной форме, уже нету возможности, — сказала императрица.

— Тогда Белград и марш к Бухаресту, — констатировал Бартенштейн.

— Действуйте, нельзя русским дать возможность войти в Болгарию и Сербию, там они получат поддержку славян, а мы лишимся лояльности сербов, и так уже многие из сербских гайдуков перебрались в русские окраины, — Мария-Терезия задумалась. — Откуда у русских столько сил? Может это они наш главный враг, а не король Фридрих?

— Русские словили османов в период перевооружения и реконструкции крепостей. Старые алаи расформированы, а новые не укомплектованы. То же самое и с крепостями, которые частью разрушены, чтобы быть обустроенными по европейскому искусству фортификации, — ответил Батьяни.

— Если так, тогда Елизавета оказалась весьма прозорливой правительницей, иначе Россия умылась бы кровью, а северные варвары нашей империи еще нужны, — успокаивала себя Мария-Терезия.

*………*………*

Крым.

21 сентября 1749 года.

Обсудив план дальнейшей войны, я отбыл в Крым, чтобы своим присутствием показать крымским беем всю серьезность ситуации. Взяв полк лейб-драгунов и еще два полка казаков, как и своих телохранителей, я отправился в Бахчисарай.

Перед моим отбытием был утвержден план дальнейшей войны. Скорее даже не войны, а принуждению к миру. Мы выдыхались, снабжение, как не старались командующие, да и я, постоянно задерживалось. Возникало много административных вопросов на оккупированных нами территориях. Так, местные элиты не спешили сотрудничать, опасаясь, что русские тут ненадолго, между тем люди шли за решением своих многочисленных проблем именно к командованию русских войск.

В Молдавии ситуация была проще, там даже приходили, и их было много, добровольцы, что организовывались в отряды и направлялись к расположению русских войск уже вооруженными. По дороге такие молодцы не всегда действовали, ориентируясь на мораль и этику, ну а обвинять в ситуации местные жители пробовали именно русских. Поэтому мирный договор уже нужен всем, как не пыжься и не кричи пафосные речи про «всех победим».

Нуждалась Россия в передышке, нельзя объять необъятное. Армия устала, много раненых, растянулись коммуникации на ряду с тем, что захваченные территории требовали немало отвлечений сил на гарнизоны и контроль основных дорог. Да, элементарно бомб не было, образовался дефицит пороха. Пусть провизии и хватало, немало было захвачено у турок, но и она стремительно проедается. Даже недостача повозок в почти тысячу единиц — сильно сковывало действие наших войск, а трофеев на тысячи повозок набрали и не все местные маркитанты покупают турецкие вещи, пресытились. Еще учиться и учиться воевать, а еще больше обучаться военной логистике.

Так что нужно перед турками блефовать, угрожать, но и стремиться к миру, иначе война войдет в стадию, когда потребуются и дополнительные деньги и новые рекрутские наборы и напряжение промышленности и общества.

Через пленных турок были переданы предложения султану Махмуду I. Ему предлагалось признать потерю Молдавии, Северного Причерноморья, Бессарабии. Установить границы по Дунаю, то есть фактически по линии соприкосновения. Крым и Кубань не рассматривались в проекте договора, так как Крымское ханство заявляет о своей независимости и будет самостоятельно решать вопросы своего будущего. Кроме того, Порта обязана была гарантировать проход как русского военного флота в Черное море, так и торговых кораблей в средиземное море с русскими товарами.

В противном случае, Россия продолжит войну и уже готова зайти в Болгарию и на Кавказ. Угрожали и отторжением островов в Эгейском море, так как русский флот теперь там хозяин. Проект данного договора, с поправками, был уже как несколько дней назад прислан из Петербурга.

Ох и чувствую, как меня в Северной Пальмире полоскали, что много на себя беру.

На подъезде в Хаджибей до меня дошли новости — австрийцы начали, наконец, активные действия и выдвинулись к Бухаресту и Белграду. Впечатленные нашими победами, они стремились откусить свой кусок пирога и перерезать нам путь в глубь Балканского полуострова. Политика. Нужно зафиксировать сколько именно телились вступать в войну наши союзники, чтобы при удобном случаи сыграть эту карту в будущем.

И такие действия австрийцев были учтены. Теперь османы еще больше должны испугаться и задуматься уже о своей государственности. А русские войска получат передышку, чтобы в феврале-матре, при необходимости, сделать рывок к перевалам и к Варне, а, может, и раньше.

Уже в Бахчисарае вестовой принес еще новости — австрийская армия под Бухарестом натолкнулась на османскую армию, составленную скоро из собранных военных частей гарнизона Константинополя и иных греческих городов, а так же переправленных сил из Малой Азии, как и боснийских иррегулярных частей. Вышла кровопролитная битва, в которой напряжением последних сил победили австрийцы, но Пиррова победа вынудила австрийского генерал-фельдмаршала Карла Йозефа Батьяни остановить наступление на Белград и срочно восполнять свои потери под Бухарестом. Оказывалось, для австрийцев важнее перекрыть русским путь, чем даже взять сербский Белград.

Я прочитал письмо о действиях союзников прямо перед тем, как зайти в зал ханского дворца в Бахчисарае, где уже собрались крымские беи из оставшихся в живых, и тех, кто не уехал.

Молчание — вот как меня встретили. Никто не встал, не поклонился, только с презрением смотрели на казаков, которые заняли свои места по периметру помещения. Пусть считают, что я боюсь с ними оставаться наедине — мне все равно. Безопасность превыше, чем хвастовство своей удалью и бахвальство безрассудностью. Дворец так же оцеплен, даже пять орудий подтянули. Разведка говорила, что все в порядке, вооруженных людей, кроме русских, в Бахчисарае не было. Но мало ли какие непримиримые решаться на глупость.

— Языком общения был выбран французский и мне отрадно знать, что Вы владеете этим европейским языком, хотя я предпочитаю русский, — сказал я на языке Вольтера.

Слова были произнесены только чтобы нарушить тишину.

— Ваше Императорское Высочество, Вы разве не понимаете, что сейчас русский язык для нас — наречие траура и беды нашего народа, — высказался один из присутствующих за большим столом.

— Хотите начать разговор со взаимных обвинений? Хорошо, я кратко, по верхам, опишу историю отношений наших народов, — сказал я, максимально добавив металла в голос. — Пришел Бату-хан, сжег наши города, увел наших людей, обложил Русь данью. Исчезали наши ремесла, обезлюдила земля. Потом сколько раз ваши ханы-чингисиды сжигать Москву? Другие города? Сколько людей увели и продали на рабских рынках? Как заставляли унижаться гяуров, коими нас считаете? Когда вы слышали плачь ребенка и пожалели его, когда мольбы славянских девиц останавливали насилие? И сейчас уже ваши женщины плачут? Ваши девицы честь свою теряют?

— То в прошлом, и мы ушли из Руси, — решил вступить в историческую дискуссию еще один знатный татарин.

— Мы выгнали Вас. Ценой неимоверных усилий, тратя огромные средства на строительство укреплений в пограничье. Но когда был последний большой набег на наши поселения? Можете молчать — это было в тот месяц, когда началась война. И закончим ворошить историю, я пришел, чтобы обрисовать наше будущее, — я кивнул своим помощникам и они стали раскладывать листы бумаги напротив почти каждого из присутствующих крымцев.

Почти, потому что за ночь переписать бизнес-план развития Крыма тридцать два раза было крайне сложно.

— Что будет с нашими мечетями? — спросил кто-то нетерпеливый.

— Они останутся, даже обещаю построить большую мечеть где скажите на мой счет, основать медресе, чтобы там учились все мусульмане России, таковых немало, но и церкви строится будут, как и православные приезжать станут. Учить же станете в верноподданнических традициях, или никак, — ответил я под недовольный гул собравшихся от последнего заявления.

Я понимал, что с таким контингентом нужно строго, деспотично. Пару голов отрубил — получил уважение. Но я хотел их вовлечь, сделать сообщниками, чтобы этим беям был невыгоден сепаратизм. Насильно мил не будешь — так в народе говорят! Да и куда мне девать этих людей? В Сибирь не пошлешь, они там не нужны с их просто непониманием сельского хозяйства, как и промыслов, но со своей верой к очень традиционным сибирякам, это резня. В Америку, как я уже отшучивался? Может кого и можно, но малым количеством, не делать же колонию мусульманской, если, к примеру тысяч десять перенаправить в Калифорнию? Да и там что они станут делать? Поля возделывать? Смешно, а чтобы, к примеру, разводить овец и коней, пока больше ста человек не нужно, еще лет так тридцать более не потребно будет.

— Итак, кратко, остальное прочитаете и примите решение. Сразу говорю, что Крым перестает быть самостоятельной державой и признает себя уже не вассалом России, а становится губернией. По сути, присоединяется к нашей империи, — раздался гул, я достал револьвер и сделал сразу три выстрела в потолок.

Это произвело должное впечатление и беи решили судьбу не испытывать.

Большинство собравшихся стали вчитываться в разложенные копии плана, были и те, кто пренебрежительно отодвинул от себя бумагу. А ведь самые непримиримые и вовсе не приехали. Работы тут еще и работы.

— Не вынуждайте искать других ваших соплеменников, которые были бы более договороспособными, а вас хоронить. Я понимаю, что заставить вас работать на земле — не продуктивно, — продолжил я говорить на французском языке. — Предлагаю заняться прежде всего разведением коней. России нужно много коней и для армии и для хозяйства. Кроме того, сколько бы вы не продавали шерсти, всю куплю. Что касается иных статей сельского хозяйства, то выращивайте фрукты и прежде всего виноград. Вера запрещает вам пить хмельное, так и не пейте, нанимайте армян, русских, греков — пусть они работают на вас за плату, производя вино, кое в России продавать можно с выгодой. Вы все, когда того захотите станете полноправными подданными России. Знатные люди, то есть именно вы лично, получат русское дворянство и титулы, как некогда казанские ханы. Можно открывать мануфактуры по выделки шерсти и шелка. Голодать не будете. Что же может вам мешать нанимать тех же славян за оплату, чтобы возделывали поля под пшеницу, или другие культуры? Если только воды мало, но и сами думайте. Можете, когда станете русскими дворянами, сдавать свои земли в аренду евреям, или русским купцам и промышленникам? Много простора для сотрудничества. И последнее — сейчас я сдерживаю своих воинов, но любое неповиновение и я не устрашусь крови, как не устрашился ранее, когда заходил в ваши города и поселения. Семьи тех мужчин, что в дальнейшем возьмут оружие, будут высланы на поселения в Сибирь, будь мужчина жив, или еще пока не пойман и прячется в горах. Поселенцев же, кто по своей воле решит покинуть Крым трогать не стану, хотят к султану — пусть идут. Вместе с тем, каждый может обратиться, как верноподданный ко мне за правдой. Я все сказал.

Еще неделю я провел в Крыму, проследил за ротацией воинского контингента, поспособствовал составлению поезда беженцев в Оренбург, в основном женщины и дети, у которых не было вообще средств для существования Ну и после устремился в Петербург. Беи толком ничего не ответили, лишь покорились, но по тому, что обострения не случилось, я почти уверен — результат будет. Да, вереницы беженцев покидали полуостров, но это движение не приняло катастрофичный характер, тем более, что уже скоро на свободных землях можно расселять и русских и подданных Российской империи инородцев. Свято место пусто не бывает!

*………*………*

Дворец Султана Махмуда I.

19 октября 1749 года.

Уныние, раздражение и ненависть — все одновременно испытывал султан. Отчаявшись изменить ситуацию в войне, Махмуд то горевал, то кричал на своих подданных, требуя от них невозможного, плакал и смеялся. Но султан и его диван-правительство не возлегали без дела, пытались нивелировать ситуацию. Военачальники старались собрать войско из отдаленных регионов империи, но сразу же сталкивались с тем, что нарастали внутренние противоречия и уже местные князьки начинали считать центральную власть слабой, отговариваясь от участия в деле спасения империи. В Египте, как только ушел двадцатитысячный контингент, сразу же вспыхнуло восстание. Такое же произошло и с армянами, волновались и курды. Пришлось возвращать часть войск и жестоко подавлять инакомыслие.

Кроме того, безнаказанные действия русского флота, привели к тому, что резко упала международная торговля. Практически иссякла помощь от французов. Тайные союзники рассматривали вариант задействовать свой флот и проучить русских, но Франция была столь впечатлена победой русского флота в Третьей битве при Лепанто, да и «собаки» [еще одно грубое прозвище англичан, которым их одарили французы] вряд ли воспользуются ситуацией и не усилят напор на лягушатников. А еще то там, то сям, взрывались османские пороховые склады, что привело Османскую империю к резкому дефициту пороха. И не только русские шайтаны совершали диверсии, нарастала партизанщина и в Боснии и в Сербии, меньше в Греции. Но с порохом помогут, тот же Фридрих обещал, люди прусского короля сейчас ищут возможности сделать поставки и не только пороха.

Русские практически молниеносно захватили огромные территории. Французы оправдывались тем, что так, как русские воюют, никто в Европе не делает. Обходить крепости и стремится взять под контроль как можно больше территории, воевать на коммуникациях, совершать засады прямо в тылу османских войск. Сами франки не были готовы к такой войне и даже сдерживали османов, которые, как раз могли применить свой опыт выявления партизанских отрядов бунтавщиков.

Был еще один фактор — волнения непосредственно на Балканском полуострове. Те же греки, черногорцы, сербы, да и болгары, только и ждут оружие для восстания. И тут репрессиями проблему не решить. Султан понимал, что такой козырь, как партизанская война на славянских землях еще может быть сыгран, тем более с господством русского флота, который так же не дает направить большинство войск на войну. Угроза морского десанта вынуждает держать в портовых городах серьезные гарнизоны.

Еще и стервятники австрийцы вероломно напали, нарушив мирные соглашения. У русских, хотя бы повод был — крымские татары действительно совершали набеги за ясырем, да и приютили беглых поляков, которые что-то там сделали московитам. Султану приносили русскую газету и журнал и пусть с запозданием на месяц, но Махмуд знал отношение к войне в русском обществе. И даже немного проникся ситуацией, пусть и злился в определении исторической роли его империи.

— Месье Деламер, — пренебрегая придворным этикетом султан первым обратился к военному советнику от Франции, когда тот вошел в приемный зал султана. — Вы хотели видеть меня, а я Вас. И начну говорить именно я, оставляя Вашу лесть на потом. Итак, увеличения помощи от Франции я не вижу, Пруссия предложила свою поддержку сразу же после того, как Австрия начала боевые действия, но пути доставки этой помощи крайне ограничены. Мне нужны деньги, оружие, порох и не меньше тридцати тысяч Ваших войск.

— Это не возможно, — не подымая глаз, ответил Александер Деламер.

— Я это знал и собираюсь начать переговорный процесс с Россией. Они передали свои предложения, которые невозможны, но я буду вынужден разговаривать с Петербургом. Мы собираемся фрондировать переговоры, затягивать их всячески, но, если русские пушки будут нацелены на мой дворец, то я подпишу все, что мне предложат. Впрочем, так поступили бы и французы. Относительно Вашей страны, меня интересует две вещи. Первая — оценка вероятного сведения войны в ничью, тогда часть территорий я верну себе. Вторая — как скоро Франция перевооружит всю мою армию, обучит новобранцев и обяжет своих офицеров служить в моих войсках, чтобы я планировал реванш?

Деламер замялся. Установилась пауза, а султан прожигал взглядом француза. Только через пару минут Александер ответил:

— Русские должны выдохнуться, скоро зима, но и весной Вам будет нечем их бить, а к ним придет и подкрепление и флот продолжит блокаду в Эгейском море, может русские попробуют пробиться через заливы. Ваша империя будет задыхаться от постоянной войны и восстаний. Моя же страна уже готовится к иной войне — в Европе и колониях, — вполне честно ответил француз.

Султан махнул рукой и его личный телохранитель профессионально быстро и ловко вогнал Деламеру нож в сердце так, чтобы не замарать красивый напольный ковер.

— Собирайте все, что есть, и ударьте по австрийцам. Моей армии нужны победы, чтобы поднять боевой дух, австрийцы же не готовы к войне вовсе. Русские сейчас сделали паузу и дают своим союзникам волю, — сказал султан, встал со своего трона, пренебрежительно переступил через труп француза и удалился в покои.

*………*………*

Петербург.

1 ноября 1749 г.

«И у Бога и у черта, на одном видать счету. Эх, российские дороги — семь ухабов на версту» — вполне реалистичное замечание в песне, которая звучала в фильме «Гардемарины, Вперед!». Когда выдвигался в действующую армию дороги казались более презентабельными, сейчас же… особенно после начавшихся дождей… Местами и шестерка коней не тянула не самую тяжелую карету, в любом случае лошади изматывались вдвое быстрее.

В какой-то момент я психанул, сел верхом на коня и с сотней лейб-драгунов рванул вперед. Уже к вечеру я понял, что погорячился, когда, несмотря на плащ, вымок до нитки и продрог. Думал, что заболел и даже сутки провел в ближайшем к Сумам селе, но обошлось. Вообще здоровье стало каким-то необычным — не одной подхваченной инфекции после слияний сознаний.

Просто отдохнув и ощутив себя здоровым, на следующий день, вновь пересел в карету. Во первых, нужно работать, а в карете с горем пополам это делать можно, во вторых, не было смысла заниматься самобичеванием, проявлять бахвальство и лишаться хотя бы элементарного комфорта. Царь я, али не царь? Конечно, еще не царь, но рассчитывал им быть.

Если, когда я ехал в армию, или во время деловых поездок на Урал, я меньше обращал внимание на людей вокруг, будущих своих подданных, то сейчас старался и приглядываться и даже несколько раз общался с людьми, как тут говорят, «подлого» сословия. Вывод: и без крепостничества хватает притеснений для людей и экономических принуждений, народ живет плохо, но и стремлений что-либо менять нет совершенно ни у народа, ни у власть имущих.

Вот как создавать в Российской империи спрос, чтобы побуждать открывать производства и углублять товарно-денежные отношения? Очень сложная задача! Редкий крестьянин, будь у него даже серебро, решится купить новый плуг улучшенной конструкции. Дед его сохой, да ралом пахал, чего уж ему начинать, да тратить деньги на плуг. Нет, крестьянин понимает, что этот плуг лучше, да вот только своровать его могут, али сломается, али барин заберет, али… И таких «али» придумает, не желающий что-либо менять крестьянин, с тысячу, даже не догадываясь о существовании такой цифры. Это следует ломать, изменять, вычленять более способных крестьян, мещан, да давать им возможность себя проявить. И когда-то критическая масса понятливых и предприимчивых крестьян станет доминантой, вот тогда все будет хорошо. Когда сие будет? Как приблизить момент?

Вот к примеру, на фронтире, коей являлась Малороссия, гетманство, земли слободских казаков, тут возникает множество возможностей. Именно здесь, если угроза столкновений между многими силами исчезнет, может получиться регион со свободной рабочей силой, умеренным климатом, богатыми полезными ископаемыми и, как следствие, развитием промышленности. Соль в большом количестве есть, поля для выпаса скота на Диком поле найдутся. Леса мало, но на самое необходимое и его хватает, в том числе и по Днепру сплавлять можно, а воды в Днепровском бассейне предостаточно.

Между тем, крепких хозяйств немного даже на Черниговщине, которая уже достаточно времени является вполне спокойным регионом. А вот почему? Я не понимаю! Возможно из-за отсутствия той же промышленности. Дай крепкому, трудолюбивому, да еще многодетному хозяину плуг, коня, да семена хорошие — он же должен горы свернуть, стать крепким кулаком и опорой для государства. Столыпинщина какая-то получается. Да и всем раздать, так и денег не напасёшься, это деструкция какая-то.

Вот среди положительного в реформе Петра Столыпина в начале XX века было много и негатива. К примеру, сам Петр Аркадьевич говорил, что двадцать процентов крестьян просто пропили ту землю, что им дали в частное пользование. Государственная Дума, утверждала, что эта цифра премьер-министром занижена. Были крупные недочеты и в переселенческой программе.

Вот и я все больше задумывался, что именно могу сделать. Казалось — огульно освободить от крепости и все проблемы решены! Кстати, так поступили в Японии, во время «реставрации Мейдзи», когда просто выгнали крестьян с земли, даруя им свободу, начали строить крупные предприятия и отдавать их в виде компенсации за потерю крестьян крупным землевладельцам. Сколько японцев тогда умерло, никто не знает точно, но много. И этот опыт для России — чужд, может в самом ограниченном варианте.

Так что же делать? У меня пока ответ один — идти в ногу со временем и стадиями промышленного развития. Будет предпринимательский бум, будут приниматься решения. К примеру, через армию освобождать часть крестьянства. Отслужил, допустим двадцать лет — получи выходное пособие и предложение куска земли, ты свободный. Женись и твоя жена становится свободной, может с компенсацией помещику от государства, может и без оной.

Все земли за Уралом можно объявить свободными от крепости. Побегут люди, много побежит. Но это создаст проблемы для уральских заводов, основанных на крепостном труде поэтому следовало бы начать с них — освобождать от крепости хороших рабочих, создавать для них нормальные условия труда. Затратное сие дело, не без того, даже пока и не нужное, если технологии примитивны. Но уже с внедрением новых технологий и производств, очень нужен грамотный рабочий и он станет еще более профессиональнее, если будет мотивация получить арендную квартиру, жениться, работать за нормальные деньги. Да и серебро, что получит рабочий, осядет в городке у того же завода, ибо много есть иезуитских способов принудить тратить зарплату в заводских кабаках, магазинах и лавках.

И во мне в меньшей степени играет гуманизм и желание осчастливить всех, это просто утопично. Я думаю о том, что необходимо создавать рынок, в том числе и рынок труда. Те же купцы и мещане не имеют возможности открыть свое дело: крепостных им нельзя покупать, а свободных рабочих нет.

Да, пора что-то делать и для этого, поговорить с Никитой Акинфеевичем, Твердышевым и Мясниковым — моими компаньонами на предприятиях в станице Магнитской. Нужно проводить эксперименты в своих поместьях, может еще кого уговорю, того же Петра Шувалова. Если будет выгодно получать налог с сильного землепользователя, который арендует землю, но с правом выкупа ее, некоторые аристо задумаются. Проблема только куда девать этих аристократов, если постепенно они будут лишаться земли, буржуями большинство из них не станет. Опять затык и рост социального напряжения.

Но не нужно считать себя самым умным, и до меня думали, как лучше устроить земельные отношения и даже что делать с крепостным правом и пока что никто ничего не хочет менять — всем страшно! И все-таки, а что будет, если огульно всем дать свободу? Странно, но я не могу использовать послезнание и четко сказать, что же будет. Знаю только, что Александр II освободил крестьян вынуждено, иначе государство провалилось в еще большую яму, Крымская война тогда показала, сколь стремительно эта яма углубляется. Да и освобождение было так себе, ибо нельзя в таком деле быть всем угодным, особенно крестьянам. Ох, и задачка ж!..

Вот с такими мыслями я въезжал в Петербург 1 ноября 1749 года.

Было слякотное утро, мокрый снег, пронизывающий ветер — та еще погода. Но то, что было снаружи, резко контрастировала с внутренними переживаниями. Я волновался, как мальчишка, или я больше именно что мальчишка, хотя двадцать лет — уже возраст мужа. Но как подумаю о близости с Катей, сразу берет дрожь. И что это? Нормальная реакция мужчины после долгого воздержания, когда он, можно сказать, ходил под пулями, или нечто иное? Как то один умный и очень для меня близкий человек сказал: «Сынок, если ты хоть иногда сомневаешься в своей любви, то не она это вовсе». Эх, мама! Если бы ты не ушла из жизни так рано, то была бы единственным человеком, по которому скучаю в этом мире. Еще сын, но он был настолько самостоятельным, уже оперившимся не птенцом, но орлом, что отчее гнездо было чуждо ему.

Карета в сопровождении уже десятка драгун, остальное сопровождение в том числе казаков, я отпустил, подъехала к Зимнему дворцу. По тем обрывочным данным, что я собрал на въезде в столицу от офицеров, дежуривших на таможенном посту — императрица вместе с Катей и детьми должна была быть именно в этом дворце.

— Ваше Императорское Высочество, — обратился ко мне один из доверенных лакеев государыни. — Ее Императорское Величество ожидает Вас. Позвольте провести.

Я ничего не ответил, этого и не требовалось, так как слуга развернулся и пошел вперед меня. «Зарвался, холоп» — подумал я, но не стал выражать свое недовольство, тем более, что в каждую из проходных комнат этот лакей впускал меня первым, моментально обгоняя далее, чтобы повторить маневр уже перед следующей дверью.

— Петруша! — с нотками неподдельной радости воскликнула императрица, как только я вошел в ее спальню. — А меня разбудили и сказали, что ты прибыл. От чего, сорванец такой, не отправил вперед себя вестового?

— Простите, тетушка, не хотел я, чтобы Вас побеспокоили, предполагал явиться к вечеру, умытым и опрятным, — повинился я.

— Но так явился же утром, да и одежа твоя не военная, успел же переодеться! — увидела подвох в моих словах и действиях государыня. — Впрочем, то пустое.

Елизавета Петровна принимала меня в накинутом халате на ночную рубашку в своей опочивальне, была не причесана, заспанная. Скорее всего, ее разбудили буквально за минут десять до моего приезда. И из-за того, что тетушка поспешила видеть меня, ранее приказав сообщать о моих переездах, спокойно отнеслась к ранней, в одиннадцать часов, побудке. Меня ждали, как племянника ждали. По крайней мере я это сейчас чувствовал, мне хотелось в это верить.

— Ну, вижу жив, здоров, подрос даже, посему к обеду жду тебя с женой. Будет еще Бестужев — нужно же понять, чего ты наворотил с османами, — Елизавета улыбнулась. — Ну словно дед твой, тот так же влезал в дела стремительно, а после не всегда знал, как выкрутиться. Но Петр Великий проиграл турке на Пруте, а наша армия — громила их. Иди, Петруша, иди, Катька, уже заждалась, небось. У нее тут свои видоки имеются, доложили ей.

Встреча с Катэ началась с безмолвия. Мы стояли и просто смотрели друг на друга, не решаясь проявить свои чувства. Очень хотелось подхватить Катю, раскрутить ее… К черту условности.

Я сделал три быстрых шага, поднял на вытянутых руках тельце своей жены и раскрутил. Недоумение в глазах Екатерины сменилось раздражённостью, я уже хотел опустить жену на пол, чтобы разобраться, что случилось, а потом она начала смеяться, а я забыв обо всем, крутил ее, постепенно, но неуклонно смещаясь к кровати.

Буря эмоций и страстей соприкоснулась с действительностью фижм и юбок, застежек и завязок, но я справился с ними в рекордное время, а ночная рубаха была разорвана мной под одобрительное нетерпеливое сопение Катэ.

— Я была уверена, что ты и крымчанок пользовал, да молдаванок. Говорят молдаванки хороши, — сказала Катерина, когда мы уже лежали на кровати и отрешенно смотрели вверх.

— Я не стану убеждать тебя в обратном, — ответил я.

— Уже убедил, — выдавила из себя усталую улыбку.

— Мы приглашены к тетушке на обед, — опустошенный недавним эмоциональным всплеском, я говорил тихо, как бы между прочим.

— Ух, это же нужно подобрать туалет, — было всполошилась Катэ, но и ей не хватало сил на проявление бурной реакции, в обычной ситуации она уже бежала к своим служанкам и вызывала фрейлин для советов.

— Прикройся, — сказал я и уже громко крикнул. — Вина и мяса!

— Вина? А как же обед у тетушки, или ты на войне опять пристрастился к хмельному? — удивилась Катэ.

— Немного вина можно, а на войне время не было пристращаться, там стреляли! — сказал я и как и супруга секундой ранее, прикрыл свою наготу простыней.

Такое поведение не выходило за рамки дозволенного — ничего страшного в том, что слуги увидят супругов вместе в кровати, тем более, что те, кто приносил в покои вино уже не раз делали это ранее. Можно было спокойно лежать и голышом.

Через полчаса, Катэ все же, явно нехотя, поднялась и начала активничать, готовясь к обеду у государыни. Мне приходилось сделать то же самое, оставалось не более полутора часов, поэтому я вышел в соседнее крыло дворца, где были мои комнаты, в которых, я был уверен, мне еще не скоро предстоит спать. Но там была моя одежда.

На обеде, кроме уже заявленных гостей, был, что сильно удивило, Алексей Григорьевич Разумовский. Или это дружеский визит тайного мужа, или я что-то пропустил и старый фаворит вновь отвоевал сердце государыни? Оказалось, что произошла некоторая рокировка, но без интимной составляющей. Просто Разумовский приехал из своего имения под Москвой, а Иван Иванович Шувалов как раз убыл в Москву, лично проинспектировать строительство зданий университета. Да и не мое это дело, если что. Хочет Елизавета Петровна «былое вспомнить» в компании Алексея Разумовского — ее право.

— Ну и многому научился на войне, Петр Федорович? — с некоторым лукавством спросила тетушка, когда началась первая смена блюд и стали подавать гусиный паштет с тушенными овощами.

Вероятно, Елизавета Петровна думала, что я научился кутить с офицерами, да коллекционировать девиц разноэтничных, благо в местах войны этих этносов было много.

— Немалому, государыня, — лаконично ответил я.

— А вот мне сказывали, что и планы баталий сам составлял, да самолично указывал, куда войску ступать, а где и казакам давал указ, — уже с нотками недовольства сказала императрица.

— Так то под присмотром мужей многоопытных, — снова попытался я уйти от детального ответа.

— Не ври! — вскрикнула Елизавета и Бестужев, вздрогнув, проронил на стол горошек, который собирался съесть и уже ковырнул вилкой. — Ты готовился к этой войне, твои потехи были к тому, чтобы турок бить.

— Так побили же, матушка-государыня, — встрял в разговор Алексей Петрович Бестужев-Рюмин.

— То-то, канцлер, цесаревич, славит русское оружие, и позора Нарвы не случилось, как у Петра Великого, — уже с гордостью посмотрела на меня тетушка. — А ты, милая, напиши в журнале о Петруше, какой он герой, пиши, что он самолично участвовал в боях. Пущай наши подданные знают, какой наследник у российского престола, — обратилась государыня к Екатерине Алексеевне и сурово посмотрела на невестку, я понял этот взгляд, как то, чтобы не забыла редактор про «ведущую роль императрицы в деле строительства великого будущего».

— Паштет, диво, как искусен, государыня, — решил проявить я светскость.

— Да ты что! — Елизавета всплеснула руками. — Тебе нынче все искусно, на войне, небось, и еда скудная. Милая, а как тебе новый английский посол? Как приехал, так и норовит, стервец, прелестниц к себе звать для карточных игр, как будто в Петербурге нету ресторации, где и играют в карты.

Вроде бы и невзначай спросила Елизавета, но жесткий взгляд государыни, направленный на Екатерину говорил о более чем серьезном настрое императрицы.

— Государыня, он приходил ко мне, спрашивал, что я думаю о русском флоте, — призналась Екатерина, и я понял, что уже из постановки вопроса моя жена сделала обоснованные выводы — Елизавета знает все.

Эх, зря Катэ не рассказала мне, я бы попробовал как-нибудь на этом сыграть. Это же нонсенс, что английский посол ходит к жене наследника престола, особенно, когда он на войне. А вот о чем они разговаривали — тут может и дело государственной важности. Екатерина должна была сказать именно то, что я ей посоветовал.

— Тетушка, ну а как же не волноваться англичанам, коли флот русский громит турку, да пиратов. Вот задумай мы факторию создать в Индии, уже и смогли бы, так и потеснили Англию. Но нам Индия не нужна. Или уже нужна, Алексей Петрович? — я постарался перевести разговор от Екатерины, сейчас Бестужев начнет размышлять о важности дружбы с Англией и государыня переключится уже на канцлера.

— Ты от разговора не уводи, Петр Федорович, — уже и я удостоился гневного взгляда. — Твоя жена рассказывала англичанам о русском флоте!

— Так от чего же не рассказать, государыня, всем то известно: сколь у нас кораблей, или фрегатов, галер, они и сами считать могут, — оправдывал я Екатерину.

— Все, уймись! Это правильно, что выгораживаешь жену, но и ты, Милая, не можешь бросать тень на цесаревича, — Елизавета наигранно улыбнулась, отпила из бокала вина и сама сменила тему. — Вы поговорите сами об этом. Важнее иное. Говори, Алексей Петрович.

— Да, матушка-государыня, — сказал Бестужев, отодвинул свою тарелку чуть в сторону, откашлялся и завел тот разговор, из-за которого он и пришел сюда.

Разговор начался с новостей, о которых я был не в курсе.

— Австрийская армия разбита под Белградом, причем у турок есть возможность уже самим перейти границу с Австрией. Наши войска меж тем стоят частью у Фохшанах, казаки перешли Дунай и уже разоряют окрестности крепости Джурджа и, расположенную практически напротив ее, но на другом берегу Дуная, крепость Рущук. Браилов взят приступом нашими войсками, там оказался небольшой гарнизон в менее полторы тысячи турок.

— Как писал генерал-аншеф Салтыков, на зимние квартиры наши войска станут в Бухаресте, Браилове, Измаиле и Рымнике. Австрия же срочно перебрасывает остатки своих войск в Валахию, видимо еще надеясь не дать нам войти в Бухарест. Это последнее донесение от Салтыкова, — Бестужев выдохнул.

— Ясно мне, что дел на Дунае наворотили, ты, Алексей Петрович, о переговорах с турками рассказывай, как выходить из войны, деньги только стали поступать в казну, нельзя их много тратить на войны, — потребовала Елизавета.

— Султан предложил нам земли Кубани, Тамани и все Дикое поле на восток от Днепра. Остальное отдать, — Бестужев замолчал, ожидая реакции.

— Сие невозможно. Кубань перешла сама, Крым тако же перешел сам, я привез прожект договора с крымскими беями, — возмутился я, но сразу же одернулся.

— Да сказывай уже, — махнула государыня.

— Так я писал, да получил согласие от Алексея Петровича. Границу вижу по Дунаю, требовать у султана проход нашего флота в Крым. В следующем году, а, может и зимой мы имеем возможности начать новое наступление, так как в армии наличествует зимняя форма. А наш флот начнет войну в Греции, или еще где. Они должны об этом знать, страшиться наших действий. И тогда турки пойдут на соглашение, будучи уверены в том, что уже в следующем году соберут новую армию и разобьют нас, — высказался я.

— Так воевать и в следующем году? — спросила недоуменно Елизавета.

Бестужев так же не выражал понимания. Не мог он вразумить себе, зачем заключать мирный договор, если уже в следующем году продолжится война. Да и хорошо случилось, что за меньше чем полгода добились ошеломляющих успехов, но воевать в долгую с Османской империей было страшновато. Она казалась исполином, которого можно подловить, толкнуть, но потом бежать от гнева великана, так как возмездие неминуемо. Это и мобилизационный ресурс, несравнимый с Россией и вбитая в подкорку мысль, что турки могущественны. Но все меняется.

— В следующем году, государыня, будут укреплены крепости, которые ранее были турецкими. Христофор Антонович Миних уже вовсю работает, для этого все подготовлено, — на упоминании о Минихе Бестужева покоробило, но он сдержался. — Мы можем оттянуться к Рымнику, Измаилу, создать заставы на Дунае и держать там в двое меньше войск, чем нынче. Наш флот берет господство в Черном море, почему и следует настаивать на этом в соглашении, и османы лишаются возможности быстрого наступления. Так мы сможем обороняться и год и два, без большого ущерба для казны.

— Эво как! — произнесла Елизавета с непонятной интонацией.

— Я так понял, матушка, что мы добиваемся обозначенного соглашения? А коли турки не идут на сие, так нам и не нужен договор? — спросил Бестужев, внимательно изучая меня.

«Что, Алексей Петрович, думаешь, как быть? С кем заговор готовить?» — думал я, угадывая, что сейчас твориться в голове канцлера.

А там действительно какие-то мысли летали, уж больно многозначительный взгляд сканировал меня.

— Вот, тетушка, еще, — я достал из обшлага сюртука бумагу. — Это письмо, которое я хотел бы послать фаворитке Людовика.

— Что? — государыня фонтанировала эмоциями.

— Там достаточно намеков на то, что не стоит помогать Османской империи, — говорил я, а государыня уже читала.

— Вот, Алексей Петрович, тут и про твою Англию сказано, что выгонят они французов из Канады и Индии, если туда силы не направить, — государыня посмотрела на меня. — На что сие нам, России?

— У Англии в Северной Америке боле миллиона колонистов, они победят уже числом. В Индии французов все меньше, чем в Канаде. Коли Франция станет серебро расточать на колонии, то и туркам не станут помогать. А без европейской помощи, османы не смогут быстро стать сильными, — объяснил я свою позицию.

— Государь-цесаревич, Петр Федорович, чем же Вам так Англия не угодила — она наш верный торговый друг, — возмутился Бестужев.

— Алексей Петрович, коли дело в дружбе и торговле, то чем больше войн будет в океане за колонии, тем больше у Англии потребность станет в пеньке, лесе, смолы, кабы флот восстанавливать. И прибыток для России в том. И я не против Англии, я за Россию, — закончил я спич практически афоризмом.

— Отправляй сие письмо, Петр, крамолы в том нет, — сказала Елизавета и перевела разговор на светские темы, уже дружелюбно, даже по-родственному общаясь с Екатериной.

*………*………*

Петербург.

Ноябрь-январь 1749–1750 гг.

Практически весь ноябрь прошел в балах и семейных делах. Елизавета, которая не уставала веселиться и праздновать один повод за другим, старалась успеть нагуляться, да облагодетельствовать всех вокруг своими празднествами. Не прошло мимо царское благоволение и моего протеже. Петр Александрович Румянцев прибыл на краткосрочный отдых, а, скорее, получить свою порцию признания. В честь генерал-поручика состоялся прием, государыня даровала герою именную шпагу с бриллиантами, но не повысила в чине, так как становиться генерал-аншефом столь молодому генералу было слишком, о чем государыне и нашептали в ушко, да она и так это понимала. Тем не менее, полученное именное оружие, пятьдесят тысяч рублей и имение под Владимиром с пятисот душами — не то что неплохо, а как-то даже слишком. Это что Елизавета перекупает Румянцева? Боится, что я с ним чего-то крамольного свершу?

Если Петра Александровича осыпали серебром, то бригадир Капнист стал генерал-майором, как и Петр Семенович Салтыков вырос в чине до самого генерал-фельдмаршала, получил орден Александра Невского. Что интересно, не поинтересовавшись моим мнением, по крайней мере, как командира или начальника в Военной коллегии, Степан Апраксин также стал генерал-фельдмаршалом, при том, что отправился в действующую армию он только тогда, как эта армия практически прекратила действовать. Протекция канцлера многого стоит для Апраксина.

Только отгремел триумф армии, как прибыл в Петербург адмирал Михаил Михайлович Голицын. В честь побед русского флота был вновь двухдневный праздник, на который Голицын прибыл адмиралом, а по окончанию празднеств, стал генерал-адмиралом.

У меня тогда появились бумаги, по действию русского флота, с которыми я только вскользь ознакомился. Однако, и того было достаточно, чтобы выругаться на глупость Бредаля, что и сам решил покончить с собой и людей в эту авантюрную атаку повел. Понял я и то, что главная заслуга Михаила Михайловича Голицына в управлении флотом заключалась в том, что он этим флотом не управлял, довольствуясь ролью «свадебного» генерала.

Между тем, меня не покоробило, что глава Адмиралтейств-коллегии получил высший флотский чин генерал-адмирала. После разговоров с Голицыным я понял, что он хороший администратор, намного лучше, чем флотоводец, поэтому программе реорганизации системы работы Адмиралтейств-коллегии быть.

Так и произошло и в декабре 1749 года в Кронштадте был открыт Морской шляхетский корпус с немалым бюджетом для приглашения преподавателей разных мастей и специализаций. Закончилось и время, когда флотские офицеры не получали годами жалования. Продолжилась компания, по моей уже инициативе, по возвращению ушедших в отставку морских офицеров кому еще не исполнилось сорока пяти лет. Дело в том, что при отсутствии средств существования, когда восемь лет либо вообще не плотили офицерам, либо уничижительно мало, ряд флотских ушли в отставку и подались в свои поместья. Теперь возвращаются. Да такие офицеры могут считать спорным приобретением для России: предал профессию раз, предашь и после. Но это же лучше, чем иностранцы.

Праздники закончились только с началом Рождественского поста в декабре, что и позволило мне уже заняться аналитической работой.

Начал я с армии, анализа итогов турецкой компании. Вывод первый — воевать можно и зимой, если создавать магазины непосредственно рядом с местами боевых действий. Так, лихой набег казаков Василия Петровича Капниста в район крепости Варна, позволил взять эту османскую твердыню на болгарской земле сходу. И турки, видимо, рассчитывающие, что боевые действия из-за зимы закончились и что перейти через горный хребет станет затруднительным, не могли организовать контратаку на крепость.

Насколько я понял, Варну держать ни Капнист, ни оставшийся на командовании Виллим Виллимович Фермор не собираются. Выгоднее было разрушить твердыню и занять те самые проходы в горном хребте. Только бы не получилось «стояния на Шипке», которое могло через более чем сто лет в иной истории принести немало смертей от переохлаждения.

В отсутствии Салтыкова, Румянцева, Фермор и Миних развернулись по полной, о чем свидетельствовало не менее дюжины доносов на них. Что, мол чуть ли офицеров не заставляют работать на поганых работах по строительству. А Христофор Антонович затеял создать такую засечную черту по Дунаю, чтобы турки даже не пересекли реку, не говоря о выходе на оперативный простор.

Султан же, не желавший и слышать о мире, запросил переговоров ровно после того, как казаки взяли Варну, а калмыки, с башкирами и даже с прибывшим немалым отрядом киргизов, наводили жути на всех турок и турецкую администрацию на юго-западе и восточнее от крепости Журжа. Османская империя не имела возможности воевать зимой, по крайней мере динамично, наша армия на отдельные операции была способна.

Интересно то, что после возвращения некоторых казаков, калмыков и башкир на родину, да с прибытком, в армию запросились еще больше охотников. Ногайцы так же решили поучаствовать в поедании турецкого пирога, как и доказать свои верноподданнические чувства и направили двадцать тысяч своих нукеров. Это хорошо, что практически вдвое запасли сена и овса, иначе прокормить такую прорву коней было бы невозможно, а сами кочевники не озаботились фуражом. Правда, как сообщал еще один доклад от агента Шешковского, русские степняки кормятся за счет турок и разорения зернохранилищ в мелких городах, но не брезгуют брать провиант и казенный, так как набрали трофеями коней вдвое более имеющихся.

Но пока сообщения о мире нету, а вот о действиях флота в самом конце ноября информация появилась. Русский флот возглавил, возведенный в чин адмирала Захар Данилович Мишуков. Опираясь на базы на островах Эгейского моря, стараясь успеть до наступления сезона штормов, Мишуков совершал дерзкие налеты не только на торговые корабли, но и на прибрежные города. Турецкие гарнизоны на Пелопонесском полуострове были в постоянном напряжении и султану пришлось оттянуть ряд своих формируемых подразделений в этот регион, чтобы прекратить десанты русских морских пехотинцев.

— Нужно морскую пехоту возрождать, — бормотал я, перечитывая доклады.

Петр Великий ввел этот род войск, но после его смерти, начинание на ряду с иными было похерено. А специализированные войска, с учетом все более активных действий русского флота, необходимы.

Было еще одно радостное сообщение. Удалось подловить беспокоящие турецкие корабли, что действовали в Черном море и спалить их, пусть и потерей фрегата и двух пакетботов. Но данное стечение обстоятельств позволяло заявлять и о морском доминировании на театре военных действий в Причерноморье. В Азовское море уже вошли два фрегата, построенные на Дону. Пусть эти корабли и были выполнены из сырого дерева, но пару лет прослужат. Захваченные в Керчи турецкие корабли и галеры уже осваивались, прежде всего, донскими и запорожскими казаками, у которых в качестве инструкторов были простые мичманы, сами только вчера сидевшие за учебной скамьей, сказывался кадровый голод во флоте.

Однако, и кроме крайнего дефицита в кадрах, не все было радужно. Многие корабли требовали основательного ремонта, потеряны два фрегата из-за неумелого управления. Нужна ротация флота, а заменить нечем. Расчет на то, что военные действия начнутся после того, как часть кораблей вернется из Экспедиции, не оправдалась. Еще полгода, примерно, ждать прихода Шпанберга. Да и в каком состоянии будет та эскадра — еще вопрос.

Сложно определить и эффективность действий армии. Да, спехи, что на поверхности, впечатляющие. Но нужно разобраться в причинах этих успехов, чем наслаждаться звуками фанфар.

Первое — удалось поймать турок на перевооружении армии. Крепости ремонтировались, там находилось чаще более рабочего люда, чем армии, да и частью были разрушены и со снятой со стен артиллерией.

