Денис Старый

Соправитель

Пролог

Каждое действие приводит к противодействию. Так ведь? Вот и я увлекся делами и взбудоражил элиты своим поведением. Теперь же результатом стало то, что меня заперли в Царском селе. С глаз долой — из сердца вон!

Большую силу я стал приобретать. Уже и гвардия, скажи ей, что я не прочь одеть корону, не факт, что за Елизавету Петровну вступятся. Боевые полки, что прошли уже две компании в Крыму и против Османской империи, также могли бы стать мне опорой, не говоря уже о Румянцевской дивизии или Гольштейнской. Флот почувствовал вкус побед, чего не было со времен Петра Великого, и теперь получил существенное развитие, что многие связывают опять же со мной. С казаками тоже вроде как якшаюсь.

Так что есть, чего опасаться императрице, которая патологически боялась государственных переворотов, свидетельницей которых являлась, да и сама их организовывала. И получалась патовая ситуация, когда нельзя избавиться от меня — мало что ли проблем с затворником Иваном? — и нельзя оставлять мои дела без внимания. А то, того и гляди — надумаю крамолу.

Елизавета не поверила моим уверениям, что я не способен к перевороту, что он мне не нужен. Она вспоминала, как произносила те же слова Анне Леопольдовне утром, чтобы вечером свергнуть ее сына-младенца с престола.

Да и нечего рефлексировать и копаться в причинно-следственных связях. Нужно было учитывать в своих раскладах все нюансы и закладывать риски в предприятия. Так Гольштейнская дивизия не получила должного статуса, как и оформления в документах. Эти, уже прошедшие войну с османами, закаленные бойцы, все еще числились моими «потешниками». Не имел четкого статуса и учебный центр в Ропше, который работал скорее моей волею, чем в системе Военной коллегии.

Да, меня сняли с должности руководителя главного военного ведомств. Сейчас там «престолоблюстителем» Степан Федорович Апраксин. Не скажу, что сия личность уж больно противна мне. Нам получилось в итоге сработаться, да и многими веяниями, что я привнес, Степан Федорович проникся. Однако беспокойство, что армия скатится в своем развитии, солдаты напялят букли и им уменьшат довольствие, присутствует. По крайней мере, я уже знаю, что строительство нового дома генерала ускорилось, как и увеличилось на стройке количество работников из числа солдат. Да этим и ранее тут грешили.

Между тем Елизавета Петровна не оставила меня без милости: мои финансовые проекты, ну, или те, долю в которых я имею, не отторгли. Все мое моим и осталось. Она настрого запретила Шуваловым продолжать войну со мной. Кроме того, пользуясь некоторыми фактами из предоставленного мной компромата на братьев, усиливалась партия канцлера Бестужева-Рюмина. Не смогли полностью обелиться самые вельможные братья в Российской империи. Особенно Елизавета гневалась на Марфу Егорьевну Шувалову за подлость с Бекетовым, когда молодому офицеру подруга государыни дала мазь для лица, что обезобразила вероятного фаворита. Ну как гневалась? По-детски капризничала и по-стариковски ворчала, но не прогнала от себя подругу.

Из Камчатки, Аляски и Калифорнии продолжали приходить по два корабля раз в три месяца. За время моей ссылки уже четыре судна, груженных товаром, прибыли в Петербург. Я опасался, что грузы будут забраны в пользу казны, но нет, никто на них не позарился. Более того, императрица потребовала даже не смотреть в ту сторону. Вот только взоры некоторых личностей было не отвернуть, и о наличии золота на двух на двух кораблях стало известно.

Данное обстоятельство чуть не разрубило путы, которыми я связан в своем в заточении. Императрица лично прибыла со мной поговорить, но не без свиты, что и не позволило нормально пообщаться, спокойно и по-родственному. Вероятно, вошедшие во временную немилость Шуваловы не решились самолично уточнить про желтый металл. Им удалось использовать свое пошатнувшееся влияние на императрицу, чтобы узнать про добычу золота, благо Иван Шувалов все еще был при Елизавете.

Но тут господ Шуваловых ждал облом-с. Русско-Американское компанейство официально зарегистрировано с таким пунктиком: на территориях, не принадлежащих России, компания вправе заниматься золотодобычей и не только, без разрешения на то от Берг-коллегии.

Думал я тогда, вглядываясь в осунувшееся лицо императрицы, что все, мое заточение закончилось. Но нет, уехала государыня, а я остался.

Глава 1

Гавайские острова.

28 ноября 1750 года.

— Что думаете, господа? — обратился к присутствующим офицерам командующий русской эскадрой Григорий Андреевич Спиридов.

Русские корабли в составе одного военно-торгового корабля и двух фрегатов стояли у островов, примерное расположение которых указал в Охотске Василий Андреевич Хметевский. Откуда он знал, что тут должен был находиться целый архипелаг? Комендант Охотска не рассказал. Была уже одна экспедиция по поиску островов, которые, как оказалось, очень выгодно располагались в Тихом океане.

Они становились как бы в треугольнике, а когда еще японская экспедиция покажет результат, то образуется и ромб, может, какая еще фигура, но важнее, что весь север Тихого океана можно контролировать. Таких сил, как у России, в этом регионе нет ни у одной страны. В Охотске уже построена большая верфь, отремонтировали малую. Можно одновременно закладывать фрегат и два пакетбота на десяток пушек. Проблема только с теми самыми пушками. Было даже такое, что те корабли, что отправлялись в Петербург, просто оставляли десятую, а то и большую долю своих орудий.

Ну и второй, безусловный, плюс в основании русских колоний на этих только что открытых островах — сельское хозяйство. Да, почвы еще нужно проверить, климат также проанализировать, чтобы не получилось, как с Калифорнией, где засадили к лету поля, а потом из-за засухи и с невероятным напряжением чуть собрали то, что в землю кинули. Но уже через зрительную трубу, было понятно: перспективы в сельском хозяйстве громадные, как и в виноделии, выращивании фруктов, которые так важны в море, чтобы ни цинги, ни простуды не схватить.

Капитан третьего ранга Спиридов был сильно удивлен своим назначением командующим эскадрой Русско-Американского компанейства. Именно что назначением, так как, несмотря на то, что компания вроде бы и частная, генерал-адмирал Михаил Михайлович Голицын явно ей благоволит и дает разрешение на назначение в РАК русских офицеров. А ранее так и вовсе офицеров брали отовсюду без согласования. Так и ему просто вручили наказ явиться и все… потом долгое плавание к Америке и вот он уже на Тихом океане. Но почему его? Сам наследник престола российского именно, что искал «Спиридова». Откуда он знал о нем?!

Не был расстроен Григорий Андреевич тем фактом, что его отозвали еще два года назад из Архангельска. Несмотря на то, что Спиридову не удалось поучаствовать в морских сражениях, чего он жаждал, капитан был рад изгибам судьбы. Тихий океан казался русскому офицеру недостижимым, далеким, но манящим. По прибытию в Охотск, после очень сложного перехода, капитан 3-го ранга узнал новость, которая обогнала Спиридова, и уже как две недели в Охотске все знали, что прибыл не капитан 3-го ранга, а что ни на есть первого.

Григорий Андреевич прослезился, но долго пребывать в восторженных чувствах не стал, а засучил рукава и стал работать, подготавливая корабли к выходу в море и дополняя команды по своему разумению. Ответственность и маниакальное желание соответствовать новому чину создали вокруг Спиридова атмосферу трудоголизма. Его начинали уже бояться грузчики в порту, потому как работать приходилось вдвое быстрее, прятались было и снабженцы, и даже маркетанты, но их выискивал.

Вчера эскадра приблизилась к острову, который после двухдневного обследования показался самым большим из всех островов архипелага. В зрительные трубы и Спиридов, и его офицеры видели людей, проявлявших интерес к русским кораблям. Насчет общения с аборигенами была инструкция и предписывалось обязательно наладить диалог. Но капитан не спешил. Железа у тех людей не было, если брать для выводов визуальное наблюдение, но луки, копья, какие-то дубины с заостренными шипами имелись. Никто не боялся столкновения с местными, тут нечего было и думать даже о потерях, если все грамотно сделать: с артиллерийской подготовкой и стремительным десантом. Потом как общаться? Сесть в оборону, как в первые месяцы колонисты из Ново-Архангельска на Аляске?

— Я за высадку, — четко и лаконично довел свое мнение до присутствующих на Совете капитан фрегата «Дмитрий Донской» Кубарев Андрей Леонтьевич.

— И я за высадку, было бы несоответствием славе Андреевского флага уйти несолоно хлебавши. Ищем безлюдную местность и… — Спиридов не успел закончить, как на палубе поднялся шум.

— Что случилось? — Григорий Андреевич первым успел выбежать из тесной кают-компании, где проходил Совет.

— Ваш высокбродь! — выкрикнул матрос, первым попавшийся на пути капитана. — Так лодки к нам плывут с два десятка, не меньш.

Спиридов подошел к правому борту и вгляделся в зрительную трубу. Впрочем, оптика была и не столь необходима: ходко и целенаправленно ко всем трем кораблям приближались лодки, частью похожие на плоты, но имеющие небольшие бортики по бокам. А на этих плавательных средствах были люди. Три-четыре человека на каждом плоту [здесь и далее описание частично взято из доклада Дж. Кука — первооткрывателя Гавайев].

— Как думаете, Григорий Андреевич, чего хотят? Торговать али умыслили захватить наши корабли? — улыбаясь своей шутке про «захватить», спросил подошедший Андрей Леонтьевич Кубарев.

— Любопытство, Андрей Леонтьевич, может, и самое сильное чувство, что толкает человека на свершения, — выразил философскую мысль командующий.

— И не поспоришь, Григорий Андреевич, — задумчиво ответил Кубарев и вновь достал свою зрительную трубу.

Плавательные средства аборигенов приближались, по правым бортам трех кораблей солдаты уже взяли наизготовку немногочисленные штуцера, иные заряжали фузеи. Туземцы были пусть и вооружены примитивно, но кому хочется за здорово живешь получать стрелу в свое тело. Иная цивилизация, иные люди… Нужно быть готовым к любым сюрпризам.

Плоты остановились каждый в четверть версты от кораблей, и аборигены устроили представление. Кто-то выкрикивал на языке с множеством гласных букв и с не выговариваемыми словами, были и те, что начали исполнять некие танцы. Обескураженность русских матросов и офицеров, как и непонятные для русского человека эмоции аборигенов, разрядил апломб одного из толстеньких туземцев, который так закружил в своем танце, что с грохотом, нелепо раскинув руки, рухнул в воду. Разразился смех. Смеялись на русских кораблях, искрометно, чуть ли не до слез, хохотали туземцы.

Чистый незамутненный смех, вызванный понятным для многих юмором, — это то, что открывает человека, делает его безопасным в глазах окружения, пробивает стену непонимания. Так и случилось, после чего и началась торговля.

Григорий Андреевич Спиридов пожелал даже выписать премию в виде штофа водки молодому мужчине, что находился на его корабле и был прикомандирован к эскадре из Калифорнии. Командующего сильно впечатлило то, как жестами, мимикой, выкриками и Бог еще знает чем этот лингвист быстро находил общий язык с аборигенами. Рядом с языковедом-недоучкой Матвеем Никифоровичем Початаевым был молоденький парнишка из индейцев, который споро что-то записывал в своих сшитых ниткой листах. Да чем писал! Самопишушейся палочкой!

— Григорий Андреевич, стеклянные бусы они берут, но цену хорошую называть не хотят, это для них непрактично, тут что-то иное нужно, — после минут сорока криков, оров и «танцев с бубнами» в общении с туземцами Матвей Никифорович обратился к командующему.

— Что предлагаете? — поинтересовался Спиридов.

— Прошу меня простить, господин командующий, я могу постараться объяснить местным, но не могу знать, какие товары можно предложить и что именно потребно туземцам, — ответил Початаев.

На самом деле, он вполне мог сказать, что предлагать, но осторожный Матвей, купеческий сын, не оправдавший надежд отца на коммерцию, придерживался принципа, что решение принимать должен вышестоящий по положению. Задача же Матвея Никифоровича в том, чтобы подтолкнуть начальство к нужному решению.

— Господин капитан первого ранга, у них нет ничего железного, а наконечники копий то ли из камня, то ли из вулканической лавы, я не силен в этом, — Початаев замолчал, целиком отдавая Спиридову прерогативу выдвинуть идею о продаже железа.

— А вы плут, Матвей! — капитан разгадал каверзу лингвиста, одного из пяти гражданских человек на корабле. — Делайте, что должно!

Командующий не позволил бы так юлить и составлять словестные кружева ни одному из офицеров. Но то, что было не позволено флотскому, допустимо для гражданского.

И тут аборигены увидели железную скобу и гвоздь. На ближайшем к флагману плоту началась суета, и аборигены разразились криками и жестами, призывающими передать железный предмет.

Через десять минут два плота с одним лишь гвоздем на борту отправились обратно. В какой-то момент Матвей Никифорович даже подумал, что туземцы просто забрали гвоздь себе в дар, но, имея опыт общения с индейцами Калифорнии, отринул такие нелестные мысли о местных жителях. Початаев видел, что люди, лишенные влияния и европейской, и азиатской цивилизаций, более открыты. Они часто ведут себя, словно дети, имеющие очень скудные навыки обмана и коварства.

Через четыре часа, когда иные плоты уже сторговались и на русских кораблях появилось немалое количество каких-то фруктов, что так вкусно ели аборигены на своих плотах, демонстрируя съедобность оных, прибыли и те туземцы, что ранее удрали с железным гвоздем. Под удивлённые и даже восхищенные возгласы матросов, да и офицеров так же, на корабль подымали тушки кабанов, каких-то птиц и огромной рыбины.

Такой разменный курс для одного лишь гвоздя всем понравился. Если бы не решение отправиться дальше обследовать острова, то пару таких обменов неминуемо бы провели. Спиридов принял решение: высаживаться обязательно на крупном, может, и самом крупном острове, но постараться сделать это там, где визуально не будет поблизости аборигенов. Укрепления, какие успеется оборудовать под прикрытием артиллерии кораблей, будут способствовать началу русского присутствия на Гавайях.

*………*………*

Москва. Кремль.

11 декабря 1750 года.

Елизавета Петровна — императрица Российская проснулась сегодня довольно рано, в полдень. Верный и любимый Ванечка Шувалов спозаранку, аж в десять часов, ускакал в свой университет. Ивану Ивановичу приходилось часто бывать на месте строительства, его статус помогал ускорять процессы.

Когда только рассматривался проект Московского университета, предполагали расположить его в здании Главной аптеки, где некогда был Земский приказ. Вот только цесаревич настаивал, чтобы университет не был ограничен помещениями не самого подходящего строения для главного учебного заведения империи. Поэтому строился еще и немалый корпус будущего университета, денег на который дал и сам цесаревич, и Никита Демидов, который к тому же обязался снабдить строительным материалом нанятые артели [в реальной истории Никита Акинфеевич Демидов действительно сильно помог строительными материалами].

Уже определены и будущие студенты, которым предстоит 12 января 1751 года [в реальной истории открытие университета было позже, в 1755 году также 12 января по юлианскому календарю]. Уже был отозван из Мануфактур-коллегии Алексей Михайлович Аргамаков, которому и предстояло стать первым директором университета [в реальной истории так же получил эту должность]. Он же готовил к обучению первых студентов, которых было аж шестьдесят семь человек [в реальной истории в 1755 году — 100 человек, а некоторое время спустя и того меньше].

Елизавету, безусловно, заботила тема с открытием университета. В конце концов, это статус державы. Да и Ваня так увлечен проектом, что заразил им государыню.

Однако сегодня было даже хорошо, что Иван уехал. Елизавета старалась оградить фаворита от всякого рода внутренних интриг. Иван Иванович получал от неё не только любовь женщины, но и нерастраченную материнскую. А мать всегда опекает своего сына и старается не втягивать его в стрессовые ситуации. Особенно это стало актуально, когда попал в немилость цесаревич, ранее также испытывающий на себе толику материнской любви от тетушки, что нынче дарована Ивану Шувалову.

Императрица потребовала нового доклада от главы Тайной канцелярии Александра Ивановича Шувалова, и тот последовал за государыней в Москву. Ранее Елизавета Петровна просила канцлера Бестужева подготовить свой доклад о деятельности цесаревича, чтобы выслушать другую сторону, конкурирующую. Не глупа была императрица и понимала, что Шуваловы в своих атаках на наследника могли многое приукрасить или многое умолчать, а канцлер должен был помочь составить целостную картину. Только Алексей Петрович застрял на переговорах с османами.

— Ну, Александр Иванович, говорите уже, что удалось сделать, — обратилась Елизавета, жестом приглашая Шувалова присесть.

Александр Шувалов знал, что вопреки обыкновению, государыня решила получать информацию со всех источников, выслушивая множество мнений и личных выводов. Намечалась тенденция быть более благосклонной к наследнику, найти доводы к тому, чтобы полностью его обелить. Поэтому Александр Иванович страшился что-либо говорить не в защиту цесаревича. Недаром же он глава Тайной канцелярии. Стыдно было бы не понять ход мыслей государыни, которые разделяли и многие при дворе, направленный на прощение наследника. Да и не был Петр Федорович обвинен ни в чем, там присутствовали иные нюансы.

Сегодня же Александр Шувалов докладывал, что было сделано для того, кабы возвеличить императрицу в глазах подданных, чтобы общественное мнение не судачило о необходимости смены власти, чего и ранее не было, но тут государыня перестраховывалась.

— В гвардии заменены командующие. Те, что прошли проверку, остались на местах, с каждым офицером состоялся разговор. Также гвардейцам повысили жалование и был назначен человек, который будет следить за тем, чтобы задержек с выплатами, как и с довольствием не было. Гвардейцы оценили улучшения. На флоте также произошли некоторые подвижки в чинах, и люди, что получили продвижение, знают о Вашей милости к ним. Проводится ревизия Кумпанства цесаревича с Никитой Акинфеевичем Демидовым. Работа там идет, но ничего крамольного супротив трона нету. Казаки, что завсегда при цесаревиче, были частью отправлены по полкам на службу, а часть ушла на Дон. Казаки заверили в верноподданичестве и говорят, что не станут больше, чем ранее это делали, принимать беглых крестьян, — Александр Шувалов перевернул лист бумаги.

— Ты мне эти бумаги оставь, я почитаю после. Скажи сам: он меня смещать будет? Смуту учинит? — Елизавета «впилась» взглядом в главу Тайной канцелярии.

— В том то и дело, матушка, — Шувалов вынул листы из папки и отложил их ближе к императрице. — Прямо ничего не указывает на то, что цесаревич что-то готовил, чтобы пошатнуть твой законный престол. Он поступает так, будто в ближайшее время станет императором, и уже работает по своему разумению на благо Отечества. Стал столь влиятельным, что мог бы и попробовать что-то сделать. В армии его почитают, так и есть, но и много ругают. И о том, что военные считают добрым начинанием, говорят, что добрый племянник у государыни, а коли ругают, то говорят, что матушка уразумит еще наследника. Ты, государыня, для всех, словно мать будущего императора, не слышали крамолы на то, что тебя сместить нужно. Да, в трактирах кричать могут разное, и мы все проверяем, но дураки на Руси никогда не переведутся.

— А ранее ты пел иное и про кабаки, и про те песни, что там кричат! А нынче ты сам, Александр Иванович, за то, чтобы я не страшилась измены от Петра Федоровича? — задала вопрос императрица, уже приняв решение.

На самом деле решение было принято значительно раньше. Елизавета Петровна даже ощущала вину перед Петрушей. Ей уже неоднократно докладывали, ибо вопросы двора и поведения в обществе занимали главное место во внимании государыни, что Екатерина Алексеевна стала вести себя неподобающим образом. Великая княгиня всё чаще ездит верхом в мужском седле, ходит на офицерские собрания в гвардейские полки. Уже это существенный моветон, но она еще предстает перед гвардией только лишь в сопровождении двух фрейлин. Можно было подумать, что именно она и строит козни против престола. Но, во-первых, никаких разговоров на таких посещениях не ведется, как и ни с кем отдельно Екатерина не общается, приносит хмельное да мясо гвардейцам и уходит. Во-вторых, это же глупо Екатерине как-то надеяться на престол, особенно при живой императрице и наследниках. А из власть имущих с женой наследника якшается только канцлер Бестужев и то, как предполагает Александр Иванович, по делам английской протекции. Взносы в казну от торговли с Англией за последние месяцы настолько увеличились, что государыня старается закрывать глаза на любые козни островитян.

Вину Елизавета чувствовала и по другой причине: Екатерина изменяет мужу. Удаление Петра Федоровича и их ссора перед этим, повлекли за собой углубление кризиса в отношениях наследника и его жены. Проблемы назревали и ранее, но постоянного любовника шельма Катька себе не позволяла. Императрица как-то упустила ситуацию, была уверена, что Екатерина поедет вслед за мужем. Но та постоянно оттягивала момент отъезда, прикрываясь детьми и желанием быть если не с ними, то рядом. А потом появился этот лощёный поляк Анджей Иероним Замойский. Тайной канцелярии удалось только констатировать сам факт связи Екатерины с дипломатом английского посольства. Скорее, конечно, польским дипломатом, который приехал решить проблему Барской конфедерации. Были страхи в среде польско-литовских магнатов, что Россия станет мстить за нападения на русские обозы во время русско-турецкой войны.

Весь двор обсуждает теперь, как именно поступит Петр Федорович. Самое худшее в ситуации то, что любой поступок негативно скажется на Петре и всей семье. Если он простит и станет относится к жене, как ранее, сочтут слабым и рогоносцем. Ну, а станет жестко действовать, так обзовут дикарем и удостоят порицания, как непросвещенного наследника.

Елизавета успокаивала себя тем, что устранить подальше от двора цесаревича было нужно. Назрела необходимость проверить, не направлена ли его деятельность против Елизаветы. Сейчас же стало ясно, что престол крепок, как никогда. Победы русского оружия связывают с императрицей. Петра Федоровича также считают одним из творцов побед, но он воспринимается, как патриотичный денежный мешок, растрачивающий свои деньги на строительство флота и армии. Ну, и считается, что наследник учился на войне, перенимал опыт славных полководцев. Такую легенду подтвердили и в газете с журналом. Удивительно, что Екатерина, которая так и занимается редактурой журнала, ничего не имела против принижения заслуг мужа, и даже сама написала статью с восхвалением гения полководцев и «руководящей роли императрицы».

— Так что посоветуешь, Александр Иванович? — Елизавета повторила свой вопрос, так как задумавшийся Шувалов затягивал с ответом.

— Думаю я, матушка, что лучшим будет его подержать вдали от двора, но не в ущерб титулу и чинам, также и делам его, — задумчиво ответил глава Тайной канцелярии.

— Алексашка! Ты не тяни, сказывай, что предлагаешь! — сказала Елизавета, проявляя нетерпение.

— Бают люди, что Василий Яковлевич Левашов, градоначальник московский, зело худо себя чувствует. Медикусы сказывают, что сердцем слабый [в реальной истории главнокомандующий московскими войсками В. Л. Левашов, выполнявший и административные функции, умер весной 1751 года].

— Ну? Чего замолчал? — уже начиная гневаться спросила государыня.

— Отчего, матушка, не поставить цесаревича во главе Москвы? — выдал наконец свою мысль Шувалов.

Теперь уже не спешила отвечать Елизавета. Да она и не обязана была это делать. На первый взгляд, государыню устраивало такое решение вопроса. Но что делать с московским дворянством, которое способно и воду помутить, а тут рядом наследник престола? Между тем императрица понимала, что ее больше обуревают эмоции, чем разум. Нельзя же бояться всего и всех.

— Так и поступлю. Отправь, Александр Иванович, кого посмышленее, чтобы привез Петрушу, да только объяснил племяннику все, а то Петр Федорович может и наговорить чего лишнего и мне, и еще кому… Петра Румянцева и отправь, они приятельствуют. Петр Александрович пусть и за девицами волочится, но муж разумный. Вот он и подговорит цесаревича правильно поступить, — повелела государыня и улыбнулась: решение проблемы ей показалось удачным.

*………*……….*

Царское село.

13 декабря 1750 года.

— Степан Иванович, искренне рад Вас видеть, — сказал я, приветствуя Шешковского.

Я действительно был рад его видеть, тем более, когда мой человек, не побоюсь этого слова, соратник, входил во дворец в Царском Селе не с заднего входа через подкупленных людей Разумовского, а с парадного, на всеобщем обозрении. Подобного допустить не могли не только сами казаки Разумовского, но и другие заинтересованные люди и службы. Уверен, что соглядатаи Тайной канцелярии, может, не на постоянной основе, но некоторыми набегами в месте моего заточения появлялись. Они точно были, даже и по сусалам разок получали.

Если Степан Иванович приехал вот так, открыто, значит, случились какие-то подвижки и изменения в моей судьбе. Это было бы очень даже вовремя, так как я уже начинал разрабатывать планы, как мне отсюда выйти. Рискованные планы, нужно сказать, которые при некотором видоизменении можно было переориентировать на другие судьбоносные и для меня, и для Российской империи направления.