Второе — победы, как результат внедрения новинок. Остроконечные пули с высокой обтюрацией делали возможность выбить турецких офицеров еще до момента непосредственного соприкосновения. Говорить об артиллерии, которая играла главенствующую роль во всех сражениях не приходится. Ее нужно еще больше.

Часто спорными были действия егерей. Случались сюжеты, когда рассыпной строй этих молодцов мешал работе пехоты и гренадеров. Но и были случаи, когда натиск егерских полков переменял ситуацию в пользу русской армии. Тут нужен детальный анализ и отработка тактик.

Следует перейти к большему негативу. И тут главенство минусов во снабжении. Да, оно, как утверждали сами полководцы, на порядок лучше, но все еще недостаточно. Для динамичной войны, чтобы не давать противнику опомниться, нужно создавать более организованную систему снабжения. Для этого следует формировать временные базы снабжения и двигать магазины по мере передвижения войск. Опасно это, потребуется охрана, но лучшего придумать сложно. Ну и иметь в избытке такие важные составляющие снабжения, как транспорт, коней инженерные роты, чтобы помогать преодолевать сложные участки пути. Немало было случаев, когда телеги ломались из-за отвратительных дорог и портились продукты.

Далее — санитарное и медицинское оснащение слабое. Медиков хватало только в дивизиях, что формировались с непосредственным моим и румянцевским участием. Привить культуру отдельных туалетов не удалось, на марше это стало проблемой. С кипячением воды так же. Как ни старались медики и некоторые офицеры, проблемы с водой и пищей были. Спасал уголь, как лекарство, но далеко не во всех случаях. Мыться солдат гнали всегда, как только была возможность, но купание в холодных водоемах приводило к увеличению простудных заболеваний. Эпидемий удалось избежать, наверное чудом, меня и слушать не хотят даже подчиненные, чтобы организовать прививание армии. Но вариацию я проведу, каких бы конфликтов это мне не стоило — оспу нужно побеждать.

А еще низкая квалификация офицеров, стяжательство и частые пьянки на стоянках — все это уменьшало боеспособность армии.

Мало тех офицеров, не говоря уже об обществе, кто считает так, как и я, в том ключе, что армия не отработала так, как могла бы это сделать. В разговорах всех сословий не прекращается возгласы восхищения непобедимой русской армией. Пусть так и будет, ибо Фонд вспомоществования слегка просел, а новых поступлений от казны не было уже три месяца.

— Ваше Высочество, — прервал мои размышления Тимофей Евреинов. — К Вам казак просится, говорит, что с вестями из Охотска.

— Давай его сюда, что ли, — удивлённо ответил я.

Пообщаться с казаком их Охотска для меня было чем-то из разряда встретиться с участником экспедиции на Марс. В мой кабинет в Зимнем дворце зашел на вид весьма небедствующий человек лет сорока, скорее всего моложе. Пусть одежда казака и была богатой, но лицо, руки говорили о том, что мужчину жизнь потрепала.

— Кто таков? — спросил я казака, который согнулся в глубоком поклоне, как не каждый гимнаст в будущем сумеет.

— Казак Басов, государь-цесаревич [реальный персонаж, проживал в Охотске, некоторый период монопольно занимался промыслом морских бобров], — не разгибаясь, ответил гость.

— Так, казак Басов, разгибайся и говори, как есть и с чем пожаловал, — сказал я и приказал слуге принести водки и мясной закуски.

Проще было налить казаку и вызнать все, что он думает, чем разводить подобострастные политесы и плести словестные кружева. Пусть запомнит тот момент, как выпил водки с самим царем. Я же стану когда-нибудь царем?!

— Батюшка, так письма у меня, — перестав гнуть спину сказал казак и достал толстую пачку писем, обернутую в ткань, потом достал еще одну, не менее толстую, эта уже была завернута в плотную парусину, потом вышел за дверь и принес еще небольшой сундучок, котором, наверняка были письма.

— Письма давай, и сказывай кто таков, что ты казак Басов, я уже понял, — сказал я, убирая в ящик стола разложенные бумаги.

— Так казак я, уже давно живу в Охотске, промышлял морским бобром и морскими коровами, — Басов замялся. — Только, батюшка, прибыли много людей и начальные люди не дают бить ни бобра, ни коров. А как нам жить-то?

— Так, казак Басов. Начнем с того, что шуба у тебя песцовая, кафтан купил уже Петербурге, или в Нижнем. Дале — колечко золотое с камушком нехудым. Ты богатый человек, Басов. Сколько набил морских бобров? — я привстал и надел самую строгую свою маску. — Не врать наследнику престола российского!

— Много, тыщи, — испуганно пролепетал Басов.

И не какой он не казак, казаки не умеют так спину гнуть и не станут так пугаться гнева господского. Вот этот Басов — он же, наверняка мужик битый, готовый к смерти, к битве. Иные в Охотске вряд ли приживутся. А гляди как испужался меня, под коркой у мужика раболепие перед барином!

— За одну шкурку дают восемьдесят рублей. У тебя не менее ста тысяч рублей имеется, если поделился с подельниками. Что же еще нужно? И да, а сколько в державную казну рухлядью или серебром положил? — не меняя строгости в своем виде, я давил на Басова. — Ну, сказывай, что хотел.

— Так и не ведаю ныне, что сказать. А шкуры отдавал и в Охотск и в Иркутск, но серебро есть, много меньше ста тыщь, но есть, лжу не скажу, подвода цельная серебром набита, да золота чутка имаю. Ведаю я где и как бить зверя морского, как алеуты бьют, что на островах живут. Гутарят, что зараз только Русско-Американская компания и буде бить того зверя. Прибыли, значит, с Ново-Архангельска люди, да привезли аж две тысячи песцов, соболей, да каланов — это морские борбы. И говорят, значить, ступай, Басов со служивыми людишками и вестовыми в Петержбурги, да обскажи цесаревичу, что и как тут, значить. Я не дурень яки, я сразумев, что меня отсылают, а людей моих, значить в наем до себя, как бы били они зверя ужо для компании той. Помоги, батюшка, век молить за тебя стану! — Басов бухнулся на колени.

— Встань, выпей и закуси, я пока письма просмотрю, потом обстоятельно поговорим, но сперва скажи, а что это за Ново-Архангельск такой? — спросил я то, о чем догадывался, но очень хотелось услышать подтверждение. Неужели добрались и основали город? Как же время быстро летит!

— Так то крепость, что поставили те, что по морю в Америку пришли, корабль великий пришел в Охотск тогды, как меня отправлять, стало быть, стали, до тебя, государь, — Басов явно не блистал манерами и терялся при разговоре.

Писем было много, не менее пятидесяти штук. Начал раскладывать все по стопочкам. Одна стопка, самая высокая — доносы. Меня передернуло. Нет, я понимал, что люди в постоянном контакте друг с другом, да в условиях лишений и преодоления сложнейшего пусти, но все равно, хотелось верить в лучшее, а не разгребать Авдиевы конюшни психологических несовместимостей, тем более за десять тысяч километров от конфликтующих сторон.

Вторая стопка по плотности радовала куда больше — это донесения с Калифорнии от Померанцева. Значит добрались, начали осваиваться. Видимо, пока Шпанберг исследовал глубины у берегов, Савелий успел столько бумаги замарать. Но эти донесения самое интересное.

Далее разложил письма от Шпанберга, Хметевского — начальствовавшего переходом людей по суше. И вот это все доверили этому Басову?

— Почему письма тебе дали? — спросил я металлическим голосом.

— Так не мне то, были еще людишки, ахвицер Аляксандр Миронович Шмыгев, так представился он, значить, от лихаманки в Табольске, а иныя, что с ним были, пужаются идти до тебя, что чинами малы, но воны тут, у Петербуржске. А я, значит, свою челобитную несу, вот так и вышло.

— Говори, чего хочешь! Деньги у тебя есть, за то, что укрыл от казны, — Басов съежился и понурил голову, подтверждая догадку, что грешки имеются. — Не стану винить. Окромя того, выпишу бумагу, что дарую чин есаула, да казакам отпишу, чтобы подтвердили сие. Но служить станешь мне. Плохо, что тебе не доверили привезти шкуры, чтобы посмотреть, да сторговать. Добро знаешь дороги до Охотска?

— Добро ведаю, ужо и туды и сюды ходил. А шкуры есть у меня, я не серебро вез, это опосля сторговал морского бобра и соболей, в Нижнем сторговал малость, кабы деньги были, и только, — оживился Басов. Есаул в Охотске — это, почитай элита, из которой, как я понял, казака Басова погнали, когда пришла иная власть.

— Часть меха калана отдашь мне, чтобы и государыне показал и иным людям, да и в дар нужно, — я задумался. — Три сотни шкурок. Есть столько?

— Есть, как не быть. А остатнее, батюшка, куды деть мыслишь? Кабы я добывал зверя, то и боле прислал шкурок — три тыщи! — Басов, явно осмелел, попытался продавить свою повестку и наобещать взятку и.

— Ты, что, холоп, купить цесаревича вздумал? — сквозь смех сказал я. Вот хотел сурово и серьезно, но заговорщицкая гримаса примитивно хитроватого мужика, не оставила равнодушным. — Подчиняться станешь Хметевскому, он сейчас главенствовать будет Русско-Американской компанией в Охотске, на Алеутских островах и на Аляске станет главенствовать Дмитрий Леонтьевич Овцын. Станешь мне все отписывать, да сказывать, что и как там делается, да бумагу дам, чтобы артели твоей добро дали на отстрел зверя, половина моя, доставать станешь раз в два года, как и кем, сам измыслишь. А еще нужны людишки разные, чтобы и пахать и себя защитить, но без буйства, думаю переселять людей в Америку. Вот ты и покажешь свое богатство на торговых рядах, байки расскажешь в трактирах. А потом поведешь с моей грамоткой людей. Кого оставишь в Сибири — будут такие, что идти далее не захотят, иных доведешь. Но, казак Басов, денег не дам, сами люди желание должны иметь. Сладишь сие, есаул?

Басов думал долго, потом много спрашивал. Из его вопросов и я прояснил кое что. Оказывается данный персонаж ранее промышлял практически монопольно. А когда запретили ему этим заниматься, кустарно собрал непонятное корыто, но и на нем умудрился побить и морских коров и бобров [исторический факт, Басов ходил в море к Алеутским островам на практически простой лодке]. Такую энергетику нужно применять, а не страшится ее.

Басов ушел, пришло время тренировки, проверить хотелось одного казака, которого приглядел в походе — уж больно шустрый и ловкий. Однако, письма не давали спокойно уйти. И понимал же, что, если засяду за послания, то могу и на сутки выключится из реальности, но иначе не мог.

— Тимофей, а пригласи ты Екатерину Алексеевну, пусть помогает, — сказал я Евреинову и раскрыл первое письмо.

Начинать читать послания я решил с начала, с самого пути. Так что письма от Шпанберга первыми подвергались изучению.

Получалось, что после разгрома пиратского логова, экспедиционная эскадра продолжила свой путь и сделала двухнедельную стояку в английском форпосте в Индии — Бомбее. Починились, кое-где заменили часть такелажа, отдали немало денег. Тут или Шпанберг брешет и прикарманил себе восемь с половиной тысяч рублей, либо англичане не сдержали обещания о безвозмездной помощи в походе русской эскадры.

Французы не решились нас атаковать. И далее каботажным способом эскадра обогнула полуостров и остановилась уже в английском Калькуте. Тут к русским были более приветливы. Я подумал, что такое отношение в Калькуте было связано с тем, что именно в этом регионе Северо-Востока полуострова Индостан наиболее ожесточенное противостояние Франции и Англии. А тут столько кораблей русских союзников — сильный удар по моральному духу колониальных войск Франции. На стоянке в Калькуте случились первые побеги колонистов.

Пополнились провизией, решили главную проблему морских переходов — с водой, отправились к Малайзийскому архипелагу. Тут, как писал Шпанберг, встретились с голландцами, но разошлись миром, даже воду заменили свободно и купили за серебро провизии. Сбежали еще люди. Шпанберг сообщал, что чуть ли не пресек бунт, пришлось наказать одного мичмана, который и скончался после такого наказания. Тут я перечитал предыдущие письма еще раз, под иным углом восприятия. Он лгал в письмах сильно много оправданий, натянутых фактов, особенно история с мичманом Кузищиным [из свидетельств современников Мартын Петрович Шпанберг был крайне жестоким командиром, применяющим наиболее болезненные методы при даже малых проступках].

— Муж мой, звал? — в кабинет зашла Катэ.

— Не хочешь прогнать скуку? Тут очень много занятного в письмах. Но, это то, чего не следует никому говорить. Я доверяю тебе, Катэ, но мне твой ум сейчас сильно потребен, помоги узнать лжу и правду, — сказал я и придвинул прежде всего письма Шпанберга, сам же занялся посланиями от Савелия Померанцева.

Позвал я Екатерину еще потому, что весьма странным оказалась история общения ее с новым английским послом. Да, такое уже было и даже решили, что не следует отворачиваться от английского интереса, но говорить грамотно дозированную информацию. Последняя встреча Катэ с послом, о которой так беспокоилась императрица, могла оказаться не столь безобидной. Теперь же я здесь и Шешковский получит четкое задание — проследить за разговорами на английском посольском дворе. Если хоть что-нибудь из того, что здесь и сейчас Катэ узнает, станет известно и англичанам… Катерине придется рассматривать те письма, в которых не должно быть много тайн, но достаточно сведений, чтобы понять кто именно передал информацию англианам.

Разложив письма по номерам, я начал читать. В первом же письме Савелий Данилович — а как еще называть теперь цельного наместника, как не по имени отчеству — писал о сумасбродстве Шпанберга. Стал флотский командующий пытаться свои правила насаждать в строящейся крепости, да конфликт вышел и только вмешательство казаков не позволило случится непоправимому, но перед отъездом Савелий-таки получил по лицу от какого-то мичмана по указанию Мартына Петровича.

Получалось, все же я ошибку совершил, что доверился Шпенбергу, хорошо, что не фатальную, Экспедиция, даже по косвенным сведениям, уже состоялась. Вот только ума не приложу, как эти все бумаги рядом оказались?

— Экий плут сей Шпанберг! — воскликнула Екатерина.

— С чего решила? — заинтересовался я столь быстрому определению лжи.

— Ну то, что он забил до смерти мичмана Кузищина — дворянина засек! Суд должен был быть, пусть и на бумаге, — Катерина возмущенно покрутила головой. — Далее — вот тут он пишет, что куплено у англичан за серебро, а я читала, когда ты готовил сию экспедицию, что англичане запрет ввели на продажу парусины и канатов в индийских колоний из-за того, что там канаты сильно быстро худеют. Значит вор Шпенберг.

Катерина замолчала, а я стал читать далее.

Общение с местным населением заладилось быстро, играли уже свадьбы и…

— Цветы вокруг красивые, Катэ, слышишь красивые цветы и много тех цветов! — кричал я, а Катерина недоуменно смотрела на меня, и в ее глазах все больше появлялось тревоги.

— Все ли ладно? — спросила жена.

— Прости, радуюсь, что получилось крепость основать в Америке в теплых краях — будет прибыток в зерне и на Камчатке, — озвучил я полуправду.

И дело не в том, что я не доверяю жене, почти что и доверяю, но слово «золото» слишком сильное, чтобы им разбрасываться, тем более, когда сам же и подозреваю супругу. Вот станут крепко, людишками еще пополнятся, с местными племенами сладят, да обучат воевать, вот тогда и можно заявлять о находке. Иначе можно проблем отгребите массу, тем более, если англичане узнают о золотишке. А Катерина может и просто проговориться, без умысла. Итак немало сейчас узнает, но слово «золото» не прочитает, таков был уговор с Савелием, да и на всякий случай с Овцыным, хотя там до реки, что толи названа уже Клондайком, толи должна была быть названа, далековато будет.

Значится нужно как можно скорее посылать несколько кораблей за золотом, да и готовить бумаги о создании Русско-Американской компании и признании императрицей земель Калифорнии за Россией, как и Аляски.

Пишет Савелий, что приживается и виноград и пшеницу посадили, ячмень, картофель, боится, что урожай высохнет, так как лето в Калифорнии ну очень знойное. Высадили фруктовые деревья. Вот только земли свободной от леса не много, приходится выкорчевывать пни и выжигать. Пишет, что охота так же хороша, очень много медведей, оленей, мелких кабанов. В реке хватает рыбы, но крупной немного.

В выстраивании социальной системы все неплохо, но отношение к индейцам разное, часто стали их обманывать из-за простодушных аборигенов, поэтому приходится чуть ли не ежедневно проводить с колонистами и казаками инструктаж. Уже семнадцать смешанных браков, сам Савелий пишет о жене и чувствуется, что в его отношениях с супругой не только политические мотивы. Просит бумагу, подписанную государыней, что она принимает в свое подданство индейцев племени кашайя, как и признает детей от смешанных браков. Хвалит батюшку, который очень лояльно отнесся к индейцам и не навязывает православную веру, но старается просвещать, вот только языковая проблема стоит в полный рост даже между мужьями и их индейскими женами.

Из того, что просил Померанцев выделяется главным образом две позиции — оружие, прежде всего, пушки и штуцера. Вторая позиция — тягловый скот и лошади. Приводил Савелий приблизительное количество своих «хотелок». Пять десятков коней чего только стоит доставить. Но данный вопрос уже прорабатывался, еще до начала Экспедиции, рассматривались вопросы доставки скота. Тогда в Тобольск и далее в Якутск, погнали скот, но пока на этом и все, там кони и коровы и застряли. Теперь нужно далее вести животных к Охотску.

Польстило название административного центра колонии — Петрополь. Вроде бы в честь меня названо, но можно интерпретировать, что и в честь Петра Великого, так что название более-менее нейтрально. Казачья же станица названа «Острог Росс» и основана она на том же мысе, где и в иной реальности должен был возникнуть форт Росс. Там река Русская, там же неплохие почвы. Но казаки не сильно то и спешат разрабатывать земли, о чем пишет Померанцев, пытаются торговаться с местными племенами и учить их работать в поле за плату. Принуждения силой пока нет, хотя и без излишеств в этом отношении не обошлось. Лихие молодые казаки было пользовали женщин кашайя за стеклянные бусы, но сотник заставлял в таком случае жениться. Не все хотели подчиниться и уже восемь человек сбежали в неизвестном направлении.

— Лихой этот мичман Зейский! — усмехнулась Катэ.

— Ты о чем? — спросил я, не припоминая такого персонажа в Экспедиции.

— Я читаю о злоключениях на Аляске. Там командующий отстраивающимся городком Ново-Архангельском Дмитрий Леонтьевич Овцын встретился к сопротивлением неких тлинкитов. А вот Сергей Иванович Зейский смог договориться с местными родами и тем принес великую выгоду русской миссии, — объяснила Катэ.

— Ты скажи, что думаешь обо всем этом? — задал я фундаментальный вопрос.

Было важно, как смотрит весьма не глупая женщина на освоение новых земель, может мой разум видит ситуацию с иного ракурса, не свойственного ни этому миру, ни его реальности. К сожалению, часть моего сознания, касающаяся Петра Федоровича, просто не выработала своего отношения к Америке и вообще колониям, кроме как «это далеко, поэтому без ста граммов и не разобраться».

— Все кроется в выгоде негоциантов и воли государыни. Коли перестать слать корабли, так все зачахнет вельми быстро, а слать потребно только с выгодой. Вот что в Калифорнии есть, что нам потребно? Хлеб? Так после компании с османами земли русской много прирастет. Аляска нужна мехом? Ну это если хорошо расторговаться, так и можно выбить зверя, а дальше, что? Там зерна не растет! — Катерина пожала плечами.

Я задумался, что в ее словах смысла немало. Ну, Калифорния нужна из-за золота. А сколько его намывать при тех технологиях, что имеем, лет двадцать, на большее вряд ли хватит легко добываемого металла? Пусть и так. Мне не дают покоя те приблизительные, только доказанные в будущем, цифры найденного золота — это современных полноценных сто шестьдесят миллионов рублей, что эквивалентно пятидесяти миллиардам долларов в будущем. Повторюсь — доказанные цифры. А сколько добычи ушло в тень, тем более, когда крупные компании перехватили золотодобычу у искателей?

А еще Калифорния нужна для обеспечения продовольствием той же Аляски и Охотска, пока не придумаю, как отжать у Китая территории, где некогда должен быть построен Владивосток. Если эти земли сейчас китайские. Вот чего не знаю, того не знаю, а посылать отдельную экспедицию на разведку, считаю пока нерезонным. Впрочем, теперь есть люди, которым предстоит решать оперативные задачи в регионе.

— Калифорния нужна, чтобы кормить русский Восток и Аляску, где много дорогого мехами зверя, — ответил я, больше себя же убеждая, так как огромные затраты и в деньгах и в людях, на словах выглядят чрезмерными относительно озвученных задач.

— Ты не думай, Петр, я спрашиваю отчасти потому, что ты подал императрице прошение о учреждении Русско-Американской компании, собрался бумаги долевые на нее выпускать, продавать их за много денег. А кому сторгуешь, коли нету великой выгоды в Америке. А еще испанцы, или Англичане пошлют свои корабли, да заберут те селения, да людишек побьют? — рассуждала Екатерина.

«Может и в правду сообщить о золоте? Так явно компанией заинтересуются многие!» — думал я.

— Время есть, казак Басов, что привез эти бумаги, людей поведет на Восток, а уже в Охотске станут вербовать в РАК, служилые люди для того скоро отправятся, — я улыбнулся и резко сменил тему. — Пошли к Павлуше сходим, да Анюту возьмем на прогулку.

— Наследник престола — Павлуша, Великая княгиня — Анюта, как будто бы крестьяне, а не правящая фамилия, — Екатерина фыркнула. — Не думала, что ты так заразишься вольтериантством.

— Вольтер тут не причем, нам так часто приходится сдерживать свои чувства, что порою и почудить нужно. Вот возьму, да как юбки задеру!.. — я шутливо распростер руки, чтобы поймать Катэ.

— Коли юбки все подымать станешь, так умаешься: нательная, нижняя, средняя, еще две, — Катерина засмеялась. — Ха-ха, пошли к детям!

— Катэ, я уверен, что такие разговоры уже шли с тобой и ты задумывалась. За кого замуж отдать нашу Аннушку и женить Павла Петровича? — спросил я.

— Аннушку за второго сына Марии-Терезии — Иосифа [в реальной истории умер от оспы в 16 лет], или за наследника датского престола Кристина [будет прозван «безумным»]. А вот с Павлом сложнее, подождём еще рождения девочек, — ответила Катерина.

Я промолчал, не стал высказывать свое отношение к потенциальным женихам. Если про Иосифа я ничего не знал, то вот припоминал прозвище следующего датского короля — «Безумный» и мне это категорически не нравилось. Между тем, именно Дания больше всего привлекала для скрепления отношений через брак — России нужны датские проливы, чтобы и не допустить в Балтику иных флотов, да и самим беспрепятственно выходить в океан.

Вопрос Катерине был задан еще и потому, что я помнил сволочной образ первой жены Павла Петровича в иной реальности, я же был им, «бедным Павлом». Будущее, однако, уже изменено даже тем, что Павел совершенно иной, чем тогда. Мальчик очень милой наружности это даже в столь младенческом возрасте видно не вооруженным глазом. Сколько я не тужился, вспомнить имя первой жены того Павла не смог, потускнели воспоминания, а вот то, что она изменяла ему и вообще была, мягко сказать, не образцового поведения — помнил. Такие невесты нам не нужны. Женщины — они ведь формируют и мужчин, шлифуют их характеры, направляют их устремлениями, даже, если напрямую не принимают участия в делах.

*………*………*

23 февраля 1750.

Бенджамин был уникумом, не получив образования, он стал одним из ярких умов своего времени [действительно, систематического образования Бенджамин Франклин не получил, его отцу хватило денег только на два года школы, но американец был послом, мануфактурщиком, издателем, географом и даже физиком]. За что его не долюбливали, сам Бенджамин затруднялся ответить, он много раз был бит, его секли чуть ли не каждый день, он даже хотел смириться, но наказывать стали уже за самую малость. Когда старший брат избил Бенджамина только за то, что тот первым вбежал в дом, а не пропустил вперед второго после отца человека в семье, будущий вероятный отец американской государственности бежал в Филадельфию.

Потом работа на типографии, первые статьи, которые были восприняты обществом в большим интересом, деньги, текстильная мануфактура, своя типография, потом первая фабрика по производству гвоздей, скоб, сельскохозяйственного инвентаря [подобный жизненный путь был и у реального Франклина].

Среди колонистов не было стремления к производству, привыкшие к постоянному снабжению более дешевыми товарами, колонии жили за счет покупки всего необходимого у метрополии и частью у других стран. Франклина не понимали, зачем производить что либо, если само производство требует больших вложений и вместе с тем цены на товары местного производства выше, чем покупного из-за океана. Но Бенджамин настойчиво шел к своим целям.

Помогла удачная женитьба. Двадцатидвухлетний издатель и мануфактурщик охмурил молодую и привлекательную единственную дочь голландского переселенца уже в третьем поколении Янвиля Ван Дорена. Глория Ван Дорен была избалована и относительной роскошью и вниманием отца, который воспитывал дочь один, так как первая жена умерла от оспы, а вторая жена скончалась при родах вместе с сыном, рожденным уже больным — пуповина обвила горло ребенку и повитухи не справились с проблемой. Однако, у Янвиля Ван Дорена было немалое наследство и за свою дочь он дал хорошее приданное, что позволило Бенджамину приблизится к своим целям и иметь капитал для новых свершений.

Бенджамин не рассчитывал на какую-то форму независимости для сообщества колоний, он стремился смягчить политику Англии. Колонии остро нуждались в промышленных товарах и не привозных, а собственного производства, чтобы были и рабочие места и технологии. Да и немного свободы в торговле не мешало бы.

Появлялись и единомышленники, общество психологически готовилось для будущих свершений, в английском парламенте были некоторые люди влияния, которые чаще банально подкуплены, либо, увлекались тайными обществами и благоволили Франклину.

Бенджамин работал для блага Америки и через массонов. Благодаря ему уже были объединены все английские масонские ложи, создана Великая Французская ложа, намечалась встреча всех со всеми [Свидетельства того, что Франклин был одним из видных массонов есть].

А потом… Он узнает, что в России изобрели молниеотвод. Тот самый, который уже установлен на всех зданиях и сооружениях самого Франклина. Время шло, а разных нюансов, связанных с Россией, становилось все больше. Ресторан, казино, резкое строительство русского флота, много новшеств и изобретений — это усиливало зуд у Франклина, который мечтал о «граде на холме».

Когда пришли сведения, что русские высадились в Калифорнии, Франклин воспринял навости эмоционально в негативном ключе. Черт побери, ещё одна сила в Северной Америке, как будто мало французов с испанцами.

По слухам, что ходили в трактирах Новой Испании, русских было более тысячи. Где они основывают свои поселения и как собираются выживать — темы для обсуждений в трактирах Новой Испании.

Для Франклина же поселения русских в Калифорнии говорили о возможности с ними сотрудничать, по крайней мере приглядеться. Если Россия совершает такие масштабные экспедиции, то может оказаться весьма полезной.

Франклин узнал, что есть уже интересанты, которые хотят проверить русских в Калифорнии на прочность, причем эти люди, близкие к Ост-Индской компании, зря не волнуются и тем более не тратят деньги. Русских признали соперниками. Россия входит в кагорту колониальных держав и нужно понять, как воспользоваться этим.

Взвесив все за и против, Франклин решился разузнать о России получше, понять кто именно стоит за теми процессами, которые заставляют его волноваться. А что, если русские договорятся, к примеру, с французами и ударят по английским колониям, или вооружат индейцев, да что угодно может быть, если Россия уже на континенте?

Чуть позже Франклин начал смотреть на стремление неких сил в России приобрести колонии под другим углом. Могут же русские частные лица, а официально Петербург не объявляет поселения в Калифорнии и Аляске своими колониями, пойти на некие соглашения с Франклином и теми силами, что он представляет. Созданная Русско-Американское компанейство, как и любая подобная организация, имеет целью прибыль, североамериканские колонии дадут эту прибыль. Не официально, конечно, да и Англия была бы не в восторге, но на продаже товаров, как промышленных, так и чая, к примеру через карибский бассейн, РАК получала бы баснословные деньги, а американцы возможность меньше зависеть от метрополии. Р усская компания может торговать и официально, у Франклина достаточно возможностей, чтобы это организовать, но тогда и русские должны будут помочь, когда это потребуется.

Не только описываемые причины влекли в Россию Франклина.

В Европе проходили процессы объединения масонских лож, где первенство отходило Английской Великой ложе. Было известно, что и в России масоны присутствуют. Нужно было узнать о серьезности русских организаций, довести европейские тенденции до русских масонов, ну и включить Россию в общую систему.

Личность же наследника казалась притягательной и таинственной — те качества, которыми должен обладать магистр ложи. Хорошо было бы заполучить русского принца, чтобы иметь доступ к его новшествам и ресурам. Он же обязательно захочет стать главой русских масонов. Молодой парень с амбициями…

Франклин думал предложить наследнику возглавить русских масонов, по примеру французкого принца, что подымало статус и привлекательность масонов для элит. Но сперва необходимо узнать о Петре как можно больше.

Доплыть до Петербурга не получилось — замерзло море и дальше Риги кораблям ходу не было. Потом переход от Риги в русскую столицу. Холод, постоянный озноб, несмотря на частые почтовые станции. Не привыкший к такой погоде, американец, постоянно ощущал переохлаждение. Бенджамин даже ругал свою финансовую рачительность, что не купил шубу в Риге.

Встреча с английским послом в Петербурге окончательно определила виновника волнений Франклина — наследник российского престола Петр Федорович. Это не Россия, как государство начала экспансию в Америку, это только лишь один человек, которого некоторые считают авантюристом. Но и Кортес не отличался планомерностью и рассчетливостью, но покорил ацтеков.

— Да, я понимаю Ваше беспокойство, — говорил английский посол Мельхиор Гай Диккенс, цесаревичу удалось убедить императрицу зарегистрировать РАК — Русскую Американскую Компанию. Учитывая, сколько кораблей ушло в ранее неизвестном направлении, к созданию колонии Петр отнесся со всей русской широтой и размахом.

— Сэр, а что это за история с покушением на наследника? — спросил Франклин, а у Диккенса исказилось лицо.

— Даже не думайте, Бенджамин, выкиньте эти мысли, если они вдруг прорвались в Вашу голову, — заговорщицки, практически шепотом, сказал посол. — И, да, пошлите прогуляемся, погода, пусть и морозная, но ясная.

Посол понимал, что уже упоминание о покушении может стать серьезной проблемой для его деятельности. Итак Англия уже допустила глупость, направляя каперов на русские корабли. Работать с Россией становилось все сложнее, а тут еще и разговор на запрещенные темы.

— Покушение было организовано недовольными поглощением Голштинии Данией, — продолжил разговор Мельхиор Гай Диккенс, когда собеседники вышли на улицу. Франклин не понимал о чем идет речь и это читалось в его глазах. — Это родина наследника, он герцог этого маленького государства и, чтобы там не говорили о том, что Петра вынудили предать Родину, не тот наследник человек, — он продал герцогство и стал вкладывать деньги в разные проекты, в том числе и на устройство армии.

— И как происходило покушение? — Франклин вернул разговор к интересующей его теме.

Франклин рассматривал вариант, при котором «вдруг» не станет наследника, что ему за дело до России, если империя лишиться наследника. Если вся экспансия держится на одном человеке, то не станет его и Россия перестанет играть видную роль. Ну и неизвестно, как цесаревич отнесётся к масонам. Во Франции четыре года назад чуть не разгромили все ложи. В России могут ещё жёстче зачистить, дикие люди. Чтобы этого не произошло, важно обдумать и вопрос устранения.

— Точно не знаю, может мой предшественник лорд Кармайкл больше мог бы рассказать. Но известно, что нападающих было чуть ли не в десять раз больше охраны наследника, который и самолично оказался и стрелком и рубакой, да и борьбой владеет на высоком уровне. Был ранен, но выжил, быстро пошел на поправку, сейчас при нем всегда до трех десятков казаков, с которыми сам обучается и, я Вам скажу, это лучшие бойцы, что я знаю, — Диккенс развел руками, мол «к сожалению, но факт».

— Ну и последний вопрос — где в Петербурге самое приличное место, чтобы остановиться на неделю-другую? — Бенджамин улыбнулся, наблюдая облегченный выдох посла, тот, видимо, ожидал чего-то дурного.

— Боюсь, самое приличное, я бы сказал, великолепное, может статься весьма дорогим. Это ресторация «Элит», там номера начинаются от десяти рублей за день, но оно того стоит, — посол мечтательно улыбнулся, видимо, что-то припоминая.

Глава 6

Москва. Ресторация «Элит».

23 февраля 1750 г.

Бенджамин Франклин пребывал в растерянных чувствах. Дикая Россия оказывалась не такой уж и дикой. Петербург казался красивым современным городом, с большим потенциалом стать одним из самых величественных центров мира, уж куда развитее, чем родной город Франклина. Филадельфия стала отстраиваться на двадцать один год раньше, чем Петербург, но и близко не может с ним сравниваться уже сейчас, а русская столица представлялась сплошной стройкой.

Франклин проезжал мимо уже почти построенного дворца, который поражал своей красотой, не смотря на то, что на части здания еще шла вялая работа по покраске. В целом же, пусть и строителей было крайне мало, очевидно, что венценосное семейство скоро обретет новый дом [В зимнем дворце в РИ Елизавете так и не удалось обжиться, он был достроен по ее кончине, в АИ дворец могут доделать и раньше]. Слышал он и о красоте Петергофа, но воочию лицезреть то великолепие не стремился, так как старался скрыть цели своего пребывания в России, как и остаться незамеченным.

Бенджамин никогда не считал себя параноиком, но в Петербурге, складывалось такое мнение, за ним непрестанно следили. Можно было оправдать подобное внимание неких людей тем, что каждый иностранец в столице находится под присмотром Тайной канцелярии. Но логика говорила, что это просто невозможно и потому, что подданных иных держав в Петербурге было очень много, ну и потому, что ресурсы Тайной канцелярии, пусть и в купе с полицмейстерством, не безграничны.

Значит, он привлек внимание. Пусть так, но и уехать без результата было невозможно. Да и слежка не была тотальной. «Американец» часто просто не замечал рядом с собой ни одного человека, которого можно было бы представить в роли соглядатая, иногда же лица прохожих ему казались знакомыми.

Сегодня у Бенджамина Франклина была запланирована встреча с премьер-майором Брайаном О’Шелли. Этот человек когда-то был рядом с генералом Джеймсом Кейтом, которого Великая английская ложа некогда назначила великим провинциальным мастером для России. Кейт отправился служить прусскому королю, а созданные им три масонских ложи империи, пришли в упадок.

Франклину было необходимо понять и доложить на ближайшем собрании Великой английской ложи, что происходит в России, насколько сохраняется перспективы развития тайных обществ и их влияния на политику Российской империи.

Желание масонов более пристально обратить внимание на Россию было вызвано сверхудачной политикой русских. Дело было даже не в битве при Берг-ап-Зоме, пусть и обидной для французов и привлекающей внимание всей Европы. Важнее было другое — победоносное шествие русских войск по территориям Османской империи. Ну, и появление Русско-Американской компании, как очередного фактора, который привлекал внимание. Неопределенность политики России, сложность просчета действий той же РАК, требовала от всех заинтересованных лиц усилить сбор данных о стремлениях и чаяниях русских.

При этом в России были очень популярны труды французских просветителей, развивался театр, писались музыкальные произведения. Уже не столь радикальны представления о религии, при стремлении к поиску истины. Русские элиты были готовы стать сагитированными в тайные общества.

Встреча с Брайаном О’Шелли происходила в не особо приятном заведении, трактире «Два гуся». Такое название заведения могло дать отсылку к трактиру «Гусь и вертел», где на английской земле произошло становление современных масонов. Но не по этой причине встреча намечалась в столь худом месте, вести разговоры в ресторации Франклин опасался.

Статный, подтянутый, без парика, с рыжеватыми волосами мужчина, уже ожидал эмиссара от масонов. Эта встреча для Брайана была волнительной. Он посещал собрания масонской ложи «Молчаливость» [есть свидетельства, что такая ложа существовала], но замечал, что сами идеи, которыми первоначально восхищались все братья, тускнели, как и пропадал в их глазах огонь. Не было мастера, который мог бы воодушевить братьев. Внимание Великой ложи должно вдохнуть новую жизнь в общества. А он, О’Шелли, чем «Великий Архитектор» не шутит, может занять высокое место в иерархии «вольных каменщиков».

— Мне именно так Вас и описывали, — сказал Бенджамин Франклин, присаживаясь напротив Брайана, на не самую чистую лавку. — Я рад, что мое послание дошло до Вас.

— Вы настолько таитесь? Есть повод? Вашим посыльным был мальчишка, стервец мог и не донести письмо, — сказал премьер-майор, не отрывая взгляда на перстень у своего визави.

Простой, казалось бы, небольшой серебряный перстенек, но на нем была выгранена усеченная пирамидка со светящимся глазом у ее вершины. Брайан решил, что обязательно закажет себе такой же перстень.

— Сохранение тайны — суть залог существования нашей организации, как и ее привлекательности. Признаюсь, было не так уж и легко Вас найти. Те данные, что были даны генералом Кейтом, не совсем актуальны, Вы переселились в другой дом, — сказал «американец», брезгливо сметая крошки со стола своим белоснежным платком.

— И чем же я могу быть полезен? — спросил англичанин на русской службе, наблюдая, как его собеседник брезгливо кидает на пол изрядно испачканный платок.

— Ну, как же? Вы не понимаете? — Бенджамин притворно продемонстрировал удивление.

— Насколько я могу судить, Великая английская ложа заинтересовалась Россией и Вы хотели бы узнать о ситуации с тайными благодетельными обществами в этой стране, — проявил сообразительность О’Шелли.

— Именно! Меня интересуют высокопоставленные люди, которые могли бы разделить наши идеалы поиска знаний, гуманизма и справедливости, — сказал Франклин, недоверчиво посмотрев на вино, которое несла к их столу толстая подавальщица в замызганном фартуке.

Установилась пауза. Говорить в тот момент, когда дородная женщина выставляла на стол бутылку вина и тарелку с ломтями, по запаху, не самого поганого мяса, было нельзя.

— Граф Роман Илларионович Воронцов, — назвал имя Брайан [Р. И. Воронцов один из деятелей масонского движения в России в 1750-х гг.].

— Что это за фигура? — спросил Франклин, отрезая кусок мяса.

— Брат вице-канцлера Михаила Илларионовича Воронцова, человек просвещенный и добродетельный, — О’Шелли дал кратную характеристику графу.

— Это уже неплохо! А как дела обстоят с более высокопоставленными сановниками? Тот же вице-канцлер, или фаворит императрицы Иван Шувалов, он же, насколько я осведомлен, имеет переписку с Вольтером? — спросил «американец».

— Думаю, это люди, которые могут быть сочувствующими, но и только — Елизавета Петровна не станет жаловать у своей юбки вольных каменщиков. Императрица религиозна, для нее отход от догм православия недопустим, — высказал свою точку зрения премьер-майор.

— А наследник? — как бы между делом спросил Франклин.

— О! Это загадочный человек! Мальчишкой он был взбалмошным и увлекался чем угодно, но не науками или государственными делами. А после, ходят слухи, к нему явилась Пресвятая Дева Мария, и Петр переменился. Стал писать красивую музыку, часто посещать церковь. Увлекся военным делом и за короткий срок в России появилась добротная армия. Конечно, заслуга в том больше на Апраксине, или Салтыкове, еще Петре Румянцевом, но и без наследника тут не обошлось, — размышлял вслух премьер-майор, еще не участвовавший в войне, но собирающийся отправится со своим батальоном в Молдавию, буквально через две недели.

— А основание банка — чья заслуга? — задал очередной вопрос Франклин.

— Так Шувалов Петр Иванович, это он горазд на прожекты, но, говорят, что и наследник с ним в сговоре.

— Русско-Американская компания? — не унимался Франклин.

— Говорят, что то блажь Петра Федоровича, думаю я, что без Шувалова Петра Ивановича так же обошлось, это еще тот царь Мидас, ни рубля не упустит, — сказал Брайан, потом задумался и продолжил. — Вы думаете привлечь цесаревича к делу?

— А это невозможно? — ответил вопросом на вопрос Франклин.

— Не знаю. Разные слухи ходят, — нехотя ответил О’Шелли.

Бенджамин Франклин считал, что такая загадочная фигура, как цесаревич Петр Федорович был бы очень кстати, если бы вошел в состав Великой Российской провинциальной ложи, создание которой становилось целью для «американца».

Реализация такого проекта вознесет самого Франклина на небывалую высоту в иерархии масонов, позволит подчинить русских каменщиков Великой английской ложе. Нечто подобное удалось во Франции, где во главе масонов стал принц крови Луи де Бурбон-Конте. Как было бы хорошо, чтобы и в России получилось заполучить в провинциальную ложу наследника.

— Мистер О’Шелли, есть ли у Вас несколько надежных человек, что могли бы присматривать за моей безопасностью? — спросил Франклин.

— Думаю, что найду. Должников нижних чинов хватает, — ответил премьер-майор, прикладывая неимоверные усилия не задавать лишних вопросов.

Брайан О’Шелли был опасливым человеком и ему не хотелось ввязываться в сомнительные дела. Просьба эмиссара Великой английской ложи не то, чтобы испугала офицера на службе Российской империи, но насторожила, и он уже хотел заканчивать разговор и быстрее избавиться от компании некоего господина, с которым его связывало только масонское братство. Для Брайана долгое время считать себя масоном было в какой-то степени игрой, стремлением казаться передовым, просвещенным, но быть острием тайных игр он не хотел.

— О, нет, мистер О’Шелли, ничего плохого, что могло бы Вам навредить, я делать не собираюсь. Но передвигаться по незнакомому городу, зная только несколько фраз на русском наречии, согласитесь, затруднительно, — Франклин прочел по выражению лица своего собеседника обеспокоенность и поспешил его успокоить.

Одномоментно Брайан перестал быть интересным для Бенджамина. «Американец» понял, что для этого офицера членство в масонской ложе в большей степени статусная игра, но не стремление к изменению несправедливого мира. Назначать этого персонажа магистром, если не удастся договориться с Воронцовым, или еще с кем из высокопоставленных персон, точно нельзя.

*………*………*

Ораниенбаум.

25 февраля 1750 года.

27 февраля 1750 года мы с Екатериной решили дать бал. В коридорах дворцов и домов аристократии «Молодой двор» обвиняли в том, что организовывается мало мероприятий. Уже начинали говорить о том, что я скупердяй и жмот, купаюсь в деньгах, а не думаю о развлечениях для двора. Вот и пришла идея праздника. Тем более, что уже скоро светская жизнь в Петербурге замрет, по крайней мере, в публичной плоскости — Великий пост на дворе.

Но вот так просто убить время я не хотел. Появилось юношеская шальная мысль эпатировать общество. Еще ранее я вспомнил мотивы трех вальсов, помня только, что одно из произведений принадлежит Штраусу толи отцу, толи сыну, о двух других не знал даже и этого. Ну, так и не у кого тогда просить мысленного прощения, за то, что я «сочинил». Давно уже не было музыкальных творений от «гения Просвещения» — наследника российского престола.

Но мало было музыки вальсов, я еще пожелал показать сам танец. И тут я пожалел, что начал воплощать идеи в жизнь. Екатерина, любящая танцевать, уцепилась за новшество с большим энтузиазмом и даже сперва говорила о том, что ей нравится, но изменила свое мнение, как только посмотрела на еще две пары, что репетировали с нами. Теперь моя жена стала противником вальса, бурчала, словно склочная жена, или не «словно», а такая уже и есть на самом деле, о непристойности, но разучивать танец не перестала. Ее стремление выучить новый, как ей казалось, пошлый, танец, держалось на желании шокировать общество. Не вышло из нас озорство юности.

— Петр Федорович, а насколько должно быть открытым платье, чтобы успешно танцевать? — спросила Екатерина.

Я уже хотел что-то сказать, несмотря на то, что и сам мало представлял, как при такой моде сделать возможным платье для вальса, как в зал прямо ворвался Степан Иванович Шешковский.

— Государь-цесаревич! — задыхаясь, видимо бежал, обратился ко мне начальник безопасности, приписанный к Военной коллегии.

— Господа, сударыни, прошу прощения, — сказал я, поцеловал ручку своей озадаченной жены и направился в кабинет.

— Из Англии прибыл некий господин и сразу же направился к английскому послу Мельхиору Гай Диккенсу, — начал докладывать Шешковский, как только закрылась дверь в кабинет.

— Степан Иванович, по вашей озадаченности могу предположить, что этот господин, что встретился с послом, сам король Георг II, иначе, откуда столько волнения? — спросил я спокойным тоном, но эмоциональность Шешковского передавалась и мне.

— Я понимаю, государь-цесаревич, — начал было безопасник, но я осуждающе посмотрел на него, что означало говорить без чинов. — Простите, Петр Федорович, но этот господин первым вопросом спросил у посла о покушении на Вас. Прибыл чуть ли не тайком, спрашивает о покушении, посол его принимает благосклонно. Были и иные противоречия. Мои люди не все записали, но понятно, что спрашивал сей господин о Вас, какие у Вас мануфактуры, что знает посол об Экспедиции. Интересовался, насколько Вы благоволите к Просвещению.

Я не перебивал. Судорожно думал. Что-то кольнуло в сердце. Я боялся присутствия в этом времени иных попаданцев, может потому, что подобной конкуренции никак не хотел, мне хватало и тех сложностей, что имею. Может сей персонаж и не попаданец, да, скорее всего, и во мне взыграла паранойя. Кто? Некий шпион? Английский? Тогда он, наверняка, уже бы знал обо мне немало и не задавал вопросов, ответы на которые мог бы дать каждый второй дворянин Петербурга. Наймит-убийца? Спрашивал же о покушении! Тогда вряд ли стали светить посла, который прекрасно осознает, что только разговоры на эти темы уже предмет следствия для Тайной канцелярии.

— Взять под наблюдение сего господина. Слушать все, что скажет, но не попасться ему на глаза, пока не брать, не чинить неудобств. Пошли в Ропшу за Кондратием, пущай возьмёт кого из казаков и тихо, без шума, когда хоть что еще прояснится, взять того господина и привести ко мне. Или справитесь сами, без казаков? — спросил я, сомневаясь в правильности захвата.

Нужно знать с кем приехал, кто его охраняет, имеется ли вовсе та охрана, что вообще за персонаж, с кем встречался, что ел, пил, был ли с женщиной. Вот посмотрят за ним немного и пусть хватают.

— Козаки нужны, — деловито, уже с настроем на сложную работу, ответил Шешковский.

— Вот за это, в том числе, я и ценю Вас, Степан Иванович, что распределяете свои силы правильно. И, вот что… — я задумался, но мысль пришла, как мне казалось, удачная. — Отошлите этому господину мое приглашение на прием в Ораниенбаум. Смотрите за тем, что делать станет, как поведет себя. Но, не упустите, надумает бежать, берите со всей силой, нежалеючи. Мне же нужно узнать, с кем он встречался, подключайте свои связи, но аккуратно… Если, вдруг, этот господин, исчезнет, сие печальное событие не должно бросить на меня тень.

*………*………*

Пригород Парижа.

25 февраля 1750 года.

Гостиница, в которой гостями может быть чаще сам король, чем кто иной, была домом для женщины, что все никак не отпускает нити управления государством, так как не теряет влияние на короля. Но сегодня не король гостил у Жанны.

Луи Филожен Брюлар, маркиз де Пюизье, государственный секретарь по иностранным делам при короле Людовике XV недолюбливал Жанну-Антуанетту Пуассон, больше известную, как мадам де Попадур. Недолюбливал, но всегда был учтив. Еще бы, мало кто долго задерживается на должности государственного секретаря по иностранным делам, а Брюлар уже работает больше трех лет. Вот и лебезит маркиз, понимает, что кресло под ним пошатывается.

— Мадам, я весьма рад нашей встречи. Позвольте заметить — Ваша красота не способна к увяданию, — старался угодить маркиз, но выходило плохо. Это не молоденькая виконтесса из провинции. Перед ним женщина, которая повелевает самим королем, и дешевые комплементы никак не повлияют на разговор, кроме как могут раздражать фаворитку.

— Оставьте, маркиз, свои ужимки для иных дам. И ответьте даже не мне, а себе. В какую пропасть летит наша благословенная страна? — одернув главу ведомства, начала предметный разговор фаворитка.

— Маркиза, я, признаться, не совсем понимаю Вас. Да, мы проиграли сражение русским, но не потеряли своих земель, удалось отправить конвой в Америку, там сейчас все спокойно, бобровые меха в метрополию идут, — Брюлар, это было отчетливо видно, демонстрировал искреннее непонимание ситуации.

— И почему в дикой России, пусть и немец, но русский наследник, должен понимать ситуацию больше нашего? Вот читайте, маркиз, — де Помпадур передала письмо русского цесаревича Брюлару.

Государственный секретарь читал, но было видно, что для Брюлара текст откровением не был. Он просто не верил в написанное. Мистикой этот пожилой человек не увлекался, а именно ею и попахивало. Разных предсказателей хватало и во Франции, а тут еще из России.

— Месье Нострадамус, — вырвалось у Луи Филожена.

— Эмпирический метод анализа, так могли бы сказать ученые мужи, — маркиза выдернула один из трех листов письма. — Вот тут говориться, что мы, Франция, проиграли в Польше, проиграли в Швеции, можно сказать, что и в Османской империи так же проиграли. В английской Америке более миллиона человек, у нас кратно меньше. Английский флот сильнее и он просто не даст нам нарастить контингент ни в Индии, ни в Америке. Франция перестает быть колониальной державой, неминуемо погрязнет во внутренних проблемах.

— Тут пишется о том, что месье Вольтер и такие, как он, приведут люмпенов к власти, но поверить в это просто невозможно. Вы, маркиза, рассматривали вероятность, что данные письма провокация? — впервые за уже годы общения, Брюлар посмотрел на фаворитку с вызовом.

— Маркиз, Ваша недальновидность поражает, пожалуй, Людовику нужно задуматься об этом, — с легкой улыбкой сказала де Помпадур.

— Что от меня требуется? — проглотив подкативший ком в горле, спросил государственный секретарь иностранных дел.

— Нам нужна Россия. Понимаю, что после действий Шетарди, как и после войны, даже любительница всего французского Елизавета и та не станет принимать посла Франции, но можно же и исподволь договориться. С Османской империей Россия может в любой момент примириться, русские и так забрали много территории, будет, чем торговать на переговорах, а потом не Фридрих проиграет, — маркиза улыбнулась, видя неверие Луи Филожена. — А Вы, сударь, хотите сказать, что Пруссия выиграет войну с Австрией и Россией? Если так, то это недальновидно. Значит, любезный маркиз, нужно срочно организовывать два конвоя: один в нашу Канаду, второй в Индию. Прекратите поддержку султану, но взять с русских уверение, что Константинополь не будет взят. Пусть довольствуются Молдавией и Крымом. Мы признаем это, сами облизываемся на Корсику. Задачи наши на сто лет — это сдержать Англию и не дать возвысится Германии. И это все Вы сами доложите королю.

— Да, маркиза, я сделаю, — сказал Брюлар.

— Я Вас более не неволю, — сказала де Помпадур и отвернулась.

Луи Филожен Брюлар, маркиз де Пюизье даже поклонился наглой женщине, а после спешно ушел.

— Жанна, ты была права, он просто малодушный человек. И еще… — король замялся. — Он склонен к предательству. Он кланялся тебе.

Маркиза уже давно упрашивала короля сменить Брюлара, но Людовик посчитал, что маркиз де Пюизье заключил не самый плохой Ахенский мир, особенно в свете поражения армии Морица Саксонского. Фаворитка же доказывала несостоятельность государственного секретаря. Король увидел для себя самое важное — Брюлар кланялся его любовнице.

— Пан устал от дел? — маркиза резко перешла ко второй части сегодняшней встречи.

— Пан притомился, но сил на паненку у него хватит, — поддержал, уже знакомую игру в польского шляхтича и невинную панночку, король.

Сегодня маркиза приготовила очень привлекательный и редкий подарок для короля. Молоденькая, именно что ни наесть полька Агата, что была особой весьма страстной и чувствительной. Король почувствует в ней и неуверенность, наивность, месте с тем девушка необычайно часто получала сверхудовольствие, от чего многие мужчины начинали считать себя очень искусными любовниками. А для мужчины очень важно признание от женщины, даже королю, а может и более всех, королю.

*………*………*

Ораниенбаум.

27 февраля 1750 года.

Утро.

Утром 27 февраля 1750 года прибыл вестовой от канцлера Бестужева-Рюмина. Алексей Петрович не уехал с императорским двором в Москву, так как толи простудился, толи очередной запой не отпускал. Однако, при всех человеческих слабостях этой личности, я понимал, почему его держит при себе Елизавета. Это дипломат, своего рода, мистер «Нет», как называли или будут называть советского министра иностранных дел Громыко. Упертый, гнущий свою линию, лишь слабея, когда речь заходит об англичанах. Он был нелюбим иностранными политиками за упорство, что уже своего рода знак качества.

То, что канцлер решил уведомить меня о текущей ситуации, импонировало, означало некое признание меня, как политической фигуры, а не в качестве несмышленого повесы. Или это очередная игра канцлера? С другой стороны я глава Военной коллегии и вопросы, с которыми прибыл канцлер, касались и военного ведомства напрямую. Так или иначе, а новости заслуживали пристального внимания.

Речь шла о двух важнейших направлениях внешнеполитической деятельности, скорее даже военной. Дело в том, что зашевелились шведы. Наши северные соседи все еще жаждут реванша за Северную войну и только выгадывают момент. В шведском парламенте полнота голоса вновь перешла к партии «шляп», которая выступает за войну с Россией. Очевидно, что свеи посчитали Россию увязшей в войне с Османской империей и готовят два корпуса по двадцать пять — тридцать тысяч солдат, чтобы ударить, как только османы пойдут в контрнаступление.

И это проблема, но, как по мне, не существенная. В конце концов, никто не привлекал, состоящий из весьма уже опытных и обстрелянных солдат, Лифляндский корпус русских войск, базирующийся в окрестностях Риги. Корпус финансируется англичанами, которые выделяют на него сто тысяч фунтов ежегодно [исторический факт]. Кроме того, еще есть отдельная дивизия в районе Новгорода Великого, можно собрать и до дивизии гвардейцев и частей из Петербурга. Да, многие сейчас на юге, но точно не все, а по ротации. Есть и гарнизоны крепостей. Флот, ослабленный на Балтике, — это факт, но часть экспедиционной эскадры из Америки уже на подходе, три линейных корабля будут спущены на воду в апреле-мае, команды уже проходят практику на других суднах. Все галеры на месте, а они весьма эффективны в Балтийском море. Датчане должны помочь, по крайней мере, присутствием флота.

Не понимаю, на что надеются шведы. Они напряглись в Северную войну и проиграли, проиграли они и в правление Анны Леопольдовны и в первый год правления Елизаветы. Однако, силы держать на границе со Швеции придется и тем самым снизить возможности ротации на юге.

Вторая часть сообщения от канцлера касалась именно Османской империи. Все переговоры были свернуты. И не турки вышли из-за стола переговоров, а мы. Бестужев обвинил переговорщика от Оттоманской Порты в затягивании времени для спокойной концентрации сил в районе Варны, Силистрии и Тырнова.

Кроме того, есть данные, что османам удалось собрать достаточный флот, чтобы противодействовать нам, как минимум в Черном море. Шесть линейных кораблей, десять фрегатов, сорок две галеры и ряд вспомогательных кораблей, в этом числе и алжирские пираты, недооценивать которых не стоит, они-то с реальным боевым опытом. У нас же два линейных корабля застряли на серьезном ремонте на Мальте, а один фрегат и вовсе пропал без вести, скорее всего, сгинул в шторме. Вот и дилемма — куда посылать эскадру Шпанберга, тем более, что ей после долгого перехода будет нужен и ремонт и отдых. Может резонно отправить все корабли в Средиземное море, а экспедиционную эскадру отставить в Петербурге под прикрытием крепостей?

Я не особо верил в то, что шведы решаться. Северные соседи не начнут войну, если увидят, что против них России есть, кого выставить. Эх, не хотел я проводить рекрутский набор в этом году, но придется. И не для турецкого фронта, а для успокоения шведов, хотя бы новобранцами.

Были мысли, что я зря сделал все возможное для того, чтобы противостояние с Османской империей началось раньше, чем в ином варианте истории. Однако, глядя на карту и понимая, чего добились за только одну компанию, успокаивал себя. Поймать на перевооружении турецкую армию, на реконструкции крепостей — это решение многих задач, которые в будущем пришлось бы решать большой кровью. Тот же Измаил, Браила, Журжа, Хотин, Очаков и ряд иных крепостей взять так быстро не получилось бы. Теперь это наши фортеции и уже туркам придется кидать свои силы на взятие крепостей.

Османы же, как докладывала разведка, более чем серьезно решили наказать нас за дерзость. Привлекаются даже ветераны янычаров, которые традиционно составляют часть столичного гарнизона и султанской гвардии. Мобилизуются и подвластные османам народы. Были сведения от бегущих в Российскую империю армян, которых много не только на их исторических землях, но и во всей Османской империи, что их рекрутируют в османское ополчение.

При том турецкое командование не может не понимать разницу между организованным войском и, пусть и многочисленной, но толпой. Однако, большое количество людей позволяет при грамотном командовании освобождать опытных солдат и направлять их на нужные участки театра военных действий. Вот, почему-то уверен, что защитник Аккермана Искандер, который сейчас в почетном плену вместе с самим визирем, мог бы стать тем командиром, с которым пришлось туго.

Мы так же не стояли на месте. Да, оставили Варну, но крепости там сейчас просто нет — руины, а вокруг города собираются османские силы. Временно заняли позиции в горных переходах в болгарском направлении. Был и исход болгар на подконтрольную нам территорию, для чего, в принципе и держали проходы. Не сильно много человек посчитали нужным стать подданными России, но они были, как и увеличился поток сербов.

Частью эти люди идут в уже русское Причерноморье, есть и те, кто пошел воевать в ряды русского воинства, так как отслужившим пять лет обещана земля и вспомоществование при ведении хозяйства. Чаще всего получается так, что молодые мужчины, неженатые, воюют, в то время, как их старшие родственники уже осваиваются на новой родине. Сейчас формируется славянская дивизия, которая базируется в районе Хаджибея, все еще не переименованного в Одессу. Формируется и дивизия валахов и молдован, греческий пехотный полк, армянский полк. Вот вроде бы и немало, но по факту, бросать этих людей в бой следует только в исключительных случаях. Главная проблема — офицерский состав. Его просто нет. Из-за чего из наших частей с повышением в чине направляются офицеры, ослабляя уже русские подразделения.

Вот в чем нет сейчас недостатка, так это в иррегулярных войсках. До пятидесяти тысяч всадников предполагается к началу активных боевых действий. Сходили казаки, башкиры, калмыки, киргизы-кайсаки на побывку домой, привели коней, да разных трофеев в свои селения и всполошили соплеменников резким ростом благосостояния. Ну и ногайцы стремятся доказать свою верность новой присяге России. Если брать в расчет кирасиров, гусаров, уланов, то кавалерия становится не вспомогательным родом войск, а как бы, не превалирующим над иными.

Так что этот год будет греметь. А пока идут «наполеоновские фургоны» в армию, уменьшая количество серебра в Фонде вспомоществования армии и флота. Я перенял опыт французов в деле снабжения армии, пусть он им и не сильно помог в Отечественной войне 1812 года. Так, запряженные двумя-тремя быками фургоны, везут вяленое мясо, крупы, фураж и зерно с мукой. Когда они добираются до места назначения, уже командиры решают, когда именно забить этих самых быков. Получается свежее мясо и учетное количество припасов, чтобы было меньше возможностей для воровства.

Часть волов остается на местах в районе крепости «Мариуполь» и севернее Перекопа. Там им предстоит заняться вспашкой земли. Пять десятков плугов были заранее закуплены сверх нужд моих поместий, именно для того, чтобы хоть частично, на небольшом пространстве, но поднять землю на уже бывшем Диком поле.

Столько дел, столько мыслей о войне, а ведь сегодня бал со скандалом, суть которого в том, что мы с Екатериной станем вальсировать. Да как?! Целая хореографическая композиция!

— Ваше Высочество, — прервал мои мысли Тимофей Евреинов, которому разрешено было заходить в кабинет, когда я работаю. — К Вам господа Шешковский и Брокдорф.

Брокдорф может прийти только по двум причинам — очередной европейский купчишка попросил товара на продажу, или спросить цвет и фасон моего платья на предстоящем приеме. Так что подождет, а вот Степан Иванович — это серьезно в контексте личности американца, интересующегося моей персоной.

— Шешковского ко мне, извинись перед Брокдорфом и дай ему попробовать нашего нового молочного ликера, или лучше царской наливки, — я улыбнулся, понимая, что настроение сейчас явно веселым не будет, так что нужно ловить момент.

Пока Тимофей пошел звать начальника моей службы безопасности и будущего главу Тайной канцелярии, я успел подумать, что сильно много разных производств завязано на меня. Те же ликеры, наливки, виски, водка — вся эта алкогольная продукция по большей части плагиат из будущего, выкупаем разрешения на продажу алкоголя уже и в Москве и Ярославле. Да, уже сейчас этот бизнес приносит хорошие деньги, но отнимает очень много времени. Вот почему было не написать рецепты, обрисовать кому из учеников Ломоносова самогонные системы, принципы очищения продукта, изготовления и добавления экстрактов? Потратил вечер-другой и пусть сами занимаются, берут выкупные, а мне выплачивают долю. Но, нет — не выходит так, речь не о лености людей, или сверхзанятости русских ученых и предпринимателей, часто, чтобы открыть дверь чиновника приходится кричать свой титул в замочную скважину.

— Ваше Императорское Высочество, — начал вновь расшаркивание Степан Иванович, вновь поймал на себе осуждающий взгляд и вновь же перешел на разговор «без чинов». Это уже становится каким-то обязательным церемониалом в нашем общении. — Петр Федорович, как Вы изволили окрестить этого человека, «американец», продолжил чудить. Он пытался дать денег управляющему ресторации «Элит», дабы разузнать о Вас. Посещаете ли Вы ресторацию, с кем и когда это делаете. Уезжал в трактир «Два гуся», с кем там встречался, установить не удалось. Думаю, что он догадывается о слежке, тем более, что и Тайная канцелярия им интересуется, скорее всего, из-за встречи с английским послом. Между тем, он получил приглашение на прием сегодня. Купил платье. Встречался с Брокдорфом и пытался его разговорить, но Ваш камердинер не стал ничего рассказывать, он думал, что американец хочет купить много товара, но тот только купил некоторые вещи, но единично, исподволь рассказывая о Просвещении и справедливости.

— Берите его на выезде в Ораниенбаум. Казачков предупреди, чтобы не поломали американца, но я желаю говорить с ним с позиции силы, — принял я решение.

Шешковский откланялся, зашел Брокдорф и да — интересовался моим туалетом на приеме, но и просил пригласить некого немца-торговца, с которым имел дела в Киле. Скорее всего, тот пруссак, за которого просил Брокдорф — шпион Фридриха. Давненько немцы не пытались найти ко мне подход, уже много времени прошло с момента подкупа Миниха. Но что пруссак увидит на приеме? Да, пусть приходит, у меня готово письмо для дядюшки, вот его и передаст.

А пишу я королю Пруссии, как ему благодарен, что система обучения армии, кою я частью перенял у него, пусть ломает голову, какую-такую часть, — это главная причина всех прошлогодних побед русского оружия. Пишу, как мне кажется, словно прыщавый подросток, возомнивший себя легендарным рыцарем. «Стремлюсь сравниться с Вами во славе» — одна из строчек.

Зачем вообще пишу письма прусскому королю со старанием сбить прицел в мою сторону? Да, это очередная попытка запутать прусскую аналитику. Зная, что Фридрих страдает самовлюбленностью, я ему льщу, оправдывая русские победы тем, что наши солдаты стараются быть похожими на прусских, демонстрирую почитание гения короля. Поверит ли? Он может! Здравомыслящие генералы — вряд ли. Скорее всего, посчитают, что мальчик, то есть я, был на войне рядом с умными людьми, но решения никакие не принимал, как не принимает и сейчас. Уже была зафиксирована активность прусской разведки в отношении личности Степана Апраксина и Петра Салтыкова, видимо, уверены, что эти генералы и являются отцами русских побед, касательно второго генерала, так пруссаки не далеки от истины.

— Муж мой, ты еще работаешь? — Катэ, как это делает все чаще, зашла без стука и уведомления. — У меня уже примерка прошла, пришла к тебе сказать, что буду с голубой летной и хотела, чтобы и ты имел нечто голубое.

«Имел бы я нечто голубое, так уже любилась ты, Катюша, с Салтыковым, а может и я с ним любился» — подумал я, но сказал иное:

— Конечно, любимая.

— Через четыре часа жду тебя в своих покоях, — сказала Катерина и уже развернулась уходить.

— Иди-ка сюда, — сказал я и притянул к себе жену.

Нужно сбросить некоторое напряжение, накатило, а в этом случае лучше лекарства, чем близкое, ну очень близкое, общение с привлекательной молоденькой женщиной, нет.

*………*………*

Ораниенбаум.

27 февраля 1750 года.

17.00.

За три часа до начала приема, который по елизаветинской традиции проходил глубоким вечером, пусть и на два часа ранее, чем обычно принимала государыня, мне пришлось спуститься в подвал дворца.

— Оставьте нас, — повелел я, как только увидел сидевшего на стуле «американца».

Слегка помятый, но без видимых повреждений, человек излучал страх и непонимание. Именно этого я и хотел добиться. Был бы передо мной сильный, уверенный в себе мужчина, то я был бы уверен на все сто процентов в необходимости его ликвидации, сейчас еще колебался. Американец уже был на грани того, чтобы сломаться. Или это хорошая игра? Позже я понял, что Франклин был слишком убежден в правоте собственных выводов и идеалов, чтобы бояться, только ненадолго растерялся.

— Степан Иванович, нас слушать нельзя! Вы поняли? — жестко сказал я, пресекая вероятность того, что Шешковский станет подслушивать, даже в целях моей безопасности, разговор.

Витали все мысли, что передо мной попаданец из будущего.

— Вашье Импегатогское Высочьество, — произнес американец, обозначив поклон из положения сидя.

— Господин Бенджамин Франклин, Вы говорите по-французски, или по-немецки? — проблемка! Моего английского может не хватить для того, чтобы в достаточной степени объясниться.

— Нет, — коротко ответил мне «американец» [Франклин не знал французского, даже были исторические анекдоты на эту тему].

Что ж, нужно выяснить для меня главное — попаданец ли он, а после уже просить переводчика.

— Вы знаете, кто такой Гагарин, или Нил Амстронг? — спросил я на родном для американца языке, страшась ответа.

— Гагарин — это русская фамилия? Я должен знать? А Амстронга нет, не знаю, — сказал Франклин, искренне проявляя недоумение, а у меня отлегло.

Понадобилось еще минут двадцать, чтобы нашли переводчика. Нужно же понимать, что именно говорит «американец»! А предусмотрительный Шешковский предполагал, что потребуется человек, знающий английский.

— Виски, мяса, сыра, — крикнул я, когда появился переводчик, и нужно было прекращать наше общение «моя твоя непонимай», а переходить к делу.

Из-за угла коридора в метрах двадцати показался лично Шешковский, кивнул, в знак того, что услышал мои пожелания, и ушел.

— Виски? В России производят этот напиток? Это кто-то из англичан, или ирландцев? Мне кажется, или на службе в Российской империи больше иностранцев, чем в иной европейской державе? — спросил Франклин, который пришел в себя и держался уже более чем уверенно.

Мы находились в подвале Ораниенбаума. Последний раз данное помещение использовалось по назначению только после покушения на меня, а до этого так ни разу. Я сидел на аскетичном стуле за столом, напротив, на табурете Франклин. «Кровавая гэбня», да и только!

— Порой мне кажется, что многие иностранцы мало отличаются от степных кочевников, меняют подданство по нескольку раз за жизнь, а то и чаще, — поддержал я светскую беседу.

— Я так понимаю, Ваше Высочество, — Франклин замялся, но выдавил из себя. — Я сегодня умру? Позвольте узнать причину!

— Мистер Франклин, Вы не правильно оцениваете ситуацию. Согласитесь, некий господин из далеких североамериканских колоний заявляется в Петербург, ведет беседы об ошибках при покушении на наследника российского престола, — сказал я, особо не обманывая своего визави, но, скорее, склоняясь к тому, что одним из отцов американской демократии должно стать меньше.

— И все же убьете, вы, русские, скорые на расправу! — понурив голову, сказал американец.

— О, как Вы заблуждаетесь! Неужели не знаете, что за все правление моей тетушки, не казнили ни одного человека? — я улыбнулся, только улыбка то или оскал, не было понятно даже мне.

— Я сейчас разговариваю не с императрицей! — пробурчал Франклин.

— Полноте, мистер, рассказывайте, кто Вы и зачем в России, как и о том, почему Вы столь рьяно интересовались моей персоной! — сказал я и сложил на груди руки.

— Мы разговариваем с позиции силы, Вашей силы, мне кажется, что это не справедливо. Я обязан говорить о своих планах и тем самым навредить себе же, — у моего собеседника впервые показался металл в голосе и он с вызовом посмотрел на меня.

— Да, это так, Ваша жизнь у меня в руках, — видя, как дернулся «американец», я жестко сказал. — Спокойно, мистер! Ваша боевая подготовка вряд ли дает шанс на спасение, на выходе Вы встретитесь с подразделением отнюдь не худших воинов. Не стоит менять риторику нашей дружелюбной беседы. Кстати, Ваше сопровождение было неплохим, моим людям пришлось потрудиться, чтобы обезвредить тех унтеров.

— Дружелюбие в подвале, — сгорбившись, пробормотал Энтони.

— Это бизнес, мистер Франклин, только бизнес, ничего личного, — я развел руками и улыбнулся притворной улыбкой. — У Вас же так говорят? Нет? Ну, это не имеет значения, англичане именно так и ведут себя. Я не против, их право, но в таком случае и противодействие адекватно. Вы действительно считали, что можно вот так приехать, спрашивать о возможности покушения на наследника, интересоваться еще особой Романа Илларионовича Воронцова и не встретить противодействие?

— Я могу задать Вам вопрос? — дождавшись моего молчаливого кивка, Франклин продолжил. — Вы же печетесь о науке и Просвещении?

— Каждый здравомыслящий и мало-мальски образованный человек не может не радеть за науку и Просвещение, — ответил я.

— И я тоже, как и много людей и в Европе и в… Америке. Потому я и интересовался Вашей персоной, — Франклин замолчал, ожидая моей реакции.

— И? Вы многое не договариваете, плетете какие-то кружева вокруг сути, говорите же конкретнее, — я терял терпение, вокруг да около можно говорить и до прибытия гостей, тем более, когда время забирал еще и перевод сказанного.

— Тогда я спрошу Вас: готовы ли Вы, Ваше Высочество, — Франклин пристально посмотрел на переводчика, который становился свидетелем его откровений. — Войти в сообщество людей, которые желают сделать этот мир лучше?

— Вы о чем? О масонах? — я рассмеялся. — Так вот к чему этот интерес к личности Романа Илларионовича Воронцова? Поэтому Вы приехали в Петербург? Упустил из виду, что в России стали существенными явлениями масонские ложи.

— Я ничего не сказал об обществе «вольных каменщиков», но насколько я знаю, Ваш дед состоял в масонах, — горделиво выпучил грудь Франклин.

— Может быть [несколько спорный вопрос, но часть исследователей считает, что Петр Великий мог быть масоном] — спокойно сказал я.

— Мы вместе можем изменить этот мир, с нами правящие круги и Франции и Англии, есть и представители королевских домов этих стран, — раскрыл свои карты Франклин.

— Ваша практичная сторона? Неужели только общество «вольных каменщиков»? Я уверен, что в североамериканских колониях живут более практичные люди.

— Вы прямолинейный человек, но не лишенный авантюризма. Так мне Вас описали, об этом же говорят и Ваши поступки. Да, мне интересно сотрудничество с Русско-Американской компанией, — «американец» вопросительно посмотрел на меня. — Колониям запрещено открывать заводы и использовать механизацию.

— Вот как? Не знал. Это на порядок усложняет Ваши действия. Впрочем… — я пристально посмотрел на своего собеседника, который посчитал, что перехватил нить разговора, и принялся разливать виски. — Все решаемо. Если я не ошибаюсь, североамериканские колонии неплохо сотрудничают с голландскими контрабандистами? Хотите разнообразить потоки нелегальных товаров?

— В том числе! У Вас частная торговая компания, есть возможность заработать. Нам… мне, была бы интересна помощь от России, но Ее Величество императрица вряд ли согласится, а частная компания, может.

— А Вы, как представитель североамериканских колоний, что думаете об уже общеизвестном факте, что моя компания организовала поселения на Западе Северной Америки? — задал я вопрос, который интересовал меня, скорее, как попаданца.

— Вы же не на Восточном побережье? Это испанцев спрашиваете, я слышал, что они хотели двигаться на север от Новой Испании! — спокойно ответил Франклин.

Ну да, какой там Запад, Калифорния, Невада? Это могло быть актуальным через чуть ли не сто лет, но не сейчас. Нынче там Терра Инкогнито, ну почти что. Значит, каверзы в этом направлении ждать не нужно.

— Я был бы не против, чтобы организовать совместное производство за мой счет. Вы строите заводы, которые работают для американских колоний. Опять же я занимаюсь реализацией товаров. Вы почти не участвуете в контрабанде. Оружие, сельскохозяйственный инвентарь, станки, — с опаской произнес Франклин.

— Это будет сложно. У нас незначительный флот и для подобных задач ресурсов его не хватит, корабли будут нужны на других направлениях. Как переправлять товары? — проявил я скепсис, не акцентируя внимание на продаже оружия.

— С испанцами можно договориться, опять же голландцы, — уже на кураже говорил Франклин. — Еще я бы просил выучить некоторых способных молодых людей металлообработке, продать нам пеньку или готовые канаты.

— Вы что, собираетесь добиваться независимости для североамериканских колоний? — спросил я с наигранным удивлением.

— О, нет, что Вы, это утопия, мне обещают значительное послабление политики метрополии в будущем, с возможностью развивать собственные производства. Я добиваюсь именно этого, оставаясь верноподданным английского короля [по крайней мере, в этот период реальный Франклин высказывался в подобном ключе], — с толикой пафоса заявил «американец».

— Итак, Вы предлагаете мне стать магистром, или как там называется «хранитель стула», не важно, стать главой Российской масонской ложи, сотрудничать русско-американской компанией с некими силами, что Вы представляете, так же предлагаете создать совместные производства? — подводил я итоги разговора. — Я подумаю!

Выпив залпом виски, я направился к себе, мимоходом сказал Степану Шешковскому, чтобы распорядился насчет гостя со всем вежеством, и чуть позже подошел ко мне для разговора.

На протяжении всей беседы меня не покидала мысль ликвидировать этого человека и… я не передумал. Уверен, что Франклин что-то понял, уж больно озабоченным у него стало лицо по завершению нашей беседы. Сбежит и еще неизвестно какие козни начнет строить. Деятельный был человек в иной истории, сейчас так же может проявить себя. Ну, и его взгляды, не те, что он высказывает, где надо и, где не стоит, а те, что будут прописаны в «Булле» и Конституции, как и в ряде статей. Для сегодняшней России такие прогрессивные идеи опасны.

Уж не знаю, насколько сильны и влиятельны те самые масоны, но лучше от них изолироваться, взяв под контроль масонов-земляков, если такие есть, но главное, повлиять на идеологическую составляющую движения.

Вот же упустил эту тему, а Роман Воронцов, поди уже заседает в какой-нибудь ложе.

Зло ли это? Да, точно не добро для России, если пользоваться лекалами тех же франкмасонов, что войдут в специфический сленг русской речи, как фармазоны. Главный камень преткновения — это вольнодумство в религиозной плоскости. Были ложи, где вера в сверхъестественное обязательна, в некого единого бога, «Великого Архитектора». Уже этот аспект подкладывает немало пороху под цивилизационное начало православия. Даже не как религию, а как самоидентификацию, этнический код.

Но это зло, которое способно созидать, насколько бы это противоречиво не звучало. Создание школ, типографий и, как следствие, книг. Это же русские масоны, насколько я помнил, первыми начали печатать книги для малоимущих слоев населения, они же развивали образование, благоприятствовали науке. Московский университет, пусть и был открыт при Елизавете, но расцвел при Екатерине, благодаря тем же масонам, к примеру, Новикову.

Некоторые считают, что любой человек, умеющий читать-писать, только и мечтает, чтобы стать очередным «вольным каменщиком». А ведь это так же ресурс, если иметь под своим контролем ложи, да направить энергию русского масонства на научный прогресс, создания системы патриотического воспитания, да много чего.

Ну и нельзя, чтобы на русскую элиту влияли из-за рубежа, то есть никакой «провинциальной», а только «Великая». Хотят, пусть признают, нет, да и не надо, когда-то в 1054 году разделилось христианство, переживем и разделение масонства. Все ложи на территории империи, которые не подчиняться Великой Русской будут ликвидированы. А так, думаю, что простыми запретами и репрессиями проблему появления тайных обществ не решить, следовательно, пусть будут, но под присмотром и с нужными взглядами, пусть немного и вольнодумными.

А у меня уже есть мысли, как шантажом, да силой, принудить того же Романа Илларионовича Воронцова создавать русское масонство, не подчиненное Великой английской ложе.

*………*………*

Ораниенбаум.

27 февраля 1750 года.

22:15.

Под звуки вальса, мы кружились в танце. Внимание приглашенных, которое было сфокусировано только на нашей с Катериной паре, казалось, становилось материальным, а воздух вязким. Моей жене было весело, она наслаждалась реакцией людей не меньше, чем самим танцем, такой вот эпатаж за моей спиной.

После были напитки, дегустация новых ликеров, настоек, виски, водки. Рекламная акция в высшем свете. Да, большинство придворных уехали в Москву вслед за государыней, но были люди, находящиеся рядом с элитой, и все они у нас. Кто-то из присутствующих возвысится, кто-то останется в серединке лестницы, ведущей к вершинам, было много и представителей боковых линий влиятельных семейств, богатых линий, с кем можно иметь дело.

Я танцевал, потом приветствовал приглашенных, перекидываясь с каждым по два-три предложения, потом вновь танцы, потом ода от Ломоносова, после опять обязывающее общение, жонглеры, выступление казаков с саблями, дегустация блюд. Короче, это была работа для меня и счастье для Екатерины Алексеевны.

Я присматривал за Бенджамином Франклином, который привел себя в порядок и прибыл, под неусыпным оком службы безопасности на прием. Трижды мне удалось перемолвиться ничего не значимыми фразами, стараясь намекнуть о своей склонности к принятию предложений Бенджамина. Было видно, что «американец» взял себя в руки и нисколько не тушевался в обществе русской аристократии, несмотря на то, что не знал ни русского, ни французского языка [подобное качество — ничего не понимать, но быть со всеми своим, предписывали Франклину и современники]. А после того, как я подошел к нему в третий раз, пришлось представить и Великую княгиню, которая была приветлива, ну а после к «американцу» потек ручеек из любопытных дворян. Хотелось бы думать, что внимание русских аристо смывали негативные эмоции Франклина, связанные с краткосрочным пленением. Пришлось пригласить переводчика, так как мало кто знал английский, при этом старались объясниться, что порой выходило весьма комично.

Учтивая улыбка не сходила с моего лица, слова, и без особого напряжения мозга, сливались в нужные речи, соответственно персоне, с коей приходилось вести разговор. Сам же не мог избавиться от мыслей, что не успеваю, что совершаю ошибки, что должен быть не здесь, а с войсками, на юге, что давно уже не был на Урале, да нужно проехать и лично проинспектировать новые имения. Много дел, а я пью и витиевато строю фразы, отрекаясь от своей прямолинейности.

Другой бы вот такие балы давал каждую неделю, развлекался, наслаждался галантным веком, создавая вереницу из любовниц. Да я бы и сам гулял, если бы сознание Петра Федоровича не подавил иным.

— Пригласи американца в мой кабинет, да проверь, чтобы точно никого не было в потаенной комнате, — повелел я Тимофею Евреинову.

Уже по пути в свой кабинет, заприметил, как Екатерина общается с Сергеем Салтыковым, который явно растерял всю свою прыть и удаль соблазнителя, ищет глазами повод убежать от внимания Великой княгини. Катэ же явно издевалась над моим камердинером, видимо, мстя за свои пикантные переживания.

Салтыков только вчера вернулся из Брянска, где следил за заготовкой леса и спуском на реку двух полугалер и трех бригантин, так же с весельным исполнением. Эти корабли должны были пополнить формирующийся черноморский флот, который строился с неимоверными усилиями и крайне ненадежно, из-за спешки из сырого дерева. Но сейчас это было хоть как-то оправдано скорыми военными действиями.

— Я согласен, мистер Франклин! — сказал я, как только американский гость зашел в мой кабинет.

— С чем? — спросил «американец» с задумчивым выражением лица.

— Стать во главе Великой провинциальной ложи, — не моргнув и глазом, соврал я.

— Ну… хорошо, я послезавтра приеду, или… встретимся где-нибудь, — мямлил Франклин так, что даже простые фразы с трудом получалось переводить.

— Я дам Вам свой выезд, можете отправляться отдыхать. В качестве некоторого извинения, предлагаю к Вашим услугам лучший номер в ресторации «Элит», и систему, которая у нас называется «все включено», то есть все напитки, еда и женщины будут оплачены с моего счета, — сказал я, не удержался и посмотрел на Шешковского, который кивнул, что данное обещание будет исполнено.

Американский гость поспешил уйти, но начальник безопасности задержался.

— Придумайте такое, чтобы кто-нибудь видел, как уезжает Франклин! — обратился я к Степану Ивановичу.

— Фейерверк! — сказал безопасник и попробовал уйти, но я вновь задержал его.

— Этот господин должен прибыть к месту, потом исчезнуть, не умереть, а исчезнуть, на время, — я задумался, так как пришла в голову завиральная идейка.

*………*………*

Петербург.

1 марта 1750 года.

Вечер.

То, что мы сделали с Франклином — жестоко и кощунственно при любых допущениях морали, даже если во имя благих дел.

Франклин все же что-то понял и стремился сбежать, подписывая себе приговор. Допустить побега было нельзя. Насколько могущественны европейские масоны, не знаю, но следует исходить из того, что некоторое влияние они имеют. Поэтому не хотелось никаким образом бросить на себя тень, а, напротив, показаться жертвой.

На следующий день после наших бесед, масонский эмиссар засобирался в путь-дорогу. Бенджамина взяли на выезде из ресторации «Элит», лакей был моим человеком. Франклин снова оказался в компании вместе со своими тремя унтерами из ингерманландского полка. В этот раз солдаты не успели ничего сделать, как были нейтрализованы. Работало два десятка казаков, где один десяток следил за тем, чтобы никто ничего не увидел, контролируя подходы к месту операции.

Сутки Франклина продержали в одном сарае возле строящегося Зимнего дворца, благо стройка опять отчего-то прекратилась, и людей в том закутке не было ни днем, ни ночью. Да и чего ходить, когда на улице жуткий холод.

В это же время готовилась операция. Было написано письмо Роману Илларионовичу Воронцову и в качестве печати использован перстень «американца». После дождались момента и инсценировали покушение на меня.

Карета была заранее простреляна из фузеи, как помята и кираса, которую я одел. Было прислано извещение в дом Романа Воронцова, что прибуду к нему для серьезного разговора.

— Подъезжаем! — предельно собрано сказал Кондратий Пилов.

Выстрел! Еще выстрел!

— Прикрывайте цесаревича! — во все горло закричал глава моих телохранителей, чтобы было услышано всеми вокруг и даже через стекла в окнах.

— Прикрывайте цесаревича! — кричали другие казаки под звуки выстрелов.

Последние слова Франклина: «Вы же меня отпускали! Что происходит?» потонули в какофонии других звуков, так же никто не услышал его предсмертных хрипов.

— Уходят! Не дай им уйти! — призывали за пределами кареты.

Все театральное представление длилось не более трех минут, после дверца открылась, и показался Кондратий.

— Все! Из дома уже выбегает прислуга! — тяжело дыша, доложил Пилов.

— Выхожу! — сказал я и состроил болезненное выражение лица, причем особо не лицедействовал.

Перед представлением мне аккуратно, выверено, но ударили прикладом у правой груди, где была на кирасе вмятина от пули, что не смогла пробить защиту. Синяк остался, так что я вполне себе пострадал и, как должны все подумать, вновь ходил по краю жизни и смерти, если бы не надел кирасу под сюртук.

Постанывая и кряхтя, я вышел из кареты и посмотрел на тело Бенджамина Франклина. Пуля прервала жизнь несостоявшегося отца американской демократии мгновенно. Рядом лежали еще двое унтеров, обманутых, но не мучеников, после выяснения оказалось, что у них было грешков. А вот третьего пока оставили в живых, не знаю, что с ним делать, но мужик, вроде как правильный.

Унтерам-ингерманландцам после внушений приказали привести Франклина к дому Романа Илларионовича Воронцова, с ними же пошли еще трое моих людей. Задача была передать письмо брату вице-канцлера, заведомо невыполнимая задача, так как время было синхронизировано и Бенджамину с двумя унтерами оставалось прожить не больше получаса.

Как только показалась моя карета, приставленные к Франклину переодетые в цивильное, выбритые казаки начали разряжать в сторону моего выезда холостыми выстрелами свои пистоли. После чего побежали, а двух унтеров и «американца», недоуменно хлопающих глазами, пристрелила моя охрана.

— Что случилось? — по дороге к месту «покушения» бежал Роман Илларионович с тремя вооруженными слугами.

Богатырского роста, мужчина не выглядел былинным витязем, скорее «богатырем на очень сытной пенсии». Воронцов был тучного телосложения с ярко выраженным вторым подбородком, который, казалось, жил своей жизнью, болтаясь при беге в разные стороны.

— Ум-м, — чуть скривился я от боли.

— Что? Вы ранены? Как же это, Ваше Высочество? — забеспокоился любитель масонов.

— Все в порядке, привычка, м-м, — я вновь «отыграл» боль. — Привычка одевать кирасу спасла.

— Кто эти люди? — суетился вокруг меня Роман Илларионович.

— Эй, помогите снять кирасу! — выкрикнул я и один из казаков подбежал, чтобы оказать помощь.

Пока я снимал под охи и вздохи свою броню, Кондратий обыскивал тело Франклина. Найти он должен был письмо от масонского эмиссара к Воронцову.

— Ваше Высочество! Вот! — Пилов протянул мне сверток, скрепленный печатью. — Эту бумага у татя была в руках.

— Надо бы в Тайную канцелярию эти записи доставить! — сказал я, но бумагу взял.

— Непременно, Ваше Высочество! Это же уму непостижимо! — вторил мне Роман Илларионович.

— Как думаете, Роман Илларионович, уместно будет почитать? Все же меня чуть не убили? — спросил я, рассматривая письмо. — Какая замысловатая печать! Не находите?

Лицо Воронцова покрылось испариной, несмотря на то, что на улице было не менее минус десять градусов мороза. Я же аккуратно, чтобы сильно не повредить печать, и ее можно было сопоставить, вскрыл застывший сургуч и развернул свиток. Тут важно было сыграть правильную эмоцию.

— Я могу попросить, чтобы Ваши слуги отдали пистоли? — не терпящим возражения голосом спросил я, вопрошающая интонация была только в рамках правил светского общения.

Кондратий протянул руки и после кивка Воронцова, двое из троих слуг, что выбежали с оружием, отдали пистоли, еще один, передал шпагу.

— Не поймите превратно, но письмо обращено Вам и я хотел бы выслушать некоторые объяснения, прежде чем ввериться полностью и пройти в Ваш дом, — сказал я, пристально смотря прямо в глаза Воронцову.

Я передал письмо и по мере его чтения, Роман Илларионович, менялся лицом, все более тяжело и часто дыша.

— Я… Клянусь честью… Чтобы я… — вконец растерялся Воронцов.

— Это правда, что Вы основали масонскую ложу? Что это за человек? Что я сделал дурного масонам? — засыпал я вопросами одного из самых богатых людей империи, владельца огромных поместий и немаленьких заводов.

— Я только собирался основать ложу, Ваше Высочество, я не имею никакого отношения к этому человеку и не знаю вовсе, кто он такой, — в голосе Романа Воронцова была дрожь.

— Этот человек Бенджамин Франклин, он прибыл в Петербург по своим каким-то делам, напросился на прием, что давали позавчера в Ораниенбауме. Впрочем, Вы же были на приеме, этот разбойник был там же, — я сделал паузу и, как мне казалось, с нотками осуждения посмотрел на Воронцова.

— Клянусь честью! Я не помню этого убийцу, — и столько искренности было в словах хозяина дома, возле которого разыгрывался спектакль.

— Я хочу Вам верить, но даже Ваш друг Александр Иванович Шувалов будет не в силах отринуть сие письмо, его печать и всю эту дурно пахнувшую историю, — сказал я и съежился уже не играя, было действительно холодно.

— Вам холодно и нужно осмотреть Вас! Прошу Ваше Высочество, пройдемте в дом, клянусь Богом, от меня никогда не будет Вам зла!