— Ваше Высочество, государь-цесаревич! — в этот раз я не хотел одергивать Шешковского и указывать ему на то, что позволил обращаться по имени отчеству.

Я тоже человек, и ничто мне не чуждо, как и некоторая порция если не лести, то чинопочитания, даже от того, кто является моим главным, если убрать за скобки Ломоносова, тайнохранителем.

— Разъясните, Степан Иванович, что это за спектакля с гордым вашим вхождением через парадную дверь! — усмехнулся я, припомнив, как горделиво, с поднятым до облаков подбородком, Шешковский проходил пост охраны во дворце.

— Все меняется, государь-цесаревич, при дворе все судачат о том, что женское сердце Елизаветы Петровны оттаяло и она ищет способ, как бы половчее обставить Ваше возвращение, — Степан Иванович излучал неподдельную радость.

— Это девицы при дворе могут слухи разносить. Каковы истинные причины смены опалы на милость? — спросил я, нисколько не доверяя слухам. Особенно мне все меньше верилось в то, что на вершине власти сильно правят эмоции. Там еще тот цинизм и прагматизм, успел убедиться.

— Конечно, Петр Федорович, досужие сплетни часто около истины, но редко ею являются. Сейчас, да уже и чуть ранее, понятно, почему именно с Вами так поступили. Государыня, как и ее приближенные, стремились укрепить свое положение, приписав успехи в политике себе, — настроение Шешковского сменилось на угрюмое.

— А я так понимаю, что Ваше мнение иное? Считаете, что это я — кузнец русских побед? — я встал со стула и подошел к сидящему Шешковскому, положил ему руку на плечо. — Степан Иванович, это победы России, а вот кем я буду в империи, это действительно для меня важно, да и для Вас… Впрочем, проясните для меня те изменения, что происходят в Петербурге, может, что-то новое для себя и пойму.

— Конечно, Ваше Высочество, — было видно, что таким панибратством Шешковский проникся. — Извольте…

Особо ничего нового для меня безопастник не прояснил. Уже было понятно, что моя ссылка — это ничто иное, как одно из мероприятий для укрепления императорской власти Елизаветы Петровны. Гвардия ликовала, получив и премию, и повышение выплат, и довольствия. Флот также не был обделен подобными дарами от государыни. Многие офицеры среднего звена получали повышение в чине, даже Суворову дали аж бригадира, а Петр Салтыков стал генерал-фельдмаршалом. Серебро и имения лились на головы офицеров плотным дождем. Газета и журнал разразились хвалебными реляциями о мудрости, милости и щедрости императрицы, забывая упомянуть мое имя. Эх, Катя, Катя! Она же все еще редактор журнала «Россия». Могла бы пропустить в номер и более нейтральные статьи, хотя бы с моим именем на втором плане после «отцов русских побед» и их «матушки-государыни».

Трон государыни сегодня крепок, как никогда ранее, так что захоти я заявить о себе и потребовать свою порцию оваций и хвалебных возгласов, так не поняло бы общество, расценило бы желание наследника блажью и излишним себялюбием.

— И когда я смогу вернуться к нормальной работе и забыть о тайных встречах, будто разбойник? — спросил я.

— Очень скоро к Вам приедет для разговора, скорее всего, Петр Александрович Румянцев.

— Что, настолько опасаются, что ищут верные варианты, как бы не наглупил? — я улыбнулся.

Действительно, уж кого нахрен не пошлю, так это Румянцева. Мы с ним начинали менять армию, дружны, если вообще позволена дружба будущему императору, ну и очевидно, что Петр Александрович — будущее русской армии, и уже далеко не только из-за моей протекции — действительно великий человек.

— Давай, Степан Иванович, поговорим о делах наших и планах, — резко переменился я в лице, так как следующее обсуждение было, вероятно, касательно одних из самых судьбоносных интриг для меня, да и для России также.

После обсуждения некоторых частностей и подробностей уже вырисовывающегося плана моего восхождения, Шешковский перевел тему на еще более неприятную.

— Екатерина Алексеевна тайно встречается с польским шляхтичем, состоящим на службе в английском посольстве Анджеем Иеронимом Замойским. Я докладывал об этом ранее, но нынче их связь стала известна и императрице, что вполне могло способствовать ее снисхождению до Вас, — начал доклад Шешковский, а я скривился от этого «снисхождения».

— Степан Иванович, Вы обскажите, как выглядит проблема отлучения Катерины, — перебил я безопастника. Мой переход на «Вы» означал предельную концентрацию и важность разговора. — Поверьте, особого наслаждения подробности жизни пока еще жены у меня не вызывают.

— Я собрал сведения о первоприсутствующих Синода, обер-прокуроре, как и примеров вторичного венчания. Увы, — Шешковский развел руками, — окончательное решение, относительно высшего света, принимает сама императрица, и таких случаев было только четыре. Три, по причине лишения ума у жены, один из-за продолжительной болезни. Касательно Вашего случая, должно быть еще сложнее, государыня ревностно следит за сохранением брачных уз, даже при условии адюльтеров обоих супругов.

— О времена! О, нравы! — продекларировал я.

И до этих слов я осознавал факт, что сослать в монастырь Екатерину будет практически невозможно. Ее банальное убийство претит моему отношению к этой женщине, как-никак у нас уже было, что можно вспомнить. И немало из этого — яркие и даже счастливые моменты. Но пойду и на это, если позволит ситуация. Сослать же силком в монастырь было пока невозможным. Пока… В скорости должно многое измениться.

— Стремление лишить ума Екатерину через употребление хмельного, табака, али опия не увенчались успехом. Да, Екатерина Алексеевна раздражительна, вспыльчива и излишне проявляет прилюдно свой норов, но то и все, в остальном неизменна, — Шешковский сделал паузу, давая мне возможность подумать.

— Что по членам Синода? — спросил я.

— Можно выделить двоих: архиепископа Платона и Арсения. Последний наиболее предрасположен к протесту и даже бунту. Он часто перечит государыне, выступает за чистые нравы, но не забывает и про сохранение церковных земель. Иной — московский архиепископ Платон, этот более умеренный, но также за соблюдение нравов. Имеет большое влияние на государыню, притом обязан ей своим возвращением из ссылки и возвышением, — дал характеристику церковникам Шешковский.

— Работайте по Замойскому, ищите у него слабые места, подсаживайте наших людей за игровой стол. Если поляк приедет играть в ресторацию, женщину ему… — я задумался. — Впрочем, подберите даму, но пока не сводите их.

Я стремился закончить разговор о проблемах моей семьи. Может потому съедали меня сомнения, что чувствовал в случившемся и свою вину. Все же, наверное, от хорошего мужа жены не бегают?! Или тут индивидуальный подход к личностям тех самых жен? Ну, или время, где это позволительно и не порицаемо, играет свою роль.

— Что по нашему плану относительно Иоанна Антоновича? — спросил я о другой интриге, которую собираюсь закрутить.

— Уже подбираем людей. Боевые группы, которые не знают друг о друге, уже сейчас хорошо кормятся с Вашего стола, умышляют сменить власть. Пока таких мало, уж больно высоко нынче почитание государыни, но обиженных и обделенных всегда, при любом счастливом правлении, хватает, — Шешковский замялся. — Простите мое сомнение, Ваше Высочество, но не получится ли упустить случай и открыть ящик Пандоры? Может не срастись, много вводных в плане и по Иоанну Антоновичу, и по Вашему возвышению, и по мести Шуваловым. Тогда, простите за прямоту, Вы займете место рядом с тюремным императором.

— На то есть Вы, Степан Иванович, Кондратий, Никита. Если все рассчитать, то дело выгорит, — ответил я и перешел к деталям и наставлениям.

Иван Антонович — некоронованный император-младенец, был таковым при государственном перевороте моей тетушки. Это кость в горле современной власти. Было время, когда это была большая косточка, сейчас, значительно поменьше, но сам факт, что где-то рядом, а Шлиссельбургская крепость недалеко, находится тот, кого свергли… Возможности для недовольной элиты открываются большие. Главное, что освобожденный Иван Антонович, умный он там или дурак, не знаю, будет не более, чем куклой на троне, до конца своих дней обязанным спасителям.

Сердобольность Елизаветы Петровны поражала. Да, безусловным грехом является убийство мальчика. Но не большее ли грехопадение — это допустить реки крови, если кому взбредет именем Ивана Антоновича прикрыться? Были бы столь острыми социальные проблемы казачества, башкир, да и крестьянства с рабочими уральских заводов — появился бы обязательно свой Пугачев с пацаном на руках, который кричал бы, что его мальчуган и есть чудом бежавший Иван Антонович. Мальцу тому, для пущей верности язык вырвать, чтобы ничего не сказал лишнего, а провозгласить, что это самолично Елизавета мальчонку скалечила.

И что тогда? Показывать всему Петербургу того самого замученного мальчика Иоанна Антоновича? Чтобы общественность убедилась в его присутствии? Покажите, конечно! Только, кто помнит лицо свергнутого императора и поймет, насколько изменился парень с младенчества? С таким успехом можно любого пацана провести по Петербургу и Москве, а то и двоих, чтобы везде одновременно.

И этот страх, боязнь присутствия своего предшественника рядом, довлеет над государыней. А мы усилим страхи, освободим — и… Сердце у государыни плохенькое, куча болезней, она и по меньшим пустякам может сердцем маяться, а тут такое… Да чего пока думать?! Столько нюансов операции нужно предусмотреть, чтобы одним махом десятерых убиваху.

*………*……….*

Царское село.

17 декабря 1750 года.

— Ваше Императорское Высочество, рад Вас видеть во здравии, — громогласно, словно выкрикивая команды на плацу, сказал Петр Александрович Румянцев.

— Я услышал тебя, Петр Александрович. Страшись своих мыслей! Это я про «Императорское», — я усмехнулся.

Понятно было, что этими «императорскими высочествами» Румянцев давал понять, что никакая опала не влияет на его отношение ко мне, как к государю-цесаревичу.

— Коли Вы, Петр Федорович, иносказательно говорите о том, что я супротив воли государыни идти намерен, да Вас цесаревичем нарекаю, так много Вам неизвестно, тако же и за сим я прибыл к Вам, привез вести добрые, — на чаще всего угрюмом лице генерал-поручика промелькнула улыбка, но генерал как будто что-то вспомнил и сразу же помрачнел.

— Так и сказывай, Петр Александрович, не томи! Чего мрачнее обычного стал? — спросил я, догадываясь, что именно омрачает самого молодого в России генерал-поручика.

— Помнится Вы говорили такие слова: есть две новости — хорошая и плохая, предлагали выбрать, с какой начать, — Румянцев уставился на меня, ожидая реакции.

Я же знал даже больше: условно две плохих и одну хорошую.

— С хорошей, — определился я с выбором.

— Матушка-императрица… — начал рассказ Румянцев.

Румянцев рассказывал про очередной приступ одной из болезней тетушки и что он был преодолён. Как по мне, так выздоровление тетушки не особо то и являлось хорошей новостью. Это я определил трехдневное лежание императрицы под пристальным и неусыпным присмотром медикусов, как ситуацию заслуживающую пристального внимания. Для общества уже стало нормальным, обыденным, что государыня часто болеет. Успокаивает людей, что она постоянно выздоравливает. А после, уже на второй день, вновь ложится в постель, но уже не одна. Так какие же это хвори, что женщина предается плотским утехам, да дает приемы? Так, недомогания, что случаются у каждой женщины.

При этом и во время приступов и после них, медикусы безмерно и непрестанно пичкают Елизавету всякими травами, уже было и опиум давали пару раз, чтобы боли прошли. В этот же раз было подозрение, что у тетушки пришли в движение камни в желчном пузыре. Обошлось пока…

Говорил Петр Александрович, что при дворе растерянность. Не понятны расклады с престолонаследием. И тут тетушка в бреду начала звать меня. Бредовое состояние прошло, но Елизавета звать меня не перестала.

— …вот, а матушка моя и говорит, что послать нужно к цесаревичу, не ровен час, так и до смуты недалеко. Меня и послали, так что собирайтесь, Петр Федорович к государыне, она не переменила своей воли видеть Вас и опосля излечения, — прояснил повод, который позволил Петру Александровичу без страха опалы прибыть ко мне в Царское Село.

Повод, это потому что для военного и, что еще важнее, новатора тактик войны, основным была его служба. Румянцев мог приехать по поводу обсуждения последних баталий. Раньше мы часто разбирали битвы и русские, и иные, что были в истории человечества. Но об этом он будет говорить позже, если вообще будет. Мне хотелось таких разговоров. Но очередь пришла и для плохих новостей.

— Простите, но сказать должно. Екатерину Алексеевну заперли в ее покоях в Зимнем дворце, зело осерчала императрица на нее, — пряча взгляд, начал рассказывать, по мнению полководца, крайне плохие вести.

То, что натворила Екатерина, было для Елизаветы, в которой больше женщины, чем правительницы, более крамольным, нежели обвинения в мою сторону. Моя «благоверная», нынче только исключительно в кавычках, решила закрепить итоги сексуальной революции, что была начата Петром Великим. И после подобного «закрепления уже пройденного материала» Екатерине не быть моей Котэ.

Екатерина Алексеевна не стала декабристкой, а преспокойно осталась при дворе. Да, она приезжала аж два раза за те практически полгода, что я томлюсь в изгнании. По приезду, не тащила меня в спальню, не садилась рядом для задушевного разговора, а распекала, что я не бросаюсь в ноги к Елизавете, не торпедирую ее письмами и просьбами о милости, а преспокойно живу.

Я мог бы и нивелировать ссоры, если бы не одно, но очень важное «но». Этого не позволял постоянный зуд на голове, где стремятся прорасти рога. В этом варианте истории не случился Станислав Август Панятовский, да он, наверняка, еще учится где-то. Но опять, пусть и иной поляк, мял мою жену.

Анджей Иероним Замойский появился в спальне Екатерины не сразу. Ему понадобилась неделя! Одна неделя, Карл!!! Обходительный, весь такой участливый и понимающий всю скорбь Великой княгини о том, что ее стали меньше принимать в обществе. Поляк был связан с английским посольством, но не напрямую. Его послали в составе польской делегации к императрице, чтобы миром решить проблему Барской конфедерации. Вот и решали, как могли, с использованием всех методов. Это же Екатерина в один из приездов ко мне говорила о том, чтобы я переговорил с тем же Петром Салтыковым или генералом Фермором. Дескать, пусть эти, обласканные императрицей полководцы, не подливают масла в огонь и не рассказывают о столкновениях с конфедератами, что сюжет с Ежи Нарбутом и его отрядом — единичный случай. Те мальчики вообще были своевольными и действовали никак не от имени конфедерации.

Жена мне объясняла, что необходимо не допустить эскалации отношений с Польшей, а я и понять не мог зачем? Тогда я еще не знал о предательстве Екатерины. Причем, как по мне, предательство и Родины, и меня. Степан Иванович Шешковский после моей ссылки скрылся и не менее месяца прятался. Мы были практически уверены, что он станет мишенью для Шуваловых. Начал вновь действовать Шешковский после того, как стало понятно, что ссылка моя так, номинальная, да и людей никто не то что не трогает, но и опекают, чтобы тень не упала на недругов. Были подкуплены несколько моих охранников-запорожцев, и ручейком полилась информация.

Жена крутила шашни с Замойским, Елизавета занималась тем, что тратила просто невообразимые деньги на задабривание всех и каждого, отправляя подводы с серебром гвардейцам и устраивая пышные празднества с раздачей поместий. Шуваловы притихли, а Бестужев окучивал Катерину, скорее всего, прорабатывая вариант ее регентства в случае смерти Елизаветы [в подобном канцлера подозревали, да и Екатерина писала, что он ее склонял обойти Петра Федоровича, за что канцлер и поплатился в 1758 году даже при очень спорных доказательствах]. Что не устраивало канцлера? Я толком и не знаю. Ну другой уже я, явно не тот Петруша! Значит, и в той истории дело было не совсем в личности наследника.

Совесть меня не мучила, когда я дал отмашку на реализацию заранее разработанного плана по дискредитации Екатерины. Если и не получилось бы ее вовсе вытеснить из политических раскладов, то с подмоченной репутацией сложно находить союзников. А она будет подмочена основательно. И, надеюсь на это, если и не удастся решить при живой Елизавете с монастырем, то никто меня не осудит, когда я первым своим указом, будучи императором, прикажу сослать Катерину в Суздальско-покровский монастырь.

План состоял в том, чтобы Великая княгиня своим безрассудным поведением вводила в шок общественность и, главное, Елизавету Петровну. Как этого достичь? Ответ: психотропные вещества, подставы, слухи и атака на внешность прелестницы. Не все из этого удается, но подвижки есть.

Екатерина пристрастилась к курению табака, как только выскользнула от моего всевидящего ока. Она покуривала и нюхала табак и вовремя моих командировок, сейчас же и вовсе стала заядлой курильщицей. Этот факт уже смутил императрицу. Дальше — больше. Ей стали подмешивать в табак масла гашиша, конопля для которого была нежно выращена моими великокняжескими ручками. Я служил в прошлой жизни в Средней Азии, так что кое-что знал. И это было не все, Катерине часто подавали еду «обогащенную», в разумных пределах, и ртутью, и свинцом. Великая княгиня, шлифуя все это алкоголем, пусть и в умеренных порциях, становилась раздражительной, а когда и просто сумасбродной. Завербованные нами еще ранее княжна Гагарина, Кошелева, Матрена Салтыкова и две служанки постоянно что-то да давали Кате. То кексик с канабисом, то тот же канабис подмешают в еду в умеренных пропорциях. Может исполнительницы и догадывались о том, что именно делают, но, уверившись в отсутствии ядов, преспокойно действовали.

Получила Катерина и особую косметику. Шешковский вышел на след того алхимика, что сделал мазь по заказу Марфы для Бекетова. Было нечто подобное создано и для наших нужд, но с куда меньшим эффектом. Голландец презентовал косметику с эффектом шелушения кожи, способствующую так же и нарушению обмена веществ, и, как следствие, начиналось высыпание прыщей. Как только мазь была испытана (о таком не совсем этичном сюжете не хотелось бы и вспоминать) ее подложили Екатерине.

Что именно сыграло свою роль в том, что Екатерина Алексеевна стала вести себя неадекватно, не знаю, может, все и сразу. Но вот действия Великой княгини стали возмутительными. Она избила свою служанку за то, что та больно расчесывала, тащила бедную девушку за волосы на виду у любопытных глаз, которых при дворе всегда хватает.

Потом она пыталась соблазнить караульного гвардейца. Была ли это игра или что-то другое, непонятно, но, не без нашей помощи, эпизод стал достоянием общественности. «Благоверная и богобоязненная» супруга немало наговорила грязного в мой адрес, за что также была порицаема в обществе. А потом и оскорбила императрицу, за что удостоилась трепки с выдергиванием клока волос и пощечинами от самой государыни.

Казалось, вот оно… но сердобольная Елизавета решила простить дуру, о чем ее сильно просил канцлер. Так жена наследника рассмеялась в церкви во время службы и чуть не сорвала то самое богослужение.

Получилось выяснить, что под впечатлениями от озорства своей невестки, Елизавета мало того, что послала ее в Ораниенбаум, так и стала вести разговоры обо мне и моем возращении с пущей регулярностью.

Намечался мой выход. Я стребую условно развенчания, хотя такого понятия в православии и нету. Может и получится подобного добиться под предлогом, что жена сошла с ума и вообще бесноватая. Но иллюзий не питаю, однако дальнейшие глупости жены, а избежать их она уже будет не в состоянии, проложат путь к моей свободе. Или, по крайней мере, нейтрализуют Катерину, как политического соперника. Не поможет… иногда и ступеньки бывают такими скользкими…

— Отобедаем, Петр Александрович, чем Бог послал, да и в дорогу. Признаться, я уже давно собран, — сказал я после кривляния и лицедейства от новости о Катерине.

И все-таки пропадает во мне актер. Так сыграл незнание ситуации!

— С удовольствием, Петр Федорович. Чем Ваш повар будет кормить? Он всегда удивляет!

— О! Это шедевр, и мы с Вами самостоятельно его и приготовим, — сказал я и показал жестом куда идти.

— Нравится Вам, Петр Федорович, фраппировать, ну да я и не противлюсь, — сказал Румянцев.

Да уж, удивлять мне действительно нравится. Но сегодня я не буду предлагать Петру Александровичу ни картошку, ни ананасов с топинамбуром. Сейчас будет дегустация солдатской пищи.

Было время подумать над тем, что еще можно было бы «изобрести» в самой востребованной отрасли — пищевой. Пастеризация у меня на предприятиях уже практикуется, может, не прям-таки во всем, но эксперименты ведутся. Я же и сам не знаю, как именно может помочь пастеризация. Да, продукты, то же молоко или пиво, сохраняются дольше. Но насколько? Кипятить или достаточно подогревать до определенной температуры? Как увеличивается срок хранения? Вот на все эти вопросы еще ищутся ответы.

Были мысли преподнести миру подарок в виде консервов. Начали экспериментировать и… сразу же отвергли идею с жестью. Даже не так, я-то дал «задание» еще года полтора назад и своим мастерам, и в Тагил, помня из послезнания, что в армии Наполеона были консервы. Ответ один, для меня ясный: жести нет. Уж в какой металл эти консервы прятали поставщики для наполеоновской армии, этого я не знал, вот мы и сдулись. Эксперименты с керамикой получили так себе результаты. Мясо-то сохраняется в горшке, запечатанном воском и бумагой, но это оказалось просто нереальным из-за хрупкости тех самых горшков, да и воск на жаре больше подтаивал. Можно использовать сургуч, но в целом данный подход показался не стоящим внимания. По схожим причинам отказались и от стеклянной тары. Стекло не для армии, при условии бездорожья и еще с десятка факторов. Да и интенданты начнут списывать до четверти, не меньше, тушенки из-за разбитых и расколотых емкостей.

Я решил попробовать изготовить пеммикан и… получилось. Пеммикан — это изобретение индейцев, ну, может, и не только их, ибо такую технологию могли использовать хоть в бронзовом веке. Сущность подхода — сушить продукты до практически твердого состояния. Спрессованные продукты-полуфабрикаты да завернутые в плотную бумагу или во влажную материю занимают мало места, не требуют долгой термической обработки. Тем же казакам или группам егерей да и всем остальным можно такие вот продукты иметь в переносной сумке. Особенно хорошо пеммикан подойдет для питания в условиях сурового климата. На Аляске или на Камчатке, в том же Охотске, такие продукты будут востребованы.

— Как гороховый суп? Или больше понравилось высушенное сало с ягодами? — поинтересовался я у Румянцева.

— Признаться, так ничего и не понравилось, — сказал гость, но сразу же поправился: — Это можно есть солдату да и офицеру, но не часто.

— Да, я также мыслю. Но порой лучше такое вкушать, чем солонину в каше распаривать, — сказал я и пододвинул еще одно блюдо. — Это чуньо — высушенный потат. Места занимает мало, варится достаточно быстро.

Некогда я ел чуньо в одном из ресторанов Лимы. Не сказать, что так уж вкусно, нересторанная еда, но, как экзотика, зашла вполне. Важно, что в производстве чуньо не сложна, нужен только холод и отжим мороженого корнеплода. Вполне хватает и заморозки в холодниках.

Все эти новшества производились в Люберцах и тайком поставлялись мне, по месту ссылки в Царское Село. Благо, получилось достаточно быстро наладить контакт с теми «соглядатаями», что были ко мне представлены. Ну и отвадить двух «шпиков» Тайной канцелярии, что так же крутились вокруг да около. Их не убили, а скрутили и доставили ближе к Петербургу. Были позже и другие люди Александра Шувалова, но те оказались более понятливыми и держались значительно в стороне, а глава Тайной канцелярии не обострял.

Моя охрана состояла из интересных персонажей. Сплошь лихие рубаки, но не лишенные природной смекалки и разума. Это были казачки с малоросских земель, подчинявшиеся Разумовским. Была, оказывается, и у этих братьев своя силовая поддержка, благо Кирилл Разумовский уже был назначен Елизаветой гетманом Запорожского войска.

Среди казаков был Богдан Куцко — рубака на саблях такой, что мне по первой было просто стыдно. Я-то уже считал себя серьезным бойцом, а тут… Шпагой я сперва у Богдана поединки выигрывал с незначительным преимуществом, но с саблей против шпаги выходить сложно, очень разные техники. Вот только Куцко приноровился и то и дело продавливал мою защиту. Ну, и учил меня и саблей рубиться, долго не раскрывая своих ухваток. Серебро подтолкнуло Богдана чуть приоткрыть тайны своего мастерства.

Так что заточение не было столь уж и бессмысленным времяпровождением. Получилось сделать то, на что могло и времени не оставаться, будь я втянут в столичный водоворот событий.