— Я верю Вам, мой друг, — сказал я и последовал в направлении парадной дома Воронцова.

Мы прошли в дом, всех казаков, кто остался и не участвует в театрализованной «погоне» за сбежавшими «разбойниками», которые уже должны были скинуть свою одежду и преспокойно направиться отсыпаться в одном из не самых захудалых трактиров. Завтра с выправленными подорожными, эти казаки отправятся в Самару, где станут начальниками охраны каждый на отдельной мануфактуре с весьма приличными окладами. Нужно было бы и их зачистить, но тогда и Кондратия и Шешковского и еще пятерых человек, которые играли в спектакле. Так что все возможные клятвы взяты, а исполнители отправились на достойные оплатой и проживанием места.

Входил я в дом Воронцова с трепетом. Это Карл Петер «проснулся» и все высматривал свою «ненаглядную» Лизоньку Воронцову, последнюю, да и единственную любовь своей жизни. Только уже сидя за столом с чашкой горячего чая, я заприметил одиннадцатилетнюю девочку.

О детях ведь нельзя говорить плохо? Об их внешности? Ну, так и не буду! Скажу одно, если пофантазировать на тему «а какая она будет взрослой?», то вкус у меня, до слияния сознаний, был так себе. Правда бывают ситуации просто идеального соотношения характеров мужчины и женщины, когда внешность не играет никакой роли. Наверняка это был именно тот случай, которого уже не случится.

— Где мы можем поговорить? — спросил я у хозяина дома, как только немного согрелся.

— Прошу! — Воронцов повел меня в свой кабинет.

— Я просил своих людей пока не сообщать о покушении, хотя, почти уверен, что слухи могут уже распространяться по Петербургу. Я хотел бы оградить Вас от подозрений. Более того, намерен сказать, что только Ваше героическое появление с вооруженными слугами и стало залогом того, что у убийц не получилось лишить меня жизни. Следственно о письме, как и о том, что главный из злоумышленников был масоном, намерен умолчать, мои люди не знают, что было написано в том письме, а о его наличии так же не станут распространяться, — я сделал паузу, насладился выражением всемерной благодарности на лице Воронцова, и продолжил. — Но Вы мне все расскажете и о масонах, и мы вместе подумаем, что с этим явлением делать.

— Безусловно, Ваше Высочество, век служить буду Вам, государь-цесаревич, — бодро отреагировал на мои слова Роман Илларионович, глаза его искрились облегчением и радостью.

— Разбойник Бенджамин Франклин пишет, что, поскольку я отказался стать главой Провинциальной ложи, то следует низложить меня, и это место занять Вам, как самому верному российскому масону. Но, я не отказывался быть рядом с масонами, я был против того, чтобы тайная организация стала провинциальной и подчинялась кому бы то ни было не из России, — я посмотрел на Воронцова, увидел, что он в соглашательстве кивает головой и продолжил. — Создавайте Великую, или Верховную ложу, берите часть атрибутов и символов от европейских масонов, но действуете во блага Российской империи. Что провозглашают масоны? Справедливость? Добивайтесь ее, но у себя, в поместьях, показывайте примером. Тех, кто посчитает, что нужны кондиции, по примеру, что Анне Иоанновне вручали, я не потерплю. А вот за открытие школы или академии, института, университета, только похвалю. Я не стану входить в ложу, но она будет существовать только под моим контролем и никогда не против императорской власти.

— Простите, государь-цесаревич, но все происходящее выглядит, как принуждение! — сказал Воронцов, отводя взгляд.

— А мне кажется, что это задел на долгую и славную работу. Как будете готовы обсудить прожект русского масонства, я приму Вас, — сказал я.

На следующий день Петербург превратился в огромное логово сплетников и фантазеров. Какие только небылицы не рассказывали те, кто «ну точно, я ж там был»!

Через десять дней пришло извещение, что Елизавета Петровна, узнав о новом покушении на племянника, мучилась сердцем и принимала лекарства. Расследование, как и предполагалось, было возложено на Александра Ивановича Шувалова.

Пусть расследует, тем более, что его люди прибыли через два часа после завершения спектакля и вполне себе принимали предложенную мной версию. Не было ни баллистических экспертиз, ни перекрестных допросов, достаточно было моего слова и версии. Пули предъявлены были, погоня действительно была. Интересно! А кому-нибудь в голову может вообще прийти мысль, что цесаревич способен на такие представления?

Подкрепляло версию о причастности «американца» еще и то, что Тайная канцелярия вела его. Да, Бенджамин Франклин имел со мной разговор, в котором отзывался крайне нелицеприятно о русской императрице, за что в грубой форме был выгнан мной с приема, тихо, без скандала, но, не дожидаясь его завершения. Что делал этот господин далее, мне не известно, как и его мотивы. Нити расследования ведут к английскому послу, и в это обстоятельство я не собирался никоим образом вникать. Захотят обвинять Англию, пусть обвиняют, скорее всего, карта может быть разыграна с той позиции, что обстоятельства участия английского посла окажутся забытыми.

Ну и пусть, своего я добился — Роман Воронцов деятельно включился в работу, и продумывает структуру, символику и идеологическую составляющую истинно русского масонства.

*………*………*

Москва.

18 марта 1750 года.

Императрица была в преотвратнейшем настроении, что было вызвано плохим самочувствием. Мало того, что буквально недавно сильно болело сердце, да так, что задумалась писать ли завещание, чтобы не умереть, как батюшка на словах «отдать все…».

Сегодня болел уже живот. Не помогал даже угольный порошок, который обычно снимал боли живота. Дело в том, что Елизавета, готовясь к Великому посту, позволила себе изрядное количество всевозможной жирной пищи, прежде всего, свинины и баранины. Запивала все это сладкими крепкими ликерами, потом съела неподсчитанное количество многих видов конфет. Как результат — и пищевое отравление, и изжога, и обострение язвы, с болями в мочеполовой системе — камушки в почках зашевелились. Не сказать, что было смертельно больно, но настолько некомфортно, что говорить о чем-либо государыня не желала и принимала только своих портных, да позволяла чесать себе пятки.

Елизавета уже напереживалась от известий о покушении на Петра Федоровича, государыня не могла понять мотивацию убийц, что-то в этом деле было не так. Но за жизнь своего племянника готова была рвать и метать. Каких усилий стоило отговорить государыню от обвинений в адрес английского посла, знают все ее приближенные, которым даже пришлось объединить свои усилия и использовать все методы влияния на мнение императрицы. Тем не менее, канцлер Бустужев стал тем «молниеотводом» для всего двора. Его, как главного англофила, Елизавета отчитывала особо.

На удивление, уже на следующий день, когда еще не успели нарадоваться своей победой все недоброжелатели канцлера, Бестужев был вызван императрицей и Алексей Петрович имел долгую беседу с государыней.

А события, между тем, за последнюю неделю понеслись вскачь, по крайней мере, во внешней политике и без канцлера понять, что происходит было сложно.

Англия, Пруссия, Швеция, Австрия, Франция, Речь Посполитая, даже Испания — вот те страны, которые в той или иной степени обратили на себя внимание своими действиями. Закручивался такой геополитический клубок, что, сидящий уже второй день возле спальни государыни, Алексей Петрович Бестужев-Рюмин, этот опытнейший дипломат, не знал, как его распутать. Единственное, что приходило на ум, как не гнал подобные мысли хитроумный политик, так это разрубить узел, как некогда сделал Александр Македонский с «Гордиевым узлом». Нужна победа — решительная, тогда все измениться.

— Заходи, Алексей Петрович, Лизе стало легче, примет, — к канцлеру вышла Марфа Шувалова, которая часто, особенно во время болезней государыни, была рядом с подругой.

— Спаси Бог, Марфа Егорьевна, — сказал Бестужев и мысленно поблагодарил нерасторопных слуг, которые так долго несли хлебное вино и закуски, иначе опять государыня укоряла за пьянство, а то и иные грешки вспомнила и так чуть в опалу не попал.

— Ведаю, Алексей Петрович, что два дня сиднем сидишь у меня в парадной, да принимаешь там послов, но худо мне было, знамо то тебе. Вот и не стара еще, а хвори, как у старухи, — Елизавета увидела, как Бестужев собирается возражать и остановила его. — Нет нужды на то, кабы услащать меня речами, дела сказывай.

— Начну, матушка, с османов, — Бестужев раскрыл огромную черную папку и достал первый лист бумаги из нее. — Махмуд отозвал своих посланников и переговоры прервались. Быть войне уже точно.

— Ну, сие было ясно, дале говори, — сказала императрица.

— Франция уменьшила поддержку султану. Токмо закончила строительство на верфях Константинополя три линейных корабля, да передала еще мушкетов. Тако же французы грозят ударить по нашему флоту, учинить злодейство, если русские корабли пойдут вдоль границ Франции, — канцлер сделал паузу для осознания императрицей ситуации.

— А что Англия? Мы союзники, наши две дивизии стоят у Ганновера, корпус в Лифляндии так же кормится за серебро англичан, — спросила Елизавета.

— Молчат, не дают денег на лифляндский корпус и просят забрать те самые дивизии от Ганновера. Думаю, матушка, что англичане желают показать нам, что они союзники, но боле не нуждаются в русских полках. Токмо ежели французы пригрозят своим флотом, то Англия не допустит… — Бестужев замялся.

— Что, канцлер, не уверен в своих англичанах? Денег хоть дали тебе? — усмехнулась государыня, впервые за три последних дня.

— Нет, матушка, не дали, — Алексей Петрович улыбнулся. — Предлагаю повременить с отгрузкой зерна, парусины и пеньки для англичан, пустить слух, что к Франции думаем посла слать. Сказать, что цесаревич просит тебя, матушка, мириться с Фридрихом прусским, а ты думаешь. Послу намекнуть, что с убивцей, покушавшегося на цесаревича, разговоры имел, пусть подсобит. У нас только нужда, дабы корабли прошли в медитерранские воды. Спужаются англичане, да и уступят.

— Пошли посланника в Пруссию, чтобы говорить о проходе наших дивизий к Австрии, далее на османскую границу. Но ни Франция, тем паче Англия, ведать о сим не должны. Пусть думают, — от осознания своей хитрости и ума, у государыни даже прошли боли в боку, и она ощутила чувство голода, которое не замечала из-за постоянного болезненного дискомфорта.

— Австрия не желает воевать и сказывает то, что через год вступит, несомненно, в войну, но не сейчас. Получили они по мордасам от турки. Я отвечу австрийскому послу, что так же и мы поступим, не станем в спешке вводить армию, коли прусский мужеложец задумает каверзу, — канцлер взял следующую бумагу. — Вот, матушка, еще Испания прислала нам письмо. Говорят, что Россия занимает их земли в Америке.

— А что мы их земли заняли? Сие Петруши проказы? — удивилась Елизавета и стала проявлять свое недовольство. — Вот что он начудил? Мыслила, что муж здравый, а он и войну начал с султаном, рассорил нас с Австрией, шведы войны хотят, тут еще и гишпанцы [на самом деле Испания официально заявила свои права на Калифорнию только в 1750-х годах, пусть и ранее считала земли своими].

— Не гневайся, государыня, я тако ж думал, но разобрался. Ничего у Испании на те земли нету, пусчай попыжатся, да супокоются. Они союзники Франции, вот и вторят ей, — канцлер стал перебирать бумаги, пока не нашел нужную. — Это, матушка, тайная бумага из Парижу. Тут говориться, что Людовик ранее давал оружие и обучал строю турок, прислал более пяти десятков ученых людей, чтобы сильные фортификации ладить. Еще два-три года и турки стали бы свирепым ворогом, боле нынешнего. А то, что они возжелали взять и Малороссию и Гетманщину, так и не скрывали османы того и ранее. Крымские татары собирались свершить великие набеги на Слабожанщину, ужо и почали их свершать, как ранее, при Рюриковичах. Сколько людей увели, то и неведомо. И наше войско геройски побило турку. Цесаревич более моего разумел, а гишпанцам я отписал, что их карты были без тех земель, что они называют своими. И коли задумают что учудить, то и мы не останемся в сторонке.

— Ох, — Елизавета смахнула слезу. — Ты, Алексей Петрович так о деяниях Петруши говоришь, что я пуще прежнего уверовала, что Пресвятая Богородица приходила к нему, вона уже два раза от злодеяний спасла наследника, видать охраняет его. Все, не гневаюсь более. Ведаю, что серебро свое он растратил на войну, в этом годе так и не было дано Военной коллегии денег, а в Москве быка не купить, все на прокорм воинства идет. А что ты сказывал о Польше?

— Тут, матушка, то же, что и с иными — ополчаются супротив России. Август молчит, а Радзивилы с Агинскими конфедерацию [право шляхты собираться и, по сути, бунтовать против политики короля, отстаивая свои интересы] собирают в Баре [в реальной истории появилась чуть позже и там же, в украинской крепости Бар]. Призвали не идти на уступки диссидентам [название некатолических конфессий], — канцлер замолчал, ожидая вопроса.

— И что с поляками делать? Вразумить короля Августа? Так тот более в Саксонии пребывает, сам польскую шляхту побаивается! — говорила государыня ровно то, что от нее ждал канцлер.

— И тут, матушка, разумник, твой племянник, пораду дал, чтобы подымать окраиных гайдамаков, да направлять тех на барских конфедератов. Тем нынче не до того, чтобы пакостить России. А будь что, то и калмыков с башкирами можно отправить порезвиться, — канцлер улыбнулся, не смог он сдержать радости, что доклад государыни так легко складывается, как любит Бестужев — по выверенному сценарию.

— Ты, что, старый, рад, что не позвала за Ваней Шуваловым, Воронцова не кликнула и перечить тебе некому? — лукаво прищурилась государыня, по-своему расценив радость канцлера. — Занят Ваня, открывать университет готовится, вот и мечется, все не уймется, говорит, что не успевает. А что до Воронцова, так вице-канцлера отправила я в Крым и ногайцам принимать все по чести, бумаги править. А то Петруша повоевал, а как все по правде описать, не сподобился.

— Спаси Бог, государыня, токмо все то, что тебе говорю, знает и вице-канцлер, — Бестужев встал и в пояс, нарушая этикет, поклонился.

— Уймись спину гнуть, старый, ты, коли уже уверовал в Петрушу, так чаще подле его будь. А то Шуваловы уже в коммерцию цесаревича вовлекли. А наследнику нужно и политику разуметь, — государыня улыбнулась. — Иди, Бестужев, а то и видеть тебя трезвым чудно мне, поди уже водки принесли и только тебя дожидаются, кабы налить.

Императрица оставалась умиленной. Она чувствовала некое даже не теткино, но материнское довольство от успехов того отрока, что уже было списала с раскладов престолонаследия. Однако, верная и любимая Марфуша буквально одной фразой «Не боишься, Лиза, что Петр Федорович великую силу набирает?» испортила настроение.

Елизавета Петровна имела патологическую фобию. Дочь Петра Великого так долго шла к трону, через унижения, постоянные страхи. Она видела множество интриг и государственных переворотов, один из которых сама же и организовала. А что если?.. Да нет же, Петруша не может!

*………*………*

Дорога Петербург-Москва.

Конец марта — начало апреля 1750 года.

Теперь жизнь налаживается, вот точно так, многое удается, все не зря! Прекрасный мокрый снег с дождем, чудесная жижа вместо дорог и даже веселье от промозглого ветра и остановок каждые сто-сто пятьдесят метров из-за того, что карета вязнет по оси в грязи.

Откуда такие эмоции, да при такой-то погоде? Так, пришел Шпанберг. Двадцатого марта пришел, немного потрепанный, но не потерявший ни единого корабля. Да еще с отличными новостями. А то, что вместе с пятью линкорами, семью фрегатами, пришел и один военно-торговый корабль — вообще счастье и дело не в самом судне. Многие корабли были загружены чаем и частью специями, но все это понятно и предсказуемо.

Но торговое судно типа «корабль ост-индской компании» было самым дорогим во всех отношениях. Там было золото и меха. Померанцев не стал распределять груз по другим кораблям, а отправил то судно, на котором были давшие клятву о тайне люди. Впрочем, из всей команды о золоте знали только три человека.

На фрегате, который исследовал глубины у американского побережья, в Ново-Архангельск был отправлен груз — намытое за год золото, там же, в отстраиваемом городишке, были на торговое, вместительное, судно загружены меха морского бобра, соболей, китовый жир. Больше двухсот килограмм золота, если пользоваться ещё не установленной метрической системой [Для Калифорнийского месторождения для первоначальной добычи намываем допустить, с долей фантастики, можно]. Это больше ста тысяч рублей в серебре. Учитывая меха, разницу на продаже чая, авантюра уже пополнила подвалы Ораниенбаума на шесть сотен тысяч рублей, десять десятков подвод прибывали, стараясь перемещаться ночью и под охраной казаков, которые, впрочем держались чуть в стороне, дабы не вызвать лишнего внимания к грузу. Еще полтора года и все расходы окупятся, пойдет чистая прибыль. Такая окупаемость была фантастической, учитывая, сколько людей и ресурсов уже задействовано в мероприятии.

— Петр Федорович, Вы пребываете в исключительном расположении духа, что же может Вас настолько радовать при небрежении к столь неприятной погоде? — спросил меня Михаил Васильевич Ломоносов.

Я ехал в компании великого ученого, так как и он устремился в Москву, будучи полностью увлеченным завершающим этапом организации университета. Туда же нужно и мне, посему, есть возможность предметно и без спешки пообщаться, а то или я, или ученый, все спешим успеть, обгоняя размеренное течение времени в эту эпоху. И нужно было найти купцов, которым частью продать товар, найти голландцев и англичан, которым реализовать чай и меха. Так же отправить Брокдорфа с колониальным товаром в Киль. Мне не хотелось тратить время, которого в связи с прибытием Шпанберга, просто не было, но тетушка потребовала к себе. Как будто возле ее юбок со мной ничего не случится. Это в том числе проявляются негативные стороны «покушения».

Между тем необходимость встречи с Ломоносовым давно назрела, а в дороге, при отсутствии возможности ускорить путь нажатием педали газа, самое то для общения.

Время, как же его не хватает! Всем нужно внимание, важно продолжать заниматься своей физической подготовкой, читать много книг, чтобы быть в курсе всякого рода вольтерианства. А всего-то хочется, поиграть с Аннушкой и Павлом, так вот их-то, как раз, сложнее всего увидеть.

Много времени стала воровать жена, которая требовала все большего внимания. И ладно бы внимания моего, как мужчины, так нет. Катерина, все больше увлекающаяся трудами Дидро и Вольтером, искала во мне оппонента в спорах или единомышленника, постоянно настаивала на общении, как только я попадался ей на глаза. Уже ловил себя на мысли, что стараюсь избегать супруги.

Великая княгиня в своих фантазиях уже упразднила крепостное право, облагодетельствовала образованием всех подданных. Я же примерял в спорах с увлеченной, несомненно, умной, женщиной роль «адвоката дьявола» и постоянно дискутировал, ввергая супругу в неистовство. А еще ее извечные жалобы на «скуку», упреки, что мы мало развлекаемся. Екатерина быстро выкинула из головы все свои грешки передо мной, превращается в склочную жену и находя поводы для упрека.

Ну не нравятся мне развлечения этого времени, пустые досужие разговоры о моде или об оскандалившихся гвардейцев, кто с кем спит, а кто только желает с кем переспать. Общих тем уже не осталось, Екатерина охладела к делу издательства журнала «Россия», это видно и потому, что он становится менее интересным, у меня даже запланирована встреча с Якобом Штеллином по этому поводу.

Это разлад? Похоже! Уже нету той страсти, близость происходит, как необходимое, а не желанное. Не получилось стать соратниками, разные цели и еще более разнящиеся пути их достижений. Последний раз, когда мне действительно показалось, что мы с Катериной испытываем обоюдную страсть было перед приемом, но такое все больше редкость. Боюсь, что может настать тот момент, что объединять нас будет только стремление занять трон.

— Простите, я задумался, но вновь спустился с небес на землю и готов говорить с Вами, Михаил Васильевич, — я вымучено улыбнулся, уж больно кольнули мысли об отношениях в семье.

— Ничего, я, признаться, тоже задремал. В Вашей карете просто чудо, как приятно ехать, — потягиваясь, словно после сна, говорил Ломоносов.

— Подождите немного, такие кареты будут в продаже, или в мастерской смогут переоборудовать старые. Пока только испытание, мой друг, но скоро и на этом можно будет зарабатывать, — я зевнул, и вправду с рессорами очень даже стало комфортнее.

Я удивлялся сам себе, что элементарную, как для двадцать первого века, рессору до сих пор еще не «изобрел». Эллиптическая рессора не так уж сложна в исполнении, сколь трудностей было ее подвесить. Сейчас происходит испытание этого новшества. Нужно понять, как долго она прослужит, насколько склонна к коррозии. Если получатся приемлемые результаты, то я ворвусь в современный «автопром» с обновленными рессорами. Ведь то, что есть сейчас, это испытание для тех, кто внутри. Седалище отбивается за поездку порой так, что после долгого путешествия, невозможно присесть. И подушки не сильно спасают.

— Старайтесь подстраиваться под мои поездки, и тогда они будут в радость. Но, перейдем к делу… Вот даже не знаю только, какую клятву у Вас принять, чтобы то, что я хотел бы рассказать, осталось между нами. Это не только и не столько нужно мне, это важно для России, да и для всего мира.

— Я… Я… — замялся ученый, смутившись от перепада моего настроения. — Я, полагаю, что умею хранить тайны.

— Вы веруете в Бога? — продолжил я шокировать своими вопросами великого ученого.

— Это сложный вопрос для меня, но конечно, я христианин, — несмело отвечал Ломоносов.

— Поверьте, я не собрался Вас смущать такими вопросами, но то, что я расскажу, не поддается научному понимаю, или логике, — мой собеседник был весь внимание. — Сразу отмечу, я знаю очень много такого, чего не знает никто.

— Простите, Ваше Высочество, но это слова Сократа, я же понимаю, что сказать Вы желаете нечто иное, нежели об этом греке. Говорите, всему есть объяснение наукой, если пока нет, то будет в грядущем, — вышел из когнитивного диссонанса ученый.

— Итак, тут, — я достал три плотно набитых стопки бумаги, сшитых нитками. — Много химии, еще больше механики и иной физики, немного математики и биологии. То, чего еще не открыли порой с названиями, которые не используют. Может что-то уже в науке и есть, но мне сие не ведомо. Предугадывая Ваши вопросы. Отвечу на главный — от куда я это знаю.

Ломоносов кивнул. Он не был ошарашен, скорее, смотрел на меня, как на родственника, впавшего в безумство, где-то сочувственно. Я полагал, что такой человек, как Михаил Васильевич, будучи женатым на лютеранке, сбежавшему некогда от своего первого учителя — монаха, прибившемуся по дороге в Москву к старообрядцам, он не может быть слишком религиозным. По крайней мере, настолько, чтобы безоговорочно поверить в некие чудеса.

— Скепсис, уважаемый профессор, это правильно. Именно мое неверие и останавливало все потуги повсеместно кричать об откровениях. Вы вспомните, как со знанием дела я предложил поиск железных сплавов! Будучи человеком, не получившим достойного образования, знал то, чего еще не знает никто, — я посмотрел на Ломоносова, вид которого стал озабоченным. — Вода, газированная, придумки разные, вот с каретой, к примеру, наконец, молниеотвод — это все оттуда, как еще много чего, что не получилось сделать. Но есть сложность — знания эти частичны, никакой системы. Некоторые вещи я просто знаю, что возможны, но как их сделать, понятия не имею. Вот, я говорил Вам, чтобы щепы воспламеняющие сделать. Сказал, что головка на лучине должна быть из серы. Ничего же не вышло. Это потому, что все знания мне не открылись, я только увидел то, что должно быть, а как сие сладить — не знаю.

— Но как, Ваше Высочество? Как такое возможно? — проявил, наконец, эмоции ученый.

— Когда я был на пороге смерти. Тогда, как умирал от оспы, — начал я, но эмоции Ломоносова пересилили этикет, и он меня перебил.

— Ну, не могла то быть оспа — ни одной оспины не осталось. Так тоже бывает, но коли хворь протекает легко, — Михаил Васильевич стушевался. — Простите, Ваше Высочество.

— Тогда, уже на смертном одре, — продолжал я, не реагируя на нетерпение ученого. — Пришла ко мне Пресвятая Богородица, может и не она, я выбрал образ, который хоть как-то смог осмыслить. Она ничего не говорила, но узрев ее лик, я просиял и излечился. И прикоснулся к божественной мудрости, что в науках и философии. Очень многого я не понял, это было намного больше моего разума. И вот представьте… Прости Господи… Меня взяли за волосья и по столу с песком измазали. Вот те песчинки, что остались на моем измятом челе, то и есть часть вселенской мудрости, что прикоснулась ко мне.

— Господи, прости, мя, грешника, — Ломоносов истово перекрестился.

— Вот и я тогда стал истово верующим, а до того вел себя, словно бесноватый в храмах, — я передал папки профессору. — У Вас в руках сокровище, цены которому сейчас не найти. Ищите людей, давайте им песчинку, что с моего чела, пусть работают, каждый в своем направлении, сами берите любую тему. Ищите элементы и пополняйте таблицу химическую, что начертана на одном из листов, но только лишь на десятую часть. Все называйте своим именем, не обращайте внимание на те наименования, что есть. Меня приписывать к открытиям только по особому уговору. И никому, никогда, Михаил Васильевич, услышьте это — НИКОГДА не говорить о том, что ныне услышали. Иначе Вы умрете, чего я не хочу. А хочу я развития науки, наградить Россию, а уже позже и весь мир новыми изобретениями, что сделают жизнь наших внуков легче.

Наступила тишина. Нет, крики казаков, матерящих погоду, скрип колес и потрескивание осей кареты, как и ржание недовольных лошадей — это было. Но, вопреки всему, царила тишина, сквозь которую, казалось, ощущались химические процессы в гениальном мозге ученого. — Ломоносов думал.

— Сие не правильно, — выдавил он из себя через минут семь «тишины».

— Не правильно было бы эти открытия не сделать, не развить, не поставить русскую науку выше иных. Уже после, самим идти по протоптанной тропе познания, а не падать постоянно с пути в овраги, — образно ответил я, и снова «тишина», которая в этот раз продлилась куда меньше.

— Америка от сюда, с этого ведовства, прости Господи? В сих бумагах причины столь скорого освоения русской Америки? — показал Ломоносов, что обладает, несомненно, гибким умом.

— Вы догадались, — я усмехнулся. — Да, вот только в этих бумагах того нет. Географию я еще готовлю и то более тайное знание, чем иное. Я представлю к Вам трех казаков и одного человека из Военного ведомства. Они помогут сохранить тайность. Эти люди не будут с Вами долго. Изучат окружение Ваше, дом, сладят тайники, да и помогут людей нужных уговорить.

Далее я потерял Ломоносова. Портя зрение при тусклом освещении небольшого оконца в карете, ученый с упоением стал читать то, что я уже более двух лет пытался вспомнить из школьной программы или научно-популярных передач. Там и атомная физика с рисунком электронов и нейтронов, там и ДНК с РБК и хромосомами. Двигатель внутреннего сгорания, принципы трех ступеней ракет — многое и с описанием процессов даже, вероятно, глупостей несведущего человека. Всего вышло исписанных и исчерченных более пятисот страниц. Никогда не подозревал, что знал столько. Порой задумался о чем-то и всплывали то кадры из фильмов, то обрывки фраз, то как в девятом классе делал с сыном математику со всякими там тангенсами и котангенсами. Немало вспомнил из курсов военного училища. Оказывается, меня весьма неплохо учили.

Спрашивал я себя о нужности того, что только что совершил, передав все эти знания Ломоносову, но сразу же гнал сомнения. Так больше нельзя, самому не осилить и десятой части. Ну, не стану же я составлять учебники по алгебре, учитывая, что мои знания не систематические и, по сути, я знаю ее фрагментарно.

Я долго сомневался передавать записи. Только когда понял, что времени нет ни на что, и не смог выбрать способ как-то иначе рассказать о своих «откровениях», решился. Ломоносов представлялся менее подверженным мистицизмом, или религиозным фанатизмом. Я рассчитывал, что, как только ученый высмотрит в записках для себя нечто интересное, ему будет плевать какие такие силы даровали знания, если только в ключе «дайте еще».

Пусть люди и занимаются своим делом, используя мои знания. Сейчас же к Ломоносову будут приставлены филеры, — тоже новшество, но нужное, по мере появления вокруг меня множества людей. Никто к нему не подступится. В любой момент может быть отдана команда на ликвидацию ученого. Очень надеюсь, что такого решения принимать не придется ни-ког-да.

— Я хотел бы попросить у Вас, Ваше императорское Высочество, помощи, — начал было разговор Ломоносов на второй день после моих откровений, когда большой поезд, в составе которого была и моя карета, расположился на ночевку в дне пути от Москвы.

— Вы выглядите испуганным, — сказал я, догадываясь, что именно хотел бы просить ученый.

— Этим бумагам нужна охрана. Я буду брать только частями, пометив себе темы и направления, — сказал Михаил Васильевич.

— Сие верно, — говорил я. — Мне было важно, чтобы Вы прониклись смыслами.

— Уж проникся! Мне в лабораторию потребно поспешать. Градусник, что Вы начертали — это чудо, много людей можно спасти, — загорелся научным азартом Ломоносов.

— Так еще для его изобретения нужно изучить температуры определить деления, — сомневался я в возможности изобрести нормальный градусник.

— Я верю, Ваше Высочество, что Вас, как вы сказали, уж не серчайте — ликом измазали по пыли на столе, но учиться было бы не дурным и нынче, ибо не ведаете того, что в мире науки происходит, — ученый рассмеялся. — Господин Цельсий уже работает, а мы еще раньше его будем, утрем нос немчуре… Простите государь-цесаревич. Вы же не знали о господине Цельсии?

— Да, ничего, толком я о Цельсии не знал. А на счет иного, так я себя уже давно русским мню, так что утирайте нос немчуре без оглядки на меня, но все с умом и осторожностью, а Цельсия подумайте, может и к нам переманить, серебра не пожалею, если нужен будет, — вернул я улыбку профессору.

По прибытии в Москву, прямо на въездном шлагбауме, мне вручили депешу с повелением срочно явиться пред светлые очи тетушки. Пришлось быстро, прямо на пункте пропуска переодеваться из дорожного мундира в парадный, умываться и чистить сапоги. Благо слуги работали всегда удивительно предусмотрительно, и парадный мундир выглядел безупречно, словно только принесенным портным.

— Ваня, оставь нас, хочу говорить с племянником, уж прости друг любезный, — сказала государыня, как только я зашел к ней в спальню.

Было очевидным, что самочувствие государыни не очень соответствует образу озорной и шальной императрицы. Постепенно, но неуклонно Елизавета сдает. Помниться, в иной реальности, она прожила то ли до конца Семилетней войны, то ли почти что. По крайней мере, в 1762 году Екатерина уже свергала меня с престола. Сейчас же складывалось впечатление, что тетушка уйдет в лучший мир раньше. Может, потому, что стала пить больше сладкой воды и ликеров производства моих предприятий, как и конфет. Пристрастилась к майонезу. При этом, режим дня как был губительным с ночными посиделками, так и остается таковым.

Ну, и был грех на мне — получилось добиться того, что Елизавета стала пользовалась помадами и белилами, которые якобы из Франции, но по факту, сделанные некоторыми умельцами… с повышенным содержанием свинца. В этом времени свинец был практически во всех косметических приспособ, правда, слова «косметика» еще нет.

А я чувствовал, что моя деятельность все больше становится костьми не в одном горле вельмож, но в множестве. Перешел дорогу Апраксину, которому мало того, что приходится мириться с должностью всего то заместителя главы Военной коллегии, так и работать, а не сибаритствовать, распиливая бюджеты. Шуваловы так же наблюдают, как возможные их прибыли текут рядом, но мимо. Да и иноземные послы могут интриговать. И это еще выжидает церковь, с представителями которой, как я не буду истово молиться, вряд ли получится вести дружбу. Я уже слышал некоторые упреки, что благодетельствую раскольникам. Многие казаки и являются теми самыми раскольниками, но я у них перекреститься не просил, мне служба нужна и служат они на совесть.

Ну, да пообщаться с церковниками еще придется, так как скоро расширенное заседание Синода, о присутствии меня на котором уже настояла тетушка. Есть обиженные и в военной среде, кого обошла слава победителей османов.

Есть еще немало причин меня не любить и желать иного наследника. И я не пытаюсь целенаправленно убить тетушку, она и сама семимильными шагами идет к концу своего жизненного пути, я только чуть ускоряю.

Да и самокопание государыни, и почти постоянная депрессия из-за увядшей красоты еще более старит женщину и провоцирует болезни, скорее всего, еще и на фоне относительно раннего климакса. Тут и война, несущая стресс, и переживание. Есть у меня даже мысль, что в иной истории Елизавету Петровну держало в этом мире понимание краха империи после ее смерти. Оставлять престол и Россию, своих любимых фаворитов и друзей на дурочка Петрушу? Вот и цеплялась за жизнь, несмотря на то, что в 1756 году Елизавету уже почти похоронили, она выкарабкалась и прожила еще пять лет. Сейчас же есть я, цесаревич — раз даровала этот титул, то поверила в наследника, есть мой сын Павел, наконец, и Аннушка — старшенькая дочурка — радует своих родителей и весь двор своей смышлёностью.

— Что, дурна собой? — спросила императрица, как только Иван Шувалов удалился, оставляя меня наедине с родственницей.

— Ты прекрасна, тетушка! Все приходят в этот мир ангелочками, потом цветок расцветает, закономерно, что он и погибает. Но ты, как цветок, еще своего увядания не достигла, пусть и той красоты, от которой вся Европа восхищалась уже и нет. Все равно в историю войдешь, как самая прекрасная самодержица Российская, уж прости, но куда там и бабушки моей Екатерине Алексеевне, или, уж тем более, царевне Софье, — говорил я, сжимая ладонь государыни, она же целовала мои руки [исторический факт — Елизавета часто целовала руки Петру Федоровичу].

Я прочувствовал момент, что сейчас можно говорить так, как разговаривают любящие друг друга родственники. Тоска об ушедшем прямо материализуется в комнате. Нету нормальной семьи у Елизаветы— не считать же Разумовского, тайного мужа, семьей, в женском понимании. Тут дети нужны, а Бог не дал. Кстати… нужно как-то все же вызнать у Елизаветы о детях. Может все-таки княжна Тараканова, что представилась дочкой Елизаветы, является действительно дочерью государыни? Ходят и иные слухи о детях русской императрицы.

— Спасибо, что не стал угождать, как все это делают, будто я не вижу себя в зеркалах. Бог не дал своих детей, так хоть вразумил племянника, — тетушка поцеловала меня в лоб. — Я гневалась на тебя, когда читала намерения в войне с султаном, когда запрос сделал о назначении Миниха наместником в отвоеванных землях. За многое гневалась… Знаешь, почему я отправила Ваню? Откель тебе ведать! А потому, что это Бестужев вступался за тебя и разъяснял мне, что да как. Я и так ведала о разумности поступков, но не все понимала. Посему, ты едешь в Молдавию и не далее, там от моего имени решай. А, уж кого поставишь управлять — то твоя воля. Миних, так пусть и он, только помню я, как он Слабодщину и Гетманщину хотел под свою руку привести. Будет озорничать, то отправлю далее в Сибирь, али в твою Америку.

Я молчал и со всем соглашался, понимая, что Елизавета даровала мне все те практически тепличные условия управления войной, которые сейчас так нужны. Я не стану совать свой венценосный нос во все дела армии, убедился, что хватает более компетентных товарищей. А вот оградить уже их от ненужных нападок — вот моя задача. Я предполагал создание приближенными Елизаветы некого Совета, который станет лезть во все дела войны с турками, так и должно было быть. Не успели ранее «советчики», как война началась, по сути, неожиданно для них. Сейчас же многие хотят «сесть на потоки», вот только потоков этих нет, воюем «на свои», что были взяты боем в первый год компании, ну и из Фонда вспомоществования. И Совета такого не будет, об этом только что сказала тетушка.

— Медали те, что ты прозвал «За отвагу» и кресты солдатские «Георгиевские» я утвердила. Но платить солдатам станешь своим серебром. Надо же удумал за «Георгиевский крест» по пятьдесят рублей давать! А вот орден «Герой России» — непригож вовсе. Звезда, пусть и золотая, да стяг там очерчен, — продолжала государыня.

— Тетушка, так к «Герою» «Орден Славы» полагается давать — тот с бриллиантами, да золотом выполнен в моих мастерских, — сказал я, уж сильно в корку въелась эта звезда «Героя» из прошлой жизни, не мог не ввести и в этом времени.

— Так и давал бы «Орден Славы». Опять же, аж пятьсот рублей сверху…но дело твое, коли считать серебро не научился, — Елизавета махнула рукой.

«Кто бы говорил про „серебро считать“, когда за день переодеваний государыни можно было батальон год кормить» — подумал я, лицемерно не прекращая улыбаться.

— Все сие хорошо! Что плохого скажешь, государыня? — спросил я, не веря в то, что разговор так гладко складывается, промелькнули даже мысли сменить свинцовую косметику на что-то безопасное.

— То верно, есть и деготь, Петруша, как ему не быть. В жизни завсегда так, — Елизавета привстала, подошла к трюмо, достала два листа бумаги. — Вот тут то, что Бестужев доложил мне. Там и ляхи озорничают и пруссаки. Почитай! Канцлер работает, но и тебе нужно разуметь, что деется вокруг. И… вице-канцлер Михаил Илларионович Воронцов в Бахчисарай едет, бумаги ладить. А то, освободил он Крым, полководец малолетний! А как все по чести на бумаги переложить, так и забыл, к присяге не привел, подати не определил… не ершись, Петр. Ведаю, что обещал ты крымчакам, от того и будет работать Воронцов, на год от податей освобожу, далее будут платить, крепостить не стану, да там и мужиков то мало, знать их во дворянство возведу, коли подтвердят свое происхождение. Ну только какой бунт, так не станет татар в Крыму!

Выходил из палат императрицы в двояких чувствах. Во-первых, уже изрядно надоели преграды и препоны, что требуется обходить, дабы решать поставленные перед собой задачи. Каждый хочет урвать, все интересы нужно соблюсти, всем угоди, а у меня это не очень хорошо и получается. Все же больше я пру политическим буром, нежели извиваюсь угрем. Потому и хочется уже власти, чтобы меньше было соглядатаев, а больше исполнителей. А тут и во-вторых возникает — нет желания в том, чтобы Елизавета сильно быстро умерла, чего добиться, как я думаю не сильно и сложно. Да, и что там еще будет после ее смерти, случись она завтра? А здесь и сейчас она меня хорошо прикрыла, доверилась и придержала церберов. Мне нужно еще веса набрать, политического, конечно. А пока тетя помогает. Вот, даже Александр Иванович Шувалов, глава Тайной канцелярии, почти не беспокоит, только мелкие палки в колеса вставляет своему бывшему подчиненному Шешковскому, который уже перестал шпионить против меня, так как Шувалов не такой дурак, чтобы не понять, — Степан Иванович стал моим человеком. Или я чего-то не понимаю…

В Москве пришлось пробыть еще неделю. Во-первых, нужно было дождаться подхода всех запланированных полков, что предназначены для усиления молдаванской группировки войск, подвоза провизии, собрать пороховой запас. Как-никак почти две дивизии выдвигались на юг, а после к ним присоединятся еще два полка и отпускники из действующей армии.

Проверил свое поместье в Люберцах, проинспектировал производства. В этот раз только хвалил управляющих. Однако, когда разговор как-то свернул в сторону меда, воска и необходимости ставить свечной заводик, был ошарашен. Дело в том, что тут не знают рамочного улья. Больше того, часть меда до сих пор собирают в лесах. Устройство улья я быстро начертил, и меня заверили, что проблем в его создании не будет, как и вполне добиться в сумме семисот пчелиных семей.

Вот тогда и вполне можно открывать свечной завод, благо и в нитях проблем не будет, и жир имеется. А там и парафин можно изобрести. То, что это нечто, получаемое при очистке нефти, плавящееся при каких-то температурах, я вспомнил, поэтому, как придет в себя Ломоносов, пусть дает кого из молодых да ранних профессорских выучеников [в реальной истории каждый ученый в Академии наук был обязан иметь двоих учеников, а Ломоносов ратовал и за большее количество]. Есть еще стеариновая свеча, вернее, должна быть. Что такое стеарин, я не знал, но в записках указал и что такое имеется, может название вещества натолкнут кого из понятливых на выводы.

В целом же доход от поместья вышел отличный, вспомоществование формирующимся двум полкам, к примеру, идет из поместья, но не бессребреник я, заберу эти деньги из казны Военной коллегии.

Развивается производство крахмала — это из новых ниш. Наши свиньи самые жирные, видимо, картошка неплохо их подпитывает. Получил сведения от прибывшего в Люберцы за семенами Абрамова и о его деятельности. Так, запускается сахарный завод в поместье под Ярославлем, на масло подсолнечное уже на год вперед получен заказ, поэтому меня Петр Евреинов и просил, чтобы я стребовал засеять подсолнечником земли на отвоеванных территориях молдаван или еще кого. Там лучше климат под эту культуру.

Неплохие результаты в люберецком поместье побудили меня, наконец, решиться и дать отмашку на начало с этого года эксперимента. Суть мероприятий в том, чтобы отрезать земли десяти процентам крестьян для личного пользования, пока в аренду, но с правом выкупа и земли, и себя родимых из крепости. Эти семьи тщательно отбирались, чтобы были работящие и деятельные люди. Посмотрим, если наличие таких семей, из которых я хотел сделать крепких собственников, не будет хотя бы убыточно, не говоря уже о прибыли, то буду задумываться об уменьшении крепостного ига. Земля уже специально куплена под эксперимент, дома там поставлены, инвентарь новый, лучший, что есть на Демидовских заводах. Если в таких условиях крестьяне не станут подыматься и врываться в рыночные отношения, то точно — быть им только в крепости под пятой помещика, пальцем не пошевелю более.

Я дал своим крестьянам удочку, пусть сами ловят рыбу.

6 апреля, не дожидаясь Пасхи, я отправился в путь. За два дня до моего отъезда, дорога на Воронеж уже была занята армейскими колонами, артиллерией, даже четыре полевых кухни взяты в испытание в один из батальонов. Тысячи повозок с продуктами, порохом, фуражом и лекарствами — казалось всему этому потоку людей и коней нет ни конца, ни края. Между тем, шли по «суворовской методике», которую здесь начали называть «Петровской» — универсальное такое название, то ли в честь меня, то ли Румянцев подразумевался, то ли Петр Семенович Салтыков.

Суть такого похода в том, чтобы идти семь верст быстро и непрестанно, после — отдых, вперед вырывались ответственные за готовку еды. Потом обед, краткий обязательный дневной сон, в путь, остановка на ужин, снова путь, сон. Главное — все действия нормированы по времени и никаких лишних телодвижений. Если спать, то спят все — приказ. Сокращается время отдыха, при этом солдат меньше не отдыхает, порою и больше, привыкает к четкому режиму.

При плохих, размокших дорогах, передвигаться в день по двадцать километров — было хорошим результатом. Тем более, что врачи забирали свое время у колонн, так как задачу минимизировать санитарные потери с них никто не снимал, а простудные заболевания были частыми.

Я же чаще всего нагонял колонны, потом останавливался на постой в каком-нибудь трактире или постоялом дворе, где мог проверить бумаги интендантства, или поговорить с постояльцами, принимал корреспонденцию, в том числе и сообщения о движении османских войск и о нападениях польских конфедератов на русские обозы в северо-восточном пограничье Молдавии и земель Нижнего Запорожского войска. На следующий день я вновь нагонял войска. Постепенно становилось все легче идти. С одной стороны, солнышко светило и земля подсыхала, с другой, чем южнее, тем больше просторов степи и выбора, если не дорог, то направлений, да и элементарно становилось теплее.

К двум выдвинувшимся из Москвы дивизиям возле Харькова стали присоединяться иные воинские формирования, сумские кавалеристы, Бахмутский полк, отряды донских казаков. Тут же я понял, что нужно поспешать, ускоряться. Прошел почти месяц в пути, и события, которых так ждали, начались без меня.

Выбравшись из кареты, одвуконь я поспешил на фронт. Турки пошли в наступление.

Глава 7

Эгейское море, о. Парос, г. Науса.

13 мая 1750 года.

Адмирал Захар Данилович Мишуков был полон решимости. Четыре месяца корабли русского флота охотились за турками, практически парализовали морскую торговлю Османской империи, потопили три фрегата и еще восемь мелких суденышек. Лютовали и союзные пираты, точнее — каперы. Эгейские лихие моряки, и раньше промышлявшие пиратством, сейчас делали это с бумагами от России и были преисполнены счастьем, что уже не бандиты, а гордые каперы.