— Скажи, Петр Александрович, как Степан Федорович Апраксин справляется в Военной коллегии? — задал я мучивший меня вопрос.

— Петр Федорович, простите… — растерялся генерал-поручик.

— Понимаю. За то и ценю Вас, что боевой генерал, да честь блюдете. Мне же важно, чтобы хуже не стало, нам еще много впереди баталий, — я замолчал, давая возможность Румянцеву все же прояснить мне ситуацию, коя представляется глазам командиров.

— Степан Федорович справляется, — начал осторожно Румянцев. — Выслушал многих офицеров, дельно вел разговоры, начинания Ваши не порушил…

Петр Александрович замялся, ему явно было неудобно обсуждать Апраксина. Ну и ладно. Я-то искренне думал, даже рассчитывал, что Румянцев приехал обсудить со мной ту аналитическую записку, что составлена по итогам двух кампаний против Османской империи. Я все сделал, чтобы обстоятельный анализ тактики ведения боя, технических характеристик оружия, как и все остальное, состоялся. Но обсуждалось это без меня.

— Признаться, я подумал, что ты, Петр Александрович, прибыл ко мне с целью обсудить… Так какова же цель визита, сударь, не друга же вы решили проведать?

— Поведать, что государыня хочет видеть Вас, Ваше Высочество, подле себя, — сказал Румянцев, обращаясь несколько церемониально, по титулу.

Действительно между нами подул некий холодок. Причем разумом я прекрасно понимал, что обид никаких не может быть, не по чину мне такие капризы напоказ выставлять, да и обижаться как-то… по-детски. Видимо, Карл Петер, неотъемлемая часть меня, проявляет свою эмоциональность.

— Ваше Высочество, я с недавнего времени обласкан государыней, пожалован землицей, и почти что четыреста душ прибавилось, — на угрюмом лице полководца промелькнулось смущение. — Не поможете приказчиком, дабы наладить хозяйство, да заводик сахарный али курительный поставить?

— Помогу, Петр Александрович, — я усмехнулся, забавной и немного наивной показалась просьба. — И выпытывать не стану, что обсуждали в Военной коллегии. Час на сборы, и можем ехать, нищему собраться, только опоясаться.

— Ха-ха! — искренне рассмеялся Румянцев. — Вы нищий? Это весело!

*………*……….*

Ораниенбаум.

20 декабря 1750 года.

Встреча с тетушкой прошла скомкано. Тут бы взять да по-родственному обняться, пустить слезу, повиниться, ей повиниться, я же ничего не умышлял такого, почти что, но она даже не догадывается об этом. При встрече Елизавета не поцеловала в ответ мне руку, как это ранее бывало довольно часто. Поспрашивали друг у друга о здоровье, государыня подтвердила мой титул, назвав «государем-цесаревичем», после объявила свою волю, и все. Почти все. Пригласила на Рождество, при том особого желания меня увидеть на празднике не проявляла, сделала, что должно. Если бы я находился в Царском Селе, то приглашение должно было и так поступить, но вряд ли по тону оно бы отличалось.

Еще Елизавета стребовала у меня умерить свой гнев и не делать глупостей в отношении Екатерины. Тетушка уверяла, что та одумалась. Кроме того, она даже не намекнула, а прямо сказала, что, мол, гуляй и сам, а Катька перебесится и успокоится. Было уже в иной реальности, когда вот так оба гуляли, и один догулялся до шарфа Алексея Орлова у себя на шее.

Тем не менее, отношения с тетушкой в той или иной мере, но выяснены. Однако была еще одна женщина, с которой нужно было что-то делать и даже быстрее, чем решать с Елизаветой. Увещевания императрицы по поводу Катерины были мной услышаны, но они уже мало что решали.

— Ну, здравствуй, Степан Иванович, — поприветствовал я Шешковского, который ждал меня по дороге к Ораниенбауму.

Бывшему сотруднику Военной коллегии пришлось несладко после того, как меня сопроводили в Царское Село. Дело даже не в том, что Шешковскому стоило подумать о своей безопасности. Ему нужно было предупреждать необдуманные действия особо буйных голов. Признаться, были разные мысли и у меня, вплоть до пугачевщины.

Можно было отдать приказ всем меня поддерживающим и свалить куда подальше. Яицкие, донцы, калмыки, башкиры — много кто мог поддержать меня при правильном обращении и обещаниях. Тем более, что я точно тот, за кого себя выдаю, да и при больших деньгах. А договорись я о бунте с Никитой Демидовым, так и с артиллерией был бы.

Но тот самый бессмысленный и беспощадный мне не нужен, по крайней мере, до тех пор, пока я в списке вероятных претендентов на трон стою под номером «один». Да и после много раз подумаю о необходимости ослаблять Россию бунтами разными. Вот, к примеру, правление Екатерины Великой в первые лет семнадцать, даже двадцать, было успешным, вполне. Ну а после реки крови от Пугачева, непрекращающаяся война с турками, фаворитизм на десятки миллионов рублей. И все… Павел брал страну с долгами и гиперинфляцией.

Проблема, которую решал Степан Иванович в первый месяц ссылки, как раз и заключалась в недопущении смуты.

Как только меня, в сущности, арестовали, многие начали выказывать недовольство. В выкриках и решительности впереди остальных были казаки, которые лишались бы без меня многих возможностей для возвышения и становления богатыми станичниками. Хотелось бы верить и в наличие других мотивационных факторов, но самый логичный именно такой.

Шешковскому пришлось тушить эти угольки, чтобы не разжечь пожар. Даже если и хотеть государственного переворота, то не так. Стихийность действий без планирования — это первый шаг к поражению. Любой хаос должен быть скоординированным и управляемым, а это работа по аналитике, подбору кадров, исполнителей и координаторов, подготовка боевых групп, заточенных на определенные действия, проработка общественного мнения или быстрый перехват всех возможных рычагов воздействия на публику.

Степан Иванович вновь подтвердил свой профессионализм или природный дар. Он не только, не без помощи Кондратия и Степана, вразумил казаков, но и добился того, чтобы о намерениях ни казаков, ни некоторых горячих голов из гвардии не прознала Тайная канцелярия.

— Думаешь, что будет дальше, после того, как я уже не глава Военной коллегии? — спросил я у Шешковского, как только тот сел в карету.

Степан Иванович уже намекал на то, что ему непонятен собственный статус. По оплате все устраивает, но кто он? Уже не чиновник, а просто человек наследника?

— Что мне делать в коллегии, коли Вас, Ваше Высочество, там не будет? Со Степаном Федоровичем Апраксиным мне не сработаться, — ответил Шешковский, заискивающе смотря на меня.

— Найдется работа, Степан Иванович, и в Москве будет чем заняться, и в других городах да весях. Ты не забывай прорабатывать план нашей главной операции. Не спеши! Ни в коем разе на нас подозрение лечь не должно. Работай только через сторонних людей, что быстро после исчезнут. Теплые, во всех смыслах, местечки в Америке им уже уготованы, — сказал я, похлопав соратника по плечу, но потом резко перешел на иную тему: — Говори о Катерине!

— Я передавал письмо, Ваше… — начал говорить Шешковский, но я перебил.

— Ты, Степан Иванович, уже достаточно для меня сделал, чтобы наедине обращаться без титулования, да и чуть быстрее тогда получится рассказ, а то мы доедем до Ораниенбаума, а я так и не узнаю подробностей, — сказал я и стал само внимание, стараясь воспринимать информацию без эмоций.

Среди подробностей существенным было то, что общение моей оскверненной супруги и Анджея Иеронима Замойского происходило чаще в трактире, что выкупило английское посольство и использовало заведение для своих нужд.

Эту забегаловку с названием «Гусь и шпага» мы уже давно разрабатывали. Сложно пришлось: персонал не подкупен, сплошь английский, устроить туда своего человека не получилось. Оставалось довольствоваться только подслушиванием рядом да пару раз разговорить некоторых иностранцев-посетителей трактира. Однако, вместе с Екатериной была фрейлина Гагарина, уже давно, можно сказать, «наш агент».

— Какие сведения англичанам передавала, кроме того, что мы с тобой сочинили? — спросил я, сжимая кулаки.

Уже свыкся с тем, что не сложится мое благополучие с Катериной, но нате, екает сердечко, может, это и уязвленная мужская гордость!

— Передавала больше из того, что сама видела. Про учебный центр в Ропше, про егерский полк в Ораниенбауме, про то, что пушки новые льются только на Урале, — Шешковский замялся. — Вас обсуждала, говорила, что как муж Вы…

— Ты говори, как все есть! Я знаю себе цену, и как муж тоже, так что поклепы и лжа сильно обидными не станут, тут поступки Катерины важнее, — успокоил я Шешковского.

Вина за измену Катерины, по ее оправданиям, лежит и на мне, так как я не ценил и хотел запереть ее в стенах, а еще я и так себе мужчина… Можно в себе, после таких слов, и комплексы развить, если бы уже не вторая жизнь и определенный опыт. Из доклада было так же понятным, что еще до самого непосредственного предательства брачных клятв на жену стали оказывать влияние.

В какой момент Катерина сделалась любовницей Анджея, Шешковский не знал. Он предполагал недельные ухаживания, но роман начал развиваться очень стремительно. Встречи были и в Ораниенбауме, и в карете, даже умудрились встретиться, естественно под чужими именами, в «Элите». Великой княгине внушали то, что я плохой муж, что в своих поездках обязательно укладываю девиц штабелями.

Но они перестарались. Скорее всего, план был таков, чтобы связь Анджея и Катерины была тайной и лишь скрепляла английскую ориентированность Великой княгини. Но влюбленные стали совершать множество ошибок. Уже далеко не мальчик, Замойский начал жить по принципу «седина в бороду — бес в ребро», ну а Катерина и без наркотиков и алкоголя была в любви безудержная. Это я в наших отношениях ее одергивал, ясновельможный Замойский, видимо, сдерживать не собирался.

— Она еще не понесла от него? — задал я напрашивающийся вопрос.

— Достоверно неизвестно, но Великую княгиню тошнило, несколько дней не выходила из покоев в Зимнем дворце. После государыня потребовала от нее переселится в Ораниенбаум и ждать мужа, и она уже как четыре дня злоупотребляет хмельным и курением… не без нашей помощи. Но есть уверенность, что либо кровь сама пошла, либо медикус помог, и от бремени она избавилась, но сие доподлинно неизвестно, — последняя фраза Шешковского продемонстрировала, что его мучает совесть, не нравится безопастнику решение по Катерине.

— Ты полагаешь, что мы что-то делаем неправильно? Или нужно было убить ее? А есть ли гарантии, что яд не будет обнаружен? Что я не попаду под подозрение? — спросил я чуть дрожащим голосом.

Мне самому не нравилось происходящее. Возможно, Шешковскому еще сложнее, он же не обладает послезнанием, для него Екатерина Алексеевна представляется жертвой. Я честно хотел нормальной семьи, я, как мне казалось, делал для этого много. Несмотря на то, что чувствовал крайнее угнетение, когда меня уже убивали миньоны жены, несмотря на то, что многие тенденции к разрыву зародились не вчера, а многим раньше, я гнал от себя дурные мысли и старался поддерживать иллюзию счастливой семьи. Думал, нагружу жену работой, не останется времени на глупости. Ну, не мог же я сидеть сиднем возле юбок Катерины, устраивать тотальный контроль и ладить в семье домострой?

Катя казалась мне неплохой женой. Историю с Сергеем Салтыковым счел нелепостью, некоторый ее флирт с Чернышовым — глупостью, призванной вызвать у меня ревность. Даже мог бы со временем простить историю, когда ее вроде бы подставили Шуваловы, но она сама пошла мять простыни, без принуждения и насилия. Хотя последнее простить очень сложно.

Остановись на том, Катя, покайся! Но нет, пока я был в почетной ссылке, она вошла в кураж. Да, творить глупости ей помогали алкоголь и дурманящие вещества, но… она поносила меня в здравом уме и твердой памяти. И мужик я несостоятельный, и, вообще, солдафон, вон даже в поместьях в разы больше солдат, чем крестьян. И много чего еще, что, если вопрос не решить, имело все шансы войти в «записки» Екатерины. Нет, не напишет она сей опус.

— Мы ее не убиваем, мы ее приближаем к решению служить Богу. Монастырь лучше же, чем земля с крестами рядом с этим монастырем? Или что, предложишь оставить все как есть? Бестужев вокруг нее уже вьется, подложили под нее поляка, начинают формировать мой образ как безумца. Что дальше? Переворот, регентство Катерины при Павле, а я кормлю червей в сырой землице? — я пристально посмотрел на Шешковского.

Я хотел рассмотреть, с чем связан этот порыв благородства. Кровь на руках Шешковского уже была и ранее, он не вызывал впечатления чистоплюя. Да и та череда операций, что мы готовили не может обойтись без крови.

— Прошу простить меня, все так, как Вы говорите, и я буду делать то, что нужно, — решительно произнес Шешковский.

Встретиться в этот день с пока еще женой мне не удалось. Она просто была не в себе, ссылаясь на недомогания.

Может, это было и хорошо, эмоционально я был выжат досуха. Тут я или сорвусь на прямые оскорбления, или просто уйду в прострацию, без реакции на внешние раздражители.

Как не откладывал разговор с женой, он должен был состоятся. Наутро я не просто попросил, чтобы «благоверная» разделила со мной завтрак, я потребовал.

— Ваше Высочество! — Екатерина исполнила книксен при входе в столовую.

— Даже так! Садитесь, Великая княгиня, — ёрничал я. — Как же Вам сочувствую, такая долгая разлука с супругом! Сложно было, все понимаю! Но я Вам благодарен, что так заботитесь о наших детях, нужно же было уделять им внимание, Вы были вся в заботах. Ведь так?

— Так, государь-цесаревич, — спокойно ответила на мое лицедейство Екатерина, сильная, с характером дама.

— Кстати, сударыня, тетушка обещала прислать с мамками и Аннушку, и Павлушу, чтобы они пообщались с отцом, ну и… с матерью. А то забывают наши дети, как выглядят их родители, — сказал я, пытаясь рассмотреть хоть какую эмоцию на лице Катерины.

— Я рада, — степенно сказала Екатерина.

— Что ж, видимо я не столь замечательный актер, нежели господин Волков, или Вы, сударыня, ни разу не актриса. Посему перейду к прямому разговору, по-солдатски, как только и умею, если судить по Вашим словам, — сказал я и нарочно разбил бокал, бросив его об стену.

Мне нужно хоть как-то Катерину вывести из спокойствия, пусть и напускного. Та вздрогнула, и в ее глазах промелькнул страх. Вот так лучше!

— Ты была мне женой, когда с растрепанными волосами предотвращала бойню у Ораниенбаума. Я считал тебя своей соратницей, когда выходили первые издания журнала, я почитал тебя и жалел, когда ты рожала замечательных детей. Прощал, надеялся, верил. И я теперь глупец, юродивый, что, кроме как воевать в ста верстах от сражения, ни на что не годен? Так ты говорила в трактире «Гусь и шпага»? — я начинал закипать, уже не играя, а переживая эмоции.

— Это низко, сударь, следить за своей женой! — выкрикнула Екатерина, решившая, видимо, что лучшая оборона — это нападение.

— Меня винить вздумала? Ты осквернила церковь, смеясь на службе? Ты оскорбила государыню? Ты ударила прилюдно Матрону Балк, когда та посоветовала тебе быть осторожнее в поступках? Я тебя положил под поляка? — кричал я.

— Я не намерена терпеть разговор в таком тоне. Вы, сударь сами себя унижаете! — сказала Катерина и встала, видимо, чтобы уйти.

— Сидеть! — крикнул я и ударил кулаком по столу.

— Вы забываетесь! — визгнула Катерина. — Я не баба крестьянская!

— Ты хуже, Катя, крестьянка не позволила бы себе столько грехопадения, нарушения клятв, данных в церкви, — жестко сказал я.

— Я не стану терпеть унижения! — кричала Катерина, устремляясь на выход.

Двери были заперты, я предполагал бегство Кати.

— Я подам прошение в Синод об развенчании с тобой. У меня уже немало доказательств и твоей неверности, и твоего предательства. У меня есть пространный письменный отчет Замойского, который не только описывает, как он тебя… но и те сведения, что ты передавала английскому посольству, — сказал я и не слишком и блефовал.

Письмо Анджея Иеронима Замойского, адресованное конфедератам в крепости Баре, было перехвачено, причем уже не так чтобы далеко от самого Бара. В сущности, это был компромат на Екатерину. Шляхтич описывал планы русского командования по удержанию бывших османских территорий, ну, и перспективу атаки на Барскую конфедерацию. Ничего слишком крамольного, письмо лишь подтверждало уже свершившийся факт, если анализировать ситуацию. Но интересно иное: откуда эта аналитика стала известна поляку, где он черпал для анализа данные? В письме неосмотрительно есть ссылка, где Замойский, как бесчестный человек, указывает и на свою связь с Екатериной, и на то, что она получила некие данные от неких господ, принимающих решения.

— Вы бредите, сударь, извольте отпустить меня. Ваше общество мне противно! — негодуя от ненависти, говорила Катерина.

Ну как я не рассмотрел? Как же я жил в плену своих иллюзий! Вот же она, настоящая.

— Скажи, всегда меня ты ненавидела? Со дня венчания? — тихо спросил я. Было действительно обидно, вот так ошибиться, а ведь у меня сознание прожившего человека, долго бывшего в прошлой жизни в браке.

— Нет, мои глаза открылись после рождения Павла. У тебя не было времени на меня, ты откупался украшениями, но не позаботился увеличить содержание. Имея миллионы, ты давал только семьдесят тысяч рублей. Когда мне нужна была защита от недругов, тебя не было рядом. Меня подставляли из-за тебя, потому что ты не можешь договориться с людьми. Было больно и обидно. Я была в твоей тени, делала только то, что ты хочешь, говорила твоими словами, будто кукла неразумная. Даже когда ты рядом, ты только ночью со мной, остальное время в работе. И мне рассказывали, как ты пользовал турчанок на войне, устраивая целые гаремы, уподобляясь султану, — Катерина выдохнула.

Да уж, претензий много, и не сказать, что они беспочвенны, кроме, конечно, гарема.

— Ты понесла от Замойского? — взяв себя в руки, спросил я.

— Да, но мне пустили кровь! — ответила Катерина.

— Это же грех смертный! — сказал я, ужасаясь ситуацией.

Для меня и в прошлой жизни аборт был запретным, а тут вот так, в этом времени. Я чудовище? В иной истории Катерина рожала от других мужчин вопреки всему. Это я ее подтолкнул к такому поступку?

— Шешковского! — максимально громко выкрикнул я.

Уже через пару минут Степан Иванович открыл дверь и вошел в столовую.

— Найти медикуса, что кровь пускал Екатерине, возьми показания и запри его. Еще работайте с Замойским, — дал я распоряжения.

— Ты не посмеешь его тронуть! — прошипела разъяренная Катерина.

— Значит так, дорогая, ты случайно не умрешь, хотя заслужила. Сдаешь Апраксина и Бестужева, пишешь на них бумагу, тогда будет жить Замойский и даже отправится домой, к любимой жене. Далее добровольный уход в монастырь, знать о твоих злоключениях будет только императрица, я уговорю ее не устраивать скандал. Без Елизаветы Петровны мне будет сложно добиться развенчания, как и упереть тебя в хороший монастырь с высокими стенами, — спокойно произнес я.

— В монастырь не пойду, я мать наследника престола! — горделиво сказала Катерина.

— Пока ты под домашним арестом, прислугу сменю, общение ограничу. Курить можешь теперь сколь угодно, как и пить ликеры с абсентом, в том не будет тебе ограничений. Но более ничего, поедешь со мной в Москву, — вынес я вердикт.

— Ты не сможешь меня держать взаперти, общество станет порицать сие, я стану жертвой и вызову симпатию, — Екатерина выдавила из себя вымученную улыбку.

— Это долго не продлится, копия доказательств твоего предательства отправится в Тайную канцелярию. Думаешь, Александр Иванович Шувалов упустит случай свалить Бестужева? Да он еще сам немало приложит бумаг к тем, что уже будут у меня. Предала мужа, предавай и своих советчиков. Я бы не стал уничтожать канцлера, он еще нужен России, но придется. Я все сказал! — жестко одернул я и отвернулся, позвало казаков, в сопровождении которых Екатерина ушла.

— Степан Иванович, давай эти документы, свидетельства нарушений и воровства Апраксина, записи разговоров английского посла, все, что есть, и еще наши подделки. Отправляй Бестужеву, пусть думает, но только тогда, как я буду в Москве, иначе канцлер и на глупости пойдет, а воевать с ним в открытую, после того, как только что и сам из ссылки прибыл, нерационально. И еще, фрейлинам сообщить, что Великая княгиня приболела, чтобы меньше бегали к ней да судачили, — дал я распоряжения Шешковскому и повалился на стул.

Этот разговор выбил из меня дух.

— По Замойскому? — лаконично спросил Шешковский.

— Предложи ему пятьдесят тысяч, надо, и двести дам. Окажется спесивым, скажи, что приложу все усилия, чтобы Россия не стала мстить Барской конфедерации, — сказал я, уже зная, что никто не собирается мстить конфедератам, России был выгоден нарастающий хаос в Речи Посполитой.

— Он должен подписать письмо? — спросил Степан Иванович.

— Да, это условие. Если мало будет обещаний, то скажи, что готов дать очень существенные скидки англичанам на парусину, как раз на складах скопилось немало, а только два военно-торговых корабля в строю. Нет — тогда будет силовой вариант, — я пристукнул ладонью по столу.

Глава 2

Москва. Кремль.

30 января 1751 года.

Открытие Московского университета прошло без меня. Еще одна несправедливость, если посмотреть, сколь много денег я вложил в это начинание. Но виной тому, что я не «перерезал ленточку», была и моя личная загруженность.

Аккурат после Рождества пришлось много заниматься делами. Организовывать «великое переселение народов» — вот так можно было назвать тот аврал, что был мной затеян. Уже чуть ли не завод, что работал под Ораниенбаумом, пришлось перевозить под Москву. Назначили меня, значит, мэром Первопрестольной, или даже цельным губернатором!

Все никак тетушка ситуацию не может отпустить, подозревает. Столько сделала, чтобы только ее имя ассоциировалось с успехами России, но нет — сиди в провинциальной Москве. Правда, такая ссылка еще приемлема уже потому, что древняя столица России нисколько не провинциальна. Другая? Да! Более русская, чем прозападный Питер, где-то купеческая, где-то и промышленная. Даже шелк тут производят. Наверное, самое то для меня.

Да и ссылка ли это? Можно же по-разному относится. К примеру, как предэкзаменационная практика. Сказано мне, что волен в поступках и перемещениях. Получалось, что, по крайней мере, на словах, неволить не станут. Так что, с одной стороны, назначение можно принять как повышение, но что-то оно так не воспринимается. Осадочек остается.

Ну да ладно, недолго мне осталось вот так шататься. Елизавета все хуже себя чувствует, мажется косметикой, в которую еще больше добавили свинца. Уже не особо я жалею тетушку с ее манией преследования. Дала бы воли вдоволь, так и не ждал бы с таким нетерпением ее смерти, а тут… приходится ускорять.

В некотором роде, пребывание в Москве даже лучше. Можно спокойно работать, пусть и незначительно, но ближе располагаться к своим производствам и передовому хозяйству в Люберцах. Там уже все меньше засевались поля, а увеличивалась переработка. Поместье получало сырье с южных регионов. Да, далеко и нужно думать о переработке уже на месте. Вполне вероятным поставить сахарные заводы в районе Славяносербска и Бахмута. Но пока все равно выходит, что на территории, которая некогда звалась «Дикое поле», выращенный подсолнух, как и свекла, значительно лучше, нежели люберецкие.

Перевезли и производственную базу из Ораниенбаума, а больше мало что держит в Петербурге, только флот и мои портовые склады. Воронежские полки справляются и без моего участия, там вникать — только портить. Казаки также переберутся на базу в Люберцы.

Ну а с появлением университета, можно более плотно работать и с учеными. Тот же Ломоносов уже давно безвылазно сидит в Москве. И сегодня он у меня в гостях.

— Как Вам в Кремле, Михаил Васильевич? — спросил я у великого исследователя, когда мы расположились в моем кабинете.

— Величественно, русским духом все пронизано, — ответил Ломоносов.

— Ладно, давайте к делу! Очень много знаете ли работы, проблемный город мне достался, только закончили полыхать пожары [в книге события немного сдвинуты, в реальной истории в 1748 году по Москве прокатились серии грабежей с поджогами, в этот период криминализация Первопрестольной была на очень высоком уровне].

— Я переговорил со своими коллегами и скажу прямо: нам будет сложно ввести метрическую систему. Я проникся, многое из того, что Вы писали сложно понять без оной системы, но господа немцы не видят перспективу, — Ломоносов развел руками.

— Я предполагал некую косность ученых и считаю, что можно вводить метрическую систему постепенно. К примеру, на Урале в школах при заводах уже готовы переводить обучение на метры и килограммы. В тех школах, гимназиях, что я буду открывать, а я намерен это делать, также будет метрическая система. Переучиваем мастеровых. Думаю, что мастера не слишком будут ломать головы, переводя единицы измерения на первых порах, после свыкнуться и проникнутся. Помогите, это моя личная просьба, моим управляющим перейти на метрическую систему. Одно дело — бумажка с цифрами в руках, другое — рассказать по-человечески, — сказал я и отпил чаю с медом: что-то приболел немного, горло саднит, да вроде как и температура была.

— Хорошо, Петр Федорович, — Ломоносов улыбнулся, — Я не только с плохими вестями. Не стану Вас интриговать. Мы изобрели спички! Именно так Вы изволили назвать сей продукт. Вы еще более года назад говорили, что можно создать маленькую лучину или щепу, на конце которой будет сера, которая зажжет ту лучину.

— Помню, конечно, ранее у Вас мало что получилось. Нынче, видимо, сладилось? — спросил я, уже прикидывая строить сразу пару заводиков по производству спичек.

— Да, один из моих выучеников — Леонтьев — лентяй еще тот. Я его в шею гнать думал, а он взял да с помощью ломоносовой соли [бертолетова соль] и довел до ума те спички, — ученый усмехнулся. — И такой паразит, Леонтьев тот, даже и не понял, что изобрел, а винился в том, что спалил два листа бумаги!

— Это очень хорошо! А сколько этой самой соли можно производить? — задал я вопрос, от которого зависело в принципе начало производства нужнейшего товара.

— Нужны средства, но, думается, немало, процесс несложный, — задумчиво ответил Ломоносов.

— Предметно напишите мне все проблемы, с которыми я могу помочь. Ну, и сколько соли той сможете изготовить, — я мысленно потер руками — это ж еще одно золотое дно.

Дело в том, что зажигалки были проданы, но сразу же мое торговое представительство чуть не подверглось обвинению в шарлатанстве. Проблема хрупкости кремня решена не была, а запасными частями делу сильно не поможешь. А вот спички — это да. На лет так двести расходный продукт. Если удастся сохранить в тайне процессы изготовления бертолетовой соли, названной в этом мире «Ломоносовской», то можно некоторое время иметь монополию на неизменно востребованный товар. Тут и в цене можно особо не стесняться.

— Что еще, Михаил Васильевич? — спросил я.

— К сожалению, до открытия университета много занимался его обустройством, поиском профессоров и уговорами капризных ученых служить, — Ломоносов развел руками.

— Как раз-таки по поводу поиска профессоров. Как поживает Ваш друг и наставник господин Эйлер? Не сильно его отягощают те двести рублей, что он получает от Петербуржской академии наук? А сам крайне редко покупает за казенный счет книгу? [Эйлер числился членом Петербуржской академии наук, получал жалование, пусть и не значительное, а работал в Пруссии] — спросил я русского ученого и приметил у него изменение настроения.

— Ваше Высочество, господин Эйлер — действительно мой друг, и я… — начал возмущаться Ломоносов.

— Не утруждайтесь, я не ищу с Вами ссоры, просто мне определенно не понятно, почему господин Эйлер до сих пор не в России. Он и русский язык знает, и не был обижен при Анне Иоанновне. Я лично положу ему жалование в две тысячи рублей, дам дом в аренду. Уговорите его, это гениальный человек! — я вновь отпил уже остывший чай.

— С Эйлером может получиться, но, к сожалению, Карл Линней наотрез отказывается ехать, — разочарованно сказал Ломоносов.

— Патриот Швеции? Воинственную партию «шляп» поддерживает? Или еще что? — спросил я.

Я был уверен, что позвеню монетами — и все знаменитости слетятся в Россию. Соберу тут цвет научной мысли современности и хоть немного продвину русскую науку. Ничего подобного! Люди не слишком охотно идут на перемены, особенно, если они признаны, а иных нам и не надо. Эйлер, насколько я осведомлен, всерьез рассматривает вариант с переселением. Фридрих Прусский не самый щедрый правитель, я же предлагал, кроме жалования в Академии наук, еще сверху и немало.

— Пусть так. Опишите Карлу, что мы согласны с переездом троих его «апостолов» [так в РИ звали учеников Линнея]. Меня интересует прежде господин Дэниель Роландель. Пригласите Линнея почитать лекции в университете, полезно будет для всех. Деньгами на это не поскуплюсь. Завлекайте ботаников еще исследованием Сибири и Камчатки, там уже есть собиратели образцов растений, так что Линней не получит знаний, если не станет с нами общаться.

— Так, может, и сам Линней приедет. Он падок на новые исследования. А Сибирь, Камчатка — темный лес, требующий много сил и исследований, — усмехнулся Ломоносов.

— Михаил Васильевич, как всегда, то, что скажу — тайна. Кое-каких вещей нету в тех бумагах, что я Вам передал. Так что самостоятельно проработайте, пожалуйста, — я дождался реакции ученого и продолжил. — Бумажный пух и спиртус, больше ничего не знаю, надеюсь вы сделаете открытие. Должно получиться горючее вещество [главный герой говорит о создании бездымного пороха, но кроме того, что в его изготовлении участвует хлопок и спирт, ничего не знает].

Михаил Васильевич ушел, а я остался в гордом одиночестве. Определяющим словом в моем ощущении реальности было «одиночество». Дети живут своей жизнью, пока бороться за право быть с ними — только обречь себя и их на большую разлуку. Жена… Н-да! Был еще человечек, с которым хотелось бы встретиться, и не только, но нельзя, даже потому, что подвергну ее опасности. Ну и мои планы относительно Катерины могут накрыться медным тазиком.

*………*………*

Славяносербск.

19 января 1751 года.

Иван Шевич налил полный стакан хлебного вина и залпом его выпил. Сильный человек, проведший полжизни на войне, опытнейший рубака, сегодня, как и каждый месяц восемнадцатого числа, становился слабым. Полгода назад Иван потерял почти всю семью, только дочка Иоанна и осталась жива.

Выпитое хмельное приносило разное настроение уже полковнику на российской службе. То Иван брался за саблю и выбегал во двор, ища себе противников, то рыдал безудержно, было, что и сидел, практически не шевелясь и, казалось, не моргая. Последнее состояние больше всего волновало Иоанну: она боялась, что отец лишится ума.

Но наступало девятнадцатое число, и полковник Шевич преображался. Иван в очередной раз просил прощения у своей дочери за вчерашние конфузы и шел на службу.

Славянский полк Шевича насчитывал уже три с половиной сотни сабель. Могло быть и больше: в Славяносербск прибывает много сербов, черногорцев, болгар, даже боснийцев. Немало просятся в полк и запорожцев, как уже бывалых воинов, так и казацкий молодняк. И деньги есть, чтобы набрать до тысячи сабель под свою руку, но нету тех самых сабель. Дело в том, что Иван Хорват фон Куртич [первый сербский полковник, перебравшийся на службу в Россию] набирает такой же полк и уже почти его сформировал. Вот он, первый сербский полковник на службе русской императрицы, и перекупил лучшее оружие. Власти обещали после войны с османами снабдить в достатке и холодным оружием и пистолями, но, как в России говорят: «Обещанного три года ждут».

Полковник Иван Шевич, отправляясь на службу к русской императрице, искренне хотел проявить себя, да и сейчас не против честной службы. Но приоритеты немного сместились, сейчас полковник вспомнил, что он прежде всего отец, и стал, как никогда прежде, опекать свою единственную дочь.

— Иоанна, мне нужно на службу, я оставлю тебе охрану, не выходи во двор, в доме все есть, — распоряжался полковник.

— Отец, так нельзя! Я, словно птица в клетке, не могу даже на лошади проехать, только и вижу, что твоих гусар. Ты не боишься меня с ними оставлять? Они же поедают меня глазами! — возмущалась Иоанна.

— Молодые парни, но службу знают, недоброго никогда не сотворят, в том я уверен. А ты права, дочь, замуж тебе надо, — Шевич-отец хотел обнять дочь, но строптивая девушка отпрянула.

— Отец, я уже говорила тебе! Не нужны мне женихи, за кого тут замуж выходить? Не пойду! — продолжала перечить отцу Иоанна.

— Пойдешь замуж, если я скажу! Так будет! Нельзя молодой красивой деве жить без мужа в городе, где, почитай, большинство — воины-гайдамаки. Знаешь, что разговаривал со мной Митко Братич за сына своего? Он и знатного рода, и прикупил земли под Харьковом, и много вывез добра с родины, почитай, самый богатый человек в Славяносербске, — пытался убедить дочь Иван Шевич.

— Я хочу ехать в Петербург, отпусти, отец, заклинаю! — взмолилась Иоанна.

Шевич не ответил дочери, он знал, что такие беседы могут длиться очень долго, у Иоанны был сильный характер, а Иван очень любил дочь, чтобы принуждать силой к чему-либо. Он был уверен, что спасает ее. Сгорит она в огне, который бушует возле трона. Бежать-то она собралась к наследнику.

А на следующий день к Ивану Шевичу, когда тот пошел проверить коней одной из рот полка, подошел представитель императорской власти в городе, ответственный за организацию переселенцев в Славяносербск. Этот, можно сказать, главный гражданский человек в городе не пространно намекнул, а практически прямо сказал, чтобы Иван Шевич не спешил с замужеством дочери, и что он лично переговорит с Митко Батичем. Пообещал Степан Аркадьевич Малютко, что по весне в полку Ивана будет более тысячи новых тульских сабель, пять сотен пистолей да четыре десятка добрых коней трех-пятилеток со сбруей.

Иван Бранкович Шевич, если именоваться с отчеством, на русский манер, не был дураком, он многое понял. И то, что он осознал, ему нисколько не понравилось. Наследнику приглянулась его дочь, он ее спас, он же ее и доставил в Славяносербск. Наивно было полагать, что цесаревич провожает всех встречных до их дома. Иоанна клялась, что осталась девицей, значит, хватило чести и достоинства у Петра Федоровича, чтобы не использовать свою власть.

Тогда и Иоанна была сама не своя. Даже со скидкой на то, что Иван не видел дочь почти два года, он догадался, что Иоанна влюблена.

Прошло больше полугода с того времени, Иван искренне надеялся, что последствий встречи дочери с наследником не будет. Шевич не мог читать творение Грибоедова «Горе от ума», но прекрасно осознавал смысл сказанного там: «Минуй нас пуще всех печалей и барский гнев, и барская любовь». Быть рядом с наследником — это хлебнуть горя сполна. И что еще усугубляет ситуацию, так это отношение Иоанны к наследнику. Девушка что-то себе надумала, летает в облаках. И еще Степан Аркадьевич…

А на следующий день после разговора с дочерью, 20 апреля, прибыл вестовой. Полковнику Шевичу пришлось скрыть свое удивление перед человеком из самого Петербурга. Шевичу предписывалось отобрать триста самых опытных бойцов, делая ставку на неженатых, и отправиться в Москву к самому губернатору. Вооружение, кроме холодного оружия, следовало оставить в Славяносербске и передать его в ведение другого формирующегося полка, как и оставить лишних коней.

Тогда Полковник Шевич еще не знал, кто именно был тем самым генерал-губернатором Москвы. Впрочем, даже если и узнал бы, то ослушаться не посмел. Это второе предписание от властей новой Родины, после согласования набора полка. Как же можно ослушаться и закончить на этом свою карьеру?

*………*………*

Потсдам. Дворец Сан-Суси.

15 апреля 1751 года.

Фридрих Прусский, которого все чаще называют «Великим», разъезжал по своим владениям. Установившаяся в благословенных землях Бранденбургского правящего дома погода благоволила. Чуть прохладный, но не пронизывающий, а освежающий ветерок обдувал сидящего в открытой карете монарха [историки отмечали, что Фридрих часто ездил в открытой карете и мог разговаривать даже с крестьянином, что отмечалось, как свидетельство его просвещенности].

Сегодня король взял с собой в поездку министра Генриха фон Подевильса. Фридриху вновь нужен был взгляд со стороны своего главного критика, но отличного исполнителя. В европейской политике происходили такие тектонические сдвиги, что прусскому монарху следовало трижды подумать, как поступать дальше. Но вопрос стоял только в одном: как продолжить экспансию?

Пруссия все еще не могла сравниться ни по экономике, ни по мобилизационному ресурсу, да элементарно, по площади королевства ни с одним из великих государств Европы. Амбиций же у Пруссии, ну, или ее правителя хватает, чтобы перекрыть намерения любой державы. Так думал Фридрих, так думали люди в Европе, хоть как-то интересующиеся политикой.

Сейчас ситуация изменилась. Тот, кого должны были называть «сотрясателем Европы», видел, что этим самым «сотрясателем» становится Россия. Стремительная кампания русских против османов и их вассалов заставила задуматься лучшего стратега Европы, коим его считали многие на континенте. Особенными адептами веры в короля были его генералы. Как русским удалось так быстро заставить Османскую империю трепетать? Правильно ли Фридрих сделал, что записал Елизавету Русскую в свои враги?

На последний вопрос король отвечал однозначно: правильно! «Два льва в одной клетке не уживутся», — подумал прусский король и скривился. До него дошел неоднозначный смысл аллегории. Елизавета — женщина, как был уверен Фридрих, морально падшая. Ну и что лев должен сделать с львицей, если они оказались в одной клетке?

— Тьфу! Аж противно! — вслух сказал Фридрих.

— Простите, мой король, я не совсем понял, — спросил Подельвильс.

— Не берите в голову, мой вечно бурчащий друг, — король чуть потряс головой, прогоняя дурные мысли о русской императрице. — Я ведь не зря взял Вас с собой на прогулку. Хотел узнать Ваше мнение о Хаджибейском договоре. Так, кажется, прозвано соглашение между южными варварами и северными?

— Мой король никогда и ничего не делает зря! — с нотками пафоса провозгласил министр.

— Что я слышу?! Вы ли это, Генрих? — король рассмеялся. — Давайте по делу! Ну не умеете Вы восхвалять своего короля, так и не начинайте! Мне нужно мнение от противного.

— Прошу простить меня, Ваше Величество, — Подевильс смутился, но сразу же взял себя в руки и, подстраиваясь под ужасную тряску кареты, начал доклад.

Фридрих внимательно слушал своего министра. Многое из сказанного он уже знал, но после интерпретации событий от Генриха фон Подевильса король часто начинал видеть много больше, с разных ракурсов.

— Русская дипломатия, по моему мнению, могла добиться большего, если бы того захотела, — говорил министр.

— Что? Вы считаете, что граница по Дунаю, пусть и без учета Измаила, что остался за турками — это мало? Крым русский, Причерноморье русское, большая часть молдавских земель тоже! — возмущался король, он-то как раз считал, что русские отхватили многим больше, чем можно было им позволить.

— Мой король, — Подевильс умудрился даже в условии тряски обозначить поклон. — Крым, как и Причерноморье, за исключением турецких территорий, не рассматривался на переговорах вовсе. Это было первым условием русских. Канцлер Бестужев ссылался на то, что крымские беи отказались от вассальной клятвы и стали самостоятельными, поэтому вправе решать свою судьбу самостоятельно, и туркам влиять на это решение нельзя. Присяга Буджацкой и Ногайской орд, как и русское господство в Черном море, делало просто невозможным существование турецких крепостей на побережье. Поэтому туркам ничего не оставалось.

— Выход есть всегда! — взбеленился король. — Я передал султану тридцать тысяч ружей и пять десятков пушек. Пусть все это не новое, еще времен моего отца или деда, но всяко лучше того, чем вооружены турки. Сколько французы передали оружия туркам? Уверен, больше моего! Населения у Османов во сколько раз больше, чем у меня? В пять, в десять? Нужно было упорствовать, набирать новое войско, никак нельзя сдаваться!

— Полностью солидарен с Вашим мнением, мой король. Не соизволите ли дослушать условия Хаджибейского договора и мои выводы к нему? — спросил министр иностранных дел, дождался разрешительного взмаха руки короля и продолжил. — По договору все турецкие крепости, что находятся южнее Дуная, разрушаются, русские уходят за реку. Измаил, который севернее, остается неразрушенным, но без права отстраивать иные фортификационные сооружения, что уже есть в крепости. Так что эта османская фортеция может быть быстро занята русскими. Между тем, прошу отметить, что обустройство, к примеру, крепости Аккерман, как и иных уже русских, идет феноменально быстро. Но это отступление, чтобы мой вывод был подкреплен фактами. Далее, по договору турки и русские должны иметь возможность влияния на территории. Турки иметь своего представителя в Молдавии, русские в Валахии, Болгарии, Черногории, Греции. Эти представители должны следить за тем, чтобы соблюдались законы, относящиеся к национальным меньшинствам. Ну, и последнее, что еще может туркам сильно сказаться в дальнейшем: они не могут препятствовать переселению населения из приграничных территорий в Россию. Северные же варвары и вовсе обещали способствовать переселению и турок, и татар, даже обещали вспомоществование переселенцам провизией. Ну, и проход через проливы со спрятанными пушками.

— А что там с островами в Эгейском море? Почему о них ничего не сказано в договоре? — спросил король, он уже понял, к каким выводам склоняется его министр, и они полностью совпадали с мнением короля, что редкость.

Следовательно, Фридрих не может ошибаться.

— Русские в переговорном процессе обрисовали Союз греческих островов, как самостоятельное государство, с которым османы и только они должны выстраивать свои отношения. Тут Бестужев издевался над османами, предлагая тем привести острова к покорности. Но проблема для турок не только в том, что у них просто нет флота, собрать галерный флот османы могут, да и французы для них еще строят корабли, англичане что-нибудь годное на распил продадут. Проблема в том, что русский флот был на зимовке большей частью именно на этих островах. Вряд ли русские уйдут с Эгейского моря, а нападение турок на базу русских — просто неосуществимая авантюра.

— Итак, я, пожалуй, за Вас, мой сегодня не бурчащий друг, подведу итоги. Первое и самое главное, русские открывают себе путь к Константинополю, без приграничных мощных крепостей турки мало что могут противопоставить елизаветинским войскам. Второе, султан выгадывает время, и вряд ли он смириться, как и оманские элиты. Третье, русские распространяют свое влияние на южных славян, может, и на греков. Эти соглядатаи от России на турецких землях — иезуитский ход. Они начнут вмешиваться, деятельно проводить политику северной империи, турки их одернут. И все! Для всего населения понятно, кто друг и кто враг. Это же повод к масштабному восстанию! Не понимаю зачем туркам иметь своего представителя на уже отобранных у них землях. Да это же понятно, что русские готовят восстания и в Греции, и на Балканах, те же пиратские острова, что назвались государством, способствуют планам русским. Что-то еще, Генрих?

— Я действительно восхищен. Остается добавить лишь то, что, как только Вы начнете в Европе новую справедливую войну, документы ее оправдывающие уже будут готовы, султан ударит по России.

— Подевильс! Услышьте меня! Даже мне, своему королю не смейте рассказывать о войне! Но в ином, я согласен, эта ситуация выгодна, очень выгодна для меня, — король улыбнулся, что-то заприметил вдали и обратился в кучеру: — Правь к тому хутору, узнаю, какие виды на урожай у крестьян и столько потата посадили, да к какому полку приписаны их дети.

*………*………*

Москва.

20 апреля 1751 года.

В воскресенье 20 апреля, через девять дней после празднования Воскрешения Христова, я дал прием. В Кремле по случаю моего назначения генерал-губернатором Москвы собиралась знать Первопрестольной. Из Петербурга был прислан вице-канцлер граф Михаил Илларионович Воронцов. Как по мне, так самая удачная кандидатура, чтобы показать, что я не в ссылке, а, скорее, «на предэкзаменационной практике».

Приехал бы Петр Иванович Шувалов, так я мог бы ему и в горло вцепиться. Нет, конечно! Пусть и нагадил он мне, и не выплатил контрибуций, что я требовал, сегодня ничего бы с ним не произошло. Из Царского Села я старался сильно не высовываться, чтобы не продолжать интриги, вернее, показаться слабым и неспособным на ответные действия. Как там в стратигеме? Кажись для своих врагов слабым? Однако, наши капиталы сильно переплетены и бить морды друг другу — не метод, нужно бить по всему сразу: по карману и в голову. Решать проблему Шуваловых нужно одномоментно: в один день или час убирать и Александра, и Петра.

Зал в Кремле был полон Трубецкими, Салтыковыми, какими-то ветвями Голицыных, жаль Михаила Михайловича не было, он действительно был занят флотом и сохранением в неприкосновенности моих складов в Кронштадте. Вот этого человека я зауважал. Грамотный подход: не лезть туда, где менее компетентен, но делай ту работу, в которой разбираешься. А спрашивать результат со всех!

Прием не был ассамблеей в том понимании безудержного веселья и пьянства. Напитки подносили умеренные: вина, шампанское. Я распорядился оборудовать места, где стояли столики с канапе и фруктами, так сказать, локализовал места для пития. Играла и музыка, сегодня презентация «моего» нового творения — композиции, что я назвал «К Екатерине», в иной истории она называлась «К Элизе». Прости, Людвиг ван Бетховен, ну или не прощай!

Я отыгрывал роль любящего мужа в то время, как именно на сегодня было запланировано мое изуверство. Ну, не я начал разрыв, я хотел, правда, хотел семьи. Я не намерен испытать ту боль, что уже пережил, когда меня убивали в Ропше.

И только сейчас я осознал, насколько похожи характерами и манерой поведения эта Екатерина Алексеевна и та Катя, что была оставлена в ином мире. Неужели Катька меня предала? Может, и неизлечимая болезнь неспроста развивалась?

За время приема, пока не началось основное действо, мне удалось переговорить со значительной частью крупных помещиков и наметить правила игры на рынке сельскохозяйственной продукции. Просто так отдавать технологии изготовления подсолнечного масла, сахара я не намерен. Считаю, что нужна в этом деле умеренная монополия. Моя монополия! Так что все подобные предприятия намечалось приводить в жизнь с моей долей. Двадцать процентов от каждого сахарного заводика, столько же и от проданного подсолнечного масла, которое все больше завоевывает рынок. Или, скорее, формирует этот самый рынок.

Еще одной темой для разговоров стало возможное внедрение аналогов моторно-тракторных станций. Пока это еще только на уровне вероятного, но задумка была. Нужно было выяснить, насколько готовы помещики использовать такие станции, где будут лучшие лошади, механические сеялки и жатки, возможно, элеваторы для хранения зерна. Они платят умеренные деньги, а за их крестьян все делают мотивированные профессионалы с использованием механических приспособлений. Может, вот он? Путь к раскрепощению? Если крестьянский труд, барщина востребована, то и вольную можно дать крестьянам?

Из всего оговоренного я понял, что хоть помещики и не готовы кардинально что-то менять в своей хозяйственной деятельности, то в угоду мне могут согласиться на многое. Даже, если проекты покажутся им неоднозначными. Лишний раз «поручкаться» с будущим императором иного поместья может стоить.

— Степан Иванович, все готово? — спросил я у Шешковского после разговора с представителем Салтыковых.

— Я могу сделать попытку отговорить Вас? — опустив глаза, спросил мой безопастник.

— Нет, но Вы вольны оставить меня и скрыться, ну, к примеру, в Америке, — я жестко посмотрел на Шешковского.

— Прошу простить меня, Ваше Высочество, — Степан Иванович выдохнул и уже более собранно продолжил. — Екатерина выпила подставленное ей вино, курить отказалась, я почти уверен, что она на предмет курения о чем-то догадывается. Анджей Иероним Замойский ожидает в тайной комнате, пока один. Архиепископ Московский и Севский Платон прибыл.

— Удалось в ее платье продеть розу и уговорить надеть нужное украшение? — спросил я.

Когда-то, еще до моего венчания с Катериной, при дворе была дама Лопухина, и она вдела в свой наряд розу, причем именно на том приеме подобным образом поступила и императрица. Такой казус Лопухиной, как многие считали, стал одной из причин для сфабрикованного против дамы дела с обвинением в государственной измене. Ну, и еще немного родственного неприятия. Петр Великий и Лопухины… не ладили после заточения жены монарха в монастырь.

Это было давно, но буквально на последнем приеме Елизавета вновь вдела красную розу в свое платье. И никто в здравом уме не позволил бы сейчас повторить «подвиг» Лопухиной. Екатерина же и не знала о последнем туалете Елизаветы, как она не знала, какое именно ожерелье было на императрице.

Так что получалось, что для общества, а из присутствующих некоторые были на елизаветинском приеме, наряд Екатерины Алексеевны создавал, как в этом мире говорят, скандаль. Повторить в точности платье императрицы не удалось, но расцветку сохранили. Ну, а служанки и советчицы Екатерины уже давно куплены.

— Пойми, ты, Степан Иванович, или прими на веру: или она нас, или мы ее. Не удалось изменить Катерину, мне тоже жаль. Приходится отвлекаться на дела семейные вместо того, чтобы заниматься действительно важным для России, — сказал я и похлопал по-дружески соратника.