Но все это было не то, лишь возня, которая не сильно-то и шла на пользу русскому флоту. Мало того, что за эти месяцы были потеряны два фрегата при ошибках в навигации, так и наступал дефицит пороха и ядер, парусины и канатов. Мальтийцы продавали свои пороховые запасы, дорого, но продавали. Однако, и их склады истощались очень быстро. Поэтому нужно было сражение жесткое и бескомпромиссное, чтобы разгромить турку и сразу же послать конвой за всем нужным в Россию.

Победа позволит и непосредственно уничтожить турецкий флот, который мало-мальски, но был турками собран со всех закоулков огромной империи, но еще решительная виктория не даст французам совершить ошибку и напасть на русские корабли. Франция блокирует русские эскадры и не пускает их к Гибралтару, а победа русского флота над турецким, решимости у французов должна поубавить.

— Зюйд-Вест, — кричал офицер на флагмане русского флота, линкоре «Ретвизан».

— Впереди паруса! — услышал Захар Данилович.

— Вот и хорошо, сложно ждать и догонять, — чуть слышно, скорее, для себя, сказал адмирал Мишуков и достал зрительную трубу.

Через двадцать минут, когда оба флота уже отчетливо себя проявили и командующие расценивали шансы победы в сражении, появилась еще одна информация, которая повергла русского адмирала в шок.

— С кормы паруса! — прокричал впередсмотрящий в гнезде.

Все от матросов до офицеров напрягали зрение, чтобы увидеть противника, который приближался к русскому флоту. Проще определить опасность было капитану «Ретвизана», да адмиралу Мишукову с адъютантом, у которых были зрительные трубы.

— Французы! — воскликнул капитан флагмана.

Мыслительные процессы Захара Даниловича Мишукова ускорились в разы. Русский флот оказывался зажат в клещи. Но сведений о том, что Франция вступила в войну с Россией, не было, напротив, французы в разы уменьшили свою активность в направлении Османской империи, только у берегов Испании и части Италии ходят корабли под французскими флагами. Уже два месяца, у Мальты и в зоне действия русских эскадр не было ни одной посудины от Людовика. Тогда что? Пугают? Вступят ли в бой? Если не собираются воевать, то почему тут? Да и как нашли? Очень много было вопросов у адмирала, на которые вряд ли можно было получить ответы в ближайшее время.

— Неприятель впереди! Думайте, господа, как бить турок станем. Францию не трогаем, пока они не станут нас топить, — скомандовал Мишуков, все больше набираясь решимости, пусть и промелькнула мысль, что турок нужно бить, а французам можно и сдаться.

Адмирал скривился и загнал малодушные помыслы глубоко в подсознание.

— Восемь линейных кораблей, одиннадцать фрегатов, двадцать три галеры, еще восемнадцать различных малых кораблей, — отчитался офицер.

«Мы имеем десять линейных кораблей, шесть фрегатов, пять брандеров. Ветер больше благоприятствует нам, турки стоят относительным скоплением, по крайней мере, галеры скучены» — думал Мишуков.

Адмирал понимал, что в таких условиях может повторить победу при Лепанто, когда Бредаль пожертвовал и собой и своим кораблем. Сейчас же приказать кому-то погибнуть, чтобы иные радовались виктории, было не по чести дворянина, может только брандеры сделают свою работу, но такова специфика этих кораблей, чтобы погибнуть, но прихватить с собой неприятеля, да и система эвакуации на брандерах отработана до автоматизма. Самому же Мишукову хотелось славы. Кто ее не хочет? Но, он хотел лично насладиться триумфом, а не взирать на восхваления подвига с небес, ну, или из ада, — это уже как получится.

— Созывайте Совет, — распорядился Мишуков и пошел в каюту, чтобы спокойно позавтракать. Он уже принял решение, теперь нечего переживать, но послушать подчиненных может оказаться полезным.

Как и думал адмирал, толковых решений в сложившейся ситуации предложено не было. Были высказаны мнения, что лучше уходить, если отпускают, говорили и о том, чтобы ударить по французам, которые обнаглели и еще много чего сказанного по-пустому. Но было важно даже психологически, разделить ответственность за принятые решения, что и было сделано, когда предложения адмирала были приняты единогласно.

Почти сутки флоты маневрировали, турки пытались выйти в открытое море, но после непродолжительных обменах пушечными залпами, забились в заливе Сароникос у мыса Капо-Скилли [название мыса Скилион в XVIII в.]. Неприятельский флот не выходил, а и французы немного подтянулись и своим присутствием, которое было не столь и внушительным, скорее политическим и нервозным, стесняли возможности маневра для кораблей Мишукова. Русский флот просто подталкивали к сражению, причем не к линейному бою, а к свалке.

Под самое утро были спущены порядка двух десятков лодок, которые на всех порах устремились к неприятелю, благоприятствовал ветер, но и матросы на веслах подталкивали свои одно парусные суденышки вперед. Вместе с тем, три линейных корабля, без каких-либо огней, выстроились в линию напротив выхода из залива Сароникос и стали выжидать. Задача была ударить всеми орудиями с бортов «в ту степь», для отвлечения неприятеля от реальной опасности.

Вместе с лодками, груженными порохом и под управлением матросов в бой устремились и четыре корабля-брандера.

Лодки уже приближались к турецким кораблям, как там началась суета, а у тех вымпелов, что стояли боком к выходу из залива, стали в ночном, или уже предрассветном сумраке, одна за другой выкатываться пушки. Русские линейные корабли открыли огонь. В ночи было вообще непонятным, куда долетают ядра, и насколько это опасно для турок, но грохот стоял, и паника у османов присутствовала, несмотря на буквально несколько попаданий.

До целей дошло только меньше половины лодок, два брандера-корабля были потоплены турками, но остальные отработали по турецкому флоту. Особо отличился корабль-брандер под началом капитана Василия Сергеевича Ильичева, который смог сцепиться с турецким линкором и взорвать свой корабль, от которого огонь быстро перекинулся и на турецкий вымпел. Команда, в большей части, успела прыгнуть в воду и даже спустить один ял, прежде чем разразился взрыв большой мощности.

От брандера огонь переметнулся и дальше, охватывая пламенем еще пять галер и три линейных кораблях неприятеля. Огонь переметнулся еще на ряд посудин, где команды имели успех в борьбе со стихией и выигрывали в битве за живучесть своих суден, стало ясно, что решающего значения предрассветная атака не принесла.

Весь русский флот, уже готовый к сражению, выдвинулся к месту пожарищ. И началась самая, что ни наесть свалка, которой так хотелось избежать. Русские корабли выходили на пистолетный выстрел и в упор, иногда раньше неприятеля, иногда с обменом ударов, били по туркам. Щепа разлеталась от любого попадания османского ядра, именно щепки от собственного корабля и причиняли больше вреда, чем само ядро. Палубы заливало кровью, но никто не сдавался.

Флагман «Ретвизан» не стоял в стороне.

— Зарядить пушки двумя ядрами по правому борту [подобное в реальной истории использовал Ф. Ушаков], — скомандовал капитан корабля под одобрение адмирала.

Это было опасно — два ядра могли и разорвать ствол орудия, однако, двойной выстрел — это двойное попадание практически в одну точку. Целью «Ретвизан» выбрал турецкий флагман — самый большой в двух флотах линкор со ста пятью пушками. Ветер немного переменился, и нужно было изменить конфигурацию парусов, но времени на это не оставалось, и русский флагман рисковал.

Поворот, левый борт практически погружается в воду, но правый разряжается залпом, не давая шанса турецкому кораблю. Русские матросы, среди которых были и греки и черногорцы сразу же стали бороться за живучесть своего корабля, откачивая воду из трюма, перетаскивая тяжелые пушки на правый борт. В какой-то момент, корабль все же выпрямился и мог продолжать бой.

В это самое время, туркам удалось взять в клещи русский линкор «Три святителя» и там уже шла жестокая абордажная схватка, в которой турецкое численное превосходство продавливало русское преимущество в качестве подготовки абордажных команд. Когда два союзных фрегата, так же потрёпанных, приблизились к русскому линкору, команды на «Трех святителях» уже не осталось, но и турок было убито огромное множество. Абордажный натиск команд с русских фрегатов быстро смял волю к сопротивлению у оставшихся моряков и абордажников противника. Османы стали прыгать в воду, или сдаваться.

Бой закончился. Это была победа — турки разгромлены, и частью сдались. Только шесть галер и еще пять малых кораблей сбежали, как-то протиснувшись между сражающимися флотами. Русские потери составили три линейных корабля, два из которых были потоплены турками, а один совершил таран, погибнув и сам и захватив в Преисподнюю неприятеля. «Три святителя» взят на абордаж, один союзный фрегат так же был потерян, причем без шансов на спасение — взорвалась крюйт-камера [место на корабле, где хранился порох].

У турок потоплены четыре линейных корабля, два захвачены абордажным боем, два изрядно потрепанных сдались. Фрегатов противник потерял восемь, остальные могут и не доплыть до практически видимого берега, но там их неминуемо захватят русские команды, которые готовились высадиться на берег и зачистить его от любых очагов сопротивления. Галеры большей частью сгорели, были и потопленные, а на одной случилось восстание греков-гребцов, которым удалось захватить корабль.

Раненный в руку щепой, а в ногу пулей, адмирал Мишуков, ждал атаки со стороны французов. Уже рассвело, русский флот не просто потрепан, по сути, эта победа чуть лучше, чем Пиррова. Добыча, в роли которой может выступить русский флот, для свежей французской эскадры оказывалась вполне по силам. Доминирующий в организме Захара Даниловича адреналин больше не позволял задаться вопросом о сдаче французскому флоту. Биться до последнего!

— Они уходят! — с необычайным облегчением произнес Мишуков.

Тогда русский адмирал еще не знал, что в Средиземное море ранее вошла еще одна русская эскадра под командованием вице-адмирала Шпанберга. Многое пришлось уступить англичанам, в том числе и пообещать первоочередное исполнение контрактов на поставку пеньки, чтобы они пригрозили Франции, не сметь атаковать русских, обещая вступить в возможное противостояние на стороне России. Средиземноморская французская эскадра узнала, что русские корабли, еще не участвующие в баталиях и полные решимости, приближаются к Пелопоннесу и решила ускориться в направлении Марселя. Вот если бы русским не удалось победить османов, то французы могли бы поучаствовать в полном разгроме, но сейчас, нет.

Прыти и скорости французам предало еще и то, что, расценив ситуацию, как благоприятную, из Генуи вышла и австрийская эскадра, всячески перед тем раструбив по округе, что Габсбурги выполняют и перевыполняют свои союзнические обязательства перед Россией.

Позднее, данные действия австрийского флота, большей частью составленного из кораблей недавно захваченной Генуи, будут представлены русской дипломатической миссии в Вене, как героический шаг австрийского правительства, многим более, чем возможное наступление союзников на Османскую империю. Дескать, спасла Мария-Терезия русский флот от разгрома. Так что победа русского моряка была если не обесценена, то, по крайней мере, принижена. Вот только и в самом, казалось бы, негативе, чаще всего присутствует и позитив, так как срабатывает стратагема, суть которой «если ты сильный, кажись слабым».

*………*………*

Петербург.

Дом Петра Ивановича Шувалова.

16 мая 1750 года.

В просторном кабинете деятельного Петра Ивановича, на удивление было прибрано и чисто. Ранее, кто входил в эту юдоль мучительных мыслей о радении Отечеству, замечал разбросанные листы бумаги, пролитое вино или газированную сладкую воду. Именно что юдоль прожектов и мыслей об Отечестве, как же подумать, что и о своей собственной мошне?! Сейчас же чистый кабинет Петра Ивановича настораживал присутствующих братьев.

— Петр, ты решился действовать? — рассек тишину глава Тайной канцелярии Александр Иванович Шувалов.

— Да, — холодно ответил Петр Шувалов.

— Но в прошлый раз, как мне кажется, не получилось оконфузить цесаревича, — подал голос и последний присутствующий в кабинете, самый младший — Иван Иванович Шувалов.

Фаворита Елизаветы Петр Шувалов не хотел привлекать к столь деликатному вопросу, как «научение наследника», и одномоментно «удару по планам Бестужева». Цесаревич, по мнению и Петра и Александра зарвался и реально стал угрожать положению клана Шуваловых при дворе. Так же и Екатерина становилась не слишком удобной фигурой, если на нее уже делает ставки Бестужев. Не было понятно, зачем это канцлеру, если жена наследника мало вписывается в дворцовые расклады, но недооценивать Алексея Петровича Бестужева-Рюмина, Шуваловы и не думали. Если обхаживает канцлер невестку императрицы, значит для того у противника по придворным интригам есть все основания.

Родные братья понимали, что их троюродный кузен Иван не того характера человек, что захочет интриговать, тем более, когда все мысли «постельничьего» императрицы уже о скором открытии университета.

Да и Иван видит в цесаревиче только благо. Именно Петр Федорович надавил на строителей и промышленников, чтобы в кратчайшие сроки, даже, скорее, рекордные, закончить строительства зданий университета. А еще наследник — пиит, композитор, чьими произведениями все больше увлекаются в Европе. Да что там, Сам Вольтер, в последнем письме просит Ивана Шувалова свести с русским принцем. Светоч европейского Просвещения заинтересовался деятельностью цесаревича. Беглый француз даже намекал, что с удовольствием приедет в Россию, но опасается немилости религиозной императрицы.

Иван Иванович так же и понимал, что именно его кузены добились того, что он так высоко взлетел, получил возможности к самореализации и своему возвеличиванию, как бойца за Просвещение. Поэтому, рисковать отношениями с Петром и Александром императорский фаворит не станет. Попробует оттереться от грязи — то да, участвовать полноценно в мутных делах — если только косвенно. Это понимали и братья, поэтому от Ивана они ждали лишь малости, чтобы Елизавета Петровна в нужный момент узнала нужную информацию, дабы согласовать доклад Александра Ивановича по наследнику и дискредитации его жены. Ну и, само собой, прикрытие авантюры братьев, прежде всего перед государыней.

— Саша, доклад матушке государыне, что мы составляли, не претерпел изменений? — спросил Петр Шувалов.

— Нет, — коротко ответил глава Тайной канцелярии.

— Ну, и Марфа Егорьевна, благоверная моя супруга, подготовила ушки Елизаветы Петровны, вселила в ее голову сомнения, — усмехнулся Петр Иванович и перешел к обсуждению сути подлости. — Цесаревич отправился к войскам, а Екатерина Алексеевна уже впала в скуку. Этой особе не хватает веселья, и мы поможем развеять тоску. Действовать, как ранее, когда Сергею Салтыкову почти удалось скомпрометировать Великую княгиню, не станем. Уже не важно, будет ли жена наследника предаваться плотским утехам, или нет — она должна быть уверена, что все произошло. Важно, чтобы был в этом же уверен и весь двор. Александр, наш поручик готов?

— Казимир Кейстутовович Карпович в предвкушении. Деньги получил, уже расплатился с долгами, — ответил глава Тайной канцелярии.

— Прекрасно. Через десять дней Екатерина даст прием, Анна Карловна Скавронская-Воронцова, что нынче присматривает за Екатериной, уже работает над тем, чтобы убедить в Великую княгиню дать бал. На этом балу жена наследника должна не только пить хмельное вино, но и употребить опиум. После Карпович уведет немку в покои и так, чтобы придворные слышали об их утехах и, если будет возможным, увидели. Двери оставить открытыми и подвести к покоям кого-нибудь из статс-дам. Лучше Румянцеву, но, коли не удастся, то моя Марфуша сама подойдет. Не хотелось бы Марфу Егорьевну втягивать в это дело, но то на крайний случай, — главный заговорщик потер руки, как бы предвкушая конфуз.

— А потом Карпович умрет, прямо в постели Екатерины, и она проснётся с мертвяком, — улыбнулся и Александр.

Иван пытался сохранить невозмутимость, но такое коварство кузенов не позволяло контролировать эмоции, и они проявились на лице фаворита.

— Что, Ваня, не нравится? — от Петра Шувалова не прошло мимо недовольство кузена. — Ты хочешь, чтобы вернулся Петр Великий? Чтобы хочешь, чтобы еще больше возвысился Бестужев? Рисковать своим серебром и землями? Быть в опале, чтобы дети лично высаживали репу в Сибири?

— Но Елизавету посадили на престол, как дочь Петра Великого? От чего не желать возвращения порядков, что были при нем? — стушевался фаворит.

— Так-то оно и есть, но Лизка не батюшка ейный, она баба, что каждую ночь боится убийства. А у волченка нашего — Петруши, зубы прорезались. Того и гляди, и у тебя отберет ресторацию, и мне отменит выкупные из Сибири, или вникнет в соляные дела. А канцелярия Военной коллегии, которую возглавляет господин Шешковский, скоро сравняется по своим делам с Тайной канцелярией, что снизит наше влияние и даст больше власти Бестужеву.

— Так, может и следовало ударить по Шешковскому? — спросил Иван, напрочь растерявший свою уверенность в правильности не то, что действий, но и самого нахождения здесь и сейчас.

— Это ничего не даст, кроме как побудит наследника действовать решительно. А конфуз с Екатериной не должен показать на нас, — ответил Александр сквозь сжатые зубы — ему сильно не нравилось упоминание того факта, что канцелярия Военного ведомства стала переигрывать даже, казалось, всесильную Тайную канцелярию.

— А что нам даст этот конфуз, да еще с убийством? — повышая голос, спросил Иван.

— По первой, сие рассорит Екатерину и Петра, скомпрометирует Великую княгиню и выключит ее из раскладов за престол. Кто будет ставить на ту, за которой падение нравов, да смерть? Мы еще добро сделаем цесаревичу. Многие в обществе, особливо в гвардии, считают именно наследника виновником всех побед над османами, он герой! Коли так и далее пойдет, ничего уже будет не поделать, а и мы потеряем в силе. Нужно отвлечь общество и зародить сомнения в правду цесаревича. Если Петр Федорович и с женой сладить не может, куда там с империей?! Наши люди скажут, где надо и что надо, дабы закрепить положение дел и мнение двора. Екатерина — слабое место наследника. Он ее любит, и расстройство их отношений лишит Петра Федоровича стойкости. Он станет буйным, увлечется ссорами с женой, разбирательствами. А мы в какой-нибудь случай сведем его с нужной девицей. Екатерина же, будучи особой властолюбивой, станет искать союзников. Мы подставим ей свои плечи, дадим денег. Будем смотреть, как изменяется Петр, коли удастся нам его своим сделать, то и добро, нет, Екатерина Алексеевна будет рядом с нами, но не с Бестужевым, найдем способ ее возвысить. Ссылка в Сибирь к могиле Светлейшего князя Меньшикова — вот что ждет Шуваловых, коли не сладим с делом! — Петр укоризненно посмотрел на своего кузена, который, словно в один миг поглупел и не понимает простых вещей.

— Убить наследника? — прошептал Иван Иванович.

— Об сим молчи и никогда не говори, и мы об том не скажем, — буднично, без видимых душевных терзаний и надрывов, сказал Александр, потом подумал и добавил. — Да пойми, Ваня, дурья твоя голова, что жизни нам при таком императоре не будет, больно шустер, умен, да своеволен. Да кой ляд ему Шуваловы? Петруше подавай таких, как Шешковский, чтобы работали больше, да все по указке, не заботясь о своей мошне. Могли и мы такими стать по молодости, я за Россию радею, только поздно уже, другие мы, елизаветинские.

— Да все он понимает, — встрял в разговор Петр, которому все меньше нравилась ситуация, когда нужно уговаривать Ивана, но без фаворита никак не провернуть задуманное, тем более, что Иван знает уже немало и сопоставить события сумеет. — Рассорить Петра и Екатерину и сделать из Петра Федоровича нашего императора, НАШЕГО императора, с нашей же девицей в его кровати — вот чего мы желаем достичь. И пока молодой он, да до баб охоч, сие сладить можно, пусть только с месяц погорюет, а тело женской плоти попросит. Об остальном думать будем позже.

— Того и гляди, не придется убивать Петра Федоровича. Разобьют османы русские войска, и Елизавета сама племянника заклеймит позором, да лишит чинов, — сказал Александр и в его глазах промелькнул страх, а Петр Иванович гневно воззрился на своего брата.

Иван Иванович не стал акцентировать внимание на сказанном, но не потому, что не понял причину гневного взора Петра, а потому, чтобы не услышать еще более крамольные слова.

«Неужели кузены сообщили о плане военной компании султану? Это же предательство, еще большее преступление, чем политические интриги при дворе!» — думал Иван Шувалов.

Но никуда бежать, чтобы сообщить о своих подозрениях, Иван Шувалов не собирался. Да и к кому бежать? Глава Тайной канцелярии тут, рядом, если только к Елизавете, но и она без своей свиты враз станет слаба. Вместе с тем, таких уж сильных терзаний фаворит не ощущал, скорее страх.

Иван Иванович был из тех людей, которые в письме к Вольтеру будут описывать ужасы крепостничества, но по приезду в имение, требовать для крестьян от приказчиков наказания, или даже пыток. Между тем, Иван не видел картину своего будущего столь ужасающей, чтобы проникнуться словами кузенов. Во-первых, он стал меньше тратить на себя, или даже не так — Елизавета стала давать еще больше денег. И это сэкономленное серебро Иван рассчитывал отдать новому императору, после смерти государыни, в некотором роде откупиться от гнева [Иван Иванович Шувалов в реальной истории действительно отдал после смерти Елизаветы почти миллион рублей Петру III]. Да и цесаревич явно доволен делами Ивана, с университетом помог, обещал еще поспособствовать открытию новых школ и лицеев. Это Петру Ивановичу нужно беспокоится за свою мошну — вон как присосался к соляным деньгам, да целая Сибирь платит Шувалову выкупные за водку. Александр же просто станет ненужным новому императору, так как работает хуже, чем Шешковский. А цесаревич требует именно что работать, а не наводить ужас, пуская пыль в глаза.

— Если Петра не удастся приручить, то России потребуется еще одна точка силы и это может быть только Павел Петрович, а регентом Екатерина. Если мы ей это дадим, то долго останемся в фаворе, еще больше приобретем, — резюмировал Петр Иванович Шувалов.

*………*………*

Потсдам.

Дворец Сан-Суси.

18 мая 1750 года.

Генрих фон Подевильс официально занимал высокие посты в Пруссии. Был и министром иностранных дел и совмещал ряд военных и гражданских администраций. В иной стране, этот политический деятель мог бы действительно считаться важной фигурой, но не в правительстве короля Фридриха.

Свою деятельность Подевильс начал при отце нынешнего прусского монарха. Парадоксально, но тогда он, не занимая важнейших постов, имел кратно больше возможностей влиять на политику Бранденбургского правящего дома, нежели нынче.

Король все решения принимает исключительно самостоятельно. Политика Фридриха явно шла в разрез устремлениям Генриха фон Подевильса, но прусский монарх не гнал от себя старину Генриха, напротив, часто стремился самоутверждаться за счет критики, направленной на мысли и действия опытного политика. Этот самый политик задавал вопросы и себе и прямо спрашивал монарха — зачем он нужен, если король не слушает своего министра? Король улыбался и похлопывал по плечам своего подданного, ничего не объясняя.

Однако, Подевильс все же смог ответить на важный для себя вопрос — зачем он нужен королю, когда ему была поручена ответственная миссия. Генрих должен был найти юридическое обоснование захвата Пруссией Силезии и участвовать в рутинных и часто изнуряющих мирных переговорах. Король не любил сложности в дипломатии, он жаждал принимать быстрые и судьбоносные решения, а уже как там будет выглядеть справедливость или дипломатический этикет и правила — дело десятое. Генрих фон Подевильс умел волшебным образом найти юридическое обоснование любым завоевательным устремлением своего монарха, делая рутинную, чаще бумажную работу, постоянно пребывая в тени своего короля [на самом деле Фридрих тщательно подходил к делу юридического и исторического обоснования своих завоеваний].

При этом министр был смел и даже иногда дерзок с монархом, всегда высказывал свое мнение, даже под страхом быть высмеянным и королем и его окружением. Может Фридрих потому еще и держал при себе Генриха фон Подевильса, что тот всегда говорит правду и не страшится спорить с Великим. Казалось, что министр уже навлек на себя гнев монарха, но Фридрих вновь и вновь приглашал к себе Подевильса.

— Генрих, Вы застали меня в прекрасном расположении духа, — за обедом, на который был приглашен министр, Фридрих первым завел разговор, обращаясь то к Подевильсу, то к еще троим приглашенным к столу генералам. — Господа, господин Вольтер вновь приедет ко мне. Уже в июне я продолжу общение с этим французом. У меня как раз накопилось немало текстов, требующих правки истинного писателя [Вольтер почти всегда занимался редактурой «творчества писателя-короля»].

— Это замечательная новость, мой король, — словно от одного человека прозвучала фраза, сказанная в унисон тремя генералами.

— Но у кого-то за этим столом эта новость не вызывает восторга. Вы, господин министр, против Вольтера? — король улыбнулся и потом еще раз озарил подданных улыбкой, ожидая от военных понимания и одобрения своего сарказма.

Действительно, как можно не пребывать в эйфории, если едет САМ вольнодумец и нахлебник Вольтер.

— Мой король, я спокойно отношусь к господину философу. Для статуса Пруссии присутствие возмутителя Европы будет иметь хорошие репутационные последствия. Тем более в преддверии новой войны, — спокойно высказался Подевильс, но вот слово «войны» было произнесено на выдохе, от чего складывалось впечатление скептического отношения министра к военным авантюрам своего короля.

— Так? Что, Генрих, в чем опять, по-Вашему, я ошибаюсь? Вновь станете говорить, чтобы не воевал? — вдруг переменил тему Фридрих. — Или из последней войны Пруссия не вышла вдвое сильнее? А если еще и Саксонию присоединить? А польские территории, скажем Курляндию?

— Курляндия номинально в Речи Посполитой, а фактически уже Россия, — поправил короля министр.

— Да, бросьте, Генрих, — король отмахнулся. — А что, господа, разве диких московитов не разобьем?

Обращение к генералам и их восхваление гения короля, выглядело, на контрасте разговора с министром, чистой воды лизоблюдством. Но лишь выглядело. Военные действительно верили в своего монарха, были влюблены в него, как в величайшего правителя, да и в Европе уже никто не отрицает военный гений прусского короля. Влюбленность эта, впрочем, может выражаться и физических формах. Ходят упорные слухи, что Фридрих нежится в объятьях рослых барабанщиков, но Генрих фон Подевильс этого не видел. А скорее не хотел замечать [про барабанщиков заявляли в большей степени уже после смерти Фридриха, который, скорее всего, был женоненавистником и отрицал необходимость близости с женщиной, как, впрочем, некогда и Карл XII, так что у Петра Федоровича было с кого брать пример].

— Мой король, я правильно понимаю, что Вы собираетесь начинать новую войну, потому в этой связи и хотите поручить мне проработку дипломатических линий? — проявил свою догадливость, никогда не бывший глупым, министр, он уже давно видел грядущие пушечные залпы и кровь.

— Не только, мой ворчливый друг, не только, — король поставил бокал с немецким вином «оппенгеймер сактрагер» и предельно серьезно посмотрел на Подевильса. — Нужно подготовить обоснование оккупации Саксонии и, на всякий случай, Богемии. В Европе ни у кого не должно быть сомнений, что эти земли наши, а не этой…

Король хотел назвать Марию-Терезию «потаскухой», но даже у Фридриха, уже насколько похабного и скорого на язык, не получалось так приврать. Не императрица, но жена императора — именно так воспринималась Мария-Терезия, Фридрих все еще не признавал право женщин управлять страной. Нельзя не отнять, что австриячка была идеальной женой. Рожала, чуть ли не каждый год, любила свою семью, не имела никаких фаворитов в понимании постельных любимчиков. А вот Елизавету Петровну он бы назвал и еще более уничижительно, не говоря о вообще нравственно падшей маркизе де Помпадур. Ох, как злят короля эти бабы у тронов самых великих держав!

— Все исполню, мой король, — после паузы, когда король запнулся и задумался, сказал министр, вставая со своего стула и кланяясь.

— Это еще не все, мой ворчливый друг, — Фридрих замялся, всматриваясь в лица присутствующих, но решился. — Англия хочет обсудить союзные отношения. Они дают деньги за то, что мы не заримся на Ганновер, ну и подталкивая нас к тому, что и без них было бы неотвратимо — воевать. Что интересно, такой же союз англичане собираются подписать и с Россией [перед Семилетней войной действительно имел место политический казус, когда Россия имела союз с Англией, уже та имела союз с Пруссией, которая собиралась воевать с Россией, что была в союзниках с Австрией].

— Англичанам единственно сейчас что и нужно, так потеснить Францию в Индии и Америке. Они хотят развязать войну, чтобы французы завязли в сражениях и не могли отвлечься на колонии. Что же касается России, то она главный торговый партнер Англии: лес, пенька, воск, канаты, зерно, часть металлов — все везут из Московии. Разрывать такие отношения нельзя. Но получается казус и тут главное, как поведет себя Елизавета, — дал свой политический расклад Подевильс.

— Вот, господа, за что и люблю своего министра — все понимает! — король рассмеялся, казалось бы, и без причин, но три генерала искренне залились смехом. — Готовьте свои предложения, Генрих, ведите переговоры с англичанами, но знайте, что нам еще нужно два-три года для лучшей подготовки армии. А вот деньги, уже необходимы сегодня.

*………*………*

Измаил.

22 мая 1750 года.

Так называемое «наступление» османов началось восьмого мая. Ну как наступление — масса вооруженных людей стала перемещаться в направлении Дуная. Порядка в рядах войска султана было еще меньше, чем в армии, которая была уже разбита русскими в прошлом году. Сложно обучить войска правильному европейскому бою за полгода, в принципе невозможно, если до того солдаты и понятия не имели о такой службе. Особая сложность заключалась в дефиците опытных офицеров. Собирали воинство со всех уголков огромной империи, из-за чего обнаружились и другие проблемы: разобщенность отрядов, как и отсутствие четкого понимания использования этих разноэтнических ватаг, где каждый командир мнит себя независимым стратегом. Была и еще одна проблема — мало кто из османской армии образца этого года принимал участие в действительно масштабных сражениях, или взятии крепостей.

Но были у войска султана и явные преимущества. Это безумный фанатизм. По улицам османской империи, и не только, ходили толпы мусульман, которые рвали на себе одежду, занимались самобичеванием и клялись самыми смертными клятвами не отступать, биться до последнего и грызть зубами ненавистных русских гяуров [подобные явления описываются в реальной истории в период второй екатерининской русско-турецкой войны]. Такое преимущество можно было бы считать условным, так как в бою нужна холодная голова, однако, война против русских приобретала некий сакральный смысл, экзистенциальное сопротивление.

Уже к пятнадцатому мая нами были оставлены все крепостицы и населенные пункты на южном берегу Дуная. Еще ранее началась эвакуация мирного населения, которое изъявило желание бежать от турецкого ига. Повального «переселения народов» не случилось, большинство обывателей, пусть и были благосклонны к русскому воинству, но не решалось покидать обжитые места. Между тем, до пятидесяти тысяч человек сподобилось перебраться в Россию, при том, надеясь уже в ближайшем будущем вернуться в свои дома.

Это становилось проблемой, так как кормить такое количество людей, как и разместить их в молдавских селениях и городах, да и в Причерноморье, было очень сложной задачей. Пожелай они остаться в Российской империи, то тогда можно было и напрячься, выстроить временные бараки, раскошелится на приобретение провианта. Но тратить грандиозные суммы денег на временных гостей, при всем русском гостеприимстве, не рационально. Среди этих временщиков шла необходимая работа, скорее всего, получится часть из них уговорить осесть в Крыму и в районе будущего Николаева, ну или как еще назовется этот город. Одессу же я думал заселять частью караимами, иными евреями, да в противовес им, старообрядцами, что в будущем должны были показывать очень неплохую предприимчивость и трудолюбие.

— А задержим в Измаиле? — спросил я на крайнем военном Совете, когда уже решался вопрос о том, что пора цепляться за территорию и стоять намертво.

— Задержим, море, почитай наше, корабли могут заходить в Дунай и поддерживать гарнизон, как и снабжать, при необходимости. Выстоим, — резюмировал генерал Фермор, который был назначен командующим измаильской армией.

— Петр Федорович, и все равно, я не понимаю, зачем нам отказываться от ранешнего плана и не наносить рассекающие удары по туркам? — не успокаивался Румянцев, которому очень не по нраву пришлось то, что его корпус не станет наносить атакующий удар со стороны Ясс во фланг турок, а останется в Измаиле и рядом с ним, в Аккермане.

— Вынуждаешь меня, Петр Александрович, говорить то, что еще проверить нужно, но понимаю твои тревоги, — я замялся, решаясь. — Казаки вернулись с рейда сильно потрепанные, но кое-что можно сложить и понять. Я приказал эти данные не распространять, пока. Так вот, имеет место быть, скорее всего, — предательство! Турки знают о том, что мы собирались ударить со стороны Ясс в направлении Бухареста, там их сейчас главные силы и ждут того удара. Посему нельзя бить туда, где нас ждут подготовленные позиции неприятеля.

— Не верю, я, уж простите, в предательство, турки могли и сами подгадать удобство для атаки. Но то верно, Ваше императорское высочество, нельзя бить туда, где нас ждут, — вступил в разговор чаще осторожный в решениях Виллим Виллимович Фермор. — Но в Петербурге осведомлены об изменениях плана?

— Виллим Виллимович, под мою ответственность, да и решение сие было от Петра Салтыкова, он знает о турках на направлении Ясс и уже сам готовит оборону. А я еще раз сказываю, что разобраться нужно, откуда турки проведали сие. Казаки-егеря взяли у Бухареста языка — османского пашу, который много чего интересного рассказал. Они будут там стоять и ждать нашего удара, а после уже сами собирались идти на Яссы. Так что я уже послал туда Миниха в помощь к Салтыкову, дабы устроить укрепления — что успеют. Там же и стоять нужно. А бить супостата предлагаю тут, у Измаила с привлечением и тех сил, что собирались для удара на Бухарест.

— Но кто предал? — возмутился Румянцев. — Скоты!

— Разберемся, я уже послал Шешковскому вести, он разузнает, — ответил я, удивляясь вспыльчивости и мужицкой брани Петра Александровича.

Румянцев становился все более рассудительным и даже угрюмым. Та вольность и веселость, что была присуща ему ранее, испарялась после женитьбы. Да, его батюшка продавил-таки идею с венчанием полководца на княжне Галициной, от чего Петр впал в уныние. Екатерина Михайловна Голицына, дочь фельдмаршала Михаила Михайловича Голицына, была безумно влюблена в младшего Румянцева, чего не скажешь о Петре. Мой, надуюсь друг, не был впечатлен суженой. Да, красавицей ее не назовешь! Так что Румянцев становится все более угрюмым, но при этом не забывает задирать мадамам подолы при первом удобном случае, но вне службы [в реальной истории Румянцев виделся с женой только для зачатия детей, а после общался исключительно при помощи эпистолярного жанра, закидывая письмами, при том, что женщины у него были].

Через два дня стали подходить передовые отряды турок. Первая попытка форсирования Дуная была предпринята ниже по течению в шести верстах от ближайшего укрепления Измаила. Казаки выявили скопление сил неприятеля, и Фермор успел подвести артиллерию и ударить по османскому воинству, уже частью перебравшемуся на наш берег реки. Виллим Виллимович было выказал сомнение в необходимости препятствования переправе, но мой нагоняй, как и общее непонимание всех офицеров о нерешительности командующего, сделали свое дело и случилась первая крайне неприятная для турок ситуация. Да, риск был, но эффект неожиданности и в некотором роде удача, что дивизия Василия Петровича Капниста еще не ушла в свой рейд, сыграли свою роль. Да и калмыки с казаками прибыли с подмогой. Русские ударили по перебравшемуся через Дунай авангарду противника. В итоге семь тысяч неприятельского войска двухсотые, чуть меньше трех тысяч трехсотые, из тех, кто еще имел шансы выжить. Что настораживало — никто в стане османов не побежал, сражались турки с остервенением даже, когда начался полный разгром. Отсюда и их большие потери. Из-за упорства неприятеля были и у нас убитые — до трех сотен погибших, чего можно было избежать [подобное соотношение потерь вполне в духе, к примеру, русско-турецкой войны 1768 года].

Еще три дня ничего не происходило — наша мобильная группа маневрировала вдоль берега, напротив неприятеля. Но на четвертый день турки пошли в решительное наступление. Не считаясь с потерями, они плыли на плотах и каких-то лодках, подошедшие наши два пакетбота работали на раскол стволов, но плацдарм неприятель занял. Эта переправа фанатичным османам далась огромной кровью. Наша же мобильная группа не успела вовремя среагировать и планомерно отступить, от чего четыре орудия были потеряны, как и более ста пятидесяти солдат и казаков. Русские потери были бы еще больше, если бы не помощь кораблей.

— Вам пора, я не просто настаиваю, Ваше императорское Высочество, прикажите меня казнить, но в осаженном городе Вам делать нечего, — Фермор настаивал на моем скором отъезде, пока Измаил еще не был взят в окружение.

Я это и сам понимал. Как говориться: «Мавр сделал свое дело, пора и честь знать». Прибыло более чем достаточно вооружения, провианта и фуража, мною лично проведены беседы с предводителями калмыков, башкир, иными иноплеменниками, как и с казаками. Увидел, что именно сделано в Измаиле и еще раз похвалил себя, что вытянул из ссылки Миниха. Так что свою задачу воодушевить войска, показаться перед русским воинством, проконтролировать логистику, все это было сделано, можно и уезжать. Необходимо посетить Яссы, встретится там со знатью, дать денег переселенцам на обустройство, целых три телеги серебра везу. Но только тем положено будет вспомоществование, кто решит принять подданство Российской империи.

Измаил нельзя было назвать непреступной крепостью. Знал я описание той твердыни, что в иной истории покорилась героическому и решительному натиску Суворова, да и был в прошлой жизни в музее битвы в самом, на тот момент украинском городе. В Измаиле, в двадцать первом веке, была грандиозная панорама штурма, вполне адекватные и эрудированные музейные работники. Я тогда решился помочить ноги в грязно-сером Дунае, который сейчас больше похож на «голубой», воспетый в вальсах, пришел на городской пляж, а он оказался на территории некогда существовавшей крепости, память о которой сохранилась в музее, ну и в небольшой части полуразрушенной стены с воротами.

Та крепость конца восемнадцатого века была верхом инженерной мысли современности, просто с невообразимым рвом, бастионами и множеством пушек. Построить такие масштабные укрепления, у нас не было времени. Но и без этого успели соорудить три дополнительных земельно-деревянных бастиона, каждый из которых сообщался подземным переходом с цитаделью. Между бастионами был вал, ров, равелины с артиллерийскими позициями. Взять наши укрепления возможно только профессионалами своего дела и то морем пролитой крови.

Выявил я за время своего присутствия и много нарушений и небрежности. В принципе, такая инспекция и была одной из главных целей моего вояжа. Армию нужно обучать учету и дисциплине. Воевать — это лишь итог большой работы по созданию условий для солдата и военачальника. Мой же статус помогал пробить стену непонимания там, где это было крайне сложно сделать командирам. Прав был Суворов, тот военачальник, в иной реальности, когда говорил, что интенданта, отслужившего уже некоторое время на своем месте, можно без угрызений морали расстреливать — по любому найдется за что.

Ну и состоялись первые вручения медалей «За Отвагу», трех «Георгиевских крестов» и присуждено звание Героя России с вручением золотой звезды и «Ордена Славы» — ротмистр Валишевский первым удостоился этой награды. Сейчас герой, который не позволил коннице противника ударить во фланг артиллеристов, излечивается от ранения и будет отправлен с оказией в Хаджибей и после в Петербург. Всем были выплачены деньги, и уже в солдатской среде наметилось повышение боевого духа, многие захотели награды, особенно когда к ним дается и такая деньга, что доброго пахотного коня купить можно, или корову с теленком. Остается только размышлять, почему раньше нельзя было удостоить солдат такой мотивацией воевать, они же теперь за награду турок голыми руками рвать станут.

За день до полного взятия в осаду Измаила я, в сопровождении трех сотен моей личной казачьей гвардии отправился в Яссы.

*………*………*

Петергоф.

26 мая 1750 года.

Екатерина Алексеевна пребывала в унынии. Активная и деятельная женщина с большим усилием принимала роль жены наследника престола. Всего-то жены. Да, она издательница, занимается организацией двух школ и еще трех больниц. Все это важно и полезно, даже сперва дела сильно увлекали. Но Екатерина желала большего, начиная охладевать к своим деяниям. Она следовала принципу, по которому может начать дело, но в итоге поручить реализацию проекта профессионалу. Екатерина искала таких людей, обращалась за помощью даже к канцлеру, находила человека, а после только наблюдала, как все спорится и без ее участия.

Когда рядом был Петр, Катэ почти забывала об унынии. Да и когда было скучать, если муж рядом? Петр — это ураган! Сам весь в делах, привлекает ее к работе, и потом постель, которая редко успевала остыть. Женщина привыкала к постоянным плотским утехам, а потом он уезжал и Екатерина томилась.

Мысли завести любовника появлялись у молодой женщины часто, даже были примечены несколько кавалеров, могущих скрасить одиночество жаждущей любви женщины. Но то, как повел себя Петр Федорович с Сергеем Салтыковым, как до неприличия был ревнив, — Екатерина страшилась реакции мужа. Ну, и еще одно сдерживало ее… Катэ была почти уверена, что Петр был весьма хорош в постели, пусть она и не знала иных мужчин, но при дворе бытовали вполне фривольные разговоры и обсуждения, в ходе которых Екатерина анализировала и свою супружескую жизнь.

Великая княгиня понимала, что является политической фигурой и что может, или даже обязана, стать объектом для интриг, не боялась этого, принимая, как неизбежное.

— Великолепный прием, Ваше Высочество! — восхищалась Марфа Егорьевна Шувалова.

— Благодарю Вас, Марфа Егорьевна. Слышать от Вас похвалу, дорогого стоит, — устроительница приема Екатерина Алексеевна отвечала любезностью лучшей подруге императрицы.

Для Катэ было удивительно, когда Петр Иванович Шувалов не только пришел сам на бал, но и со своей женой. Было сюрпризом для всего «Молодого двора», что пришла любимая подруга Елизаветы Марфуша. В отсутствии государыни весь свет общества соизволил развеяться у Екатерины Алексеевны, прознав, что сама Елизавета Петровна публично дала разрешение на прием, да еще и в Петергофе. Без влияния Ивана Шувалова, тут точно не обошлось.

Государыня в этот раз отказалась брать кого-либо на богомолье в Холмогоры, и было странно, что Марфа не сопровождала императрицу. Елизавета сама поехала исполнять епитимью к месту заключения «брауншвейского семейства», часто останавливаясь по дороге и совершая пешие переходы. Ну как переходы, ехала она на карете, гуляла, пила ликеры, а утром останавливалась и шла, не долго, да и как можно совершать дальние переходы, когда отдышка съедает уже через треть версты, заставляя задыхаться и кашлять, да бок правый колоть начинает. Однако, болезненная женщина босиком, своими изнеженными ногами идет по дороге, придерживается строжайшего аскетизма на время этого пути, расстоянием редко более полверсты — это нужно было действительно согрешить, чтобы так себя мучить. Уж какие грехи государыни были причиной такой епитимьи стоило только гадать.

— Ах, Екатерина Алексеевна, сколь чудесный прием, сколь много кавалеров, аж томно становится, — ворковала рядом с женой цесаревича фрейлина Кошелева, уже разродившаяся сыном от Николая Чоглокова и только с неделю назад вновь прибывшая ко двору.

— Милая, — на манер своей свекрови обратилась к назойливой бывшей фрейлине Великая княгиня. — Я мужняя жена, и нечего засматриваться на кавалеров.

— Простите за дерзость, Ваше высочество, но это мовитон. В век Просвещения и галантных нравов ревность мужа? — Кошелева состроила пренебрежительную рожицу.

Екатерина ничего не ответила. Будучи еще Фике, она много насмотрелась на похождения матушки, оправдывая их как раз свободой нравов. Видела еще тогда девочка, как мать, пусть и не всегда удачно, управляла мужчинами, получала от каждого некие преференции. И при этом матушка не была сильно порицаема в обществе. Понимая и осознавая поведение матери, явным ударом по психике девочки Софии Фредерики было то, что та же матушка ее, будущую Великую княгиню, воспитывала в строгом аскетизме, при отсутствии примеров благочинных нравов. Порой мать могла рассказывать о добродетелях жены, только что выгнав очередного любовника. Елизавета Августа недооценивала прозорливость и понятливость своей дочери.

Петр ясно дал понять свое отношение к изменам, после чего Катэ только еще больше стала томиться. Екатерина Алексеевна всегда желала запретного, жаждала ощутить опасность.

Полный кавардак в голове, а тут еще половина фрейлин, как по заказу, только и судачат о кавалерах, возбуждая фантазии Екатерины.

— Ваше Высочество! Взгляните на этого красавца. Вот это жеребец! — восхищенно произнесла Матрона.