Прием начался с речей, полных заверений о разумности решения императрицы, что государыня полна мудрости, что назначила меня… и далее в том же духе про генеральную линию и гений «дорогого Леонида Ильича». Именно такие ассоциации и вызывали все подхалимажи и расшаркивания.

Поздравления лились рекой, а супруга отыгрывала мраморное изваяние. Катерина не могла взять в толк, отчего некоторые дамы, да и кавалеры, стараются обойти ее сторонкой. Это ее злило, даже гневило, но она держалась.

— Катя, а как ты думаешь, ты у Замойского одна такая? — начал я выводить жену из себя. — Отвечу тебе. Не одна!

— Зачем ты так, словно девка сволочная? — прошипела Екатерина, внешне не изменившись в лице.

— Почитай! — сказал я и передал письмо.

Лицо Екатерины менялось, эмоции захватывали все ее естество. Предательство! Анджей Замойский ее предал!

— Ты, это ты все сделал! Дрянь! Дрянь! — с каждым словом голос Катерины звучал все более громко, более остервенело и истерично.

— Екатерина Алексеевна, побойтесь Бога! — максимально реалистично взмолился я.

— Ты испортил мою жизнь, урод. Урод! — продолжала Екатерина позориться и позорить меня.

Уже этого было предостаточно, чтобы покрыть себя некоторым пренебрежением общества. Для этого общества вот так открыто обзывать своего мужа было моветоном. Вот украдкой, в узком кругу — да. А тут еще и оскорбления наследника, что вообще за гранью. Я сознательно шел на то, что мой авторитет, в некоторой степени пострадает, но все будут знать, что Екатерина не в себе.

— Ты можешь с ним поговорить, Замойский ждет тебя во дворе, — сказал я и отступил, давая проход своей пока еще жене.

Весь этот спектакль был рассчитан на реакцию общества, но, прежде всего, на одного зрителя — архиепископа Платона. И началось представление в ту минуту, как удалось подвести главного московского священника ближе.

Я подбежал к окну, показывая пример любопытнейшим из гостей. Внизу было видно, как выбежала Екатерина, как она бросилась целовать Замойского, тот так же проявлял эмоции и поддавался поцелуям.

— Отойди от оконца, государь-цесаревич, — сказал подошедший ко мне архиепископ Платон.

— Отче, как же так? — взмолился я, и мало было в том притворства. — Предательство это!

— То извращенные умы, что в миру нашем превозмогают над здравыми помыслами, — ответил священник.

— Как же жить с женой опосля такого? — задал я вопрос, подводя архиепископа к сути всего произошедшего.

Весь этот спектакль был разыгран для того, чтобы создать прецедент для развенчания. Я не хотел убивать Екатерину, но и быть с нею было уже невмочно, не святой я, чтобы прощать всех и все, не глупец, чтобы не заметить возрастающее стремление к власти у Софии Августы Фредерики. Видел, как вокруг нее начинает создаваться команда. Еще нет своего условного «Григория Орлова», но и он может появиться, в гвардии достаточно решительных людей с духом авантюризма.

Теперь измена налицо, дурное поведение на людях присутствует, можно счесть по совокупности поступков, что Катерина теряет разум. Если это не причины для развенчания, то что? Да, я попадал под некоторое осуждение, но в меньшей степени даже, чем было, когда Екатерина тайно, но известно для всех, изменяла. Оконфузилась она, а вкупе с иными эпизодами эта женщина сегодня теряет все, прежде всего надежды на трон.

— Ладно-то все получилось, — первоприсутствующий от Синода в Москве покачал головой и пристально посмотрел на меня. — Заседание Синода через месяц, а тут вон оно как… Жена наследника грешит да бесовскими деяниями свет смущает. А не удумал ты изнова венчаться?

— А как мне быть рядом с женой, что вот так любуется с папистом? — теперь уже я сверлил взглядом архиепископа.

— А ты, государь-цесаревич, на веру не переводи! Папист полюбовник твоей жены, али нет, то второе. Не старайся убедить меня, я и так вижу грехопадение и на то государыни укажу. Ведать ты должен, что токмо императрица решает сред дворян знатных, кому быть с женой, а кому и изново венчаться, — архиепископ покачал головой.

Этот разговор подслушали, что немудрено, так как голос у Платона был зычный, громкий, я же ему вторил и тоже был громок. Так что, уверен, уже через три дня и Петербург будет судачить о происшествии.

Не хочется и вспоминать ту истерику, которую закатила Екатерина, когда мы остались наедине. В какой-то момент я даже почувствовал себя подонком. Это в покинутом мной времени достаточно было прийти в ЗАГС, подать заявление и развестись, если нету дележа имущества. Так же это делалось? Не интересовался ни разу. В любом случае это было быстро и просто. Здесь не так. Большая надежда на то, что оскорбление Елизаветы Петровны со стороны Катерины, как и сегодняшние элементы наряда, да и сам факт, что невестка позорит венценосное семейство, — все это повлияет на решение императрицы. Отличным вариантом был бы монастырь.

Эх! Так толком и не поговорил ни с кем о своем назначении.

*………*………*

Петербург.

26 апреля 1751 года.

— Ты мне, Алексашка, ответь, нет, вы все ответьте, что мне с этим апломбом делать? — кричала Елизавета, опасно размахивая увесистой тростью возле голов своих советников. — Этак она и мать свою опередила в безрассудстве. Была же умная девка, думала, отдам ее за своего оболтуса-племянника, так и добро будет, а тут вот оно как. Так что предлагаете?

Присутствующие молчали. Никто из ближнего круга государыни не понял, к чему же все-таки склоняется сама императрица. Покарать? Нельзя помиловать? Или помиловать? Выход из ситуации нужен, история дойдет до европейских домов, и тогда Россия предстанет в очень незавидном образе. Может, немного смажется ситуация тем, что Екатерина Алексеевна немка, но это лишь маленькая ложка меда в огромной бочке дегтя.

— Матушка, а ты сама к чему склоняешься? — канцлер Бестужев спросил то, что не решились другие.

Алексей Петрович мог себе позволить такой вопрос, он нынче в фаворе. Еще бы! Только вчера вернулся со сложнейших переговоров с османами и таки заключил мир, да такой, о котором еще пару лет назад Россия могла только грезить!

— А я не знаю, канцлер, не знаю! Кто не грешен, пусть первым бросит камень! Но грех греху рознь, она же преступила все допустимые правила, будь Петруша на троне, так и послал бы ее в Покровский монастырь. И никто бы и не осудил. Коли была пустой да не родила Павлушу с Аннушкой, так и я в монастырь ее отправила бы, а нынче и не знаю, — Елизавета не села, а скорее рухнула на стул. — Алексей Григорьевич, но ты-то что-нибудь скажи, иль зря тебя «Разумом» кликали?

— Матушка, мы все многогрешные, но оставить все, как есть, неможно, думаю я, покаяние потребно, — высказался Разумовский.

— Да, матушка, пусть покается, да епитимью примет, — вторил Бестужев.

Шуваловы молчали. У Алексея Ивановича был один из важных доводов вообще скинуть Екатерину. Глава Тайной канцелярии долго спорил с братом, доводить ли до императрицы фактический шпионаж Екатерины. Приведи они факты общения с английским послом, прием представителя островного государства в Ропше, где располагается секретная база подготовки казаков-пластунов и егерей, так и похоронили Екатерину вовсе. Жена наследника так же и говорила много чего лишнего, больше про своего мужа, но проскакивала и критика императрицы. Этими бумагами, что прямо сейчас на Совете у государыни спрятаны в папке, можно было сильно подломить опору у Бестужева, ибо и его личность мелькала в показаниях. Однако были большие подозрения, что канцлер имеет свой козырь, к примеру, знает, кто передал план второй турецкой кампании врагу.

Козырь можно было парировать тем, что это было сделано умышленно и никак не по причине осведомить неприятеля, а ввести его в заблуждение, так как план, как оказалось, был иной. Но зачем, как сказали бы китайцы, дергать тигра за усы?

Шуваловы не станут выкладывать убийственный компромат на невестку государыни еще и потому, что ждут пакости от наследника. Больше полугода ничего не происходит, все спокойно и мирно, а ведь братья не выполнили ни одного требования цесаревича. Напротив, они способствовали его фактической ссылке. Теперь Шуваловы думают над тем, чтобы вернуть расположение наследника, так как видят, что императрица не только оттаяла, но чувствует себя виноватой перед племянником. В то же время Елизавета крайне болезненна, обложилась целой ротой медикусов, только не собирается следовать их рекомендациям. Всяко может быть. И тогда воцарение Петра Федоровича принесет только горе шуваловскому клану. Но и на Екатерину уже не поставишь.

— Матушка, давай я поговорю с Екатериной Алексеевной, она повинится и перед тобой, и перед Богом, — высказался Бестужев.

— А перед Петром Федоровичем она повинится? Еще знать мне надо, сама скинула бремя, или медикус помог. Это главный грех ее будет! — государыня уставилась на Александра Шувалова.

— Допрашивали медикусов, матушка, само оно так, может, от переживаний или от чрезмерного пития, но само, — ответил глава Тайной канцелярии.

— Синод через месяц, поставлю и на нем вопрос, чай перед церковью скрывать проблемы не следует. А сама думаю, что нужно мирить Петра и Катерину. Да, с ее покаянием, да, с молением в святых местах, но мирить, — приняла промежуточное решение императрица.

Если бы Елизавета знала, во что была одета Екатерина на приеме в Москве, что она попрала негласные правила выбора туалетов, тогда бы могла и другое принять решение, уж точно жесткое по отношению к невестке. Но вице-канцлер не рассказал о таких тонкостях, а до императрицы слухи еще не дошли. Потом она обязательно узнает, но уже многое перегорит, не будет молниеносных эмоциональных реакций.

*………*………*

Калифорния. Петрополь.

1 мая 1751 года.

Савелий Померанцев — несменный управляющий русской колонией в Калифорнии — был счастлив. Он отец! Анастасия Петровна, такое имя было дано его жене при крещении, разродилась здоровым крепышом. Кричащий комочек согревал душу Савелия и заставлял еще с большим оптимизмом смотреть в будущее.

Были проблемы в калифорнийской колонии, казалось, нерешаемые, фатальные, но они не скосили людей. В первое лето, когда все дружно начали разрабатывать, как думалось, плодородные почвы «земли обетованной», колонисты были в предвкушении огромных урожаев. По расчетам, одного зерна должно было хватить не только на поселенцев, но и на торговлю с индейцами и снабжение Аляски. Какое же разочарование было у всех колонистов, когда летом лишь раз накрапывал дождик, а в остальное время был несносный зной. Посевы высыхали, а подвоз воды для орошения был сизифовым трудом: река была не то чтобы рядом, по крайней мере, к большинству полей. Да и отвлечение людей от иных важных дел было нерациональным. Но колонисты боролись, спасали хоть что-то, и труд их не прошел бесследно: смогли собрать урожая чуть больше, чем посадили. Так что на посев зерно было, да на полтора месяца питаться. Чуть лучше получилось с овощами и кукурузой, но и там пришлось сильно постараться, чтобы спасти урожай.

В принципе, жить можно, нужно, но обязательства перед другими колониями Померанцев выполнить не мог. Пришлось сильно ужаться и загрузить картофелем и немного овсом трюм военно-торгового корабля, который отправлялся на Аляску. А предполагалось помогать провизией и Охотску. Но выводы сделаны, и в последующее время выгадывались месяца, когда можно было засевать поля.

Но не все было печальным на ниве материального благосостояния, даже в первый год существования колонии обнаружились огромные плюсы выбранного места. Когда в реке Сакраменто пошла рыба на нерест, даже русские люди, которых было сложно удивить уловом, ахали и охали. Руками чуть ли не все жители тягали рыбу. Потом солили, вялили, даже подмораживали, так как с Аляски был привезен лед и стало возможным оборудовать ледники. Такие нересты были четыре раза на году. Вместе с тем, рыбной диета не стала, так как индейцы прочувствовали преимущества торговли и тащили и оленей, и бизонов, приносили и мясо коней.

Померанцев убедительно попросил казаков и лично свояка (они были женаты на сестрах), чтобы изловили лошадок, посмотрели да пристроили их. Объяснять казаку важность наличия доброго коня? Сотник Кольцо посмеялся со своего родича.

Отлов бывших испанских лошадок, размножившихся в неволе, был организован масштабно. Дружественные индейцы загоняли большой табун на засаду казаков, последние кидали арканы и тянули коней к ближайшему дереву, чтобы быстро привязать и успеть угнаться за еще одной лошадью. Были вырыты и ямы, в которые провалилось часть табуна, ну а шесть конных казаков ловили разбегающихся коней. В итоге сорок шесть коней, два десятка жеребят пополнили количество животины колонии. К сожалению, конины так же было немало: часть мустангов получили значительные травмы, которые излечить не представлялось возможным.

Через год поселение обладало более тремя десятками хозяйственных лошадок, ну и почти шестью десятками боевых. Сложно пришлось казакам в деле приручения строптивых коней, но справились, так как именно им было обещано большинство животных. Казачки и ноги ломали, и ушибы с растяжениями получали, но дело сделали. Сейчас занимаются обучением коней.

Уже как год работает школа. Сложно приходится учителям, которых было только восемь, и то двоих лингвистов лишь в некоторой степени можно назвать педагогами. Другими учителями стали просто хоть как-то образованные люди. Нет, довольно часто на уроки к наиболее успевающим классам приходят и «министры» и, когда находится в бухте корабль, мичманы, и гардемарины, сам Померанцев не раз давал уроки. Но этого оказывалось мало. Шестьдесят восемь только индейцев обучаются, осваивая уже не только русский язык, но и ремесло. Учатся так же и крестьяне, да те же ремесленники постигают науку.

А тут полгода назад прибыло пополнение. Дмитрий Леонтьевич Овцын, решил отправить с Аляски в Калифорнию почти две сотни людишек. Нет, все правильно, такие договоренности были, тем более, что поселения на Аляске изрядно пополняются колонистами из Охотска и Петропавловска.

Прибытие новых людей пусть и было неизбежным, но стало для Савелия еще той проблемой. Приходилось менять планы, снимать людей с объектов, всем миром строить новые дома, расширять стену крепости, чтобы там сооружать дополнительные склады, людей-то больше стало.

Всего Петрополь насчитывал проживающих на постоянной основе восемьсот тридцать четыре человека, это с женщинами и детьми. В остроге Росс проживало чуть меньше пяти сотен человек. Основали недавно еще один острог — «Сторожевой», там всего два десятка молодых казаков, да еще их жены из местных девиц. Последнюю крепостицу поставили из-за того, что с того направления была угроза нападения. Прибегал десяток индейцев какого-то не окружного племени. Да как прибегал — конно! Этот факт не то, чтобы испугал, но насторожиться заставил. Пришлось ставить острог и организовывать совместно с дружественными кашайя патрулирование.

Так что жизнь била ключом и все меньше по голове. Осваивались на новом месте, к которому колонисты все больше прикипали всей душой.

— Ну и накой нам сейчас стекло? Дел более нет? Вон Митрофан Никитич в свойственной ему манере требует все больше людей, — Померанцев посмотрел на «министра» сельского хозяйства. — Так ведь, господин Горбатов?

— А иначе то как, Савелий Данилович? Кабы потат не посадили всем миром, так и было бы худо, а нынче окучить его нужно. И до летнего зноя, гляди, и соберем и себе, и свиньям на прокорм, — высказался Горбатов.

— Во-во, снедаем, аки свиньи, тот потат! — пробурчал сотник Кольцо.

— А что тебе, Иван Фомич, все булки подавай? И то добро, что картофель научились растить, да никогда голодными еще не были. Только я все одно не стану снимать людей с реки, — Савелий Данилович прихлопнул ладонью по столу. — Значит так, глину добрую нашли, перво-наперво кирпич обжигать станем. Церковь нужна каменная, чтобы показать всем превосходство веры православной. Выписал я еще двух попов, не справляется отец Михаил, паства растет, а в часовенке и четвертая часть поселенцев не вмещается. Писал я и об архитекторе, да еще каменщиков, наших на большое строительство мало будет. Мы, господа, уже не выживаем, мы развиваемся. А стекло делать станем, но как только кирпича сладим предостаточно. Нужно уже думать и о пряже, бумажный пух [хлопок] больше выращивать, чай погоды дозволяют.

— Савелий Данилович, срочно казак прискакал! — выкрикнул, ворвавшись в комнату для совещаний, Никитка — смышлёный парень восемнадцати лет, которого обучал лично Померанцев.

— Не томи! — выкрикнул сотник Кольцо, когда установилась пауза.

Уже давно не было никаких серьезных вестей, чтобы вот так, всегда учтивый и осторожный, Никита вбегал к главе Петрополя, да еще на совещание и с криком.

— Зови! — жестко сказал Померанцев, предполагая, что ничего хорошего казак не сообщит.

В помещение ввалился казак лет двадцати пяти в потрепанной одежде. Левая рука у посыльного болталась, будто отсушена.

— Ранен? — спросил Померанцев.

— Подожди, Савелий, — сотник Кольцо бесцеремонно отодвинул главу города. — Сказывай, Демьян!

— Острог атаковали, было индейцев до сотни, да европеев человек столько ж, может и более, видна была пыль чуть поодаль, как кони подымают. За шумом выстрелов не слышал конных. Они сразу пошли на приступ, лезли по палкам, а нас в крепости и было семеро, да бабы с детишками, иные в дозор пошли, на севере диких коней видели, так дядька разведать отправился, — борясь с одышкой, сбивчиво говорил казак.

— Ты оставил деток да баб, а сам сбежал? — выкрикнул Горбатов.

— Митрофан Никич, ты потат расти, а сюды не лезь! — вызверился казачий сотник.

— Иван Фомич, я ж только тогда, как баб вывели по подземному лазу ближе к лесу, побежал. Есть у них с детишками возможности не всем сгинуть. Но как же не сообщить-то? Митька поскакал далее в Росс, я сюды. Как не сообщить-то? — чуть не плакал казак.

— Все правильно, Демьян. А что еще и шанс для жизни бабам дали, так вообще молодцы. Как быстро ты прискакал? — говорил Кольцо, уже никто не хотел вмешиваться в дело, для которого и находились в Калифорнии казаки.

По словам Демьяна, скакал он пять часов, потом конь просто упал замертво, отчего казак, упав, повредил руку. Дальше уже он сам три часа с двумя лишь краткосрочными передышками бежал в сторону Петрополя, наткнулся на казачий разъезд и забрал коня, на котором уже доскакал за меньше чем час до города. Пятерка казаков же отправилась в сторону острога на разведку.

— Савелий Данилович, баб да деток давай в крепость, нельзя им в лес бежать. Еще непонятно, что будет, может, ворога столько, что и в осаду возьмут, так в крепости сподручнее будет, чем волноваться за баб в лесах. Я отправлю посыльного к вождю Маковояну, пусть помогает, у него уже есть три десятка с фузеями. Отправлю и в Росс, обсказать, что и как им следует делать. Мы готовимся к осаде, выкатываем пушки, быстро копаем всем миром ретраншементы у ворот. Все артели вернуть, всем мужикам выдать оружие, у нас, почитай почти каждый с фузеей знаком, — отдавал распоряжения Иван Фомич Кольцо.

На случай нападения именно сотник становился главным, и его распоряжения до исчезновения угрозы должны выполняться беспрекословно, в том числе и самим Померанцевым.

*………*………*

Калифорния. Петрополь.

2 мая 1751 года.

Альфонсо Торего был доволен собой. Форт русских взят, нападающие лишились восьмерых индейцев, но никого более. Отличный расклад, учитывая, что отряд, который пришел по его наводке, уже взял немало трофеев. Три десятка мушкетов, две, пусть и небольших, пушки, провизии немало да всякого иного добра. Ну и женщины. Не зря он бежал в Новую Испанию от этих русских, которые не оценили всех достоинств Альфонсо.

Но то тревоги Торего, он тут только так, что-то вроде проводника. Не знал Альфонсо, что оставлять его в живых, да с прибылью, никто не станет. Главными действующими лицами были иные люди.

Как ни пытался образумить своих воинов командир отряда Игнасио Мартинес, сорвиголовые безумцы, вырвавшиеся из-под полного контроля вице-короля Мексики и аудиенсии Гвадалахары, увлеклись безнаказанностью. До наступления ночи в окрестных лесах вылавливали женщин и жестко, а как еще поступать с аборигенками, которые уже согревали пришлых русских, пользовали их до самого рассвета.

Альфонсо Торего не был инициатором нападения, его самого нашли в трактире, когда он рассказывал о варварах русских, которые мало отличались от индейцев. За кружку вина Альфонсо включал свою буйную фантазию и выдумывал небылицы про русскую колонию. Испанцам очень нравилось слушать, какие русские трусоватые, что они ему, Торего, ну ей правда, рассказывали, что до смерти боятся испанских идальго. Говорил он и о том, что русская колония богата, а варвары и не знают, что делать с этим богатством. Альфонсо нравилось быть интересным, ему часто не было нужды доставать свое серебро, чтобы расплачиваться, он зарабатывал на выпивку сочинительством.

Больше месяца назад Торего прибыл в Мексику. Ему пришлось много в одиночестве бродить в поисках настоящих европейцев. Альфонсо молился, и Бог помог ему. В дороге он дважды видел индейцев, но, хранимый Всевышним, испанский авантюрист первым замечал аборигенов, быстро уходя от них. Ловил рыбу, однажды подстрелил оленя, но все равно в ближайщей найденной им иезуитской миссии, упал от изнеможения.

Первыми благодарными слушателями его злоключений были иезуиты. Потом они же перенаправили Торего в Мехико, где Альфонсо уже ждали. Это был некий господин из североамериканских колоний. Гарри Митчелл, именно так он представился. Англичанина, а кто он еще, если из английских колоний, интересовало все: чем занимаются русские, что выращивают, не нашли ли они чего полезного, сколько на поселениях людей в целом, а сколько среди них оружных. Интересовался Митчелл и дорогой: как удобнее идти, какие именно места проходил Альфонсо, что, по его мнению, нужно для организации экспедиции в те места. При этом друг Гарри не скупился, и стол, а местом для общения Торего выбирал только таверну, всегда ломился от мяса и прогибался от вина. Через две недели Альфонсо Торего был представлен бывшему капитану испанских колониальных войск Игнасио Мартинесу.

Капитан уже успел и посидеть в тюрьме и быть выкупленным, собрать «группу единомышленников» и даже иметь в собственности две индейские деревеньки, откуда набирал, словно рекрутов, воинов. Вице-король Новой Испании Хуан Франсиско де Гуэмес-и-Оркаситас дал свое добро на разведку северо-западного направления, притом разрешение было только устное и в присутствии лишь Игнасио Мартинеса. Официальная власть уже знала о том, что на северо-западе границ Новой Испании появилась новая сила. Вице-король считал, что силы там особо и не было, но вместе с тем, никаких колониальных войск для участия в авантюре власть давать и не думала. Речь не могла идти и о перемещении морем, так как пиратов в Тихом океане, как правило, немного, и можно увязнуть в объяснениях на дипломатическом уровне. Пусть Россия официально еще не объявила Калифорнию своей колонией, но де-факто она русская, и русское поселение существует.

И вот они здесь, после того, как очень долго и мучительно пробивались в Калифорнию. Оказывается, индейские племена севернее Мексики крайне агрессивны, многие конные, есть и огнестрельное оружие. Иногда приходилось пробиваться с боем, теряли коней на горных перевалах, с большими трудностями форсировали реки. Альфонсо еще больше уверовал в Бога, когда понял, как ему сильно повезло. Пройти такой пусть в одиночку, без божьей помощи просто нереально.

— Так что, друг Альфонсо? — к задумавшемуся Торего подошел капитан отряда. — Пригорюнились? Чего-то иного ожидали?

— Сеньор Мартинес, мне кажется, я уже выполнил свою миссию. Дозвольте остаться тут, — сказал Торего, которого начало давить чувство опасности.

— Ха-Ха-Ха, — громоподобно рассмеялся Игнасио. — Ты просто трус, плут и трус. Что, русские не такие уж и неумехи? Умеют воевать? Ты пойдешь в первом ряду! Уходить обратно и царапать ноги о камни я не буду! Или умереть тут, или взять добычу и отправить людей за кораблем.

— Корабль? Я ничего не знал! — сказал Торего, думая, как именно и когда ему бежать, если у Мартинеса не будет получаться взять русское поселение.

— Глупец, власти просто официально не хотят лезть в это дело, но крайне заинтересованы в том, чтобы мы навестили русских. Ты же говорил, что иногда бывает, что в бухте стоят русские корабли, а у вице-короля в Тихом океане ну крайне мало кораблей, да и в лучшем случае это будет плохо вооруженный фрегат, — капитан наслаждался растерянностью Альфонсо, Мартинесу нравилось эпатировать людей.

Главная ошибка, которую совершил отряд, — это остановка у разграбленного небольшого русского форта. Потратить чуть ли не сутки на то, чтобы развлечься с женщинами и от пуза наесться, по меньшей мере непрофессионально. Должен был Игнасио Мартинес понимать, что время играет против него, русским удастся подготовиться, собрать силы в кулак. Но его люди были на грани бунта из-за крайне тяжелого перехода, нарастающего дефицита провианта. Им нужно было выпустить пар и получить мотивацию к дальнейшим действиям.

Первое серьезное столкновение с русскими произошло неожиданно, практически на полпути к их главному поселению Петрополь. Вдруг вылетели три десятка всадников, выстрелили, успели изрубить трех соратников Мартинеса и еще пятерых индейцев и быстро удрать, как только отряд изготовился к бою. Дальше отряд двигался только с разведкой по всем четырем сторонам. Удалось заранее обнаружить еще одну засаду русских, поэтому обошлись малой кровью, только раненые, но одиннадцать человек стали обузой для отряда. Сами же испанцы убили троих нападавших, пока остальные не сбежали. Это после Игнасио понял, что его людей специально не убивали, чтобы затруднить передвижение отряда из-за необходимости тащить своих раненых подельников.

Наемникам все же удалось подойти к Петрополю. Назвать это укрепление фортом было бы и правильно, если иметь в виду любые крепости, и неправильно, если понимать под «фортом» небольшое укрепление. Сравнительно высокие стены, ров, земляная насыпь у стены. Удивило иное: пушки. Их было только в пределах видимости десять. У Мартинеса две пущенки, неспособные сильно повредить стены крепости.

— Штурм! — после долгих размышлений отдал приказ бывший капитан колониальных войск.

Индейцы побежали к стенам. Это были опытные воины, Мартинес их долго тренировал, а природная ловкость позволяла воинам быстро взбираться на любые стены, используя кошки и подставные доски.

В этот раз индейцам было крайне непросто: со стен ударило не менее сотни мушкетов, причем первый залп был произведен, когда атакующие еще находились заведомо далеко для эффективного поражения, но с десяток индейцев пали.

— Хосе! — кричал главарь наемников. — Бери своих людей и делай, что хочешь, но найди мне того, кто сможет все рассказать о русской колонии. Не могут они все быть в крепости, если Торего не соврал. Найдешь, сразу ко мне и уходим.

Убедившись в бесперспективности атаки, Игнасио Мартинес решил выполнить задачу минимум: взять информативного языка. У бывшего капитана на подобный случай, когда силы противника значительно превышали атакующих, были отдельные указания. Мартинес был готов бросить остатки своего отряда, но выполнить контракт, очень выгодный контракт, когда платил и вице-король, и некий англичанин.

Не успел десяток Хосе удалиться и на двадцать шагов, как громыхнули пушки. Индейцы, одномоментно потеряв чуть ли не половину своих воинов, развернулись и побежали. Наемники еще продолжали бежать вперед, на что-то надеясь, когда из-за леса с криком и улюлюканьем выскочили всадники. Получалось, что отряд Мартинеса зажали в клещи и бежать было просто некуда. Вновь ударили пушки, и часть наемников с практически всеми индейцами упали в пашню, по которой только что бежали убивать трусливых русских.

Мартинес вскочил на коня и устремился прочь, уже понимая, что пути отхода перекрыты. В это время открылись ворота и из города стали выходить стройными радами по четыре русские колонисты, в этот момент больше похожие на вышколенных солдат. Главарь наемников краем глаза заметил, как русский всадник рубанул по голове Хосе и первый помощник Мартинеса безвольной куклой свалился с коня, его примеру уже через десять секунд последовали и все остальные из десятка.

— А ну стой, тать, кому говорю! — кричали в спину Игнасио на русском языке.

Мартинес не понимал этого варварского наречия, да если бы и понял, что именно ему кричали, никак не послушался. Только в бегстве спасение. Если цивилизационные испанцы — мастера пыток и казней, то насколько же могут в этом ремесле преуспеть северные варвары?

— Взвить! — услышал свист Мартинес и его спину обожгло.

«А одел бы кирасу, не бахвалился бы отвагой, смог тогда и убежать» — успело пронестись в голове у главы наемников, когда он после удара плеткой не смог совладать с конем. Тот брыкнул, споткнулся и упал вместе с наездником.

*………*………*

Петербург.

11 мая 1751 года.

— Нельзя позволять свободу отношений! Богобоязненных и праведных дворян нынче не сыскать! Венценосное семейство тако же в грехах погрязло! Как же так, государыня? — громоподобно вещал митрополит Ростовский и Ярославский Арсений [в реальной истории наиболее оппозиционный к власти иерарх церкви. Отказался приносить клятву Елизавете, резко и активно выступал против секуляризации земель при Екатерине Великой].

— Что же ты, Арсений, ко мне вопрошаешь? Есть обер-прокурор! — Елизавета перевела удар митрополита на Якова Петровича Шаховского.

— Кто еще будет хулу возводить на монаршее семейство? — строго спросил обер-прокурор Шаховский.

Это был человек железного характера, порой жестко проводящий политику императрицы в Синоде. Государыня еще до начала заседания дала позволение выговорится всем присутствующим. Только Елизавета была уверена, что говорить от церковников будет архиепископ Московский Платон. Это же он был свидетелем неприглядного поведения Екатерины Алексеевны?! Однако пришлось выслушивать Арсения, который никогда не боялся говорить противное тому, что хотела слышать Елизавета Петровна.

— Государыня, да все понятно, токмо пошто на всеобщее обозрение с папистом-то миловаться?.. — примирительно сказал архиепископ Платон.

— То-то, на обозрении у всего обчества! В падении нравов погрязнем! Раньше Великая княгиня в церковь исправно ходила, нынче порой придет да, как Петр Федорович ранее, ведет себя неподобающе, — уже сбавив тон, сказал Арсений.

— Так что мне иную жену цесаревичу искать? — жестко спросила Елизавета, не дав Шаховскому одернуть Арсения.

— Не можно, как же так, нет! — высказывались нестройным хором все присутствующие.

— Тогда что? Епитимью наложите? — спросила Елизавета.

Наступила пауза. Вопрос брака был очень серьезным, тем более наследника престола. Понятия развенчания в православии нет, можно только разрешить другой брак. И причины для того, чтобы отправить Екатерину Алексеевну в монастырь, были. Церкви же подобный прецедент не нужен, еще более он был невыгоден императрице. Сколько дворян, занимающих высокие посты, замечены в изменах и всякого рода непотребствах? Монастырей не хватит всех постричь в монахи! Но и оставлять без внимания поведение Екатерины было нельзя: не будет действенного решения по жене наследника, слово пастыря станет пустым.

— Что государь-цесаревич сам-то думает? — спросил Арсений скорее Платона, чем императрицу.

— Не люба она ему. По злобе за измену разлюбил али еще почему, но не люба. Будь его воля, сослал бы в монастырь, может и не так, как его дед, с жестокостью, но жить более не стал бы, — высказался архиепископ Платон.

— Да коли она не была бы матерью сына наследника престола, так и взашей выкинула бы сама да не слушала Вас, — устало сказала Елизавета.

— Пусть по монастырям поездит да помолится, покается в грехах, — предложил обер-прокурор Яков Петрович.

Подобное решение было согласовано с императрицей ранее, а все эти высказывания и крики церковников были больше для вида и понимания степени лояльности церковников. И на этом собрании Синода будет поднят вопрос о секуляризации церковных земель. Елизавета вновь откажется от своих намерений, но потребует взамен, чтобы земли те не пустовали [Елизавета Петровна не раз хотела или пугала отобрать земли у церкви, но так в этом направлении ничего существенного и не сделала].

Императрице не было жалко Екатерину. Ранее государыня видела в невестке хорошего помощника для наследника. Может, Елизавета поэтому и выбрала немецкую принцессу, умненькую Софию Фредерику Августу. Сейчас же государыня наблюдала, как невестка просто макает в грязь императорскую семью. Ну, крутила бы роман со своим поляком тихо, не на виду у двора, никто особо ничего и не сказал бы. Так нет же, прямо на глазах у людей… И что еще хуже, сцену обнимания и поцелуев видел и Московский архиепископ Платон — ее, елизаветинский, ставленник, но при этом весьма принципиальный человек, что не раз выговаривал и самой императрице.

*………*………*

Петербург.

15 мая 1751 года.

— Это ты устроил? Дурак! Не понимаешь, что я мать наследника престола российского, что позора в семье императрица не потерпит? — кричала на меня Екатерина.

— Я не хочу и не собираюсь вступать с тобой в полемику о дураках и дурах, ты уже забыла все приличия и правила хорошего тона. Хочешь по-мужицки, по-подлому поговорить? Изволь! — я так же позволил себе повысить тон. — Салтыкова я тебе простил, не замечал и того, что ты тренировалась в искусстве флирта при первой же возможности. Закрывал глаза на то, что именно ты наговаривала на меня в обществе! Да, мне докладывали, мир не без «добрых людей». Чего добивалась? Трона? Об этом судачила со стариком Бестужевым? Воспользовалась моей временной опалой и завела любовника! Ему ты дала почти шестьдесят тысяч рублей? Чтобы паны закупили себе новые фузеи и стреляли в русских солдат?

— Эти деньги не должны были пойти на войну! — перебила меня Катерина.

— Да? А куда? На жену пана Анджея? Или на его любовниц? — заметив, как силится все еще моя жена что-то сказать, я закричал. — Ты с самого начала нашего знакомства хотела лишь одного: трон Российский, регентшей или вовсе императрицей быть!

— Я любила тебя! — тихо и заунывно, но проникновенно сказала Катерина.

— И я. Но куда все ушло? Почему ты, если любила, не поехала со мной в Царское Село, где можно было быть только вдвоем? Мы оба виноваты, но пути обратно нет. Замойский отказался от тебя, далее найдется гвардеец, еще кто-то. Я не представляю, как можно после всего этого просто доверять друг другу, — говорил я, а Катерина начала рыдать.

— Да, он оставил меня! Как и ты оставлял меня одну в этих стенах, где единственным развлечением было общение с глупыми фрейлинами. А еще, когда ты уезжал, за мной начинали следить, указывать на правильность поведения, и я все больше начинала тебя ненавидеть. А когда ты приезжал, то все становилось хорошо, я прощала, но ты же возвращался не ко мне, а к своим делам, — всхлипывая, говорила Екатерина.

— Катя, у меня есть свидетельства твоего общения с канцлером, где вы обсуждаете возможности устранения меня от власти и твоего регентства. Похожие беседы ты вела и с Замойским, он дал на тебя показания, — забивал я «гвозди в гроб» психики Екатерины Алексеевны.

— Он мало того, что отказался от меня, так еще и наскребал на меня донос? Или ты врешь, или Анджей оказался человеком без чести… Подожди! Ты его купил? — Катерина истерично рассмеялась. — Точно, купил. Как купить можешь половину всего двора. Это они не знают, сколько у тебя денег, это ты уже один из богатейших людей в империи! Но они тебя боятся, не хотят возвращения Петра Великого, спины у них уже не так гнутся, как при твоем деде было.

— Мне жаль! — почти искренне сказал я и ушел из покоев все еще Великой княгини.

За ней скоро должен был приехать священник от архиепископа Арсения, которому поручено сопровождать Екатерину Алексеевну в поездках по святым русским местам. Судя по списку тех монастырей, что должна была посетить пока еще моя жена, паломничество продлится долго.

Было больно принимать, пожалуй, самое жестокое решение своей жизни. Если бы дело было только в изменах, то можно было, в конце концов, и договориться не мешать друг другу. Екатерина могла стать соратником, товарищем в борьбе за все хорошее и против всего плохого. Но она стала действительно рассматривать себя в роли правительницы Российской империи. Это стало проявляться не сразу, до рождения Павла я вообще не замечал столь серьезных намерений или даже намеков от Екатерины, что она хочет вычеркнуть меня из списка наследников.

По мере того, как я что-то делал, и эти действия стали затрагивать и людей, и социальные, и экономические системы общества, должно было нарастать и сопротивление. Те же Шуваловы перешли красную черту в попытках притормозить меня. Кто, кроме Екатерины, являлся силой для того, чтобы позволить старым элитам остаться на плаву? Ведь понятно же, что при мне старая элита будет перетасована. Может, придут новые воры и потеснят старых, но смена элит неизбежна.

История показывает, что елизаветинское время — это исключение из правил. Практически всегда те, кто приводит к власти правителя, пожираются им же, как только монарх или президент, не важно, набирает силу. Та же Екатерина Великая в итоге смела Григория Орлова, пусть через десяток лет, но отлучила. А где были после смерти Елизаветы Петровны Шуваловы или Разумовский? Были, даже рядом с властью, но не то, чтобы на первых ролях, а как бы и не на третьих.

Я смотрел, как садится в карету Катя, и мне было грустно. Сложно разобраться в себе, тем более, когда два сознания и каждое имеет яркую эмоцию относительно этой женщины. Эти эмоции настолько диаметрально противоположные — от убить, до простить и вернуть. Нужно просто отпустить ситуацию и заняться делом.

*………*………*

Москва.

20 мая 1751 года.

— Медведь, ты супакойся, да людишек придержи! — прорычал хозяин дома.

— Ванька, я тебе не Камчатка, меня так просто тебе не взять! Ты понял? Хотят люди жечь богатые дворы, так пусть и жгут, кожный за свои дела в ответе, — отвечал здоровяк в добротном купеческом кафтане.

— А ты не пужай меня! Сказывал тебе, кабы не ходил на Волгу, не промышлял там, а то ниточки тянутся и в Москву! А мне не след прикрывать нынче твои темные дела, — Ванька по прозвищу «Каин» оперся на стол двумя руками и навис над своим гостем. — Те поджоги привлекли в Москву комиссию, и ее купить не получится, еще и цесаревич объявился губернатором.

Гроза всего московского преступного мира, любимец аж самого державного Сената, между тем и вожак преступного мира, главный человек по обе стороны криминала, Ванька Каин впервые за долгие годы почувствовал страх.

Сколько бы Иван не сдавал полицмейстерству воришек и разбойников, Москва становилась все более бандитской. Все начальство, чуть ли не до самого вице-губернатора, куплено и очень даже привыкло кормиться с рук Ваньки-Каина. Сам Иван Осипов считался лучшим сыщиком Москвы, о чем было известно и в Сенате, да и в присутствии самой императрицы звучало это имя. Ранее он открывал ногой все двери, но сейчас его звериное чутье кричало, что время расплаты за все грехи пришло [Ванька Каин — легенда в истории русского криминала, многое, что о нем написано в книге, было на самом деле, но годом-полтора ранее].

— Так, а что сделать-то они могут? Сыскной приказ куплен, полицмейстер по локотки в грязи? — не мог понять нервозности своего товарища вор по кличке «Медведь».

— Не знаю, но чую, что добра не будет, — понурив голову говорил коррумпированный сыщик Иван Осипов.

— Я не могу прекратить поджоги, уже любая ватажка так и норовит пограбить богатый дом, — признался Медведь.

Буквально полгода назад в Москве начались поджоги домов, количество которых возрастало с каждым днем. Мало было собственного ворья, так, почуяв вольницу, в Москву начали перебираться разбойники с округи и других городов. Для Ваньки Каина все было даже и неплохо, ему сперва стекалась доля с каждого такого грабежа, но уже скоро процесс стал неуправляемым.

— Лады, может и зазря я переживаю? Ну какое дело наследнику до поджогов? Ему на золоте есть да на перине спать. Токмо следи, Медведь, чтобы платили долю, а кто отказывается, так ты мне говори, я враз тех на каторгу отправлю, — сказал Осипов и показал Медведю на дверь.

Встреча происходила в доме Ивана Осипова, в добротном охраняемом особняке в два этажа. Этот дом был квинтэссенцией плохого вкуса, чем порой страдали богатые люди и в будущем. Много золотых вещей, где они просто были не нужны. Это и золотые тарелки, кувшины, кубки, ложки и вилки, фарфор на самом видном месте, дорогущие персидские ковры на полу, дорогая, как говорил купец, итальянская мебель — это лишь малое, что было у вора, подрабатывающего сыщиком. Сколько банд он сдал, разграбив их схроны? Много, очень много. А еще Ваньке платят и купцы, и лавочники, вроде как за защиту, но попробуй не заплатить… Да нет, все платят, жаловаться-то некому. Все куплены и заодно в делах своих с Ванькой Каином. Это он сила, он реальный губернатор Москвы.

Удивительная история становления легенды бандитской Москвы, которая была бы достойна экранизации в далеком будущем.

Иван Осипов был крепостным, смог выбраться из крестьян, уже стоял у виселицы, но сумел избежать казни, раскрыв черные делишки своего помещика. Потом примкнул к одной банде, организовывал и сам разбойничьи ватаги. А после пришел в сыскной приказ, покаялся и предложил свою помощь в поимке преступников. Вот такой русский Видок, как и французский бандит, ставший грозой для преступного мира Парижа. Как бы не так, наш, русский, был хитрее. Уже скоро весь сыскной приказ Москвы кормился с рук у Ваньки Каина, он пачками сдавал одних бандитов, прикрывая за вознаграждение иных. Количество воров, которых «поймал» Иван Осипов было столь велико, что это было даже замечено в Сенате и доложено Елизавете. Ну, а после такого покровительства Ванька стал вообще недосягаем для правосудия.

Когда в Москве начались пожары и грабежи домов, в Первопрестольную прибыл сам глава Тайной канцелярии Ушаков. Вот только не успел он принять действенные меры и раскрыть истинную сущность Ивана Осипова, умер, а приемник Александр Иванович Шувалов был занят иными делами, чтобы уделить действенное внимание ситуации в Москве. Тем более, что количество пожаров немного, но уменьшилось [в реальной истории Ушакову удалось раскрыть Ивана Осипова, который был клеймен и отправлен на каторгу].

Теперь в Москву прибыл наследник, и чего от него ждать, не знал никто.

Глава 3

Москва.

21 мая 1751 года.

Сегодня я собирал совещание высших должностных лиц Москвы. Понадобилось около месяца для того, чтобы вникнуть в проблемы Первопрестольной и… ужаснуться.

Порядка пятнадцати процентов всех московских домов, дворцы и другие особо охраняемые здания не в счет, были сожжены. Само полицмейстерство рекомендует горожанам не выходить в темное время суток на улицы, и быть осмотрительными и при дневном свете [исторический факт].

Я прошел девяностые, прекрасно помнил о схемах крышевания, системах формирования так называемых «бригад». Тут было все еще масштабнее, чем в лихие 90-е. Элементарно, все торговцы, ремесленники платили деньги бандитам, притом москвичи уже смирились с таким положением дел и считают, что такая система, что ни на есть, государственная. Купить место под дом? Плати бандитам и властям, что часто одно и тоже. Можно заплатить бандитам и не утруждать себя походами к чиновникам. Вот такой принцип борьбы с бюрократией.

Взять откупную на поставку хмельного? Тоже легко! Но очень дорого! И опять же деньги бандитам, потому как все московские чиновники работали в системе и считали, что правильно брать деньги, им же жалование не платят. А государство действительно «забывало» платить деньги за службу. Мол, каждый на своем месте может прокормиться. Так что главным разбойником де-факто была государственная система. И кто-то же деньги, что предназначались на зарплаты чиновникам, брал себе!

И вот эту систему я решил напрочь выкорчевать, показательно, чтобы мое имя внушало опасение любому чиновнику.

— Алексей Данилович, я рад, что Вы с нами, и питаю надежду, что разделите мои чаяния и стремления по наведению порядка, — обратился я к генерал-полицмейстеру Татищеву.

Этого персонажа я знал. Нет, не послезнанием, а уже пребыванием в этом времени. Главное, что Алексей Данилович, не входя ни в одну из партий или группировок, имел немалый вес в империи. Он добился того, что подчиняется исключительно императрице. Так же и принимал решения. Ни один губернатор или иной сановник не мог противиться решению генерал-полицмейстера.

— Простите, Ваше Высочество, но для того, чтобы разделять устремления, мне нужно знать, о чем идет речь, — ответил Татищев.

— А Ваш родственник Василий Никитич не рассказывал о моих методах и то, как я поступил с чиновниками в Самаре? — спросил я, даже не зная, кем друг другу приходятся два представителя рода Татищевых.

— Нет, Ваше Высочество, но я слышал об этом от других людей. Признаюсь, что не могу всемерно принять скорое наказание. Мыслю, что следует учинить дознание, а после уже и наказывать, — ответил генерал-полицмейстер.

— Вы так же считаете Никита Юрьевич? — спросил я вице-губернатора Москвы [в РИ генерал-губернатор Москвы].

Я знал, что назначение Никиты Юрьевича Трубецкого на пост вице-губернатора было в некотором роде для того, чтобы князь меня опекал. Опытный управленец, Трубецкой сам претендовал на пост генерал-губернатора. Его род весьма сильный и влиятельный в Москве, да и далеко не бедствующий. Назначение же меня генерал-губернатором для московского дворянства могло выглядеть как недоверие. Итак, было некоторое соперничество между московским, чаще старым, дворянством и молодыми выдвиженцами петровской эпохи. Новая элита сконцентрирована в Петербурге, старая — частью в Москве. Соперничество это, впрочем, не имело системного характера. Так, больше завистливость, но кто его знает…

— Тяжелые времена требуют тяжелых решений! — проявил эрудицию Трубецкой.

Не помню, кто именно сказал фразу, только что произнесенную Никитой Юрьевичем. Кто-то приписывает эти слова Шекспиру, кто-то некому римскому полководцу или врачу Гиппократу. В любом случае передо мной умничают и меня же поучают, что неприемлемо.

— Времена всегда не легки, каждое время сложно по-своему и для своего поколения, — решил и я «родить» афоризм.

А может, когда-нибудь и найдутся умники, что будут начинать свои слова: «Как сказал САМ император Петр III Величайший из Великих…». Мечты, мечты!

— Я считаю, Ваше Высочество, что в Москве нужно навести порядок, это безусловно. Методы могут быть таковыми, чтобы жестоко карать татей, но обезопасить мещан, купцов и дворянство, — высказался Трубецкой.

Ответ получился дипломатическим, когда вроде и соглашается, но говорит общие вещи, с чем спорить никто бы не стал. А спрашивал я конкретно. Так и запишем: «Скользкий и умеет приспособиться, умный, способен стать лояльным»!

— Итак, господа, вот что я собираюсь сделать… — начал я описывать концепцию становления Москвы «городом образцового порядка».

Некогда были очень популярны книги, типа «Бандитский Петербург» или «Бандитская Москва». На страницах этих изданий можно было прочитать про историю и, что поразительно, про развитие криминального мира. Именно что развитие, так как во времена, когда я листал эти книги, «воровская» культура была популярной даже в милицейской среде. Так вот, там в увлекательной форме рассказывались похождения «дедов» московского криминала, прежде всего, некоего Ваньки-Каина, вне воровского мира — Ивана Осипова.

Какое же было мое удивление, когда я узнал про самого результативного сыщика Москвы, чье имя волшебным образом оказалось таким же, как и у знаменитого вора — Иван Осипов. Теперь Шешковский, которого я перетащил себе в помощь в Москву, подымает всех наших людей и даже работает в кооперации с Тайной канцелярией, чтобы понять роль этого Ваньки в московских событиях. Шешковский так же прорабатывает Осипова на предмет использование вора в рамках предстоящей операции. Никто в Тайной канцелярии не чинит препятствий. Наверняка, Александр Иванович Шувалов рассчитывает на мировую, дав указания всемерно способствовать разработке того самого Осипова.

То, что уже известно, говорит о недостаточности фантазии составителей книжного альманаха о бандитах Москвы. Но обвинять их не приходится, ибо даже в самые бандитские времена конца двадцатого века представить себе размах, что творится сейчас, просто невозможно. По сути, в Москве существует две власти, и еще непонятно, какая из них могущественнее. Такие деньжищи уходят в тень, что Петра Шувалова, узнай он, «хватил бы Кондратий»!

Ничего нового, что можно было считать новаторством, я не предлагал. Не знаю, как в прошлом (скорее всего подобное было), но в будущем с такой преступностью порой разбирались жестко. Тот же маршал Жуков в Одессе не миндальничал. Но и убивать этих татей я не хотел, они нужны были для иных целей, пусть в итоге оставалось им жить от силы полгода.

— Триста казаков, еще триста конных гайдамаков-сербов, полк егерей — вот сила, которую я хочу привлечь. Нужно было бы больше, но… — я замолчал, чтобы перетерпеть нахлынувшее чувство обиды.

Оттерли меня от Военной коллегии, оставили только казаков, которые и так не были официально приданы ни к какому полку, да два егерских полка с гольштинцами. Казалось, душу вложил в армию, денег потратил… Одно радует, что Апраксина так и не поставили президентом Военной коллегии, пусть он там и заправляет. Не только это злило. Но о том после. Каверзу затеваю такую, что вся Россия содрогнётся!