В девичестве Балк, ныне Салтыкова, уже переставшая в связи с замужеством быть фрейлиной, была лично приглашена Екатериной, даже в отсутствии ее мужа Сергея, который где-то там, что-то инспектирует.

— Матрона, ты же мужняя?! — притворно возмутилась Екатерина, вглядываясь в кавалера, который был действительно великолепен.

Мужчина был высок, черняв, с правильными, в меру волевыми, в меру смазливыми, чертами лица с пухлыми, как показалось Екатерине, очень чувственными губами. Новый мундир прапорщика сидел на Аполлоне, как влитой и придавал мужчине бравый вид блистательного офицера. А этот томный взгляд, который пронзал Великую княгиню…

— Познакомить? — спросила Матрона, выдержав паузу, и наслаждаясь проявившейся несдержанностью Екатерины.

Матрона Салтыкова оказалась мстительной особой. Она была влюблена в своего мужа, а тот, видимо, не мог забыть конфуза с женой наследника. Да и в том, что Сергей чаще в разъездах, чем дома, бывшая фрейлина винила именно Екатерину. На Великую княгиню, бывшая в девичестве Балк, перекладывала и вину за частые измены мужа. Поэтому, когда к Матроне подошел неизвестный ей человек и предложил подвести некого молодого господина к Екатерине Алексеевне, Салтыкова долго не сомневалась.

— Не стоит… я не знаю… если сочтете нужным… — растерялась Екатерина.

Матрона подошла к кавалеру, который и не думал теряться из виду. После, буквально, пары фраз, мужчина, не отрывая взгляда от жены наследника, направился к Екатерине.

— Позвольте, Ваше Высочество, представить Вам Казимира Кейстутововича Карповича, — сказала Матрона Салтыкова и, словно, испарилась.

— Я необычайно рад, Ваше Высочество, — произнес Карпович слегка проскакивающим польским акцентом.

— Вы поляк и на службе Российской империи? — решила все же завязать светский разговор Екатерина.

— Мои предки из пленных литвинов, что еще в середине минувшего века стали служить Алексею Михайловичу, но да, родители чаще говорят на польском языке, чем на французском или русском, — ответил Карпович.

Потом было много разговоров. Казимир сыпал цитатами из Монтескье и Вольтера, поражал знанием истории Германии, рассуждал о Просвещении и необходимости увеличения свободы женщины. Карпович ранее практически наизусть заучивал все так называемые «свои мысли», которые были грамотно составлены Петром Ивановичем Шуваловым и отредактированы Иваном Ивановичем, лучшим знатоком французских просвещенцев в семействе Шуваловых. Дамского угодника готовили лучшие знатоки философии. Знал Александр Шувалов и какие книги особенно понравились жене наследника, поэтому Карпович и говорил только на те темы, которые наиболее волновали Екатерину Алексеевну.

Уже гости начали разъезжаться, наметился рассвет, а Казимир все говорил и говорил, спорил и уступал мнению Екатерины, всячески возвеличивая ее ум и принимая мнение женщины. Вот только Карпович уже стал терять терпение. Намеки на близость Екатерина отвергала, руку свою всякий раз выдергивала из захвата лапищ ловеласа.

— Ваше Высочество, а не желаете выкурить очень модного в Китае и уже в Англии состава? — решился на крайние меры Казимир.

Екатерина была уже немного во хмели, но недостаточно, чтобы совершить некие предосудительные действия. Тем более, опытный сердцеед уже чувствовал, что жена наследника больше наслаждается именно что разговором, чем воспринимая его, Казимира, как мужчину. Проходил первоначальный эффект восторженного внимания к внешности, перестарались Шуваловы с подготовкой Казимира. Нужны были серьезные меры, благо они заранее были предусмотрены. И, если дама сама не идет в спальню, то опиум ее туда затащит.

Екатерина Алексеевна, хотела было отказаться от курения. Петр Федорович негативно относился к тому, что она нюхала табак и уж тем более пробовала курить трубку. Но, в конце концов, может, хватит запретов? Может же хотя бы в этом Екатерина пойти против мнения своего мужа? Прав Казимир — женщины существа возвышенные, но вместе с тем и достойные самостоятельности. Физически слабые, но часто сильнее мужчины волею своею.

— Срочно просыпайтесь! — звенело в голове Екатерины, словно бил Царь-колокол.

Екатерина не знала, насколько громко может бить этот самый колокол, если он расположен прямо над головой, но точно громко, как и те звуки, что вокруг.

— Да прикройте же ее, наконец! — прошипел смутно знакомый голос.

Степану Ивановичу Шешковскому о происшествии сообщили сразу же, как только Екатерина Алексеевна начала предаваться любовным утехам с неизвестной личностью. Глава канцелярии Военной коллегии отправился в Петергоф, но в пути прояснилась вся сложность положения. Мало того, что жена наследника изменила обожаемому начальнику-цесаревичу, так и ее любовник не подает признаков жизни. Но двое соглядатаев в Петергофе не решались зайти в спальню, где спала непробудным сном абсолютно голая Великая княгиня.

— Что происходит? — с большим усилием Екатерина выдавила из себя слова, даже не понимая, что полностью нага.

— Внимательно, Екатерина Алексеевна, нужно взять себя в руки! — жестко сказал Шешковский намеренно «забыв» упомянуть титул. — К Вам пришел мужчина, но ночью он через окно выпрыгнул и убежал.

Данная легенда была уже практически готова. В карауле был офицер, завербованный Шешковским, он и подтвердит, что видел убегающего человека. Скрыть связь не получится, слишком многие слышали, а, может, и видели, как изменяют Петру Федоровичу.

Вот как не старался Степан Иванович оправдать Екатерину тем, что она стала жертвой некой жестокой интриги, все равно отношение к Великой княгине у него изменилось, он был уверен, что и Петру Федоровичу сложно придется в принятии решений. Шешковский ни разу не был тем самым приверженцем вольных взглядов галантного века, пусть и не страдал излишним домостроем, но был уверен, что в семье верность супругу необходима.

До того времени, как во дворце Петергофа стали просыпаться обыватели, тело Карповича было уже спрятано и подготовлено к выезду с территории дворцового комплекса в телеге с дровами. Шешковский понимал, что данные манипуляции станут известны Александру Шувалову — тому человеку, которому номинально Степан Иванович и служит. Но вызов Канцелярией Военной коллегии брошен. Это уже организация, которая имеет не только неких агентов, но и силовое прикрытие, аналитический отдел, следственный отдел. Да, юридически Тайная канцелярия все еще выше, несоизмеримо выше, но не кажется столь уж грозной силой для Шешковского.

— Вызвали казаков цесаревича? — спросил Степан Иванович у своего порученца.

— Так точно, должны прибыть уже сейчас, — четко отрапортовал сотрудник канцелярии Военной коллегии.

— Так что ты тут делаешь? — взъярился Шешковский. — Иди, встречай, иначе гвардейцы не пропустят, еще мордобоя не хватало!

Через полчаса спальня, занятая Екатериной Алексеевной, как и ряд иных соседних комнат, были взяты под охрану казаками цесаревича. Много любопытствующих лиц пытались прорваться к Великой княгине, но были допущены только две фрейлины и личные служанки Екатерины и то, по непосредственному распоряжению и даже требованию самой Екатерины Алексеевны. Шешковский не ощущал пиетета перед той, которая не умеет ценить достойного человека — цесаревича. Раньше он восхищался этой женщиной, которая сумела остановить кровопролитие во время покушения на цесаревича, но один достойный поступок всегда будет крыт подлостью.

Возмущений от появления у покоев Екатерины разного рода людей было много, чуть не случились стычки казаков с Преображенцами. Если бы не то уважение, коим пользовался цесаревич в гвардейской среде, то не миновать кровопролития, казачков, выученным самим наследником признавали уже и гвардейские сибариты, пусть и недолюбливали, чаще ревнуя к вниманию наследника престола.

А вот задержать Петра Ивановича Шувалова, который, как оказалось, остался ночевать в Петергофе, не решились ни казаки, ни сама Екатерина Алексеевна.

— Ваше высочество! Что случилось? С Вами все в порядке? Эти ушкуйники не обижают Вас? — начал сыпать вопросами Петр Шувалов, как только вошел в покои Екатерины.

— Благодарю, за беспокойство, граф. Эти, как Вы изволили сказать, «ушкуйники» охраняют меня, — Великая княгиня всем своим видом выражала расположение к Шувалову, о чем ее настойчиво попросил Шешковский.

— Вы должны знать, сударыня, что я, и не только я, всемерно на Вашей стороне, чтобы не произошло, — начал свою «вербовку» Петр Иванович.

— Да, собственно, ничего и не произошло, — Екатерина улыбнулась. — Представляете, прапорщик некий, кажется его фамилия Карпович, кажется, прельстил меня речами о Вольтере, а после просто попытался ограбить, но бежал через окно и пропал. Я испугалась. А на сей счет муж мой оставил своих казаков. Вот, впрочем, и все.

— Ужасная история. Как же так получается, что добропорядочная и верная жена цесаревича подвергалась опасности. Мало того, но весь двор слышал страстные звуки, которые сложно спутать с чем-либо, кроме как с плотскими утехами, — Шувалов уже перешел практически на оскорбительный сарказм, показывая, что отговориться у Великой княгини не получится.

— Наверняка, этот вор обесчестил кого-то из прислуги, — нашлась Екатерина. Однако, такие отговорки только отсрочка раскрытию измены.

— Обязательно найдут ту бесстыдницу, — Шувалов улыбнулся. — Все же Вы обращайтесь в случае надобности. Все можно получить от истинных друзей, всяческую поддержку.

Петр Иванович вышел недовольный. Опасался интриган, что Карпович остался жив, что не сработал медленно действующий яд, как нужно было. Если Казимир действительно попытался ограбить Екатерину и скрылся — то это — полный провал, и нужно найти негодяя и убить, чтобы его раньше не обнаружили люди Шешковского. Но все же Шувалов был склонен к тому, что Карпович мертв, а его тело было скрыто с глаз долой как раз таки Главой канцелярии Военной коллегии.

*………*………*

Ставка Султана Махмуда I.

18 июня 1750 года.

Махмуд I был тем нетипичным для Османской империи правителем, он иногда умел усмирять свою гордыню и методично, продумано избирать разные пути решения возникающих проблем. Да он эмоционален и может совершить такое, о чем станет сожалеть, но султан умел принимать решения, сложные решения, а не упираться головой в стену. Его обвиняли в том, что он чуть ли не топчется на традициях и славе предков, но султан сумел отбиться от нападок.

Но как можно было довериться французам, которые смели учить их, великих воинов, как нужно побеждать? Да, султан проявил характер и умертвил одного из горе-союзничков, но Махмуд не отказался от идеи создать армию по образу и подобию европейских. Делать же это он собирался не по указанию французов, а самостоятельно, принимая на службу иностранцев. Махмуд был вполне образованным человеком и знал, как получилось у России пройти путь становления Великой европейской державы, что было бы невозможным без новой армии.

Насколько же не вовремя эти гяуры русси развязали войну. Да, именно они, развязали. Ну, собирались в набег крымчаки, разве ранее не ходили? Это русские развязали бойню. Можно было принять войну, как случайность, если бы не подготовленность московитов. Русские были готовы и поймали его, Махмуда, на перевооружении.

Победы, что одержаны северным агрессором, в турецком обществе как раз-таки были объяснены негативным влиянием французской выучки и перевооружения. Нужно найти виноватого и на эту роль султан определил французов, ну не себя же обвинять. На улицах городов империи бытовало мнение, что раньше- то наши предки били гяуров, много рабов брали. Хватало ногаев и крымчаков для того, чтобы держать в напряжении русских и не давать им разрабатывать плодородные земли Дикого поля. А только одно упоминание янычар могло обернуть противника вспять.

— Что думаешь, Селим? — спросил султан своего советника.

Многомудрый, уже сплошь седой воспитатель султана, молчал. Он никогда не давал опрометчивых советов и всегда, даже, когда был полностью уверен в выводах, прокручивал свой ответ в голове, прежде чем вещать.

— Долго в этот раз думаешь, — Махмуд начал терять терпение, за последние два года султан становился все более вспыльчивым и раздражительным.

Пока это не влияло на принятие решений, но как сложится дальше, было непонятным, слишком много Махмуд стал проявлять эмоций.

— То, что я скажу, необходимо сделать, но сделав это, ты на годы станешь тем, кто не смог соответствовать славе своих предков, — начал вещать Селим. — С русскими нужно замириться и как можно быстрее.

— Я это и сам понимаю, но для того, чтобы вести переговоры, нужны победы. Я не могу отдать столько земель, — султан встал, заложил руки за спину и начал вышагивать по комнате, заставляя старика ворочать в след правителя голову.

— Русские пойдут на соглашение по Дунаю, они уже и так откусили больше, чем могут прожевать. Это соглашение вызовет протесты у янычар, поэтому предлагаю именно их, в купе с французами, сделать виновными в поражениях, — вещал советник.

— Ты считаешь, что эти поражения неизбежны? — жестко спросил правитель, остановившись спиной к Селиму.

— Да, господин, Россия сейчас сильна, как никогда ранее, крепости у них в руках, армия численно не многим уступает нашей. Организационно же костяк русских войск весьма силен. Обнародуй воззвание к янычарам, назови их «спасителями и воинами Аллаха», пообещай после победы новые почести и привилегии, но, а за поражение… — воспитатель султана развел руки.

— Поражение будет их, а победу я возьму себе! Ну а после я смогу уже спокойно создавать новую армию, не страшась ятаганов янычар, — Махмуд улыбнулся.

Это был, пожалуй, единственный вариант, как выиграть при поражении. Пусть янычары погибнут в боях, или же их имя и воинское искусство будет предано остракизму. Ну, а победят — и такой вариант вполне сносен. Все равно побеждает султан. И почему вполне и не сложные решения приходят в голову Селиму, но очень редко его, великого султана и первого пресвященного правителя Османской империи, посещают столь простые, но действенные решения. Война выкосит янычар, как и ослабит мусульманское духовенство, некому будет выходить на улицы Стамбула и кричать о смене султана.

— Я отзову Сейида Абдуллу — он хороший визирь, ну или один из немногих, кто может стать таковым. Порту и так лихорадит от частой смены визирей, нужна стабильность и работа. Пусть с Кавказа вернется Хекимоглу Али Паша и возглавит войско в Молдавии и Валахии, — принял решение султан.

Селим сморщился, ему не по нраву были такие решения, старик еще помнил себя идеалистом, когда честь и справедливость ставились прежде циничных, но верных решений. Но советник будет жить, только пока будет у власти его воспитанник, потому и интриговал. Это понимание не давало шансов на проявление эмоций воспитателя. Да и дом младшему сыну Селим еще не достроил, много денег уходит и на гарем, так что — пусть проигрывает Хекимоглу, а с его смертью воспрянет спящая империя Османа.

*………*………*

Западные границы земель войска Запорожского.

13:23, 18 июня 1750 года.

Ежи Нарбут величественно восседал на своем скакуне. Еще полгода назад такой конь был пределом мечтаний у молодого шляхтича Гродненского повета. Сейчас же конфедерат Ежи Нарбут чувствовал себя сарматом, более чем достойным своих героических предков.

Вместе с тем, Ежи был зол на весь мир. Парень, живший в плену рыцарских иллюзий, мнил себя бесстрашным рыцарем короля Владислава Ягеллона на Грюдвальском поле, уничтожающим ненавистных тевтонов. Представлял себя Ежи и крылатым гусаром, влетающим на грозном коне в Полоцк в составе легендарного воинства Стефана Батория. Отец много рассказывал своему второму сыну о подвигах предков, с тем Ежи и жил, часто отрицая реальность, пребывая в грезах.

Какое же разочарование ждало Ежи, когда он начал понимать происходящее вокруг, даже не так — когда реальность стала таковой, что игнорировать ее было бы невозможно.

Отец — Михал Нарбут, оказался далеко не тем человеком, коим считал его, будучи еще мальчишкой, Ежи. Оказывается, глава семейства всю свою жизнь приспособлялся к обстоятельствам и крайне редко брал саблю в руки.

По обрывкам рассказов Ежи узнал, как себя вел его отец, когда еще не родился второй сын. Были шведы — отец угощал их, восхваляя гений шведских военачальников, когда те гнали из-под стен Гродно полчища москальского царя Петра, по мнению Ежи, незаслуженного прозванного Великим. Потом были те же полчища русских, победивших шведского короля Карла XII, и уже с ними Михал Нарбут преломлял хлеб и заручался поддержкой у исконных врагов Речи Посполитой. И это когда нужно было встать плечом к плечу и гнать ненавистных восточных дикарей из многострадальной Польши. Именно русские полки почти сломили шляхетскую гордость, вторгнувшись в Польшу после смерти короля Августа Сильного, отец Михал Нарбут и тогда не взял саблю, лишь на словах поддерживал Станислава Лещинского и был против другого претендента на польскую корону — прорусского ставленника Августа III.

Но даже не это окончательно сломало психику молодого Ежи, а, как это чаще всего бывает в молодости, женщина. Молодой Нарбут, обучаясь в Виленском университете, влюбился в литовской столице Вильно в прелестницу Грету. Это была девушка из приличной, в финансовом отношении, семьи, жаль, что только в материальном достатке и проявлялось это приличие. Ее отец имел две текстильные мануфактуры и немалые площади земли, которые не сдавал в аренду евреям, как это делали многие, а успешно развивал сам. Проблема скрывалась в ином — семья любимой, как и она сама, была лютеранской. Сам же Ежи, как и его отец, являлся ревностным католиком.

Молодые люди начали встречаться. Нет, это не было чем-то неприличным, как уверял себя Ежи в начале их отношений с Гретой. Они сперва только изредка целовались. Но страсти было столь много, что неокрепшие молодые умы полностью погрузились в любовное беспамятство. Грета и Ежи не замечали никого и ничего, даже когда отец, старший Нарбут, проявил жесткость и категоричное неприятие союза двух влюбленных сердец, Ежи не стал подчиняться. Посыльного от отца молодой влюбленный студеозус заколол ножом, выкрал свою любимую, также убив охранника ее дома, близкого человека для отца Греты Никласа Надя.

И они бежали, от всей той суеты, что мешала молодым быть вместе, не забыв прихватить из дома мануфактурщика Надя все наличное серебро. Казалось, что Краков будет счастлив приютить у себя двух молодых людей, которым и было то восемнадцать лет Грете и двадцать Ежи.

Но древняя столица Польши не была столь гостеприимна, повсюду требуя за пребывание на своей территории талеры, благо они были.

А потом Грета понесла, а Ежи, растерявшийся без поддержки отца, стал шататься по борделям и играть в карты. Месяц, всего месяц и он уже не только проиграл все деньги, но и стал должен, причем в два раза больше проигранного. Начались ссоры, Грета уехала к отцу. А вот Ежи считал ниже своего достоинства обращаться к своему родителю, тем более, что и ходу назад не было — он стал убийцей.

Когда Ежи Нарбут, гордый шляхтич, потомок сарматов и героев-рыцарей, проиграл даже свою одежду, коня, но не смевший выставлять на кон саблю, пришло решение всех проблем.

Француз, да, скорее всего он был французом, спровоцировал Ежи на дуэль. Молодого человека отлично учили владеть, прежде всего, саблей, и Ежи показал приличную школу владения саблей, причем против шпаги бретёра, что вообще невообразимо — саблей сложно фехтовать против шпаги в дуэльном поединке. И этот задира-француз предложил оплатить все долги шляхтича, но за это он поступит на службу конфедератам, которые только собирались выступить против воли короля, концентрируясь в крепости Бар, что находилась в Восточных Кресах, на границе с казаками [в реальной истории Барская конфедерация организовалась во время первой русско-турецкой войны «Румянцевской», в книге ситуация схожа, пусть и ускорена по времени].

Не знал младший Нарбут, что лично француз и устроил спектакль со всеми долгами, и не только ему, в схожей ситуации оказали еще несколько молодых шляхтичей. Это был один из рекрутеров пушечного мяса для конфедератов. Вот такие молодые, да горячие, они не станут задумываться о социальных и философских проблемах противления воли короля и сопротивления растущей силе России, они сложат свои головы, истово борясь за то, что им скажут, или погибнут за славу, за признание, за женщин. И в Нарбуте француз не ошибся.

Ежи быстро переменился. Детские мечты, фантазии, они быстро нашли свое место в оправдании всех поступков Нарбута. Редко молодой шляхтич видел среди тех, против кого он сражался, людей. Ежи только в девушках, да и то изредка, замечал нечто, что позволяло окончательно не терять нить с разумом. Эта тонкая грань и стала тем, что удерживало парня от полного превращения в зверя.

Ему стало нравиться чувствовать себя в опасности, крушить врагов, нисколько не вникая в то, почему это они враги, а никто иной. Ежи хотел большого дела, крушить русские полки на поле боя, он не особо гордился тем, что разбивал, по большей части, разрозненные отряды опришков [одно из названий гайдамаков, по сути крестьян, что взяли в руки оружие, сродни казакам, но не являвшимся служилым сословием]. Голытьбу-опришков было мало удовольствия бить. Нет, некоторые отряды вооруженных крестьян умело огрызались, но чего взять с нищих, кроме женщин. Вот женщины в их селениях попадались красивые. Однако, больше всего Нарбуту нравилось уничтожать русские интендантские обозы. Вот тут бывало всякое, иногда даже весьма прибыльное, иногда и очень кровавое.

В последний выход Ежи сильно повезло, когда его три сотни, а он быстро делал карьеру у конфедератов, разгромили достаточно большой обоз русских, что шел к Днепру и был набит турецким барахлом и оружием. С этими же трофейщиками шли и с десяток сербских семей, переселявшихся в русскую Славяносербию, что севернее Бахмута.

Всех убили, почти две с половиной сотни обозников, охранения и переселенцев. Только молодых женщин оставили, все же отряд у Ежи был сплошь еще вчера мальчишки, в пубертатном периоде взросления. И эти взрослеющие волчата не упускали возможность позабавиться с красоткой. Ежи в этот раз так же выбрал себе девушку, самую красивую сербку, и сегодня намеривался сломать эту строптивую девку, которая ногтями разодрала ему щеку, а он перестарался и ударом в лицо, отправил сербскую курву в беспамятство.

— Пан Ежи, впереди поднятая пыль, это большой отряд, — обратился к командиру отряда семнадцатилетний Тадеуш Мациевич, резвый парень, только две недели назад, как присоединился к отряду «сыновей», как между собой называли конфедераты безбашенную ватагу молодежи.

— Не шуми, быстро оповести всех, чтобы через пять минут были уже в седле, — ответил Ежи, предвкушая новую порцию наслаждения от опасности, от выброса адреналина в кровь.

*………*………*

Западные границы земель войска Запорожского.

13:27, 18 июня 1750 года.

Выехав рано утром, после бивуака на границе степной и лесостепной зон, мой отряд двигался быстро, иногда даже на рысях, благо кони были действительно выносливы, да и большинство отряда шли одвуконь. Монотонная дорога скучна, может только необычайно красивые панорамные виды и не позволяли захандрить.

— Цесаревич, впереди большой отряд конфедератов, — казак Никита Рябой, ставший после задействования Степана на войне, начальником моей охраны.

Казак сжал кулаки и в его глазах проявился зверь.

«Вот и не верь в сказки про казаков-характерников, что будто боевые маги или волколаки» — подумал я, с любопытством всматриваясь в глаза казака. Однако последующие слова Никиты вмиг изменили мое настроение.

— Много посечённых, солдат, казаков-донцов, детей малых и баб, — сумел высмотреть Никита, надеюсь, просто отличным зрением, а не какой-либо магией, мне не хватало еще волшебников.

— Готовь людей, есаул, проверить оружие, быстро, — скомандовал я, но казак колебался.

— Не можно, Твое Высочество, ты надежа и опора нам, татей обойти потребно, — неуверенно говорил Рябой, в нем боролись исполнительность и казацкая, может, скорее, мужская, если ты правильный мужчина, потребность покарать злодеев, что покусились на баб и детей.

У казаков женщина была более ценна, чем, во многих иных регионах необъятной России. У них баб и сейчас недостаточно, поэтому убийство женщины встречало, наряду с нравственными нарративами, еще и рациональный протест. Зачем убивать баб, если жен не хватает? А казаку наследник нужен, без того никак.

— Если сейчас не покарать татей, то и ты, Никита, да и я, себе не простим, позор нам, как защитникам земли русской, — я сделал паузу, дождавшись от казака выражения одобрительной эмоции. — Если ты все правильно организуешь, как учили, как уже воевал, то и я не пострадаю. Оставьте мне пару казачков и пять штуцеров, постреляю издали.

И такое верноподданичество было в этом казаке, такой, чуть ли не влюбленный, взгляд. И это хорошо, этот не подпустит к моей тушке никого, умрет, но будет стоять до конца. Сколько там гвардейцев участвовали в перевороте тетушки Елизаветы? Может, чуть больше трехсот. У меня уже больше тысячи обученных казаков, с которыми даже не знаю, кто сравниться. А еще и дивизии, где офицерство лично мне обязано продвижением.

Но, мы подождем, может, только слегка ускоряя болезни тетушки, у которой уже явно прогрессирует и сахарный диабет и камушки в почках, сердечко шалит, особенно после покушения на меня. И на похоронах буду громче всех рыдать, может и искренне.

Пока я об этом думал, казаки начали действовать. Сотня станичников со специализацией телохранителей, да два плутонга суворовских егерей, изготовились к бою. Последние были мне навязаны в Измаиле. В нашем отряде присутствовали и трое вестовых, что несли разные послания в Харьков и дальше, они для безопасности примкнули к нашему обчеству, как говаривали казаки.

Бой начали не мы, разведка донесла, что враг готовится сам атаковать, сработала система знаков, иначе разведчики не успели бы подскакать. Обороняться чаще всего выгоднее, чем нападать, тем более на нас, которые имели перевес в плотности огня.

Триста оголтелых всадников выскочили на дорогу, по краям от которой уже успели залечь казаки. Револьверные выстрелы обескуражили противника, который видел цель только впереди, где успели лечь за дерево егеря, что до время и вели обстрел наступающих без помощи казаков. Вот только числом солдат было две дюжины, а выстрелов, как от всех пяти десятков. И это при том, что часть из них были штуцерниками, чье оружие дольше перезаряжается, нежели обычная фузея.

Я сместился чуть в строну от дороги и занял отличную позицию в овражке. Отсюда я просто методично выкашивал панов, передавая на перезарядку очередной отстрелянный штуцер. Быстро стало понятно, что первоначальное предположение о конфедератах подтвердилось.

Ходили слухи, что сербские и болгарские переселенцы, как и небольшие войсковые обозы, подвергаются нападению польских конфедератов. Были только слухи, так как если уже удастся борцам за католическую Польшу против диссидентов, взять обоз, то живых не оставляли. Пару раз разбойники получали по зубам и те быстро уходили, что и давало основание думать именно на конфедератов, но стягов никаких не было, пленных взять не получалось, поэтому гадали о принадлежности ватаг. Дело было привычное, но сейчас масштабы нападений поляков становились критичными. Если бы не война с османами, была бы показательная порка конфедератов за все сделанное и еще на год вперед.

Между тем, атакующие нашу боевую компанию, пусть и не сразу, но поняли, что дичь — это они. Развернуть коней в атакующем порыве быстро крайне сложно, почти невозможно и когда твои товарищи подпирают тебя сзади. Началась свалка. Но поляки могли бы и выскочить из западни, если бы не просто частые выстрелы, а неутихающие. У большинства казаков было по два заряженных револьвера, плюсом штуцера егерей, да и мое посильное участие.

Битву завершили три десятка самых лихих и опытных рубак-казаков, которые были готовы вскочить на коней и устремиться в погоню еще до начала схватки. Бой быстро закончился, а через еще двадцать минут были выловлены последние мальчишки, которых конфедераты оставляли в охранении польского стойбища, ставшего и местом преступления.

— Есаул! — кричал я, выискивая Никиту.

— Ваше Высочество, есаул погнал ляхов, — ответил мне один из подручных командира казаков.

Слишком увлекается мой начальник конвоя. Раньше за ним таких эмоций не наблюдалось.

— Раненых пока не добивать, поспрашать хочу. Илона Маска мне! — прокричал я, и уже через минуту взлетел в седло своего коня.

Илон Маск был отдохнувшим и резво понес меня к месту стоянки отряда конфедератов, переходя на аллюр три креста.

Я был впечатлен, эмоции били через край. Да, юности присущ максимализм и жестокость. Голые, искалеченные тела, часть из которых получили увечья при жизни, еще будучи либо раненными, либо сдавшимися в плен. Тельца детей разных возрастов, что так же были полностью раздеты. Причем все эти преступления были совершены буквально недавно. По моим прикидкам убитых людей было более двух сотен.

— Севрук, глянь, яка красава! — распылялся один из казаков, стоящий в круге, что, или скорее кто, был внутри оцепления, увидеть не получалось. — Ты, девка, не боись, мы не тати какие, выбери одного хлопца, да по чести в жонки возьме.

— Отставить! — гаркнул я, догадываясь, что молодые казаки, хорохорятся перед девушкой.

В этом мире никто не думает о психологии жертвы, никто из казаков не станет подбирать слова, обращаясь к девушке, на глазах которой зверски убили больше двух сотен человек. У казаков общество более чем традиционное, кроме вопросов женитьбы. Тут более свободные нравы, что вызвано сущностью казачества. В жонки подойдет и черкешенка, и пленная турчанка, или ногайка, жена сгинувшего друга или брата. И вопрос веры не стоит — казак всегда бабу воспитает, выучит и православию. Вот и сейчас один из словоохотливых хлопцев говорил вполне честно и в рамках мировоззрения казачков. Девушке, которую я никак не мог рассмотреть, сильно в плотное кольцо взяли ее парни, предлагали честный брак, но никак не насилие. Могли бы и снасильничать, к примеру, если бы тут были турчанки, или женщины поверженных конфедератов, но не ту девушку, что только что освободили.

Казаки зашептались «Цесаревич», «Такую красу собе возме», «Эх кака девка». Эти перешептывания услышал не только я, но и загнанная тигрица в растрепанном, но далеко не дешевом платье.

— Ваше Высочество! — прозвенел девичий голосок, и прямо осязаемая энергия ударила в меня.

Я попытался сопротивляться, но понимание бренности всего происходящего постепенно уходило на задворки сознания, важное только одно, вернее одна. В двух жизнях такого не случалось, уверен был, что и не бывает так. Нет, есть Катэ, и мне нельзя вот так… я боялся сознаться себе, что влюбился, избегал таких констатаций. Эмоции бурлили, наверняка, свою лепту в мое состояние вносило и сознание мальчишки Карла Петера, может и долгое воздержание.

— Иованна Шевич, дочь полковника Ивана Шевича, что нынче в Славяносербске полк набирает, — красавица исполнила «книксен», не наиграно так, естественно, словно фрейлина императрицы.

— Твою мать… — не сдержался я, когда разорванное на правом плече девушки платье сползло и оголило грудь. Манящую грудь.

Размеры этого великолепия — большая она или малая — были не важны, мозг не способен думать о цифрах и объемах, срабатывала некая химия, или магия. Никакого рационализма, только эмоции. И еще эти ведьмовские черные глаза, ее взгляд, который последовал сразу же после конфуза… так смотрит сильная женщина, просящая о защите, в мгновение делающая героя из слабосильного мужичка. Я хотел ее защитить, взять под свою опеку, закрыть, замуровать и только любоваться. Черные, что смоль волосы, густые, ниспадающие по тому же чуть оголенному плечу, на которое девушка спешно натягивает платье. Ростом чуть выше среднего, а для женщины этого времени, так и высока. Фигура, насколько можно предположить из увиденного, подтянутая… такая желанная. И лицо… да не знаю, какое оно, но прекрасное, лучшее.

— Сударь, позволите мне похоронить своих родных и воспользоваться вашим благочестием и переодеться? — прозвенел звонкий голосок после долгой паузы всеобщего молчания.

Я только сейчас понял, что мы общаемся на французском языке.

«Да, уж… сообразительная и за словом в карман не лезет. Вон как намекнула на обстоятельства и расставила все точки над „i“» — подумал я и постарался отмахнуться от наваждения. Не удалось, но хотя бы вернулась способность говорить.

— Никита! — выкрикнул я есаула, как раз возвращавшегося в лагерь с двумя пленниками. Казак спешился, резво подбежал ко мне и преклонил колено, склоняя голову. — Разборы после. А сейчас скажи! Казакам заняться нечем, как только благородную девицу стращать?

Рябой стал наводить порядок, иногда делая небольшие паузы в своих фразах. Не трудно было догадаться, что есаулу сложно подбирать слова, заменяя грубые, но порой необходимые, выражения, на нейтральные. В присутствии цесаревича казак уже не стеснялся высказывать своим подчиненным, но тут благородная дама. Казаки выполняли приказы своего командира, улыбаясь от конфуза есаула, что не может подобрать слова.

До конца дня провозились на стоянке. Допросы пленных, захоронение убитых, составление списков материального имущества обоза и выявление персоналий убиенных. Справились только к часам девяти вечера, поэтому заночевать пришлось в куцем леску неподалеку, который чуть скрывал нас от сторонних глаз.

Из всего отряда конфедератов раненными оказались больше ста человек, поэтому на долю казаков выпало испытание — умертвить сто два человека. В живых оставляли только одного — некого Ежи Набрута, раненного только в руку, везучий, гад, оказался. Он же и был предводителем этих малолетних разбойников. Завезу его в Петербург, пусть свидетельствует перед комиссией, которую я постараюсь собрать. Фиксировать преступления и разные враждебные действия польско-литовской шляхты нужно, в политике такие свидетельства только для пользы дела.

Иоанну я боялся. Или, скорее всего, опасался себя же, если буду рядом с ней ночью. Как испытание, палатка девушки была поставлена рядом с моей, уж не знаю по чьему разумению. Сербскую девушку сильно удивило то, что мое временное жилище мало чем отличалась от иных, и точно не дотягивало до гордого наименования «шатер». А иначе и никак, иначе будет не перемещение, а ползание с большим тихоходным обозом. В иной ситуации я бы и не отказался от повышенного комфорта, глупо от него отказываться, если это не сказывается на общем деле.

Мне же нужно было срочно в Петербург. Много проектов наметил, очередной корабль из Америки, если хоть в малом ориентироваться на планирование Экспедиции, ожидается через месяц-полтора, а еще с предыдущим калифорнийским золотом не разобрался. Потому и одвуконь и без телег и карет. Может, и пересяду в Харькове в карету, но не здесь, где и слова «дорога» не существует, не говоря уже об их наличии.

Между тем, движение замедлилось и значительно. В плену у конфедератов были еще пять молодых женщин и девушек и три парня, которых оставили в живых, так как те обещали большой выкуп от родственников. Вот они и тормозили нас, замедляя темп передвижения.

Иоанна была постоянно рядом со мной в дороге. Особенно после того, как за ней попытался ухаживать командир егерей подпоручик Платон Гусев. Парень лихой и правильный, но и напористый между тем чрезмерно. Он девушке цветы, она их отвергает, а он уже венок из цветов сплел и вновь преподносит его, наряду с непонятно откуда взятыми карамельными конфетами производства моей мануфактуры. И Иоанна спрашивает у меня, безмолвствуя, лишь сверкая своими волнующими карими глазами «ты когда вмешаешься?» Или я так себе мню. Но в итоге я пригласил девушку на ужин в моем присутствии, перебив очередную попытку подпоручика навязать общение с Ионанной.

Может, и зря ужинал с прелестницей, так как понимал, насколько перед ней становлюсь нелепым, и сколь много просыпается истинного Петра Федоровича. Девушка не была во вкусе наследника, но все меняется, сейчас вкусы Петрова в приоритете.

Иоанна даже в таких вот аскетических походных условиях умудрилась привести себя в порядок. И я ей был сильно благодарен за это. Дело в том, что мое наваждение по этой девушке, пусть и не окончательно, но во-многом спало. Вычурные прически, выглаженные платья с рюшечками, ленточками — все это не было настолько сексуальным, как естественно растрепанные волосы, легкое платье без всяких излишеств на ткани. Поэтому и получалось уже более спокойно строить разговор.

Первое впечатление, что девушка умна, подкрепилось еще и тем, что она неплохо образована. Да, это разные вещи. Умным человек может быть от рождения, образование же позволяет наделить этот ум еще и опытом предыдущих поколений. Иоанна разговаривала на французском, немецком и частично на турецком языке. Отлично, почти без акцента, говорила и по-русски. Читала и французских просветителей, жила раньше в Вене, пока отца, Ивана Шевича — командира полка сербских гайдамаков на австрийской службе, не отправили в отставку.

Дело в том, что в среде гайдамаков и сербских и валашских и хорватских, которые служили австрийской императрице Марии-Терезии, начались некоторые движения, катализатором которых стали русские победы над турками. Часть гайдамаков ушла в Черногорию, где ширилось сопротивление османам, часть подалась в Россию. Поэтому и оставшиеся на австрийской службе вызывали со стороны властей подозрения в лояльности. Союзники с Россией — это да, но они же и потенциальные противники. А славянские и валашские гайдамаки были искусными войнами.

Иван Шевич сначала самостоятельно отправился на Восток земель Запорожского войска, в еще только образовывающийся город Славяносербск, чтобы там освоится, найти себя на службе у русской императрицы, обустроить быт [Иван Шевич — имя действительного полковника-серба, переселившегося из Австрийской империи, но далее — фантазия автора. В реальной истории Славяносербск образовался на три года позже, но военные действия могли ускорить процессы переселения сербов].

Через полгода на новое место жительства направилась и семья, до этого проживая в Яссах у дальних родственников. После набега на обоз, с которым и шла семья Шевичей, в живых осталась только Иоанна, да и только потому, что она приглянулась нашему единственному пленнику Ежи Нарбуту. Два брата, старший и совсем еще маленький, четырехлетний, как и мать и пятеро самых преданных слуг, погибли. Но девушка держалась, большая в ней сила.

— Иоанна, я… — обратился я к девушке и замялся.

А что, впрочем «я»? Женат — это так себе аргумент. Можно и второй раз жениться, если доказать неверность жены или еще что придумать. А дальше что? Я не Петр Великий, который кухарку императрицей сделал, мне могут и не позволить. Предлагать Иоанне стать любовницей? Так и самому такая идея не нравится. И что делать? Нет, Шевичи, по рассказам самой Ионанны — знатный род, служилый и ведет свою родословную с тринадцатого века, но они все равно не ровня Романовым.

Мы ужинали в моей палатке, где всего-то и помещался небольшой стол, да куча соломы для сна. По прикидкам остался всего один дневной переход до Славяносербска, где я должен был отдать Иоанну в руки ее отца и распрощаться с той, что так меня волнует.

— Я потеряла семью, только отец и остался в живых, казалось, все сложно, но я рядом с Вами чувствую себя как то… — начала Иоанна. Я попробовал выказать свои соболезнования, но был перебит. — Прошу Вас, мне тяжело говорить. Вы очень интересный, но мне показалось, что одинокий, вместе с тем сильный мужчина… Нет, не то! Я хочу быть с Вами и чувствую, как никогда не чувствовала, что и Вы тоже… Но, это невозможно, Ваше Императорское Высочество.

Иоанна заплакала и выбежала из палатки. Я хотел побежать, обнять, сказать, что она не права, что для любящих сердец не может быть препятствий. Но это было не так — препятствия были и их очень много. Я стоял и не шевелился, не мог позволить себе вернуть девушку, если это произойдет, то я окажусь не в силах остановиться, испорчу жизнь Иоанне. Время, оно лечит, оно рассудит! Вот только уснуть я так и не смог.

Как же было сложно прощаться в Славяносербске, куда я заранее отправил казаков, чтобы те разыскали отца Иоанны.

Иван Шевич, рослый, поджарый немолодой вояка, узнав о трагедии, рванул мстить единственному и самому главному из катов — Еже Нарбуту. Трое вышколенных казака чуть на чуть сдержали серба, получив при этом несколько ссадин и синяков каждый и, как следствие зауважавшие Шевича, о чем судачили еще два дня пути.

Уже позже, в пригороде Петербурга, я решил, наконец, что Иоанну можно было бы пристроить фрейлиной Екатерины. В конце концов, это интересно с политической точки зрения. Сербка — фрейлина Великой княгини. Убедить бы еще в этом тетушку, которая очень много внимания уделяла составу фрейлин и у себя и у моей жены.

*………*………*

Петербург.

1 июля 1750 года.

Весь оставшийся путь от Славяносербска, наверное, одного из самых бурно растущих городов империи, в отношении и количества населения и строений, я хандрил. Так и не решившись сделать хоть что-то в отношении Иоанны и того влечения, что я испытывал к этой женщине, решил поступить по принципу «с глаз долой и из сердца вон». Вот только мало что получалось и мысли нет-нет, но возвращались к девушке, а на любом недолгом отдыхе в пути ее образ вставал передо мной, хоть закрыл я глаза, хоть с открытыми и даже в обществе. С этим нужно было что-то делать. И пути два — или лекарство общения с женой и долгая терапия, или поддаться болезни и не обращать внимания на то, что она прогрессирует.

Лекарство нашлось уже на заставе у въезда на городскую территорию Петербурга. Тут меня встречали люди Шешковского.

Информация, которая полилась на меня нескончаемым ливнем, порой не только остужала ледяной водой, но и нещадно била градом. Очень много чего случилось, главное — это практическая атака моей семьи. Интриганы решились на серьезные действия? Или все же случайное стечение обстоятельств? Последнее, вряд ли.

Удар был нанесен в самые чувствительные для меня места — семья, мои люди и деньги. Екатерина обесчещена и при дворе я теперь рогоносец. В этом мире не так уж и страшно быть обманутым мужем, но репутация подмочена. Слухи же об убийстве непосредственно Екатериной своего любовника вообще изобиловали извращениями. Что-то вроде того народного творчества из будущего, где Екатерина Великая умерла от «общения» с конем. Двор, как мне докладывал один из заместителей Шешковского, только и судачит, что парень, дескать, умер от того, что нимфоманка Великая княгиня замучила его своими желаниями. Не думаю, что многие конкретно верили в такую чушь, но сплетня передавалась из уст в уста, а чтобы поднять свою значимость люди додумывали и внедряли в рассказ свои извращенные фантазии. Да и хрен с ними, уляжется, но об этом когда-нибудь узнают мои дети.

Супруга стала не единственным объектом для атаки. Был убит, именно что убит, служащий банка, являвшийся моей креатурой. Совпадение? Точно нет, если учесть еще и то, что была ограблена ювелирная лавка моих партнеров, попытка проникновения на мои склады в Ораниенбауме. Взятый лазутчик оказался агентом Тайной канцелярии. Еще и пожар на тайных производствах в Ропше — есть видоки, что видели странных личностей.

Что таким образом хотели мне доказать Шуваловы, что это они уже сомнений не было, я так и не понял. Тут все еще доминировало в обществе восприятие меня, как подростка, которого можно запугать, вот и пугают. Может и так, но, скорее всего, это тщательно продуманные операции, чтобы рассорить меня с женой, чтобы я стал метаться и делать ошибки, ослабить.

Тогда я должен заняться поиском союзников и попечителей. Кто лучше Шуваловых для исполнения роли «решал»? Никто. Кроме того, я должен буду обратиться за помощью в Тайную канцелярию к Александру Петровичу, и он поможет. Уверен, уже и «виновные» назначены. Кто? Иностранцы? Раскольники-староверы? Иезуиты? Некий заговор офицеров в пользу «шлиссельбургского пленника»? Ну, а после, когда мы неминуемо рассоримся с Екатериной, познакомить молодого и энергичного с «правильной девушкой».

То, что ссора случится, даже если все и подстроено, факт. Я не смогу совладать с собой, простить, тем более под впечатлением от другой женщины. По тем данным, что мне предоставили, никто мою жену не принуждал ни пить алкоголь, ни знакомится с офицером, с которым проговорила не менее трех часов до уединения.

Закручивается еще не совсем мне понятная комбинация, где я центральная фигура. Или вот так все и было в той, иной реальности? Все подобные интриги бушевали, пока наследник пьянствовал, да мучил собачек? Но я не только он, я еще и Петров, поэтому усложню элите жизнь, чуть позже, но усложню.

Может еще и потому на меня пытаются давить, или приручить, что я использовал ресурсы государства и начал освоение Русской Америки. Дело в том, что Петр Шувалов, по сути, являлся монополистом китобойного промысла, добычи тюленей, в некотором роде и пушного промысла, пусть последнее из-за своей громадности даже Петру Шувалову не по зубам монополизировать. И тут начинают пребывать шкуры тех же тюленей, морских коров, китовый жир, каланов, иных бобровых, соболей и писца. Огромный, как оказалось, караван прибыл в мое отсутствие.