— По ночам солдаты и казаки будут дежурить, у каждого плутонга или десятка будет свой участок. Будут и две сотни конных, что на подхвате, случись что, — я пристально посмотрел на Татищева. — Алексей Данилович, как только прибудут казаки, отлучайте от службы всех московских сыскарей, всех.

— Ваше Высочество, но как же так? — пытался возмутиться обер-полицмейстер, но как-то вяло. Мой напор после эмоционального всплеска от злобы усиливался.

— Господин Татищев! Либо исполняете, что велено государем-цесаревичем и генерал-губернатором Москвы, либо езжайте и жалуйтесь матушке-императрице! Вы же ей напрямую в подчинении? — я поднял руку предупреждая возмущение обер-полицмейстера. — Я не закончил, Алексей Данилович! Своей волей я приказываю усилить досмотр дорог на выезде из Москвы, там станут мои люди. О других делах для искоренения разбоя в городе я скажу после.

Сам себе поражался: так жестко, бескомпромиссно я еще себя не вел, что-то просыпается во мне. Так хотели некоторые личности сломить, сделать из меня куклу безвольную, а теперь и самому страшно, ибо может внутренний зверь вырваться наружу и тогда…

— Простите великодушно, Ваше Императорское Высочество, не чрезмерны ли намерения Ваши? — осторожно спросил Трубецкой.

— Чрезмерными, Никита Юрьевич, были воровские поджоги московских домов. Узнал я и о том, что купцы да ремесленный люд, даже мануфактурщики платят мзду и московскому полицмейстерству и ворью. Кто сие допустил? Грешить на почившего генерал-губернатора не стану, но и Вы были в Москве годом ранее, — я вновь бросил жесткий взгляд уже на Трубецкого. — Никто о сказанном здесь знать не должен!

Я встал и всем своим видом показал, что больше не собираюсь общаться. Ничего не имею против и Трубецкого, и Татищева, вероятно, они достойные люди, мы мало знакомы. Но такой бардак в Москве допустили, что, ей Богу, хочется выпороть. И Татищева тоже плетью по спине огреть, несмотря на то что в Москве тот не бывает, но ведь главный полицмейстер. Это он за все в итоге отвечает. Его подчиненные проворовались.

Оба чиновника засобирались покинуть мой кабинет.

— Никита Юрьевич, я попросил бы Вас остаться, — сказал я спешащему побыстрее уйти Трубецкому. — Присядьте!

— Я весь во внимании, Ваше Высочество! — сказал сбитый с толку князь.

— Никита Юрьевич, я наслышан о Вас, как о человеке деятельном и способном, — говорил я, двадцать три года отроду, пятидесятидвухлетнему мужчине.

Но, черт возьми, уже двадцать три года! С моим статусом уже и умудренный старик не станет называть наследника «отроком», как-то выпало из головы понимание, что в этом возрасте я никак не могу считаться неразумным, если по жизни не клинический идиот. Нужно так себя и позиционировать перед верноподданными государыни и после, когда они станут моими подданными.

— Ваше Высочество, способен я али нет, то дела должны говорить, — дипломатично ответил один из богатейших людей Москвы и не последний богатей в России.

— Давайте, князь, к делу! — прекратил я политесы и упражнения в плетении словесного кружева. — Я стану говорить прямо: мне нужны соратники.

Мимика на лице Трубецкого менялась от удивления к задумчивости, от непонимания к радости. Жаль, легко читаем князь, к примеру, дипломатическую работу не потянет, там такие «покер фейсы» держать надо, что далеко не каждый способен, будь он умен и образован.

— Соратник в виде меня, Ваше Высочество, али дворянства московского… — придя вроде бы в себя, Трубецкой вновь замялся.

— Вас, Никита Юрьевич, и не только. Москву мы вычистим, выметем мусор метлой да будем смотреть, кабы грязи в Первопрестольной было в меру. Искоренить ворье да разбойников, мыслю, невозможно, но умерить их в Москве настолько, чтобы и ночью люди ходить могли, сие можно. Много домов пожгли, и я намерен сие пространство заполнить. Имею намерения и дороги устлать. Без камня, деревом, я после покажу мои записи, как сие сладить, — я сделал паузу. — Но то начинание и так бы сладили… Так что нужны те, кто станет рядом.

Тут уже запнулся я. Дело в том, что большим моим промахом было то, что за мной, кроме грубой силы, был только титул, и больше ничего и никого. Казаки — это хорошо, егеря — не менее. Возглавлял бы я некую промосковскую партию старой аристократии, Шуваловы еще раз, а то и два, подумали, стоит ли начинаться со мной интриговать. Но пока моя команда слабовата.

Москва была обижена. Многие старинные рода, кичащиеся славой предков, оттерты от пирога под названием система управления и влияния в Российской империи. Имея огромные площади земли, на которых проживало много люда, они не влияли на решения в империи и встречали препятствия к собственному развитию. Насколько было обидно тому же Трубецкому наблюдать за взлетом Петра Шувалова? Вот ведь правда: из грязи в князи, вернее, в графы.

Мне же нужны были союзы пусть временные, если союзнички будут себе на уме, или долговечные, если станут хорошими исполнителями моей воли, меньше двигая вперед свою выгоду.

— На что я могу надеяться? — сухо, по-деловому спросил Никита Юрьевич Трубецкой, видимо, принявший решение. — И уповаю на благоразумие Ваше и дарованное господом здоровье императрицы Елизаветы Петровны.

Непрозрачный намек. Да я и не собирался смещать тетушку, видел, что многим она удобна, да и последние ее действия, направленные на укрепление своего трона, не позволяли надеяться на быстрый переворот. Затевать же заварушку не было резона, если меня до сих пор не стерли из списка наследников.

— Никита Юрьевич! — пожурил я пальцем Трубецкого. — Тетушка моя — императрица, а я не собираюсь менять сие обстоятельство, но все мы под Богом ходим. Вам же, коли соратником станете и разделите со мной все чаяния о благе Отечества, можно стать и Вице-канцлером.

Молчание длилось довольно долго. Было непонятным, что именно обдумывает князь Трубецкой. То ли ему мало быть вице-канцлером, но по моему разумению, он никак не тянул выше. То ли, напротив, немало предложил, и князь боится подавиться куском.

— Мне сложно понять, Ваше Высочество, чего именно Вы ждете от меня, смею предположить, что покорности, как требовал того и Ваш дед. Но покорность Вашему славному предку нередко держалась на том, что чаяния Петра Великого были разделяемы его «птенцами». По сему и мне было бы полезным понять, как Вы видите Россию, — Трубецкой посмотрел на меня, но, встретив мой взгляд, отвернул голову.

Проявляет покорность?

— Елизаветинские ставленники может и хороши, но они тетушки. Будущему императору нужны люди, с которыми он придет править. Те, кто волю государеву будут почитать превыше иного. Служить честно, но не выслуживаться. А Россия должна быть великой державой, где станут ладить лучшие товары, где станут выплавлять больше за все государства железа. Но главное — твердый трон и прямое престолонаследие, — обтекаемо ответил я.

— Боюсь обидеть Вас, Ваше Высочество, но нужно поработать рядом, понять и тогда отдаться и сердцем и душой на Вашу волю, — неуверенно говорил Никита Юрьевич Трубецкой.

— Так работайте, князь, помогайте очищать Москву, — сказал я и всем своим видом дал понять, что разговор закончен, пусть думает.

Трубецкие оттерты, есть шанс стать рядом с троном, вот пусть и думают.

Князь ушел, после искреннего поклона. Вид у него был взволнованным, но глаза горели. Он хотел, чтобы фамилия Трубецких звучала в России, в мире, чтобы с этой фамилией ассоциировали успехи России. На то я и давил, на то и уповал. И, когда земли Шуваловых перейдут в государственный Фонд, когда там же окажутся церковные земли да купленные мной и вместе с иными, что государству принадлежат, то можно много нововведений делать и уже существенно влиять на развитие технологий в сельском хозяйстве. Тут земли Трубецких, Салтыковых и иже с ними будут дополнительным подспорьем в деле.

Но мысли быстро ушли от выращивания свеклы и картошки, когда мне доложили о том, кто именно дожидается моей аудиенции.

Сердце забилось чаще, но я не показывал эмоции, даже оставшись наедине самим с собой. И не попытка «вербовки» Трубецкого заставляла волноваться. За дверью ожидал своей очереди полковник Шевич — отец Иоанны. Не справился я с наваждением, ибо слаб, как и все смертные.

Полковник был вызван мной как раз для содействия в наведении порядка в Москве, как и другие подразделения из казаков и даже егерей. Последние, лишь на короткое время, если в городе начнется серьезное противление моей воли по наведению порядка.

Да чего я себя обманываю?! Не столько для этого прибыл Шевич. Имеющихся сил в моем распоряжении хватило бы для реализации плана по зачистке Первопрестольной от ворья и без сербских гайдамаков. Я ждал встречи с Иоанной. После всех перипетий с Екатериной, образ сербской девушки настолько остро въелся в подкорку головного мозга, настолько идеализировался, что сопротивляться желанию было очень сложно. Я и так выжидал много времени, чтобы переболеть, остыть, дать Иоанне шанс сделать невозможным нашу встречу. Вышла бы она замуж, может тогда и выветрилось все, завалил бы память о прекрасной сербке податливыми женскими телами, и все. Но нет, замуж она на пошла, даже ни с кем не сговорена. Об этом мне доложили.

Удружил Степан Иванович Шешковский, наказал одному чинуше в Славяносербске следить за девицей. Тот случай, когда результат инициативы весьма спорный. И ругать моего безопастника не за что, и хвалить нету желания — сам запутался.

— Ваше Императорское Высочество! — практически без акцента проговорил полковник Шевич, как только вошел в кабинет.

Легкий поклон и игра в гляделки. Иван Бранкович Шевич, если на русский манер величать полковника — сына Бранко Шевича — вел себя дерзко, вызывающе. Сейчас на меня смотрел не верноподданный Российской империи и мой подчиненный, а отец дочери, которую… да ничего я ей не сделал и не посмел бы. Ну не насиловать же Иоанну? Но вот память о ней не стиралась.

— Полковник! Насмотрелись? — спросил я, добавляя металл в голос.

— Простите, Ваше Высочество, готов услышать Вашу волю и служить! — Шевич выпрямился, чуть загибая руки за спину.

— Вот и хорошо! Вам объяснили, что именно я хотел бы от ваших воинов? — спрашивал я.

— Так, Ваше Высочество! — строго ответил Шевич, смотря отрешенно, словно сквозь меня.

— Это хорошо, полковник! Я рассчитываю на Вас, — установилась неловкая пауза.

Я хотел задать более важный для меня вопрос. Притом видел не то, чтобы адекватного человека перед собой. Шевич явно догадался, почему он здесь.

— Как поживает Ваша дочь? — спросил я, стараясь не отводить глаз от офицера.

— Одна она у меня осталась, Ваше Высочество, замуж ей надо, уже перезрелок-девка. Думал, что приедем в Россию, найду ей офицера в мужья. А теперь что? Вы спасли ее, но забрали от воли отцовской, — тяжело дыша, с участившимся дыханием говорил Шевич. — Не можно ей с Вами, пропадет! Венчаться не выйдет, а быть…

Правильно расценивает ситуацию полковник. Женой мне быть она не сможет, кем? Возлюбленной, не больше! Не в том я положении, чтобы эпатировать общество. Мало того, что все еще женат, так и поступлю в точности, как и Катерина. Что меня тоже в тур по монастырям? Нельзя, мне еще идти против некоторых личностей, что подпортили жизнь, иначе сломаю операцию, которая уже больше полугода готовится.

— Я не хочу портить жизнь Иоанне, — сказал я и все-таки отвел глаза.

— Простите, Ваше Высочество, но поздно, — потупил взгляд Иван Шевич.

Что уже «поздно», я не стал уточнять, иначе разговор мог бы зайти уже в ненужное русло с объяснениями и упреками. Передо мной полковник, который со своими гайдамаками должен помочь навести порядок в Москве. Остальное пусть останется на потом, на очень скорое «потом».

— Приглашаю Вас с дочерью послезавтра на ужин, — сказал-отрезал я и всем своим видом показал, что аудиенция закончилась.

Приглашение и мне далось нелегко, а отцу, наверняка, дастся еще тяжелее его принимать, но достаточно неловких разговоров. Я хочу! Моя воля! Моя Иоанна!

— Мы будем, Ваше Высочество, — после долгой паузы несколько обреченно произнес полковник.

*………*………*

Петербург.

21 мая 1751 года. Вечер.

Алексей Петрович Бестужев-Рюмин сидел у себя в кабинете, в доме, достроенномтолько три месяца назад. Канцлер, казалось, должен ликовать: он заключил необычайно выгодный для России мирный договор с Османской империей, уступив туркам лишь в малом, по большей части в репарациях. Никакой радости не ощущалось, а вот что довлело на сердце старика, так предчувствие опасности и даже обреченности. Вот главные ощущения канцлера. АБестужев, несмотря на рациональность и рассудительность чиновника, порой прислушивался и к чутью.

Он сделал ставку, и она проиграла— так мог бысказать Алексей Петрович, если бы заходил поиграть в ресторацию, но второй человек в империи предпочитал спокойный отдых, дома, со штофом чего-нибудь покрепче, лучше прозрачной жидкости.

Канцлер задумался: а действительно ли он второй человек в России? Ранее за этот эпитет он сражался с закулисным дельцом Петром Ивановичем Шуваловым, сейчас же многоопытный канцлер понимал, что он ни второй, ни десятый вельможа в империи. Скоро придет время правления Петра Федоровича, и этот сметет с шахматной доски все фигуры, среди которых не забудет выкинуть и фигурку Бестужева.

Ставка на Екатерину, как регентшу, была объяснима с той точки зрения, что та, кто не имеет прав на престол, обязана быть благосклонной к тем, кто ее на этот великодержавный стул посадит. Тут еще и англичане со своими страхами конкуренции с Россией в мировом океане.

— А что, Архип, дров еще нарубить смогу, да печь истопить? В Сибири холодно! — обратился канцлер к своему уже пожилому помощнику.

— Ты, Аляксей Петрович, не говори так, канцлер же! — отозвался Архип Андреевич Хватов. — А коли и отправят в холода, так я истоплю и дом, и баньку, не сумневайся, мне без тебя только на суд Божий.

— Ошибся я, Архипка, — канцлер тяжело вздохнул.

— Так и что? Мало ошибок было и ране? Ты, Аляксей Петрович, подмогни цесаревичу, того и глядишь, не погонит! — высказался Архип Андреевич, который, несмотря на точто мог казаться диковатым и необразованным уже практически старичком, очень умело лавировал во внутренней политике при дворе.

Некогда именно Архип посоветовал, как чаще всего он это делает, невзначай, не вмешиваться в свару Шуваловых с наследником. И канцлеру удалось остаться в стороне и даже чуть упрочить свое положение из-за неоднозначного отношения императрицы к происходившему. Архип не убедил своего господина не ставить вообще никаких ставок, уж тем более на Екатерину, но канцлер послушал англичан и ошибся.

Английский посол действовал топорно, давал деньги Великой княгине, оставлял часто наедине ее с Анджеем, который умел красиво и ненавязчиво, но системно ухаживать. Расчет был таков, что в России разводов нет, Елизавета не позволит, и Екатерина останется матерью правнука Петра Великого. В то же время, немка вполне благосклонно относилась к Англии и не бредила ни заморскими колониями, ни величественным флотом.

— А что, Архип, может повоевать с Шуваловыми-то? Матушка-императрица, как мать, хочет услышать, что ее дитя невиновно ни в чем. А Петруша, как ни крути, ее племянник. Доклад я еще не подал, занят был переговорами, так что поставим нынче на Петра, — сказал Алексей Петрович и опрокинул в рот рюмку водки, потянулся за кусочком хлеба с красной икрой, закатил глаза от удовольствия и принял решение. — Поезжай в Москву, Архип, встреться с наследником, а я тут матушке доклад зачитаю, да и сам с ней поеду в древнюю столицу. Нужно будет, так и поведай, что не я это с Великой княгиней, не способствовал адюльтерам. А то, что просить за него стану у матушки, чтобы вернула в Военную коллегию и дозволила быть при дворе, то да. Степку, сына друга Апраксина, конечно жаль, но и так ему не быть главой Военной коллегии.

Стук в дверь прервал размышления вслух канцлера.

— Ну что еще? — нетерпеливо спросил Алексей Петрович.

— Ваше Сиятельство, к Вам ротмистр Ляпунов Василий Андреевич, — провозгласил управляющий домом.

— Во как, Архип! Не Васька, а уже Василий Андреевич! — пошутил канцлер.

На самом деле Бестужев уже давно ждал новостей. И прибытие одного из его наиболее активных агентов ничто иное, как предвестник важного.

Некоторые могли видеть в канцлере увальня-пьяницу. Но сколь же они ошибались! Канцлер сумел вокруг себя собрать немного людей, но каждый его агент был отдельной личностью и мог выполнять порой очень сложные поручения. Информация — вот главный козырь канцлера во многих играх. И Ляпунов был одним из тех, кто ее достает.

— Рассказывай, с чем пожаловал! — нетерпеливо сказал канцлер, как только Василий Андреевич вошел в комнату.

Ротмистр Семеновского полка посмотрел в сторону стоявшего в углу Архипа, дождался разрешительного кивка от канцлера и начал рассказывать:

— Уж не ведаю к чему, но в Петербурге имеются приготовления.

— Васька, ты что ребусами сказываешь? Не ведаю, токмо это имеется! Прямо сказывай, можешь и свои мысли поведать, — передразнил Алексей Петрович своего любимчика.

Канцлер патронировал Василия и продвигал по службе уже лет восемь. Это был один из самых смышлёных выкормышей Бестужева. Ляпунов обладал личной отвагой, был умелым бойцом, но ценился канцлером не за это. Василий Андреевич умел увидеть там, где иной окажется слепым. Вот и сейчас Ляпунов что-то усмотрел, чего не заметил и сам Бестужев.

Ротмистр рассказывал о том, что в трактиры завезли много хмельного. Столь много, что бочки стоят и во дворах, и в сараях с живностью. Ляпунов бы и не обратил внимания на такие несущественные манипуляции трактирщиков, если бы не сопоставил сегодняшнее с тем, как трактиры готовились к волеизъявлению императрицы о праздновании побед над османами. Сейчас же празднеств не предвиделось.

— Еще сказывают, что в трактирах да на постоялых дворах появились люди. Ничего необычного, но одеты те господа, как купцы, али небедные мещане, а выговор больше на казацкий похож. Зачем таиться казакам да одежу для них чуждую носить? — прояснял Ляпунов свои наблюдения и выводы.

— А что с тайными обществами? — спросил канцлер, складывая мозаику происходящего.

— Так и там зашевелились. Уже сказывают, что вот-вот и нужно выходить на улицы и требовать от государыни справедливости, — ответил Ляпунов, который имел троих информаторов в разных обществах.

— Глупцы! Они даже не могут обсказать, чего хотят! Как же тогда что-то требовать? Или и вовсе… — канцлер задумался, но быстро просиял улыбкой.

Бестужев понял, что эти общества, по своей сути, бесполезные и беспомощные, и могут стать очень интересным и эффективным отводом для истинных дел. Канцлеру пришло в голову сравнение с молниеотводом, что с недавних пор установлен на всех домах и зданиях, принадлежавших Алексею Петровичу. Вот и эти общества отведут удар молнии от того, кто замешан в этих всех до конца непонятных делах.

Бестужев-Рюмин часто предпочитал ждать, а не бежать в безумные атаки на своих противников. Эту же тактику решил выбрать канцлер и сейчас. Смотреть, примечать, быстро принимать решения тогда, когда это станет необходимым. Алексей Петрович не знал, кто готовит Петербург к событиям, до конца еще непонятным, но предполагал, догадывался, кому это было и нужно, и по силам.

— А волчонок уже матерым волком решил статься? Что ж посмотрим! — чуть слышно сказал канцлер и уже громко обратился к своим… нет, не исполнителям или слугам, хотелось бы канцлеру верить, но соратникам. — Василий, за всем смотреть с особым тщанием, мне докладывать не медля. Не мешать, а где можно, то помочь, но тайно. Всех людей своих привлеки! Архип! Ты уже сегодня отправляйся к наследнику. Как хочешь с ним говори, но мне нужен с ним мир и заключенный наряд.

Узрев решимость канцлера, и Архип, и Василий засуетились и быстро вышли исполнять повеления своего патрона и работодателя.

Канцлер предпочитал чаще выжидать, быть рядом с событиями, но не их создателем. Больше всего Алексею Петровичу удавалось ждать с пользой для себя, только чуть корректируя ход событий. Он ошибся с Екатериной, сейчас находился на грани того, что попадет в опалу. Посему Бестужев был готов действовать, но терялся, что именно нужно сделать. И важно не то, чтобы избежать опалы, но и возвыситься. После отбытия Екатерины Алексеевны в поездку по святым местам Бестужев несколько осунулся и даже потерял веру в свой талант находить правильные решения.

Канцлер ждал, когда наконец Петр Федорович решится на месть, ибо многоопытный царедворец во-многом, но далеко не во всем, просчитывал поведение наследника. Этот просто обязан мстить, причем с кровью. И канцлеру абсолютно не было жалко своих противников. Стань он сейчас на сторону Шуваловых, то и сам сгорит. Ну а то, что наследник решил свалить это семейство, канцлер не сомневался. Не может быть такое затишье, если впереди нету бури. Шуваловы же не пошли на мировую. А могли! Заплатить или войти в какое дело — для цесаревича такой подход возможен. Тогда и простит.

*………*………*

Москва.

23 мая 1751.

Шешковский решил самолично встретиться с Иваном Осиповым. Даже для Степана Ивановича, набравшегося опыта в тайных делах, было многое невдомек. Как можно было создать целую разбойничью империю прямо под носом у достаточно сильной власти?

Когда Шешковский осознал масштабы разбоя и воровства в Москве, он не поверил даже собственным выводам. Получалось, что все купцы, все ремесленники преспокойно платят налог разбойникам. Но и этого оказалось мало. Как некогда сказывал цесаревич: «Аппетит растет во время еды». Вот и эти тати ели, раздували свое брюхо и снова ели. И все мало, мало, нужно больше. Вот она жадность человеческая!

Вот возьми ты чуть, обложи данью только мелких ремесленников, может, еще и средних купчин, не привлекая внимания из столицы. Так нет же, начались поджоги, открытый разбой.

Шешковский смеялся, приговаривая «экий плут!», когда читал сводку о поимке воров и целых ватаг в Москве. Это же надо было добиться того, что Первопрестольная стала городом, где ловят больше воров, чем в сумме арестовывают в десяти иных городах. При этом древняя столица остается местом, где без серьезной охраны даже днем пройти нельзя.

— Привели, господин, Ивана Осипова, — сообщил Матвей Кислов, перспективный сотрудник, но с проблемой: он был трусоват.

— Давай его сюда! — сказал Шешковский, предвкушая общение.

Ему был крайне интересен этот Иван Каин. Степан Иванович все еще не мог определить, кого больше в этом человеке: разбойника Ваньки Каина или же сыщика, которого хвалила сама государыня. Он имел такой авторитет, что мог указывать главному полицмейстеру Москвы.

— С кем имею честь? — входя в кабинет главного полицмейстера, но не обнаружив его, спросил Иван Осипов.

— Честь? Ха-ха-ха! У Вас есть честь? — искренне рассмеялся Шешковский.

Степан Иванович редко смеялся, чаще был угрюмым человеком, но персонаж, что возник перед ним, так старался походить на образованного человека из высшего общества, когда у самого лапти за спиной, что Шешковский за долгое время впервые искренне смеялся.

— Простите, я не совсем понимаю, почему вы смеетесь, — недоуменно сказал Осипов.

— Сядь, Ванька Каин, да не ершись и не строй тут господина! — жестко сказал Шешковский.

Резкий переход от образа весельчака к человеку, наделенному правом повелевать, испугал Ивана Осипова. И тот, не отводя боязливого взгляда от Шешковского, чуть попятился к выходу.

— Да не робей, Каин, садись! — тон Степана Ивановича вновь стал шутливым.

— И все же, кто Вы? — Иван Осипов взял себя в руки.

— Не стоит, Ваня, знать. От многих знаний, многие печали, — процитировал Шешковский книгу Экклесиаста. — Итак, Ваня, относительно тебя вопрос стоит только в одном: четвертовать или на кол посадить.

Каин начал елозить на стуле, как будто действительно только что сел на тот самый кол.

— Ты жить хочешь, Иван Осипов? — спросил Шешковский.

— Жить хочет каждый, — ответил сыщик-разбойник, пытаясь хоть как-то проявить видимость стойкости.

— У меня много дел, Ваня, по сему к делу… мне не особо нужно, чтобы ты сдал всех действительно значимых разбойников. Я всех их знаю, притом странное дело, их знает вся Москва, но никто ничего не делает против. Ты мне нужен для иного, но… вначале ты купишь свою жизнь — Степан Иванович посмотрел на московского бандита, ухмыльнулся и продолжил: — Семьсот тысяч рублей!