Вот и последовал удар, для Петра всегда более чем чувствительно потерять и копейку, тут же сотнями тысяч полноценных рублей пахнет. Был бы на моем месте кто иной, а не цесаревич, уверен, что выскочку просто физически ликвидировали. Сантименты тут не уместны. Меня же нужно отвлечь от своих проектов, ослабить, увеличить собственную долю в совместных предприятиях. Хрен им…

— Отставить все приветствия, — я, словно ураган влетел в комнату для совещаний в Ораниенбауме и сразу же одернул присутствующих, которые начали титулоименование. — Время нет для расшаркиваний. Через час я отправлюсь к императрице.

Время действительно не было. Нужно было срочно ехать к тетушке, которая прохворала. Ей часто становилось хуже после долгих поездок на богомолье и исполнение епитимьи. Приступ, судя по описанию таков, что может быть всякое. Уже два дня не подымается с постели. Никто не поймет, если я, как любящий племянник не поспешу к тетушке. Но час есть, я то, якобы, не сразу узнал о приступе Елизаветы, который держится в секрете, пусть и все об этом знают.

— Что сделано? Жду предложения по ответу на дерзости! Он должен быть жестким, но без смертей самих зачинщиков, — задал я вектор совещания.

— Уже отправлены группы в ближайшие поместья трех братьев, готовимся взорвать сахарные заводы. Как работающие, так и строящиеся. Так же взорвем винокуренный завод Петра Ивановича. Следим за тремя управляющими Петра, планируем их убрать в отместку за убийство нашего человека в банке, ожидали дозволения, — докладывал Степан Иванович, повышая свою значимость в моих глазах. Теперь я был уверен, что неплохой ответ получится. — Отправлена группа на тракт, где проходят сибирские обозы Петра Шувалова, чтобы под личиной разбойников именно его людей грабить и отбирать вино и серебро.

— Компромат готов? — перебил я Шешковского, который, может единственный и был посвящен в значение слова «компромат».

— Да, на всех троих. Что-то кривда, что-то правда, — ответил Степан Иванович.

— Цаплин, — обратился я к сидящему тут казаку, который отвечал за оперативную работу. — Всех людей своих Степану Ивановичу.

— Цесаревич, не могу всех. Охрана твоя требует казаков, — пробурчал басовитым голосом старший среди моих казаков из тех, кто не отправлен по поручениям.

— Десяток с Никитой Рябым, больше не надо, я правильно понял, что тренировочный табор егерей охраняет Ораниенбаум? — все закивали.

— Как поступить с Екатериной Алексеевной? — спросил Шешковский, видимо, намеренно не назвав ее «Великой княгиней».

— Она же тут, в Ораниенбауме? — спросил я, но не стал дожидаться ответа, так как его знал и так. — Пусть и будет… О ней позже, должен сперва увидеть и поговорить. Привезите нам детей, тетушка даст разрешение, пусть Екатерина займется ими.

«А то Анна с Павлом забудут, как выглядит мама» — подумал я, посчитав неправильным при подчиненных высказываться о членах семьи.

Мысли о том, что Катэ плохая мать — это отголосок эмоциональности и может даже растерянности из-за собственных чувств. Катя вдруг стала какой-то «не моей», «предательницей». Да, я понимал, что данная измена, это в принципе не так уж и вина жены. Да, я понимал, что, по сути, моя жена более приличная, нежели многие светские дамы, уже проникнувшиеся нравами, внедряемыми с петровских времен. Да и матерью Катя была неплохой, по меркам великосветского общества. У большинства женщин высшего света дети были мимолетным развлечением максимум на час. Приводили воспитатели малявок, показывали мать, уводили обратно. Катерина Алексеевна же периодически проводила время и с Павлом и с Аннушкой, принимала непосредственное участие в их воспитании, стараясь влиять на воспитателей, вопреки воле императрицы. Ну а я скорее был «папой на полчаса».

Иоанна… Вот, зачем ты такая нашлась?.. Даже в этой ситуации я проецирую вероятное поведение сербской красавице, идеализируя ее.

— Послания отсылать? Ваше Высочество? — взывал ко мне Шешковский, пока я вновь путался в своих мыслях.

— А? Что? Да, отсылайте! Я к тетушке, — растерянно сказал я и пошел на выход.

Нужно было прийти к Кате, поговорить, показать, что я ее муж, поддержать. Пусть ее вины тоже хватало — убеждал я сам себя, но тщетно, ее вину я видел более четко, чем других.

Я бежал к Елизавете Петровне. И понимал, что делаю что-то неправильно, осознавал, что нахожусь в плену своих имперских амбиций, уже хочу возложить себе на голову корону и иметь возможность не так откровенно оглядываться на разных фаворитов, да и быть с той женщиной, с которой хочу. Но… я тоже человек, а не машина, да и, пусть и подавленное, но сознание Петра Федоровича во мне есть, а он, оказывается и я, влюбчивая натура и… мстительная. Хочу и корону и… Иоанну.

Елизавета находилась в Петергофе, но быстро добраться не получилось. И это хорошо, немного мысли в дороге привел в норму. Императрица планировала поехать в Москву, отмечать годовщину своей коронации, но болезни свалили.

— Иван Иванович! Какая встреча! Вы не со своими кузенами? — спросил я, злобно зыркнув на фаворита, который раскладывал карты на столике, сидя на маленьком диванчике у дверей спальни императрицы.

— Ваше императорское Высочество, цесаревич! — церемониально приветствовал меня партнер по бизнесу и, и как я думал ранее, если не друг, то товарищ.

— Не знаешь, как себя вести, делай, что предписано! — сказал я обращаясь скорее в пространство чем конкретно к Ивану Шувалову, и не вступая в полемику, открыл двери в опочивальню Елизаветы.

— Тетушка! — мне с порога удалось пустить скупую слезу.

Пропадает талант актера, или лицедея.

— Петруша, заходи, милый! — пригласила меня Елизавета чуть хрипловатым голосом.

Само помещение было явно не приспособлено под спальню, скорее это была толи столовая, толи малая гостиная. Императрица часто меняла локацию спальни даже в пределах одного крыла дворца. Мания преследования доходила до того, что строители изменяли конфигурацию комнат, замуровывали один вход и прорубали срочно другой [исторический факт]. В данном случае вообще использовали для спальни проходную комнату, которая более всего могла бы выполнять функции малой гостиной.

— А возмужал то Петр Федорович! Как думаешь, Марфуша?

«А слона то я и не заметил» — подумал я, наблюдая, как «выплывает лебедушка» более центнера весом.

— Да, Лиза, уж больно на батюшку твоего становится схож, кабы только норов по-мягчее, да признательности тетушке своей поболей, — ответила императрице Марфа Шувалова, возможно, еще больше интриганка, чем ее муж Петр Иванович.

Думал я, как еще один элемент мести, подкинуть Марфе свидетельства похождений ее супруга, но Шешковский выразил мнение, как всегда, обоснованное, что жена прекрасно знает о женщинах и девушках ее любимого венчанного.

— Думаю я, что престолу российскому и нужен тиран, а то распоясались все. Вона, какой пример матери могут подавать своим детям — до смерти довести молодого гвардейца в плотских утехах! — говорила государыня с явным осуждением, между тем и с нотками беспокойства и сопереживания к тому «мужу», вероломно обманутому.

Понятно было, что обработку правильной, в понимании интересантов версии, императрица, но прежде всего женщина, получила. И эти слова звучали, невзирая на то, что и сама государыня имела бурную молодость, изменяла на постоянной основе своему тайному, но все же мужу, перед Богом.

— Позволишь, тетушка? — я выделил родственное обращение к императрице. — Узнать о твоем здоровье?

Марфа чуть скривилась, она была весьма опытной статс-дамой, чтобы понять, что я, на секундочку, цесаревич. Тут следовало бы проявить тактичность и выйти, что Марфе Егорьевне и пришлось сделать. Взгляд обиженной тигрицы я ощущал отчетливо, пока Шувалова не скрылась за дверью.

— Бедный мой мальчик! — сказала Елизавета и вполне лихо, как для безнадежно больной, встала с кровати.

Полная, даже толстая женщина с не одним прыщем на лице, темными пятнами на шее и локтях, как свидетельства сахарного диабета, обняла меня. Через чуть взмокшую от пота ночную рубаху невозможно было не заметить выдающиеся груди. Представив себе, как эта женщина выглядела еще лет так пятнадцать назад, даже я сглотнул слюну. Да, не в моем вкусе, и Елизавета Петровна никогда не была худышкой. Но такое телосложение только приближало дочь Петра Великого к идеалу женской красоты современности.

Елизавета чуть не задушила меня в своих объятиях. Императрица, ничуть не стесняясь своей практически наготы, подошла к окну и лучи солнца, осветившие после продолжительного дождика, комнату, не преминули просветить и без того прозрачную ночную рубаху.

И в этом не было чего-то необычного. Войди сейчас тот же канцлер Бестужев-Рюмин, Елизавета Петровна не придала бы значения появлению еще одного мужчины в своих покоях. Да что говорить, большая половина всех государственных решений принималась именно в таком одеянии императрицы. И Бестужев и Александр Шувалов, как и другие приближенные, постоянно видели в таком виде государыню. Думалось мне, что и она понимала смысл ситуации, что любой мужчина будет заострять свое внимание скорее на теле привлекательном, в прошлом, женщины, чем на любых интригах. А то, что государственные мужи поголовно ее хотели здесь и сейчас, делало из них преданных соратников, в прошлом, красота все же быстро увядала, но привычки оставались.

— Что делать думаешь с Катькой? — спросила государыня, запрокидывая голову, наслаждаясь солнечными лучами.

— Прости, тетушка, а когда это адюльтер стал причиной разрушению брака императорской семьи, или политический союз? — я использовал французское слово «адюльтер», означающую некую не всегда осуждаемую форму супружеской измены.

— Может и так, Петруша, и ни о каком разрушении брака речь быть не может. Поздно, она наследника мать! Однако, весь двор судачит, мне говорят небылицы о разврате, что творила Катька. Сие не хорошо! Что же ты за муж, коли жене разрешаешь такое? — на последних словах Елизавета повернулась ко мне и как выдохнула.

Складывалось впечатление, что государыня сделала, что должно, распекая меня за Катерину, но личное отношение Елизаветы к ситуации не однозначное. Мне было бы важнее именно что личное мнение тетушки, о чем я и спросил.

— Знаешь, Петр, очень много сомнительного в этом деле. Александр Иванович бормочет, все говорит о грехопадении Катьки, я так же мыслю, что она предала. Но и разумею я… — императрица решала говорить, или промолчать, я не стал нарушать тишину и через минуту она продолжила. — пробуют дозволенное Шуваловы и те, кто с ними. Не уверовали они в то, что кровь Петра Великого в тебе начинает бурлить. А я вижу, что сие так. И не смей, Петр, поступать, как твой дед. Шуваловых пощипать можно, пусть знают себе место. Я уже не могу того делать, ты же можешь. Но обещай мне, что все живы будут, а Ваня Шувалов и вовсе не тронутым буде никоим образом.

— Слово в том мое, тетушка! — с нотками торжественности произнес я.

— Ваньку ни нынче не тронешь, ни после, когда меня не станет! И такоже Лешку Разума не чепай. Пристроишь их к делу, али оставь покойно, — давала наставления государыня, уже понимающая, что хворей нахватала преизрядно и может всякое статься.

— Они то, тетушка, и менее всего дурного помышляли, да и мудрые мужи каждой державе потребны.

— Не думай, племянник, что я неразумна. Пережила я и Светлейшего князя Меньшикова — ох, и плут был, стерпела все при Петре Алексеевиче — ином внуке батюшки моего, выжила и при Анне Иоанновне, что зело не возлюбила меня. С Бироном — фаворитом ейным дружбу противную мне водила. Все ушли, а я императрица! Ведаю, что Шуваловы боятся, кабы их вольнице конец не пришел, вот и воспитывают тебя, интриги строят. Такие будут всегда, Петруша. И кабы не они, так и не сдюжила с ношей, что взвалила на себя, — Елизавета улыбнулась, и веяло от той улыбки много не высказанного.

Не сказала больная женщина о том, что не познала счастья материнства, что не могла стать мужней женой, о чем мечтала. Распылила свое огромное сердце на фаворитов, но сама жалела, что не стала женой-герцогиней готторбской, из-за кончины жениха. Не высказалась она и о том, что, видя много дворцовых переворотов, сама страшилась подобного до безумия. И эта женщина сейчас, скорее всего, даже рада, что линия Петра Великого не захиреет, что есть уже и правнук у великого предка и правнучка. Да и внук, который, казалось, был безнадежен, проявляет нынче характер.

— Иди, государь-цесаревич, и помни, что я сказала. Еще в силе я, не позволю тебе соратников моих изничтожать, — меня вновь зажали в тиски больших грудей государыни и поцеловали в макушку.

При выходе из опочивальни государыни я встретился взглядами с Марфой, но тигрица не стремилась расщепить меня на атомы, она жаждала высмотреть реакцию, понять, чего ей, но прежде всего ее мужу, ждать от взбалмошного наследника. Не было криков государыни, которые могли быть услышаны и за дверью спальни, значит, разговор не был выговором племяннику. И тогда можно бояться. Я же лишь улыбнулся — легко, без злорадства и превосходства. И даже благосклонно попрощался с Иваном Шуваловым, который, как только я стал удаляться от «блок-поста» у опочивальни императрицы, поспешил к Елизавете.

Вернулся я в Ораниенбаум только к рассвету. Удалось подремать в карете. Сон окончательно сбил злость и острое желание быстро начать действовать. Нет, диверсанты уже отправились к намеченным объектам Шуваловых, уже агентура Шешковского либо затаилась, либо прибыла в военный городок в Ораниенбауме, усилена охрана всех объектов. Но основное действие начнется через два дня.

Несмотря на раннее утро, меня встречал Степан Иванович. Будущий глава Тайной Канцелярии отлично исполнял свою роль и каким-то образом был оповещен о подъезде моего картежа.

— Петр Федорович, мы можем действовать? — первое, что спросил Шешковский, как только я вышел из кареты.

— Два дня ждем и начинаем, — сухо проронил я.

— Ваше Высочество, ожидание опасно. Александр Иванович Шувалов все еще лютует, за сегодня три наших человека взяты, — возразил Степан Иванович.

— Два дня, — безапелляционно повторил я.

— Прощу извинить мое непонимание ситуации, — Шешковский поклонился. — Вы станете говорить с Екатериной Алексеевной?

Его больше заботит именно мои отношения с женой. Неужели эта бестия взяла себя в руки и смогла добиться заступничества Шешковского? Если так, то это и хорошо. С безвольной Екатериной я точно не знал бы что делать. А вот с сильной — знаю.

— Когда проснется, — ответил я.

— Она не спит, государь-цесаревич, — сказал Степан Иванович и вновь поклонился.

Глава 8

Ораниенбаум.

1 июля 1750 года.

Войдя в столовую, где уже находилась Великая княгиня, я убедился, что эту женщину сложно сломить. Катерина могла сиюминутно растеряться, но быстро собраться и весьма хитро и мудро себя вести. Простое платье, но по фасону, который мне нравится — а-ля «Наташа Ростова на балу», скромный макияж, минимум украшений, но они были, что подчеркивало, что передо мной женщина — член императорской семьи, в то же время демонстрировало некую подчиненность моему мнению.

«Хорошая попытка, но, нет, уже нет!» — подумал я.

— Присядем? — спросил я и, не дожидаясь ответа, фривольно расположился на ближайшем стуле.

Наступила пауза. Я нерационально, а на эмоциях, хотел своим молчанием и неловкостью ситуации, принудить Екатерину оправдываться, объясняться. Ведь она предала нашу семейную, почти что, идиллию. Рыдала бы, рассказывала, что против нее сыграли главные интриганы двора, что была бессильна.

Тщетно, все еще моя жена, молчала, демонстрируя сильный характер. Этот жесткий взгляд, наверняка, мог бы смутить, заставить опасаться, Карла Петера Ульриха. Но я не только этот взбалмошный юноша, я еще и Сергей Петров.

— Ладно, Катя, давай поговорим. Ранее не было возможности для разговора, да и мне нужно было узнать все, что произошло, в чем было насилие, было ли оно, — я посмотрел в глаза Катерине, не было там раскаянья. — Нам лучше договориться, Екатерина Алексеевна!

— Вина и моя есть, о чем я сожалею, но оправдываться не стану, не в дикое время инквизиции живем, — голос Катерины звучал вызывающе, тон, с которым она произносила слова, был пронизан вызовом, глаза не потуплены в пол, а смотрят на меня, не мигая.

— Какие еще оправдания ты изыщешь? Что не устраивало? Не видишь, какие порой супруги в иных семьях бывают обоюдопротивные друг другу? Мы имели возможность стать нормальной семьей, но уже нет, и ты должна понять и принять, — я также не отводил глаз, не желая проигрывать Катерине в гляделки.

— Я понимаю тебя, как мужа… — Катэ не сразу решилась продолжить. — Пусть я и была в некотором беспамятстве, но тот… был слабосильным в сравнении с тобой, противным, неприятным. Я все никак не могу отмыться, все мерещится…

— Не надо подробностей, Катя, я и так сдерживаюсь. Наш союз с тобой, кроме прочего, еще и политический. Ты не могла этого не понимать, между тем, ты отказалась от моей охраны, все опасаясь, что твоя воля будет ограничена, ты приблизила того поручика, вела с ним разговоры прилюдно весь бал, посему пожинай то, что посеяла, — максимально жестко сказал я.

— И что ты предлагаешь? Коли думаешь, что в монастырь по доброй воле пойду, так — нет. Силой погонишь в Суздаль, где томилась жена Петра Великого? Так сил тех у тебя покуда и нет, а государыня милостива. Петр, лучше договориться нам, да прощать друг другу. Меня оклеветали, опоили, а я, замест того, чтобы увидеть в тебе опору, вижу угрозу себе. И ты мне о доброй семье говоришь? Муж — первый защитник жены своей! — распылялась Екатерина.

— Это хорошо, что ты о домострое вспомнила! Да, я не могу сослать тебя в монастырь, даже государыня поостережется принять такое решение без Синода. Но никто не может указывать мне на то, как я должен вести себя с женой, это наше, семейное дело, — я злорадно улыбнулся, и резко, во все горло позвал одного из тех казаков, кому доверяю. — Никита!

— Твое Высочество, чего изволите! — Никита Рябой уже через минуту входил в столовую.

Екатерина скривилась. Если раньше ее забавляло мое общение с казаками, в чем жена сама признавалась, то сейчас любые несуразицы в словах станичников, переходы на «ты», или, напротив, на «вы», раздражали женщину. Причину изменения в восприятии казаков Катей я вижу в том, что она начала ассоциировать их с пленом, ограничением свободы. И в этом она была близка к истине.

— Никита! Нынче вольница для Екатерины Алексеевны заканчивается. Жить мы будем, как жили до Петра Великого. Будет женская половина, куда пускать только девиц, да и следить, чтобы никаких записок, да крамольных разговоров не вели. Ни театров, ни посещений, ничего. Меняй охрану, дабы кого из казаков не стращала, коварная она, иные указания после дам. Ты отвечаешь за мою жену головой!

Я специально давал указания есаулу Никите Рябому при Екатерине, пусть проникнется русским домостроем. Варвар я или не варвар?

Пропуская мимо ушей возгласы «ты не посмеешь!», «это варварство!», «ты сам меня предал!», я отрешенным взглядом провожал свою жену, которая пыталась сопротивляться казакам, но те все равно вели Катерину в противоположное крыло дворца в Ораниенбауме.

Было тяжело. Да и не столько от того, что было чувство любви, привязанности, или что-то в этом духе. Нет, эмоции бушевали от другого. Ну, во-первых, я искренне рассчитывал, что Екатерина станет мне соратницей и с ее управленческим потенциалом, она станет помощницей и даже способной закрыть целое направление, может здравоохранение, или образование. С ее способностями, о коих больше я наслышан из послезнания, Екатерина могла закрыть и оба важных направления. Злило отсутствие понимания у Кати сущности своих проступков. Ну, покайся, съезди на полгодика в какой монастырь, да помолись, прими и исполни епитимью, вернись и покажи на деле, что ты действительно жена, а не соперник. Не было этого.

Что делать дальше с женой, я не знал. Может быть нужно заручиться поддержкой кого-нибудь из присутствующих в Синоде, чтобы поднять тему с развратом Екатерины. Для церковников развратом является уже то, как может одеться современная светская дама, ну и много иного, что уже обыденность для сегодня, но в допетровское время было верхом разврата. Так что члены Синода, особенно архиепископ Арсений, наиболее ярый оппозиционер самой государыни, уцепятся за саму идею критики высшего света и его нравов. Повод-то существенный, венценосное семейство затрагивающий.

Чуть более полугода осталось до того, как пройдет большое собрание Синода с обязательным присутствием всех его членов. До этого времени можно попробовать договориться с некоторыми церковниками о поддержке.

Это будет сложно, я до сих пор особо не распространялся о своем мнении насчет главного для церкви вопроса — секуляризации земель. В случае же, если с меня потребуется отречение от намерений отобрать огромные земельные площади с почти двумя миллионами крестьян, будет нелегко. Тут либо лгать и тогда позже вступать в серьезную конфронтацию с церковью, либо соглашаться, становиться «правильным царем», но лишать возможности эффективного управления сельскохозяйственными угодьями, что сейчас ничего не дают стране.

Немного придя в себя, выпив крепкого кофе, я послал за Шешковским. Нужно было начинать работать по Шуваловым.

— Степан Иванович, через два дня и у Ивана Шувалова и у Петра Ивановича с его женой-ведьмой, должны быть присланные нами посылки. В них, кроме всех собранных на Шуваловых доказательств о злочинствах, белила… — давал я распоряжения своему безопастнику.

Насчет белил необходимо прояснить. Дело в том, что Елизавета Петровна буквально меньше года назад увидела молодого будущего офицера, как она его назвала «Адониса». Молодой человек играл одну из женских ролей в представлении, что давали слушатели Сухопутного кадетского корпуса [данное описание действительно имело место в истории, однако происходило годом позже].

Юный Никита Афанасьевич Бекетов был столь утомлен многочисленными репетициями, что уснул прямо на сцене, а государыня повелела красавца не будить. После же случилось невообразимое. Еще сонного его, какого-то юнца, стала одевать сама Елизавета Петровна. На следующий день Бекетов был уже сержантом, потом сразу же адъютантом Алексея Разумовского, через полгода — полковником.

Весь двор понимал, что фавор Ивана Шувалова, который только входил в свой зенит, теперь под большим вопросом. У Бекетова же было немало веснушек, из-за которых парень комплексовал и тут «на помощь» пришли Петр и Марфа Шуваловы, которые предложили чудо-белила, что должны были избавить парня от волнующих его веснушек. Вот только лицо Бекетова, после наложения средства, моментально покрылось оспинами и иными признаками воспаления. Тут же Марфа нашептала подруге-государыне, что Никита болен и теперь уже навсегда станет безобразным. Елизавета повелела держать несостоявшегося фаворита подальше от двора, а Шуваловы не позволили ему приблизиться к государыне для объяснения, та и не догадывалась о коварстве своих друзей, или делала вид, что ничего не произошло. Ну, а Шуваловы ликовали — управляемый ими кузен Иван остался фаворитом и мог продолжать оказывать влияние на императрицу.

Я не помнил из истории об этом эпизоде, который мог перекрыть в глазах женщины-Елизаветы по скверности злодеяний все доказательства финансовых преступлений Шуваловых. Однако, когда в первый раз услышал фамилию Бекетова, то что-то стало всплывать в памяти, по крайней мере, после работы людей Шешковского, разрозненные свидетельства сложились в общую картину.

Был найден тот умелец-шарлатан-алхимик, который помог консультацией человеку от Шуваловых, изготовлены точно такие же белила. И главный козырь, который придержит прыть Шуваловых, при раздаче карт нашей игры, оказался у меня, так я думал в тот момент.

Шуваловы себя проявляли, как искусные интриганы, которые уже добились части своих задумок. Важно было понять, чем чревата «война компроматов» с этими сановниками. Сколько не думали о том, могут ли братья выложить на стол нечто равнозначное белилам, не придумали, что еще больше предало уверенности в правильности действий.

Но мы были не правы, скорее, менее опытны в существующих реалиях.

*………*………*

Дом Петра Ивановича.

Шувалова в Петербурге.

4 июля 1750 года.

В гостиной, которая была отдельно взята под охрану людьми из Тайной Канцелярии, были трое — женщина и двое мужчин полноватый, кажущийся добрым толстячком и лысый, достаточно поджарый, вселяющий страх каждому встречному. Женщина же могла вызвать некоторое отвращение. И в молодости она была далеко не красавица, с неприглядным лицом, повышенной волосатостью, уже не говоря о том, в кого превращалась к старости. Марфа становилась просто карикатурной ведьмой в большом теле. Да, это были главные заговорщики — Марфа, Петр и Александр, которых объединяла общая фамилия — Шуваловы.

Ивана Ивановича не стали звать на совещание. Во-первых, он проявил характер и, в достаточно вызывающей манере, высказал свое отношение к деятельности двоюродных братьев. Этот порыв Ивана оттереться от случившегося, впрочем, мог быть спровоцирован и ярой защитой императрицей, которая, не только намеками, но и напрямую потребовала не трогать своего фаворита и не вмешивать в грязные дела.

Иван Шувалов ранее был в не курсе той истории, когда молодого и явно более красивого и статного Бекетова отстранили от фавора, потому, когда это стало известно Ванечке, тот близко к сердцу принял грязную интригу, которая в итоге помогла ему взойти на Олимп фавора. Кроме того, сама государыня потребовала от своего любимого не встревать в ситуацию. Но и запрета что-либо делать для старшей ветви Шуваловых не последовало. Данное обстоятельство означало то, что Елизавета предоставила волю на поступки и наследнику.

Петр Иванович, как мозг и направляющая длань партии Шуваловых, высоко оценил те доказательства преступлений, что были принесены курьером-мальчишкой. Вьюнош не знал тех людей, что вручили ему аж цельный рубль за доставку свертка с бумагами и еще с чем-то. Обидно Петру Ивановичу было то, что примерно треть всех финансовых махинаций были на самом деле и не его вовсе, а совершались только лишь под прикрытием всесильного Шувалова. Далеко не глупый человек, уже вычислил пять своих управляющих и приближенных, которые крали из казны и не делились с ним, хозяином. Петр не знал о воровстве в своем окружении, а вот Шешковский узнал. Петр Иванович в некоторой степени даже был бы благодарен за такую информацию, он за копейку пекся, ненавидел вороватость в иных, в себе сего не замечая. Свое воровство Шувалов считал справедливой платой за труды на благо отечества. Столько прожектов воплотил, переписал крестьян всей империи, мануфактуры ставит, внутренние мытни отменил.

Компромат был оценен по достоинству и Александром, Марфа же, мало разбирающаяся в цифири и бумагах, особо впечатлялась белилами, это же она придумала и реализовала коварный план по удалению Бекетова от тела императрицы.

— Мыслите, что это все? Приходят вести из имений. Уже два из четырех сахарных заводов подорваны, две суконных мануфактуры из пяти сгорели. Тати лесные напали на два поезда в Сибирь и оттуда. Один был с хлебным вином, иной с откупным серебром. При том не убили ни охотников, ни иных людишек, а только своровали добро, не иначе, как эти лешие-казаки наследника были. Исчезли одиннадцать моих людей, все особливо важные, — вещал Петр Иванович.

— Семь моих человек пропали, — словно пожаловался самый жестокий человек в империи.

Жесткий! А как иначе, если он глава ужасной Тайной канцелярии?

В способах дознания Александр Иванович Шувалов уже явно превзошел своего учителя Ушакова. Вот только главе Тайной Канцелярии явно не хватало аналитического ума и гибкости своего предшественника. Складывалось ощущение, что такая истовая и преданная дружба Петра и Александра — попытка природы создать истинного охранителя Отечества. Гибкий ум Петра и упорство, часто топорное, стремление довести каждое дело до конца Александра. В этой компании был еще один фактор, который, если бы ужился в одном человеке наравне с характерами братьев, создал уже не охранителя, но Зверя. Это коварство Марфы, а ее зависть и изворотливость были просто невообразимы. При неказистой внешности, женщина обладала исключительной способностью втираться в доверие.

— А ты, Сашка, сколько взял человек Петруши? — спросила Марфа у брата мужа.

Петр и Александр поморщились, они уже не осмеливались государя-цесаревича именовать «Петрушей». О, нет — этот не отрок, но муж, уже фигура, иначе и не было смысла интриговать против мальчика «Петруши». Оставался бы Брюммер, который спаивал глупыша, а Шуваловы были бы уверены в своем будущем. Но, нет.

— Ты, Марфа Егорьевна, зазря так к наследнику. Силен и смышлен он. Силу набрал у нас под носом. Коли все это, — Александр потряс стопкой бумаг. — Ляжет на стол государыни, да найдется человек, что обскажет, что к чему, так из соратников в одночасье ворогами лютыми станем. Ранее и не страшно было, на кого еще Лизе рассчитывать, коли как не на нас, да нынче наследник в силе и поддержит государыню, да и партия Бестужева в стороне не останется, ослабел канцлер, но не сломлен. Гвардия и армия за наследника горой, лишь частью более за Елизавету.

— Дурно вы знаете Лизу. Ей все эти бумаги нипочем, она более осерчает за белила и, что Бекетову рожу подпортили, — Марфа злобно посмотрела на шкатулку с теми самыми белилами.

— То я разумею, Марфа Егорьевна, — говорил Петр.

Петр Иванович очень редко одаривал свою супругу эпитетами «милая», «родная», не говоря уже о признании любви. Но бывали такие моменты, когда Петр Иванович был больше похож на супруга, уважающего жену, это когда Марфа, через подругу Елизавету-государыню, выбивала новые преференции для мужа. Казалось, что возможность еще больше заработать денег возбуждала мужское естество Петра больше, чем женщины. Так думала Марфа, но на самом деле, это имело место лишь отчасти. Петр Иванович не брезговал молоденькими и слегка пухленькими барышнями, выбирая чаще мелкопоместных шляхеток-дворяночек.

— Что делать станем, Петр? — спросил Александр, которому не терпелось ответить на удар еще большим ударом.

Преисполненный решимости, глава Тайной Канцелярии не предполагал, что именно можно было сделать.

— Мириться. Всякая война заканчивается миром, — ответил Петр.

— Но… — в унисон попробовали возразить соратники.

Петру Ивановичу Шувалову пришлось потратить более пятнадцати минут для объяснения, почему именно нужно идти на переговоры. Начав с самого наболевшего для него — потери производств, серебра, водки и людей, Петр рассказал, что императрица не защитила их уже потому, что они зарвались, или даже точнее «заворовались». И это Елизавета не знает об интриге с красавцем Бекетовым и теми самыми белилами. Для государыни личное, эмоции и чувства часто стояли на первом месте, чем государственное, пусть и не всегда, но в отношении с фаворитами, такой расклад был точно. Оказалось так же, что человеческих ресурсов у Шуваловых не так, чтобы и много. Боевых групп нет практически никаких. Нет, для драк в подворотне, хватало, но не для практически войсковых операций, которые могли бы начаться. Предотвратить диверсии было просто некем.

К атакам на имущество Шуваловых их противник подошел выборочно и крайне цинично. Петр Федорович не стал насылать своих татей на производства, где он же и был совладельцем. Между тем, уменьшил в разы возможности конкурентов и партнеров. Так, теперь уже построенные новые сахарные заводы наследника смогут покрыть весь рынок сахара без конкуренции с заводами Шуваловых. Текстильные мануфактуры цесаревича так же получат больше выгоды от сожжения шуваловских. Петр Иванович знал, что суконные производства цесаревича открылись в Нижнем Новгороде, Самаре и даже в Оренбурге и работают больше на сырье от киргизов.

— Отпускай, Саша, тех людей Шешковского, что ты приказал взять, начнем переговоры. Как же просмотрели такого шельмеца, как этот Шешковский, вот бы кого нам?.. Мы еще не проиграли, попробуем избежать краха, но ударим с другой стороны. Остается надеяться, что Екатерина разругалась с Петром Федоровичем, и он начнет ошибаться, — резюмировал Петр Иванович Шувалов, уже содрогаясь от тех репутационных, но главнее, финансовых потерь, что уже имели место.

При всех прочих, Шуваловы не были ни разу против самой сути российской империи, даже не собирались создавать что-то вроде Верховного Совета, что был при Екатерине I. Шуваловы просто видели себя рядом с троном божьего помазанника-императора. Истово верили, что именно они и их соратники создают истинные блага для развития государства российского. Отчасти это было так, выстроенная система не казалось злом, несмотря на то, что чиновники мало терзались моральными муками за кражи и мздоимство, государство уже свыклось со сложившимся положением дел. Это для цесаревича, в теле которого произошла синергия с сознанием человека XXI века, была не особо понятна открытая позиция государства, что чиновнику не обязательно платить. Дескать, должность и сама прокормит. Для наследника престола российского, размеры воровства и взяток были шокирующими, он жил до попадания в тело Петра Федоровича, казалось, в самой коррумпированной стране. Все познается в сравнении.

— Думаю я, мужи Вы храбрые, что нужно тот доклад императрице дать, — после слов Марфы, в комнате наступила тишина.

Братья Шуваловы не опасались, а именно что боялись, давать ход тому докладу, что настрочили люди Тайной канцелярии на цесаревича и который редактировали и Петр Иванович и его старший брат Александр. Это был большой опус, который при Петре Великом не оставил бы в живых ни наследника, ни тех, кто предоставил бумаги.

Но как себя поведет Елизавета? Большой вопрос даже для тех, кто ее очень неплохо знал.

— Алексашка, отдай сей доклад Лизе, то твоя работа, я уже ей много крамолы на Петрушу нашептала, Пимену так же наказала говорить государыне дурное о цесаревиче, когда тот чешет ей пятки. Лиза же, как и ейный батюшка может вспылить, — говорила Марфа Егорьевна Шувалова, которая сочетала в себе и решительность, и властность, и коварство.

*………*………*

Петергоф.

5 июля 1750 года.

Александр Иванович Шувалов шел на аудиенцию к государыне с тяжелым грузом на сердце. Нет, он не был милосердным или сердобольным человеком, напротив, но сердце тяготилось сомнениями и опасением за свое будущее. Разум говорил, что все правильно, такое в истории уже было, ставили наследников на место. Тот же Толстой при Петре Великом сработал против царевича Алексея Петровича и ничего, долго еще оставался при царе. И у Елизаветы Петровны есть наглядный пример от своего отца, когда тот сгубил собственного сына, а она всюду вторит, что правит, как и батюшка ее.

Но, все ли правильно? Может энергичный император и нужен Руси? А получится ли выдюжить России еще одного Петра Великого? Тогда, при Петре Алексеевиче, как был уверен Шувалов, прошли по краю пропасти.

У покоев императрицы, которой резко стало хорошо, и хвори вновь отступили, сидела статс-дама Мария Румянцева, это обеспокоило идущего, словно на Голгофу, Александра Шувалова, лучше бы, конечно, Марфа. Усилило беспокойство и наличие у приемной государыни помощника, канцлера Алексея Петровича Бестужева-Рюмина. Что скажет канцлер? Как поступит? Нужно было и с ним как-то договориться, чай так же должен быть не в восторге от деяний цесаревича.

— Матушка-государыня! — Александр Иванович низко, как было раньше принято на Руси, поклонился.

— Ты спину то не гни, Александр Иванович, чай по европейскому укладу нынче живем, садись за стол, выпей ликеру! — сказала Елизавета и повела рукой в направлении свободного стула.

За столом сидел Алексей Петрович Бестужев-Рюмин, о присутствии которого уже догадался глава Тайной канцелярии, так как помощник канцлера у покоев императрицы без самого Бестужева не может находиться во дворце.

— Сказывай, Александр Иванович, зачем испрасил меня о встречи, когда мы и так часто видимся? — задала вопрос императрица, а канцлер, после легкого кивка приветствия, начал деловито рассматривать свои бумаги, делая задумчивый вид, будто разговор Шувалова с государыней его и не волнует.

— Я с докладом, государыня, ты, матушка просила меня, слугу твоего, присматривать за цесаревичем, да говорить тебе о делах его, — решился Александр и окунулся как в омут с головой.

Шувалов начал доклад с того, что в армии не все приняли новшества Петра Федоровича. Если из числа командующих дивизиями никто не жаловался на безликую новую пехотную форму, пусть и со скрипом, но принимая ее, то на батальонном уровне, частью и на полковом, командиры уже критиковали. Командующие дивизий каждый, как и их заместители и даже адъютанты имели хорошие зрительные трубы английской выделки, поэтому они без особого труда замечали перемещение полков и батальонов на поле боя, могли рассмотреть неяркие знаки отличий. Тем самым особых проблем в определении конкретного полка не было. Иное дело, что сами командующие полками, те, у кого не было зрительной трубы или те, кто пользоваться ею не особо привык, или же не мог в силу нахождения в бою, могли спутать даже свой полк с иным, а егерей не заметить и вовсе. Командиры полков чаще находились именно со своими полками на поле боя, и им порой было просто некогда высматривать в зрительные трубы, командовать приходилось непосредственно в бою. Невзрачность же формы путала подразделения, тем более в условиях ограниченной видимости от пороховых дымов. Жаловались офицеры и на драконовские меры по санитарии. Нет, все понимали, что они нужны, но не кипятить же воду черти знает сколько раз в условиях просто отсутствия деревьев в степи. А за нарушения санитарных норм могли отчитать и прилюдно.

После армии, сообщения о которой были лишь прелюдией, Шувалов перешел к деятельности казаков. Вот тут уже были, по мнению Александра Ивановича, не просто спорные моменты, а железные аргументы в пользу злоупотреблений со стороны наследника.

Так, казаки, что обучены подло воевать, не соблюдали субординацию, действовали практически самостоятельно, бравируя тем, что сам глава Военной коллегии, цесаревич, дал им волю на то. Тут Александр Иванович не упомянул, но должен был и Петра Салтыкова и Петра Румянцева и других, которые поощряли такой порядок дел, но ссориться с теми, кто вот-вот преподнесёт победу русскому оружию, Шувалов не хотел.

Касательно казаков, докладчик не преминул упомянуть и о их вероисповедании. Часть из станичников были староверами и, пусть и не хулили прилюдно священников, что были при армии, но и на службы их не ходили, что уже нарушение порядка. Наследник же к данному факту относился спокойно, даже более того, окружал себя казачеством, имея при этом огромную поддержку в их среде. Тут же промелькнуло в докладе и то, что цесаревич еще в Самаре встречался с казацкими старшинами, многие из которых так же придерживались старой веры, о чем говорили тогда казаки с наследником не известно, но поддержка цесаревича и у донцов и у яицких казаков огромная, того и гляди…

— Ты не стращай, Алексашка меня, ведаю я, что у казаков обрядцы обитают, да и в Сибири много отступников от веры истинной, то беда моя, — перебила Елизавета докладчика.

У Бестужева был шок. Он выпучил глаза и только крутил головой, то на Шувалова, то в сторону императрицы, пытаясь рассмотреть и понять ее реакцию. В раскладах канцлера Шуваловы не могли решиться на такой доклад. Да, Алексей Петрович знал почти обо всем, что сказал глава Тайной канцелярии и понимал, что доклад тенденциозен, когда замалчивается хорошее, но выкатывается вперед спорное или плохое. Именно это и удивляло — настолько открыто пойти против Петра Федоровича, когда императрица еще не критично больна. Они же лбами сталкиваются с наследником, идут чуть ли не ва-банк. И единственное объяснение тому — это деньги, очень большие деньги.

— Давай, читай дале, — тоном, не предвещающим ничего хорошего, произнесла императрица.

— Еще, матушка на Урале много стало голштинцев, которые в купе с казаками, могут быть благодарны Петру Федоровичу, там и башкиры, проблемы коих он решил. Благоприятствует ему и младший Демидов. Казак Данила Кривко, что у ближних Петра Федоровича в трактире сказывал, что нужда будет, и весь Дон с Яиком и башкирами и калмыками станут за Внука Петра Великого.

Дальше пошли финансовые вопросы. Тут еще недавно и нечего было сказать, пока люди из канцелярии не смоги разузнать у одного служащих Военной коллегии, что все личные вложения наследника уже компенсировали, когда годовые деньги были перечислены в казну ведомства. Обнаружилось так же и то, что трофеи от войны, как и кассы гарнизонов и воинских подразделений османов, не поддались описи и никак не фиксировались. Шувалов знал, что такое нарушение, вызвано сложностями в проведении денег, полученных от Фонда вспомоществования и от самого наследника. Перед Петром Федоровичем отчетность, скорее всего, была, но Военная коллегия сих бумаг не имела.

Между тем, армейцы скупали везде, где только можно, мясо и иные припасы, из-за чего в центральных губерниях, прежде всего в Москве, цены на продукты выросли от двадцати процентов до семидесяти, а на соль и того боле. Бунтов не случилось, но только лишь потому, что, как и с солью ранее, из Петербурга в Москву пошли обозы с продуктами. Тут Александр Иванович не преминул уточнить, что заслуга в решении вопроса принадлежит Петру Ивановичу Шувалову. Между тем, глава Тайной канцелярии объединил деятельность наследника с проблемами Первопрестольной. Москву поглотили поджоги и разбой. Шувалов описал проблему, как следствие выкупа большого количества продуктов в старой столице людьми цесаревича.

И не понятно было вообще, сколько денег удалось украсть Петру Федоровичу, так как на войну потратили столько серебра, сколь было выделено из казны и даже меньше. Но в докладе было немало аргументов за то, что кражи были. Даже свидетельства против цесаревича какого-то дивизионного интенданта, обиженного понижением в должности из-за небрежения в службе.

Дальше Шувалов перешёл к социальным вопросам. Елизавета молчала, тяжело дыша, а Александр Иванович все накидывал и накидывал ей на сердце грузов. Наследник и поощряет переселение в Сибирь беглых крестьян, о чем громогласно говорил и казакам, он же и устраивает непонятные эксперименты в своих усадьбах, начиная освобождать крепостных. Прознай о том высший свет — ополчится на Петра Федоровича. Это ведь можно говорить о свободе и Вольтере в светских беседах, на деле то, никто и не помышляет крепостным волю давать, это просто не укладывается в сознании помещиков. Вот тут Елизавета вообще заволновалась, а канцлер впялил свой взгляд на Шувалова, прожигая того насквозь.

А напоследок Александр Иванович и вовсе стал играть на страхах Елизаветы.

— Прапорщик Восьмого Московского полка Николай Михайлович Васильцев, в трактире сказывал, что в его полку, да и иных за цесаревича горой готовы стать, что он истинный царь. А поручик Мишин из Семеновского полка вещал и вовсе крамолу, что потребно освободить из крепости императора Ивана, да поставить его с Петром Федоровичем на престол, чтобы было, как при Петре Великом, когда правил Петр, а его брат Иван соправителем был, — добивал Елизавету Александр Иванович Шувалов.

— Ты, Александр Иванович, побереги матушку-государыню, — прервал докладчика канцлер.

Бестужев отвел, наконец, взгляд от Шувалова и просмотрел на императрицу — Елизавета держалась рукой за стол, была бледна так, что и через небольшой слой белил было понятно, что цвет кожи поменялся, глаза женщины были неестественно выпучены.

— Медикуса! — закричал Бестужев под недоумение Шувалова.

— Медикуса! — во все горло закричал испуганный Александр Иванович.

Еще не хватало, чтобы его обвинили в доведении до смерти императрицы. Подобное было главным в обвинении Эрнста Бирона, будто тот не следил за здоровьем Анны Иоанновны, а тут можно и прямой умысел при желании усмотреть.

— Петра не трогать, я сама… апосля… как с туркай мир станет… кхе… в Царское село… пусчай… кхе… едит один, — сказала Елизавета и обмякла аккурат тогда, как в комнату вбегал дежурный лейб-медик, которых при императрице в последнее время становилось все больше.

После очередного ухудшения здоровья Елизавета не на шутку испугалась и в коем веке, но согласилась с требованиями медикусов умериться в еде. Она за целый день, почитай, ничего и не ела. Чувствовала себя государыня в последние полчаса все хуже и хуже. Если бы знали доктора, что именно с императрицей, то не стали бы настаивать на диете. У Елизаветы уровень глюкозы упал ниже трех, подступала гипогликемическая кома. Судорога сковала ноги и грудную клетку, сердце забилось часто-часто, подступала тошнота.

Прибежавший молодой медикус Антон Иванович Кашин, только пару недель как представленный в сонме придворных врачей, или знал, а скорее, посредствам наблюдения, догадался, чем можно было облегчить состояние государыни, и сразу же вложил в рот императрицы шоколадную конфету. Молодого врача быстро оттерли от государыни. А кто-то, кто именно, Антон Иванович не увидел, стукнул наглеца по печени.

Между тем государыня прохрипела, чуть приходя в себя, чтобы Шувалов и Бестужев никуда не уходили. После Елизавету отнесли в спальню, где дали настойку для сердца, и стали пускать кровь.

Двор не узнал о резком ухудшении, на грани жизни и смерти, состояния здоровья императрицы, никакие увеселительные мероприятия не были отменены.

Покой и медленное возвращение рассудка позволили Елизавете подумать, что именно делать с Петром Федоровичем. Она не могла его вот так просто взять и посадить в крепость, казнить же не могла и тем паче, еще никого за время правления она не казнила, в том клялась перед началом государственного переворота, так и поступать станет впредь. Поэтому единственное, что пока нужно сделать, так это отправить племянника куда-нибудь прочь. Но не в Сибирь или на Урал, не на Волгу, а в Царское село, откуда съехал Алексей Разумовский. Пусть подумает Петруша, а она, законная самодержица, так же поразмыслит, да мнения поспрашает, что делать далее.

Елизавета не рассматривала принудительный отъезд своего племянника в Царское Село под присмотр верных ей людей, как ссылку. Она скорее хотела оградить Петра от всего того, что может случится и заложником каких вероятных событий он может стать. Когда придут сведения о победах русского оружия над турками, есть вероятность, что появятся люди, что захотят перемен. Воспользоваться патриотическим подъемом, тем более, если раструбить, что наследник и является отцом тех побед, может кто угодно. Если уже в трактирах говорят о том, что лучше на троне Петр, чем она, Елизавета, то есть вероятность, что нечто затевается.

Паранойя не отпускала Елизавету, вокруг исподволь говорили о бывших ранее дворцовых переворотах, намекая на то, что, если это уже неоднократно было, то отчего не случиться еще раз. Государыня в таких условиях даже вызвала к себе Алексея Разумовского, которому, несмотря на то, что отлучила от постели, доверяла не меньше, чем Ивану Шувалову, а может и более того. Ваня был возвышенным, не думал о силе в решении проблем, а Алексей мог быть разным. Бывший фаворит и все еще венчанный муж выписал себе казаков из Малороссии, среди которых были и запорожцы. Этими бойцами государыня приказала разбавить свою охрану и караулы во дворцах.

В душе Елизаветы не прекращались терзания, которые выдвинули единственное решение, которое не противоречило с одной стороны стремлению не допустить даже вероятности переворота, с другой — оградить любимого племянника от греха и влияния кого-либо. Нужно отправить Петра «отдохнуть» подальше от двора, гвардии, преданных наследнику казаков, ото всех. Самой же стать вновь народной любимицей, хорошо, что в казне есть больше двух миллионов на «благодарности» или, если быть откровенной, то на «подкуп» общественного мнения, особенно гвардии. Все получат от Елизаветы-императрицы богатые дары по итогам войны. Даже поганое сословие узреет, какой может быть щедрой матушка-государыня, когда выкатят сотни бочек с хмельным и зарежут сотни быков.

*………*………*

Петербург. Ресторация «Элит».

6 июля 1750 года.

Предстоящую встречу я бы перенес на после, если в этом мире были самолеты и людям не составило уж слишком много усилий прилететь, к примеру, через месяца два. Но те, с кем я сегодня встречался, могут все эти два месяца только добираться до Петербурга с мест, где они проживают и работают.

Разговор с моими компаньонами Никитой Акинфиевичем Демидовым, Иваном Семеновичем Мясниковым, Иваном Борисовичем Твердышевым созрел уже давно. Это я должен был еще с полгода назад поехать на Урал и на месте переговорить с важными для меня и для всей России людьми. Столькими делами, что они сделали на благо страны, мало кто может похвастаться. Это и помощь Демидова в строительстве университета, подготовке артиллеристов и производство самих орудий. Мясников организовал снабжение армии большей части мясных продуктов, по очень выгодным для страны ценам. Твердышев не отставал от своих партнеров в пользе.

Сейчас эти трое ругались, кричали, радовались и огорчались, демонстрируя неподдельные эмоции и страсть. Они играли в аналог настольной игры «Монополия», которую я, наконец, забрал из типографии «Петербуржских ведомостей». Это был единственный экземпляр игры, названия которой я еще не утвердил, пока назвал «Негоциант», так как слова «монополия», или «менеджер» мне показались не подходящими.

— Я покупаю сахарные заводы в Малороссии! — выкрикивал сорокалетний Иван Семенович Мясников.

— С чего ты будешь делать сахар, коли у тебя нет свеклы, я скупил уже все посевы, — восклицал пятидесятилетний Твердышев.

— Иван Борисович! — взывал к самому старшему партнеру в нашем Товариществе двадцати шести летний Никита Демидов. — Вы на моем заводе стоите, соизвольте оплатить постой!

Я уже два часа периодически наблюдал за игрой зубров российской промышленности. Проверяя документацию ресторации, так как на слово верить соучредителю «Элиты» Ивану Шувалову не собирался. Я отвлекался и поднимал себе настроение, глядя, как «рубятся» и веселятся мои компаньоны.

— А что, господа? По нраву будет обществу такая игра? Станут покупать? — задал я вопрос.

— Ну, откель столь много задумок у Вас, Ваше Высочество? — спросил Мясников, раскрасневшийся от напряжения недавнего спора о приобретении текстильной мануфактуры в Туле.

— А что, задумка ладная? — ответил вопросом на вопрос я.

— В долю войти желаю по производству игры. Это ж и карты заменят, — пробасил Твердышев.

Желание войти своими капиталами в производство настольных игр пожелали и остальные партнеры. С такими деньжищами, что в сумме составляли капиталы присутствующих, можно было распродать настольные игры в каждый дом в России и не только. Есть некоторая сложность — произвести большое количество того же «Негоцианта» крайне сложно, не каждая типография справится.

Была и другая сторона в интересе производить подобную игру. Не за горами внедрение бумажных денег, что произойдет ровно тогда, как я смогу всемерно контролировать этот процесс. В игре уже бумажные деньги, что печатают на выкупленной мной типографии, имеются, они с рисунком и водяным знаком — проба пера и анализ долговечности бумаги для будущих денег. Ну, и еще одна грань — если игра зайдет и будет популярной, что часть общества, прежде всего те, кому и начинать расплачиваться бумажными купюрами, не станут того чураться и опасаться.

— Господа, нужно поговорить о делах, доиграете, как только закончим, я договорюсь, чтобы в ближайшее время изготовили четыре таких игры и подарю вам, — я улыбнулся, наблюдая на лицах партнеров разочарование из-за необходимости прервать коммерческие баталии.

— Петр Федорович, а почему четыре? — спросил Твердышев.

— Я хотел бы, господа, чтобы в нашу компанию влился еще один человек — Илларион Иванович Лугинин [купец, горнозаводчик, основатель Миасса].

— Это сын Ивана Корнеевича Лугинина? — спросил Мясников, хорошо знавших многих богатейших купцов России.

— Петр Федорович, а разве Вы не противники с ним? Вы начали производить парусину, да снабжать ею флот, а до того токмо Лугинины и продавали ее Адмиралтейств-коллегии, — поинтересовался Твердышев.

— Моя доля в том не велика, только и покрывает часть потребностей кораблей Русско-Американского компанейства. А выгоден нам Илларион Иванович и потому, что он хочет обследовать реку Миасс. Я так же интерес имею на то, как и предложить прожект, — увидев заинтересованные взгляды, я поспешил остудить любопытство партнеров. — Господа, я уже послал за Лугининым, он прибыл в Петербург по моей воле и сейчас живет у своих знакомцев. А, коль его нет, то о другом… Как обстоят дела с прожектом железных дорог?

Недавно, перед моим отбытием на театр военных действий, удалось уговорить Ломоносова взять под свою опеку Ивана Ивановича Ползунова — человека, которого я искал полгода, потом еще полгода уговаривал через своего доверенного, еще чуть ли не год ждал, когда он приедет из Сибири, а после занялся обучением в перспективе инженера. Ну, не сам я обучал, в иной истории русского изобретателя и создателя паровой машины, а искал учителей, пока не сбагрил Ползунова под опеку Михаилу Васильевичу Ломоносову.

Были мысли обогнать Англию в области железнодорожного транспорта. Россия производит и больше чугуна и железа и леса много, а в передовиках Англия. Да, у англичан лучше дело обстоит с инженерами, и промышленность передовая во многих областях, но у нас же есть послезнание.

Нарисовать по памяти паровоз, который неоднократно видел и в кино и не только, было не такой уж и сложной задачей. А по мере прорисовки некоторых деталей, всплывали в памяти и особенности конструкции паровых движителей. Потом вспомнил и об историческом мастодонте железнодорожного транспорта — английской «ракете», уж не знаю, когда этот агрегат был изобретен, но явно в XIX веке и стал массовым в производстве.

Сложно ли произвести паровоз? Не знаю! Наверное, этого и не должен знать. А вот что могу и должен, так это найти увлекающегося человека, дать ему направление, помочь ресурсами, если нужно, то и образованием.

— На одном из моих заводах мы построили ползуны, — сказал Никита Демидов.

— Что? Ползуны? — я усмехнулся.

— Так прозвал сие дело не я, — виноватым, немного оконфуженным тоном сказал Никита Акинфиевич.

— Народное творчество, полагаю? Давайте называть это проще и соответственно «железная дорога». И как показали себя железные дороги? — обратился я к Демидову.

— Кони тащат большой груз, можно перевозить много чего, даже и руду, — ответил главный наследник рода Демидовых.

— Господа, железа выплавляется немало, есть чугун, может дешевле пока делать железную дорогу из обшитого металлом дерева. Нужны исследования и результат, быстро уже на практике, — я обвел взглядом, сидящих в задумчивости партнеров. — Представьте, господа, что такие дороги, что и быстрее и груза можно перевозить больше, будут соединять ваши заводы, наши заводы, или Москву с Петербургом, Дон с Волгой! Сколько можно заработать?

Внедрение конки представлялось весьма перспективным направлением, тем более, не если, а когда, будет создан паровоз, в России уже будут хоть где-то дороги, как и люди, ее обслуживающие… При достаточном распространении железных дорог, может и пароходов, следовало бы и создать логистическую компанию.

Тогда же можно и думать о железнодорожном транспорте в военных целях, соединяя места расквартирования войск и регионы рядом с будущими театрами боевых действий. А войн хватит на каждое поколение.

Пока обсуждались перспективы конок, какие лучше породы лошадей закупать для них, мне сообщили, что прибыл Илларион Иванович Лугинин.

Передо мной предстал еще на вид молодой человек, в богатом купеческом одеянии, среднего роста, с небольшой залысиной, круглым лицом со следами усталости… нет, скорее всего, господин Лугинин увлекся вчера хмельным.

После взаимных приветствий и знакомства, я направил разговор в нужное русло:

— Илларион Иванович, ходили слухи, что Вас заинтересовали местности у реки Миасс? — спросил я.

Если сейчас Лугинин скажет, что никакого интереса к названному региону не имеет, то просто распрощаемся. Я уже знаю, что люди именно Иллариона, а не его отца, тайно отправились недавно исследовать Миасс. Человек Шешковского в Самаре написал об этих личностях и о том, что удалось у них проведать во время застолья. Другой агент отписался об том же из Оренбурга.

— Не могу знать, откуда Ваше Высочество ведает о том, что я имею интересы к Миассу, я токмо измышлял о тех окраинах, а оно воно как… Полагаю, что нынче мне не след глядеть в ту сторону? — Илларион Иванович посмотрел на меня и сразу отвел взгляд.

— Вы не правильно расценили мой вызов на разговор, господин Лугинин. Если Вы даете свое согласие войти деньгами и своими людьми в прожект, о коем я расскажу, то оставайтесь в нашей компании и будем работать, — я посмотрел на моих уже сложившихся компаньонов и обратился к ним. — Господа возражений нет?

Подобным построением фраз я не оставил шансов уральским горнозаводчикам не согласиться со мной. «Свежая кровь» в виде купца Лугинина и его управленческих ресурсов была необходима. Все мы страдали от кадрового голода, и было бы крайне сложно, даже с напряжением больших сил, реализовать масштабный проект, что я хотел предложить.

— Итак, господа, если все согласны, то опишу ту задумку, что у меня есть. Когда я это сделаю, то возможности выйти из нашего компанейства не будет, — я сделал паузу, давая время еще раз обдумать мною сказанное, или задать вопросы. Выждав более минуты, продолжил. — Итак, господа все Вы, я скорее обращаюсь к Вам, Илларион Иванович, ибо мои друзья уже это сделали, вкладываетесь четырьмястами тысячами рублей в Русско-Американское компанейство. Уже есть нужда, как говорят англичане, собирать большой конвой в Америку. Но окромя заморских земель, есть интерес к реке Миасс.

— На одном из притоков, каком именно, не знаю, [река Ташкутарганка] реки Большой Иремель есть золото, — не успев насладится удивленными лицами сидящих рядом, я продолжил обескураживать. — Но мы его добывать не будем, ну почти, самыми золотоносными жилами, конечно, заинтересуемся, но не более.

— Ваше Высочество, прошу простить мое недопонимание, но почему? — спросил Твердышев.

— А вот и послушайте, да свои мысли выскажите, — сказал я и начал излагать суть своего проекта.

То, что я предлагал, можно было бы назвать проект «Сан-Франциско», ибо именно золотая лихорадка в Калифорнии, случившаяся в иной реальности и натолкнула на мысли сотворить похожее в России, пусть такого масштаба и вряд ли получится достичь. Тогда десятки тысяч золотоискателей, узнав про золото в Калифорнии, устремились туда за своим счастьем. Мало кто это самое счастье нашел, но и некоторого количества примеров удачливых искателей хватало, чтобы толпы американцев приезжали в регион, становившийся вдруг густонаселенным. Зарабатывали там действительно большие деньги те, кто предоставлял услуги золотоискателям: еда по завышенным ценам, аренда инвентаря, трактиры и бордели, обменные операции, проживание. Тот же Хилтон, приехав в Калифорнию, выкупил какой-то дом и сдавал за большие деньги койко-место по часам, а за заработанное создал свою империю лучших отелей.

— Ваше Высочество, Вы предлагаете зарабатывать на всем, но отдать добычу золота вольным искателям? — удивился Лугинин.

— Именно, господа! Давайте обскажу все по порядку. Первое — нужно послать верных людей обследовать реки. Далее — подумать, как договориться с башкирами. Войны в тех местах не нужно, плохо будет и просто выгнать местных кочевников. Их не должно быть много, потому, что и лесов там в достатке, а кочевий меньше, но договориться нужно. Весь проект будет ладиться от Русско-Американского компанейства и компания может платить налог за башкир, или заплатить им за земли трофеями, что в большом числе лежат в Москве и Петербурге, а будут еще трофеи после последней турецкой компании. Они же могут и принять участие в прожекте, купить себе делянки и пусть слазят с коней и моют золото. Со всех золотодобытчиков компанейство берет двадцатую долю, остальное золото, что они намоют заберем хмельным, игровыми ресторациями, трактирами, платой за постой, лопатами, кирками и иным.

— А дозволение на то будет, Ваше Высочество? — спросил Мясников, который часто сталкивался с противлением власти.

— Я добьюсь его, — уверенно ответил я.

Я рассчитывал на психологию людей, для которых мечта к обогащению застилает глаза и они готовы хоть на край света идти за добычей. Были такие пассионарии в Америке, немало таких и в России, иначе было не видать ни Сибири, ни Камчатки с Аляской.

Таких людей будет много, они купят себе делянку у реки, начнут намывать золото, тратить деньги в предлагаемых заведениях. Ну а не будут, ладно, в целом для России такое положение дел тоже полезно, так как вырабатывается источник первоначального накопления капиталов.

В газете, издавать которую в Миассе нужно обязательно, можно выдумать неких золотодобытчиков «Пупкиных», которые, дескать, намыв золота, открыли трактир или свою мастерскую по ремонту и пошиву обуви, да что угодно, главное, чтобы было описание, как им счастливо живется. Налоги, опытные работники, достаток с возможностью выучить своих детей — то малое, что получит Россия от таких товарищей.

— Татей приедет много, все дороги будут разбойничьими, — высказал сомнение Мясников.

— Казаки за хорошую плату изловят татей, башкир нанять для этого можно, они те места всяко лучше знают. В городе, что мы построим, будет стоять полк голштинцев, надо, еще направлю солдат, оружными быть разрешать станем только тем, кто получит бумагу от городского головы. Будут тати, свары, но обуздать сие под силу, коли жестко пресекать, — ответил я на действительно важный вопрос о безопасности.

— Разумно! Не ведаю сколь сия выдумка получится, но на слух, разумно, — на правах старшего, высказался Твердышев.

— А еще лопаты, кирки, топоры, пилы, иное — все это производить станете на своих заводах. Кроме и того, когда людей станет много, будет с кого выбрать и в работники на заводах, кои там ставить нужно, — привел я еще аргументы.

— А от нас что потребно? — спросил Демидов.

— От вас всех нужно все это и сладить. Найти приказчиков, одного головного, от каждого из нас еще по одному в товарищи к голове, також обдумать дорогу к Миасу, коли нужда, так и прорубить ее. Ну, а когда я заполучу дозволение, пришлю туда три сотни казаков, да батальон голштинцев, вы найдете артели строительные, да и отстраивать город почнете, — сказал я уже уставшим голосом.

Долгий разговор утомил, а предыдущие тяжелые дни изматывали. Каждый день получал сводки с «шуваловской войны», с Катериной вошли уже в такие контры, что чуть не опускаемся до площадной брани. Она обвиняет меня, я ее, а домашний арест только усугубляет уже, как кажется, неминуемый разрыв.

— Ваше Высочество, слышали мы, — Мясников осмотрел всех сидящих за столом, без исключений для Лугинина. — Свара у Вас с Петром Ивановичем Шуваловым…

— Что замялся, Иван Семенович? Есть та свара, али нет, до дел наших не касаемо. Сказать только могу, коли Петр Шувалов чинить станет запреты, то говорите мне, но том пока все, говорить об сим не желаю, — жестко сказал я.

Расходились все в задумчивости, много чем я сегодня озадачил предприимчивых людей. И ладно вопросы железной дороги, это более менее понятно, к новинкам эти люди уже привыкают. Но проект с Миассом не вязался с пониманием коммерции, присущей русским заводчикам. Если есть золото, то нужно его добывать, чего огороды городить? Но, нет, нужны и огороды!

Кроме всего прочего, бурный рост Миасса это точка опоры для освоения не только юга Урала, но и Сибири.

*………*………*

Ораниенбаум.

7 июля 1750 года.

Пятого июля было объявлено в некотором роде перемирие. Жаль, что пока нет перемирия, которое венчало бы переговоры с османами, а лишь мы с Шуваловыми решили поговорить. Однако, и этого немало.

Я не сомневался в результате своих ответных действий против уже практически всесильного семейства. При рациональном подходе и с уже имеющимися ресурсами, загнать меня «под плинтус» не получилось бы и без того компромата, что я имел на Шуваловых. За меня были многие: казаки, армия, более-менее благонадежное положение в гвардии, кроме тех, как я их называю «обнаглевших трехстах». Это гвардейцы, что принимали непосредственное участие в елизаветинском перевороте и которые считались неприкосновенными. Эти «кумовья», а многих детей гвардейцев действительно крестила Елизавета Петровна, наглели все больше. Они не занимались совершенствованием своих боевых качеств, дебоширили в трактирах. Когда же в воздухе начало витать некими событиями и рекрутеры от Шуваловых решили прозондировать настроение гвардии, «кумовья» были не готовы к новым свершениям. Иные в гвардии, либо воздержались от проявления активности, или вовсе посчитали момент подходящим, чтобы решить некоторые свои личные споры с неприкасаемыми «елизаветинцами». Три десятка дуэлей, только входящих в моду в России, и новая поросль гвардии показала свою силу.

Елизавета же молчала, она так же миловалась с Иваном Шуваловым, просто не выпуская его из своих покоев. По крайней мере, об этом судачил двор, ибо иные причины для частого пребывания Елизаветы в постели, жаждущие любовных историй, не находили. Государыня меж тем, а скорее кто-то ею назначенный, создала новую систему охраны дворца, где кроме гвардейцев стали дежурить егеря, запорожские казаки и иные доверенные люди, скорее всего Алексея Григорьевича Разумовского. Как по мне, так Елизавете было незачем волноваться, но «прививка» от дворцовых переворотов у нее была действенной.

— Государь-цесаревич, рад видеть Вас во здравии! — Петр Иванович Шувалов начал переговоры с лицедейства.

Пусть обращение и было уважительным, но сам факт, что он решился первым произнести слова при входе в гостиную дворца в Ораниенбауме, говорил о желании главы шуваловской партии, обозначить себя как равноценного переговорщика, несмотря на то, что я все же цесаревич.

Пока что я не стал акцентировать внимание и указывать «на место» своему противнику. Иначе это были бы не переговоры, а всеподданический доклад цесаревичу, или разговора вовсе бы не состоялось. Пусть так, потешит свое самолюбие. Цели максимального унижения Шуваловых не было, пока не было, они уже подписали себе приговор, но исполнить его я намерен в ту же минуту, как буду обладать возможностями для того. Сегодня мне нужны были более всего материальные преференции от интриги, ну или можно сие назвать «репарациями». Я собирался ударить по самому больному — карману Шуваловых.

— Я полон сил, Петр Иванович, но вот душа слегка побаливает. Когда же на Руси будут у власти люди без корысти?! Вот хороший человек был Морозов при прадеде моем Алексее Тишайшем, так стал грабителем, что свет еще не видовал. Был Сашка Меньшиков, пирожками торговал, смелый отрок, но також воровал. Кого ни приблизить к престолу, все воруют. Как сие исправить, Петр Иванович? — лицедействовал и я, напоминая, что я царской крови.

На переговоры прибыли двое — те же братья Александр и Петр. С моей же стороны был я, и Шешковский. Присутствие моего безопасника было уже в некотором роде попыткой унизить Шуваловых. Шешковский, который еще недавно и близко не претендовал на место в элите, одномоментно поднимался на десяток ступеней в социальной лестнице. Графья могли бы и просто отказаться вести переговоры, когда за столом сидит не столь возвышенный дворянин, но они промолчали. А не промолчали бы, так и я за словом в карман не полез, а указал на худородность графьев, сыновей чуть ли не сапожника, возвысившегося при Петре Великом.

— Как думаете, Ваше императорское Высочество, что нужно нам сделать, чтобы всякого рода злочинства перестали преследовать род Шуваловых? — спросил Петр Иванович, который, видимо, выступал в роли главного переговорщика.

И такой соперник представлялся для меня не легким переговорщиком. Не имея какой-либо действительно большой должности, он, по сути, был чуть ли не соправителем в империи. Александр Иванович стал главой Тайной Канцелярии только по протекции Петра Ивановича, или скорее Марфы Егорьевны. Так что главарь банды — Петр Шувалов.

— Мои предложения я изложил в письменной форме, — я кивнул Шешковскому, который открыл свою большую папку и передал два листа Петру и Александру.

Понадобилось минут пять для прочтения и поверхностного понимания контрибуций и репараций. Желваки тряслись у Александра, Петр Иванович выглядел невозмутимым, если бы не покраснение щек и проявления капилляров на глазных яблоках.

— Ваше Велич… Высочество, это как же, по миру пустить думаете? — замогильным голосом произнес Петр Иванович под пристальным и недоумевающим взглядом своего брата Александра.

— Ой ли, не драматизируйте, сие не спектакля, все подсчитано. Из тех более шести миллионов рублей, что имеете Вы, граф, — я указал на Петра Шувалова. Потом перенес внимание на Александра. — И Вашего миллиона двухсот тысяч, я прошу у Вас за защиту и покровительство от татей, что жгут ваши мануфактуры, всего миллион. Отмечаю, что Иван Иванович, как и Михаил Илларионович Воронцов, могу еще несколько имен предоставить, все были участны в том непортребстве, что случилось с моей супругой. Если это требование для Вас невыполнимо, что ж, соглашения не будет.

— Но еще Вы требуете железоделательный завод на Урале и земли нашего рода у Казани! — чуть не сорвался Петр Иванович.

— А еще я не требую вернуть в казну откупные за водку и трактиры в Сибири, за соль, что прямо на солеварнях торгуется столь дорого, словно в сибирской глубинке, где до соли сотни миль, да много чего… — я позволил себе улыбку и перешел от «кнута» к «прянику». — Я не намерен столь умудренных мужей держать во врагах. Предлагаю войти паями в Русскую Американскую Компанию. Строим флот, пересылаем людей в Калифорнию, Аляску, Алеутские острова, осваиваем Дальний Восток. Сейчас компания стоит два миллиона рублей.

Переговоры шли сложно, торговались на всем, так казалось, но я вычленил то, что Шуваловы не так уж и цепляются за свое имущество. Это было странным, кажущееся невозможным при подготовке к этой беседе. Оставалась вероятность того, что никакого перемирия не будет, и браться не отступились, скорее, хотят усыпить мою бдительность.

Поддерживая происходящее театрализованное представление, я отталкивал от себя мысль, но она вновь вгрызалась в сознание. «Убить! Только так!» — вот что довлело надо мной. Сохранять голову холодной было сложно, прорывались эмоции, и они, не факт, что принадлежали Карлу Петеру, на сознание которого я чаще всего списывал бурные реакции. Я, Сергей Викторович Петров, негодовал не меньше.

— Господа, это хорошо, что мы не омрачили своими поступками грядущие именины государыни и договорились. Как только будут выплачены средства и исполнены иные обязательства, мои люди начнут работу по пресечению разного рода непотребств, что творятся с вашим родом. На сим считаю разговор законченным, — я встал и показал всем, что переговоры завершились.

Как только Шуваловы уехали, я прошел в столовую, чтобы выпить чего покрепче, после рассчитывал лечь спать. Время было чуть за полдень, но предыдущие дни были сверх напряженными.

Мы же не просто жгли текстильные мануфактуры Шуваловых, а сперва обчищали их до голых стен. Пусть примитивное, но оборудование, материалы, готовую продукцию, все нужно было изъять. То же самое было и с сахарными заводами, строительство которых на моих землях идет полным ходом, но те приспособления, которые уже внедрены в производственный процесс, не успевают производиться, или же успевают, но скверная логистика не позволяет приспособам вовремя пребывать на строящиеся заводы. Разграбление Шуваловых решало эти задачи, хоть как-то компенсируя беспрецедентные расходы на охрану собственных предприятий.

Практически все верные мне казаки отправились охранять имущество цесаревича, а это не много не мало, а почти тысяча мужиков, лошади, подводы. В какой-то момент я даже почувствовал себя незащищенным — казаки на войне либо на предприятиях, гольштинцы в Магнитной либо на войне, егеря так же добивают османов.

Между тем, прибыль с первого этапа «мести» образовывается. Кроме того, исчезла необходимость траты собственных средств на армию. Чудесным образом пришло финансирование Военной коллегии на год, до копейки. Поэтому нагрузка на Фонд Вспомоществования, как и на мой собственный бюджет, была снижена до минимума. Получилось забрать ранее потраченное из своих. Копились деньги, которые можно вкладывать в самые масштабные проекты.

В этих сложных условиях, когда, казалось, в стране имеет место быть серьезная свара, Елизавета решила дать прием по случаю своих именин, ну и выздоровления, которое, впрочем, было весьма условным. Там, при дворе, где соберутся все власть имущие, и Шуваловы, и Воронцовы, и Бестужев-Рюмин, часть Голицыных, главным «экспонатом» будет Екатерина Алексеевна, ну, и частью я собственной персоной. Наверняка, тетушка стремится показать всему двору, что беспокоится нечего, все под контролем, свары в доме нету.

Шешковский уже успел доложить все слухи в высшем свете. Говорят, что у меня проснулся характер, что я оттер Шуваловых от их капиталов, практически сделал их нищими. Особенно смакуют поражение, казалось всесильного, Александра Ивановича — главы Тайной Канцелярии. Екатерина уже представляется не падшей женщиной, а жертвой коварных Шуваловых. Я же некий рыцарь, спасший свою возлюбленную от дракона и покаравшего его. Ни слова нет о том, что моя жена находится под домашним арестом, и наше общение… да нет его вовсе.

Идти на мероприятие придется, как и придется больше и крайне дружелюбно общаться на приеме с Петром и Александром Шуваловыми, чтобы отвести часть общественного презрения с них. Это у меня железобетонный и разнообразный компромат, титул и мощь спецслужбы с силовым блоком. Что у других, которые решат потягаться со знатным кланом? Так и до беспредела недалеко с неминуемыми карами. Необходимо показать, что свары никакой нету, что это они, Шуваловы эти, зарвались, получили удар и откатились. Я же удовлетворен таким стечением обстоятельств. После, когда я увижу окно возможностей, уничтожу клан, но сейчас, как в мультфильме того времени, что я покинул: «улыбаемся и машем ластами».

Однако, моя победа не казалась уж такой сокрушительной. Что не удалось некогда Лестоку — расстроить мой брак с немецкой принцессой, оказалось по силам Шуваловым. И понимаю это прекрасно и, казалось бы, наоборот, должен быть в обществе любящим мужем, демонстрировать, что у недоброжелателей ничего не вышло, но невозможно мне натянуть настолько лицемерную маску. Тем более, что двор, так или иначе, но скоро узнает о проблемах в нашей, для меня уже бывшей, семье.

*………*………*

Петергоф.

10 июля 1750 года.

За буквально полтора часа до нашего отправления на очередные празднества при дворе, в Ораниенбаум прибыл вестовой от Румянцева. Это было настолько вовремя, что и придумать сложно. Хорошие новости — лучший подарок ко Дню Рождения тетушки.

Войска султана были измотаны в постоянных боях, осада Измаила не была таковой, по сути, так как сами осаждающие страдали от набегов русских иррегуляров — степняков, башкир, калмыков, даже некогда подданные крымского хана, решили порезвиться и пограбить бывших хозяев.

Пока все это происходило, Петр Салтыков организовал контрудар на Бухарест, обойдя практически вдоль австро-турецкой границы укрепления османов. В это время бригада Капниста уже переправилась выше по течению Дуная в километрах сорока северо-западнее Измаила, и так же лихим набегом устремилась к Бухаресту. Город был взят кавалерией Капниста, Румянцев, после удачного контрудара от Аккермана, отправил к Бухаресту соединения арнаутов — валахов и молдован. Сам же Петр Александрович сходу взял Журжу. Турки стали организовываться для сдерживания дальнейшего наступления Румянцева на Сербию, о данном направлении трубили во всех селениях, чтобы ввести противника в замешательство, но Петр Александрович резко изменил направление и стал пробираться к Болгарии. Перевалы удалось взять быстро, пусть и получились атаки кровавыми и в сторону уже взятого Бухареста поплелись телеги с раненными русскими солдатами.

Петр Семенович Салтыков, вновь ставший командующим всех русских войск, прознав про стремительность Румянцева, приказал оставшимся своим войскам ударить по туркам, все еще пытавшимся концентрироваться у Измаила. Создалась ситуация, которую в будущем назвали бы «котел». Больше тридцати тысяч турок сдались, кому удалось вырваться из окружения, рассеялись. Командующий османской армией героически, или бессмысленно, как посмотреть, погиб, пытаясь прорваться через русские укрепления.

Как станет ясно позже, в Черногории началось новое восстание и уже часть Сербии и Хорватии освобождены от османских войск и администрации. Такая резко начавшаяся неразбериха с постоянными поражениями, а у страха глаза велики, вынудили Махмуда I искать мира и концентрироваться на национально-освободительном движении.

Османская империя стала трещать по швам. Курды попытались воспользоваться ситуацией и подняли восстание. Оно было достаточно быстро подавлено, но необходимость тушить пожары восстаний не позволили вовремя прибыть новым пополнениям на фронт. Подняли восстание и армяне, даже выбили из малых городов и селений турок, взволновались и их соплеменники в Персии, но были быстро разгромлены в обоих государствах.

Русская армия под командованием родственничка — двоюродного моего и родного дяди Екатерины Алексеевны — Георга Людвига Гольштейн-Готорбского, которая была дислоцирована на границе Северного Кавказа, не успела прийти на помощь армянам. А вероятнее всего, Георг Людвиг даже и не предполагал такого стечения обстоятельств. Ему-то было приказано держать оборону и только демонстрировать намерения вторгнуться вглубь Османской империи. Армяне же рассчитывали на помощь, но, увы.

Что касается моего двоюродного дядюшки, то это был еще тот фрукт. Предан Фридриху Прусскому до мозга костей, его фанат, видимо, не меньший, чем в иной истории, должен быть я. Он уже писал прусскому королю, на службе которого находился, чтобы тот отпустил подполковника в Россию. Но Фридрих отказал [эпизод чуть изменен, на самом деле Георг Людвиг трижды просился на службу в Россию, но Фридрих отпустил тогда уже генерал-майора только в 1761 году и скорее потому, чтобы уже скоро ставший императором Петр не растерял своей любви к Пруссии]. Георг Людвиг прибыл в Россию только полгода назад и был более приветливо встречен императрицей, нежели мной. Нет, я включил актерский талант и выказал сверх нужного приветливость, настоял даже, чтобы дядя получил сразу генерал-майора, то есть с повышением на два чина, рассказывал ему и своей любви к дядюшке Фридриху.

Но я уже понимал, что моя игра в фаната прусского короля все больше становится в глазах общественности фальшивой. Послали новоиспеченного генерал-майора с двумя дивизиями и сворой ногайцев и калмыков на границу Северного Кавказа, он и согласно приказу там он и стоял, «не пущал турку». Это не инициативный Румянцев, который уже привык принимать решения. Шпион Фридриха в моем стане, а ничем большим дядя не был, исполнял приказ безукоризненно. А жаль, насколько я уже понимаю, окно возможностей потрепать нервы османам в том регионе было. Можно прислать вестового, получить указания, если сам не видишь перспективность активных действий, но нет.

Между тем, Бестужев-Рюмин, как канцлер, уже был готов отправиться на переговоры, что планировалось провести в Бухаресте. Скорее всего, будущую столицу Румынии придется отдать султану, но вот то, что он не отвертится от признания и Крыма российским, и иных территорий — факт. Будет русский дипломат еще и биться за то, чтобы проливы стали свободны для торговых кораблей, как и за репарации. Позиции России сильны, армия, хоть и потеряла до пятнадцати процентов личного состава, но полна сил, даже ротация происходит. Румянцев стоит неподалеку от Софии и может идти на Константинополь. Даже в Петербурге слышится бой копыт его коня, нетерпеливого, в предвкушении исполнения извечной русской мечты. Но, нет. Нельзя съесть слона целиком, только по частям. Этот бы кусок проглотить. Тем более, что, несмотря на неразбериху, турки все более ожесточенно сопротивляются и на территории Болгарии, как оказалось, за столетия ига образовалось немало султанских почитателей.

Однако, для русской общественности отсутствие поражения от Блистательной Порты уже победа, а тут и закрепление территорий. И эти новости я везу императрице. По русской традиции за такие вести полагается награда и то, что именно мне первому сообщили о запросе султана к переговорам, проявление признательности со стороны командующих. Да и я в накладе не останусь, пусть и считаю вредным раздавать имения, но деньгами отблагодарю, да подумаю, может, кому и какую мануфактуру отписать, пусть занимаются производством.

Я не мог не взять с собой Екатерину, в письме была четко указана воля императрицы на это обстоятельство. Пусть идет со мной, но мы уйдем при первой же возможности, а потом вновь попадёт под домострой. Таких обязательных приемов и за год не много, до заседания Синода так и вовсе может уже и не быть, так что успеет прочувствовать традиционный семейный быт царского семейства.

Императрица выглядела довольной, пыталась улыбаться, но для тех, кто хоть немного знал Елизавету не как императрицу, а человека, было видно — чувствовала себя не очень, и присутствие давалось сложно. Искренняя улыбка появилась на лице государыни только тогда, как она первая в России попробовала шоколадные конфеты с начинкой из молотых орехов. Пока такие конфеты планировалось поставлять только Елизавете, ну и за немыслимые деньги по специальному заказу. Производство было еще кустарным, каждая конфета отличалась от иной и была отдельным шедевром, но фабрика строилась, а запасы какао накапливались.

— Петр Федорович, государь-цесаревич! — сквозь звонкий смех какой-то из фрейлин, увидела нас императрица и призвала к себе.

Мы пришли уже как полчаса назад, но сперва сразу не нашли государыню, чтобы вручить ей подарок, а после были втянуты в круговорот великосветского общения. Все, кто мало-мальски что-то из себя представлял при дворе, стремились выразить свое почтение и восхититься нарядом Екатерины. Свое раздражение этими словоблудиями я старался не показывать. Екатерина Алексеевна не жаловалась, а с неким вызовом говорила с каждым, стараясь демонстрировать свой статус Великой княгини.

Елизавета Петровна была в окружении своей неизменной свиты. Все три Шуваловых, Алексей Разумовский, Бестужев-Рюмин. Ломоносов же с избыточным пафосом читал очередную оду восхваления, причем и Елизавете и Ивану Шувалову. Подхалим!

— Милая, — с некоторым недовольством произнесла государыня, обращаясь к Екатерине Алексеевне. — На такого мужа, как Петр, молиться надо. Такие украшения на тебе! Красота какая!

— Не серчай, государыня, — сказал я, поцеловал руку императрице и протянул шкатулку.

— Едрит твою… — высказался Разумовский, сразу смущаясь от несдержанности.

В сравнении того, что было надето на Екатерине, подаренные императрице украшения имели и камень побольше и оправу побогаче, богаче всего, что было на дамах в этот вечер, ну или уже ночь.

— Оставьте нас все, — неожиданно твердым и жестким голосом сказала Елизавета, создавая первый «скандаль» приема.

Мало того, что свита, что была при государыне, услышала и прониклась тоном, так еще шарахнулись находящиеся вокруг придворные. Резко замолчал Ломоносов, фрейлина-хохотушка аж закашлялась. Моментально никого в радиусе метров десяти не стало.

— Это добрый подарок, мне нравится, — сказала императрица тоном, который никак не вязался с благодарностью за презент. — Ты заигрался, Петруша!

— Государыня, Вы о чем? — недоуменно спросил я, сама же давала индульгенцию на потрепать Шуваловых.

Большой крови избежали, а то, что мошной своей они слегка поступились, так сами шли на риски.

— Матушка, ты позволишь переговорить с Петром Федоровичем? — проблеял, словно баран, Александр Шувалов, нарушив повеление императрицы, подходя к нам.

— Ты, Алексашка, не понял воли моей? — громко сказала императрица, роняя авторитет главы Тайной канцелярии, а после, уже тихо добавила. — Али страшишься, что Петр поведает мне чего?

— Простите, государыня, — испуганный Шувалов поклонился и, не разворачиваясь, сгорбленно, посеменил прочь.

Я стоял и молчал, лихорадочно думая, что могло произойти, чтобы Елизавета вот так прилюдно унизила одну из своих опор на троне. Крайне сложно оказаться вот такой ситуации, когда не знаешь, что именно происходит, а главное, почему.

— Шуваловы в казну отдали аж девять сотен тысяч рублей, — начала Елизавета после долгой паузы. — То недоимки их, что наворовали. Я простила, ибо осознали…

Начало разговора с тетушкой немного проливало свет на ситуацию, и было крайне негативно для меня. Получается, что сейчас вывали я компромат, и та его часть, что касается финансовых операций и недоимок в казне, уже не важна. Да, награбили они больше миллиона, многим больше. Вот только не дураки Шуваловы, особенно Петр, посмотрели на доказательства, проанализировали, как и чем могут прикрыться, выявили, что имеет мало доказательств, определили сумму доказуемых преступлений. Вот ее то они и отдали, так что эта часть компромата — бумага для растопки печи.

— Государыня, так не только в воровстве серебра виновны Шуваловы, — сказал я и поморщился.

Петр Федорович так боялся свою тетушку, как и Шуваловых, что и сейчас провоцировал меня на нервозность. Я до попадания в подобной ситуации оставался бы спокойным.

— Так за тем Александр Иванович и хотел порушить наш разговор, что страшится, что я про мазь для Бекетова прознаю, так знаю я. Ваня раскаялся и грех тот отмолил, а я отослала Бекетову десять тысяч рублей.

Были другие грешки за Шуваловыми, но я смолчал, остальные факты звучали бы, как ябеды подростка, даже ребенка.

— Что, государыня сказывали тебе обо мне? — спросил я прямо.

И тут на меня вылили, причем, как я задним числом понимал, немало истины. Вот почему все «задним»? Нужно было что-то сделать, чтобы пьяные морды не кричали по кабакам глупости, посадить в тех кабаках своих людей, хотя бы. С деньгами нужно было аккуратно. А то получается, когда своим серебром дыры в бюджетах закрываешь, то никто не скажет «не нужно». Только станешь покрывать потраченное — казнокрад, однозначно. А тут еще и казаки. Да я же для общего дела, не собирался я смещать тетю, я и без того первый в очереди на престол, а Елизавета больна. Может, только немного я ускоряю процессы, но очень даже гуманными способами — жирная еда, да сладости без меры. Меня даже обвинили в намерении сломать устои Российской империи, в частности крепостничество, которое по исконно русскому общественному договору. Мол, крестьяне работают на бояр, а те их защищают и помогают. Больше всего зацепило императрицу мое безразличие к старообрядцам, что были у меня на службе. Я и не интересовался особливо, кто как креститься, а надо было.

— Что скажешь? Племянник? — закончила Елизавета и обмякла на кресле. Нет, она была в сознании, просто устала и удобно расположилась на мягком кресле, наплевав на какие-то условности.

— Неразумен я, государыня, хулы на тебя никогда не взводил, то, что бают в трактирах, так пьяное мужичье, придумывают себе небылицы, — сказал я и стал ждать своей участи, понимая всю несуразность оправданий.

Молчание было долгим, а потом Елизавета Петровна сказала:

— Перед тем, как взять престол своего отца, меня вызвала к себе Анна Леопольдовна и спросила, не замышляю ли я супротив ее. Тогда мы лили слезы, я клялась ей в том, что ничего не измысливаю… — государыня посмотрела мне в глаза. — В тот же день, но вечером, я поехала к преображенцам, и мы вошли во дворец и арестовали и Анну и ее сына Ивана. Нынче в гвардии неспокойно, понять нужно, как сладить все по-доброму.

— Я не собирался после ассамблеи ехать к преображенцам, или семеновцам, — сказал я, не отводя взгляда от пронзающих глаз императрицы. — Ты понимаешь, что то против меня наветы возвели? Настолько тебе нужны Шуваловы? Да я и примирился с ними. Как убедить тебя, что я верен твоему престолу?

— Не только в том дело, Петруша, не только в том. Мне нужно оградить тебя от зла, даже вопреки твоему желанию. Проверить все. Потому ты поедешь в Царское село и под охраной, что даст Алексей Разумовский, своих рынд отправишь в Ораниенбаум, или где они у тебя и живут. Скажу я, что ты устал, что пожелал вирши писать, али музыку, а ты и напиши, ведаю, умеешь. За ценности, спасибо, но и спускать все не мочно, Бестужев свой доклад предоставит, там и посмотрим, — сказала императрица и махнула Разумовскому.

Граф Алексей Григорьевич Разумовский, улыбаясь, подошел, и мы с ним, словно друзья, не проявляя никаких дурных эмоций, направились из бальных залов.

— Своих близких людей сбереги! — тихо сказал мне Разумовский, когда передавал сотне вооруженных до зубов казаков.

Это были запорожские казаки и рубаки из Черниговского полка.

Еще до моего отбытия на День Рождения Елизаветы Петровны, была договоренность с Шешковским на предмет, если меня вдруг, к примеру, оставят в Петергофе у подола юбки государыни. Я искренне надеялся, что большего наказания не случится. Но тогда я думал о наказании за действия против Шуваловых, а тут чуть ли не явная попытка государственного переворота инкриминируется.

Шешковский в случае моего исчезновения должен обеспечить себе безопасность в лагере подготовки казаков-диверсантов. Между тем, сбор информации, как и иные направления должны отрабатываться.

Шуваловы переиграли, они смогли большей частью обелить себя, при том, что, даже не зная такого слова, имели компромат и на меня. Да, этих идиотов, что кричат о моем воцарении, можно было и придумать, или подпоить, да внушить крамолу, но кто будет особо разбираться. Тайная канцелярия? Так она этих крикунов и создавала.

Получалось также, что я отправляюсь один, про Екатерину ничего не было сказано. Дети точно остаются у Елизаветы и тут они в моем понимании чуть ли не заложники. Как ни прискорбно признавать, но для Аннушки и для Павла ничего не изменится. Как не было постоянно куда-то спешащего папы, так его и не будет.

Ну, и не успели мы как должно подготовиться к мероприятиям по дискредитации Екатерины. Может и к лучшему, рванет моя декабристка в ссылку в Царское село за своим революционером, так и передумаю. Нет, не передумаю! Ибо не рванет! А вот общество от того, как я ворвусь во власть, рванет и сильно. Хотели Петра Великого? Вы его получите!

Конец второй книги.

Третья часть пишется, надеюсь найти и время, и вдохновение на продолжение истории.

Спасибо всем, кто был со мной!

Content

Денис Старый
Цесаревич

Пролог

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8