Наступила пауза. Ванька Каин обдумывал озвученную сумму. На руках у него было не более ста семидесяти тысяч рублей. Это уже немыслимые деньги, но вор и сыщик в одном лице недоумевал, откуда взялась такая большая сумма. Обдумывая свое состояние, Ваня понял, что господину напротив известно и об двух схронах Каина и о его доме со всем содержимым, и о трех еще иных домах, и о двух мануфактурах. Одна мануфактура была текстильной, иная также, но уже ткань ткалась шелковая. Всего может и наберется на семьсот тысяч, но о всем имуществе Ивана Осипова мог знать только сам Иван Осипов.

— Мил господин, я не ведаю, кто ты и почему решил, что я имею столько серебра, но скажу тебе: иди ты… — хлесткий удар свалил Ивана со стула.

Пусть не систематические, но все же периодические тренировки с цесаревичем не прошли зря.

— Встать! — Шешковский преобразился, и тот, кто увидел бы его сейчас, никогда бы не подумал, что этот человек умеет улыбаться.

Дальше было то, о чем не принято говорить в любом обществе. Жестко, жестоко, но эффективно Ваньку Каина приводили к полной покорности. Еще не было научных достижений профессора Павлова с его условными рефлексами, но сами рефлексы были. И ничего так не рождает у человека на уровне сознания и подсознания желания что-либо сделать, как боль, истинная боль. Есть такой порог боли, когда молят о смерти. Доходить до таких крайностей в общении с Иваном Осиповым не пришлось, он очень быстро и, главное, искренне пожелал сотрудничать.

От Осипова нужно было три вещи: передать свое имущество, которое лишь приблизительно было оценено в семьсот тысяч рублей; сдать всех, абсолютно всех подельников; помочь в организации восстания осужденных каторжан.

Потом… Иван Осипов умрет. И для Шешковского это было сложнейшим решением, потому что тот персонаж, что сейчас сидит напротив него, — интересная личность, способная принести немало в деле тайной службы. Но нельзя оставлять Осипова в живых. Он соприкоснётся с той масштабной операцией, что изменит Россию. Каин не глуп и сможет сопоставить многое. Так что, пусть в аду чертям рассказывает о своих умозаключениях.

У Степана Ивановича был насыщенный день, и сегодня он еще встречался с другой личностью — Иосафатом Андреевичем Батуриным [реальная личность. Пытался организовать группу для уничтожения Разумовского, притом, по его словам, был за саму императрицу]. Этот человек в Москве побуждал народ к восстанию против Разумовского. Именно так, не ведая раскладов при дворе, считая, что главным фаворитом императрицы все еще является Алексей Разумовский, он полагал, что этот малоросс и управляет державой. Ну не баба же, право дело, правит!

При этом у Батурина были немногочисленные сподвижники. Вот такое тайное общество было очень нужно для реализации последующих планов.

Шешковский собирался сыграть этого Иосафата в темную, поэтому он не светил своим лицом, и с Батуриным разговаривал другой человек.

Были предложены деньги, много денег, но все люди должны были выступить только по приказу и в нужное время. Стоит ли говорить, что Иосафат Андреевич согласился? Он был счастлив!

*………*………*

Люберцы.

24 мая 1751.

Я лежал на огромной постели, пребывая в неге. Так хорошо мне не было давно, а может, и никогда. Иссине-черные волосы спадали по плечам молодой и очень красивой женщины, как тогда, при первой встрече. Наваждение, что не отпускало меня уже больше семи месяцев, получило свой выход. Ураган, извержение вулкана, шквал эмоций и как итог — ночь любви.

— Уже проснулись, Ваше Высочество? — спросила Иоанна, грациозно потягиваясь.

Стерпеть было сложно, я вновь поддался эмоциям.

Вчера полковник Шевич прибыл ко мне в Люберцы для ужина, ну, и для того, чтобы изучить тренировочный лагерь с казармами для своих гайдамаков. Гольштейнская дивизия, что ранее тут частью расквартировалась, была представлена только одним полком, так как остальные еще не прибыли с войны с Османской империей. Может Апраксин еще решит, чтобы там мои бывшие земляки и оставались. Это бы могло сказать об уме и хитрости Степана Федоровича, но он был слишком прямолинеен, чтобы продумать такой шаг.

Я намеревался серьезно поговорить с Апраксиным при первой оказии. Приписать себе дивизию, что была создана за мои деньги, да еще состояла из земляков? Моя дивизия! Но сейчас проблема, как по мне, казалась сложнее.

— Иоанна, я не знаю, что с этим делать! — приврал я, когда мы расцепили объятья.

— И я не знаю, но хочу еще хоть раз вот так проснуться рядом и быть Вами целованной, — отвечала девушка, а из глаз покатились слезинки.

— Не плачь! Я тоже так хочу, но наших желаний ведь мало! Я не Петр Великий, пока не он, чтобы… прости за сравнение с Мартой Скавронской, оно не уместно, — я замолчал.

Только что так было все просто, но приходит реальность — и на тебе…

— А куда ты отправил моего отца? — Иоанна так же решила переменить тему, ей, я это понимал, хотелось продолжить говорить о будущем, но все, что надо, пусть полунамеками, я сказал.

— Ты не бери в голову, моя звездочка, у него служба, — сказал я и поцеловал девушку.

На самом деле, я подгадал тот момент, когда Иван Шевич не сможет находиться у меня на ужине, тем более в Люберцах. Начались повсеместные облавы на воровские малины и респектабельные дома бандитских главарей. Происходили и обыски, и первые аресты коррумпированных полицмейстеров.

Ванька Каин выдал всех, стоило на его только чуть нажать. Он быстро понял ситуацию и пытался выторговать хотя бы жизнь, сдавая не только разбойников, но и известные ему схроны. Была даже опаска, что на все направления не хватит людей. Даже вызванные три десятка человек из команды Шешковского, как и он сам, не справлялись с большим объемом работы.

Еще не знаю всех результатов, но вечером, когда наш ужин с Иоанной перерос в откровенную беседу с объяснениями и признаниями, прибыл человек от Степана Ивановича. Он только и сказал, что аресты идут, что без стрельбы и мордобития не обошлось, но все сладилось.

Иван Шевич отписался мне, что не может приехать. Это письмо пришло уже тогда, как его дочь была на подъезде к Люберецкому поместью. Я отправил за девушкой карету с немалым охранением аккурат тогда, как Ивана Бранковича не должно было быть в том доме, что я им выдал. Иоанна могла отказаться, и в таком случае я бы перебесился, позвал одну из своих служанок, что так томно вздыхала при моем поведении. Но, нет, Иоанна Шевич приехала, была неотразима и до ужина, и во время его. А после — бесподобна в своей неопытности, при желании угодить.

Стук в дверь прервал неловкое молчание и показался мне спасительным. Я хотел оставаться с Иоанной, но не мог ей предложить хоть что-то, кроме себя, человека, но никак не цесаревича или мужа. Размышляя над тем, могу ли я сделать ее своей женой, пришел к выводу, что нет, в ближайшее время, точно нет. Дело не в чувствах, эмоциях, во мне этого было с избытком, дело в целесообразности и безопасности.

Один из вопросов меня мучил, когда я наслаждался видом спящей девушки: «Если есть те, кто вот так мог атаковать Екатерину, то что они сделают с Иоанной?» И становилось жутко. Нет, не страх перед этими, доживающими последние свои дни, личностями, а то понимание, что девушка станет целью для кого угодно, ибо она рядом и мне не безразлична.

А если отринуть эмоции и посмотреть на вещи с еще большим цинизмом, то Иоанна — угроза многим моим планам. Она наваждение, морок, который будет отвлекать, переориентировать мое внимание и время на себя. А тут люди, много людей, чьи судьбы уже во многом зависят от меня.

— Мне нужно выйти. Позови слуг колокольчиком! Тебя оденут и препроводят в столовую, а мне нужно работать, прости, — сказал я, поцеловал Иоанну в кончик носа и пошел на выход.

— Ваше Высочество, все дома и притоны отработаны, более трех тысяч люда собралось, никакие казематы не вместят, — сбивчиво рапортовал посыльный от Шешковского.

— Я не понимаю, почему эти вопросы должны касаться меня? — начал распыляться я. — Степан Иванович что, не подготовился к подобному исходу операции?

— Господин Шешковский просил передать «мало толку», — сконфужено говорил помощник моего главного безопастника.

Мало толку… А где тот толк наберешь-то? И неужели почти уже готовые шесть сотен да эти не меньше тысячи человек не смогут навести шороху в Петербурге? Им только громко пошуметь да страху навести, реальные дела иными будут свершаться.

— Понял Вас, ступайте и накажите Степану Ивановичу, чтобы вербовал всех, он ведает сие слово, люди пригодятся, — сказал я и пошел обратно в спальню.

Иоанна сразу после завтрака попросила, чтобы ее отвезли обратно в дом, где они проживали с отцом. Было видно, что девушке тяжело, что она даже испытывает чувство обиды, пусть и играет роль приветливой и счастливой возлюбленной. Нелегко было и мне, но я себя убеждал, что расставание сейчас правильно. В преддверии больших событий, что вот-вот начнутся, безопаснее Иоанне вообще не показывать, что мы знакомы. Еще неизвестно, как все обернется. Мои противники показали, что недооценивать их не стоит.

*………*………*

Москва.

26 мая 1751 год.

Медведь уже больше двух дней находился в подвале одного из домов в Москве. Его схватили на выезде из города, причем огромного вида мужик ничего не успел сделать, как был скручен двумя казаками. Еще один казак и три солдата направили пистоли на двух подельников разбойника, с которыми Медведь и собирался направиться на Волгу, чтобы там начать новую жизнь [персонаж написан на основе реального человека].

В первый день пребывания в сыром подвале к Медведю вообще никто не приходил. Не кормили и не давали воды. Вместе с тем, он отчетливо слышал шаги и два раза даже расслышал чью-то речь. Тогда неизвестный ему голос что-то сказал о несогласии Медведя сотрудничать. Вору и разбойнику захотелось закричать, что он-то и не против пообщаться да обсудить условия, но с ним никто не общается. Медведю было чем отплатить за свою волю. Но наступившая пронзительная тишина дала понимание, что крик услышан не будет, рядом уже нет людей.

На второй день, когда жажда стала особенно давить, а живот призывно урчать, массивная дверь открылась и на пороге показался неизвестный человек.

— Жить хочешь, Степан Лапа? — буднично спросил незнакомец.

Медведя передернуло. Такое имя он носил еще тогда, когда был крепостным отроком. Но после того, как Степан ранил ножом приказчика и ограбил того на пару серебряных монет, но главное, лишил коня, это имя было забыто. Сейчас это имя вызывает отвращение и жуткие воспоминания.

Физически от природы развитый парень нашел себе дело на Волге, прибившись к разбойничьей ватаге. Время шло, парень возмужал сверх меры и захватил лидерство в банде, к тому времени изрядно потрепанной. Потом умные люди сказали, что на Москве можно хорошо поживиться, и Медведь повел своих людей в Первопрестольную, где быстро заработал славу удачливого, справедливого, вместе с тем, жестокого главаря.

— Кто же жить не хочет? И я не спешу с нечистым встречи свести, — ответил Медведь, вставая с сырой земли и выпячивая грудь.

— Охолони, тать! — усмехнулся незнакомец. — С делом я к тебе пришел. Коли сладим все, так и Марысю твою с Евдотьей не тронем.

Упоминание дочери и практически жены взбесило Медведя. Пусть и не венчаны они были, но любил Степан Авдотью, да и дочка Марыся единственная, перед кем страшный тать улыбался и был, словно и сам ребенок.

— Порву голыми руками! — прорычал разбойник, словно и действительно хозяин леса в него вселился.

— Да все будет хорошо, ты присядь, погутарим. Дело мое такое, что и ты в накладе не останешься, да бабы твои мирно и сытно жить станут. Поедешь в Миасс. Слышал, что там золото нашли? Нет? Ну так услышишь еще. Сядь, не мельтеши, — говорил вошедший.

Медведь, словно зверь, чувствовал эмоции человека, что стоял перед ним. Он понял, что человек слабый, но, по неправильному стечению обстоятельств, наделенный властью.

Незнакомец боялся огромного разбойника, вида не показывал, но колени у него подрагивали. Такое состояние жертвы Медведь знал, он любил, чтобы боялись. Но сейчас был иной случай — со спины незнакомца были три казака.

Принесли два стула, и непрошенный гость, если посчитать разбойника хозяином подвала, присел первым.

— Присаживайтесь, Медведь, разговор будет небыстрым, — незнакомец пригласил жестом садиться.

Медведь сел, стул под ним скрипнул, но не развалился. Гроза разбойников скрестил руки на груди, чуть облокотился на спинку стула, ровно столько, чтобы не сломать его.

— Можете звать меня Иваном Ивановичем, — стараясь не потерять дружелюбный тон, представился вымышленным именем Матвей Павлович Кислов — один из перспективных сотрудников службы безопасности наследника, который все еще работал в Военной коллегии.

— Еще один Ванька! Мало мне дружка мого? — пробубнил Медведь, после сплюнул на сырую землю.

Опытный тать выводил из себя этого самого Ивана Ивановича, проверял степени дозволенного. Но главное, Медведь силился понять, насколько он нужен пришедшему Ивану.

— Вы про Ивана Осипова, верно ли? — на лбу сотрудника Военной канцелярии проступила испарина.

Матвей Павлович Кислов считался сотрудником военного ведомства. Это стало возможными лишь по безалаберности, что царила в Военной коллегии. Она стала проявляться сразу же, как там вновь стал безраздельно править Апраксин. Часть людей, что были собраны в команду Шешковским, уже были вынуждены покинуть насиженное место в коллегии. Но были и те, кто не был на слуху, и они остались, получают жалование и перекладывают бумажки с одного конца стола на другой.

— Да тут ясно все, токмо Каин и ведал, где я и когда бежать вздумаю, — Медведь посмотрел на «Ивана Ивановича». — Говори, что предлагаешь!

Деловито подобравшись, выпрямив спину, Матвей Павлович начал излагать суть предложения. Медведь слушал скептически, часто ерничая на некоторые выводы гостя.

— Так я опосля и не нужен буду! Ножичком по горлу — и песню за упокой никто не споет! — Медведь крутил головой и пытался выдавить из себя смех.

Не был бы разбойник легендой воровского мира при жизни, если бы оставался глупцом. Медведь обладал и звериным чутьем, и жизненной мудростью. И сейчас он чувствовал, что предложение пахнет кровью.

— Сбежишь, в Миасс или в Америку, — говорил Матвей и уже и сам не верил своим словам.

Безусловно, после того, как Медведь выполнит порученное, оставлять его в живых было бы крайне неразумно. Это понимали оба собеседника. Однако вариант с бегством прозвучал.

— Не сбегу я от Вас. Я что, дитя неразумное? Понимание имею, что после всего тобой сказанного, не жить мне на белом свете, — Медведь жестко посмотрел прямо в глаза Матвея, у того потекла струйка пота по спине. — Я сделаю, что потребно, но бабы мои — жена и дочь — должны в золоте купаться. Увижу сие, так и все сделаю, и людишек еще найду.

— По деньгам не боись, вот чего хватает, так их, — Кислов искренне обрадовался.

Почитай первое свое задание Матвей выполнил. Было страшновато, ибо на этого Медведя без ужаса в глазах смотреть нельзя: звероподобный детина с пронзающим взглядом. Но Кислов справился.

Другие агенты так же проводили работу по вербовке схваченных московских воров. Не у всех вышло, один даже получил серьезные травмы, так как пошел говорить без сопровождения. Но восемь бандитских главарей были завербованы.

Глава 4

Москва.

6 июня 1751 года.

Я находился у себя в кабинете в Кремле и не знал, чем заняться. Пробовал почитать французских просвещенцев, заплевал книгу от гипертрофированного желания критиковать всех и вся. Начал чистить револьвер, меня это действо чаще всего успокаивало, но не тот случай — бросил. Еда не шла, пить воду не хотелось, а чего покрепче никак нельзя было. Нужна светлая голова в такой судьбоносный день.

Операция, которую готовили больше десяти месяцев, входила в ту фазу, после которой, как говорила моя бабушка в будущем, либо пан, либо пропал! Хотелось быть паном, а не пропадать.

Первая растерянность после того, как меня отправили в Царское Село, спала через недели две с начала ссылки. Этого времени хватило на то, чтобы многое переосмыслить, набраться внутренней злости, не растеряв внешнего смирения. Уже через месяц в черне план мести был проработан. Но… как там про овраги и бумаги? Так и у нас: на бумаге было красиво, но реализация уже с первых шагов столкнулась со множеством препятствий.

На первом этапе планировалось создать некое тайное общество, естественно, полностью контролируемое. Нет, никаких масонов в данном случае, уж тем более розенкрейцеров с иллюминатами. Что-то вроде «Союза спасения» при Александре I, но постараться сделать это собранием таких людей, которые не смогут при желании поднять гвардию или иные воинские подразделения. И это ограничение так же стало проблемой, когда нужно было тихо и ненавязчиво отсеивать имеющих влияние на солдатские умы кандидатов в тайные общества.

Власть императрицы действительно сейчас сильна. Вряд ли на волне ликования от побед, офицеры повели бы своих солдат условно на «Сенатскую площадь».

Да и не столь сильно общество еще заболело стремлением к переменам, примеров пока нет. Французские революционеры либо не родились, либо только условно «пошли в школу». Стремления к переменам нет, а собственные крепостные крестьяне есть, как и понимание необходимости их обучать порой и кнутом. И это может быть один и тот же дворянин, который только что приказал до полусмерти выпороть нерадивого крестьянина, а под крики и стоны бедолаги читать французских просветителей. Такие лучшие представители российского общества громче всех кричат о гениальности Вольтера или Жан-Жака Руссо. Мода, что тут поделаешь?!

Тайные общества были созданы, и туда вошли частью такие отбросы, что нормальный человек и руки не подаст. Подобные персонажи ходили на встречи лишь потому, что на собраниях всегда бесплатно подавали вино и водку, да и закуски были.

Но грести всех под одну гребенку не стоило. Истории были разные. К примеру, поручик Дашевский проиграл в карты подставному шулеру, много проиграл. Естественно, ему помогли, но указали, что каждые деньги требуют отработки. Таких «проигравшихся» офицеров, чином, в основном, до поручика, было, если правильно запомнил цифры из доклада Шешковского, четырнадцать.

Иной источник для набора заговорщиков состоял из обиженных на власть. Обиженокпри любом правлении хватает. Они могут быть злы на своего непосредственного начальника или командира, но винить будут именно что власть, допустившуюначальство деспота и самодура. Жесткое чувство неоцененности «талантов», притомхватало людей, что считали себя и «гениями», так же давало прибыток в виде готовых изменять существующий порядок вещей. Эти психологические отклонения приправляются нужными словами, алкоголем, деньгами в кармане, ну, и наличием общества таких же непринятых и непризнанных. Когда человек, искренне считавший себя одаренным, вдруг не принимаем в обществе и предан астрокизму еще и среди тех, кого он считал коллегами, в нем может родиться зверь.

Вспомнить пример главного «Зверя» двадцатого столетия — Адольфа Гитлера. Вот не прогнали бы его с рисуночками из венского университета, стал бы художником или архитектором, так и не случился бы фюрер. Утрированно, конечно, в той Германии да и в мире было достаточно тенденций, чтобы взрастить такого вот «Гитлера». Между тем, недооцененные присутствуют всегда, частью на этом и строилась наша игра.

Общества были популярны, там вино текло рекой, находились люди, которые чуть ли не восхваляли непризнанных гениев, читали бездарные стихи. Исподволь, но с увеличением горячительных напитков все громче говорили о правильности английского парламентаризма, о том, что было бы неплохо в России провести эксперимент по созданию общества всеобщего благоденствия. В среде этих борцов за всеобщее благо крайне мало было тех, кто владел хоть десятком крестьянских душ, и им было легко «расставаться с крепостничеством».

На каком-то этапе, месяца через три таких встреч, несмотря на конспирацию, два собрания были разгромлены, все-таки Тайная канцелярия, пусть и с опозданием, но раскрыла еще не заговорщиков, а так, трепачей. Многие были отпущены практически через пару дней, вернулись в уже не столь тайное общество меньше половины из освобожденных. Но именно эти люди и становились опорой для будущих свершений.

Ни слова обо мне, ни слова про свержение Елизаветы. Кто именно оплачивает целые дома, ведра хмельного, порой и девушек с доставкой, было неизвестно. Каждый раз разные люди подвозили серебро, каждый раз менялись поставщики еды и напитков.

И все равно этих людей было всего-то чуть более ста человек, из которых лишь половина офицеры. Иная масса, что должна принять участие в уже непосредственной, необратимой фазе операции, — ворье и всякого рода разбойники. В Петербурге, к моему удивлению, подобной публики оказалось для наших целей катастрофически мало [В Петербурге, сравнительно с Москвой, преступность была в зачаточном состоянии]. Иное дело — Москва. Тут были тысячи человек, которых можно, не опасаясь ошибиться, назвать татем.

Вот среди них и велась кропотливая работа, ставшая доступной после моего назначения генерал-губернатором. Немалое содействие к набору нужных групп оказал Иван Осипов, нынче уже покойный. Очень оказался он богобоязненным человеком. Перед своей скоропостижной смертью передал в фонд Москвы больше семисот тысяч рублей. Ну и еще три крупных банды из Поволжья, что были вызваны Каином, сейчас готовились к свершениям в Петербурге. Сняли себе жилье и ждут отмашки. Шешковский заявлял, что они точно ничего не могут подозревать.

Мои мысли прервал стук в дверь.

— Да! — выкрикнул я.

Сегодня вокруг меня было минимум слуг, и я сам себя обхаживал и даже открывал дверь.

— Началось, Ваше Высочество! — возбужденно докладывал запыхавшийся вестовой. — Не дойдя до Торжка, по направлению к Рогервику, разбойники взбунтовались. Нынче должны идти на Петербург.

Я постарался максимально внутренне собраться, погасить эмоции и начать действовать.

— Все готово к моему скорому прибытию в Петербург? Отправлены ли вестовые в Ораниенбаум к казакам и егерям? — задавал я вопросы, спешно собираясь.

Револьвер, черт, не дочищен! Ладно, другой возьму. Кирасу надеть обязательно, уже сейчас. Не забыть собранный мешочек с ветчиной, сыром и хлебом, чтобы иметь возможность раза три перекусить.

— Так точно, Ваше Высочество, карета запряжена шестеркой лучших лошадей, на станциях есть наши люди, и они уже должны были подготовить другие кареты, чтобы не ждать смены коней, — рапортовал вестовой.

— Едем! — обронил я и поспешил к выходу. — Сейчас к Трубецкому, после на тракт. Отправьте вперед человека, чтобы все было готово и без задержек. Также разъезд казаков для разведки. Еще не хватало нарваться на тех бунтовщиков-каторжан. Кондратий Пилов распорядится, Вы же ему напомните.

Мне нужно было закрепить свое алиби, что я точно ни к чему не причастен, для чего я собирался взять с собой в поездку Никиту Юрьевича Трубецкого. В конце концов, это мы с ним так скоро устроили что-то вроде «военно-полевых судов». Уже в том виноваты, что одномоментно отправили большое количество арестантов на каторгу, одним поездом. Такая скорость делопроизводства и судебного разбирательства потрясла Москву. Не принято тут так скоро вершить суд. Но не совсем было принято и жечь дома добропорядочных горожан. Посему в только начавшей издаваться газете «Московские ведомости» было несколько статей, оправдывавших действия и мои, и всех к тому причастных.

Теперь же могут злые языки говорить о том, что наследник скор на расправу, косвенно обвиняя меня в бунте каторжан. Вот и поедем якобы упразднять оплошность. Естественно, я использовал Трубецкого «в темную».

— Что? Это же безумие! — восклицал Никита Юрьевич, когда я уже в мчащейся карете рассказывал ему про бунт и то, что мне якобы стало известно.

— Их остановят еще до Петербурга. Уланские полки расквартированы у главных дорог к столице, гвардия, ингерманландский полк в столице. Хватит уже одного полка, чтобы усмирить разбойников, — недоумевал Трубецкой.

— Никита Юрьевич, я до давнего времени был президентом Военной коллегии. Знаю, где кто стоит на постое. Вопрос в ином: сейчас в Петербурге может и наберется до четырех тысяч гвардии и иных частей, но многие на квартирах, кто-то в трактирах. А если чернь Петербурга присоединится к татям, или найдутся те, кто захочет половить рыбку в мутной воде? Не все части вернулись с войны, кто-то получил свои награды и уехал обследовать подарочные имения или тратить дарованноесеребро в семейных поместьях, — убеждал я Трубецкого в более чем серьезности произошедшего.

— Страшные вещи Вы рассказываете! Неужели и матушка-государыня под угрозой? — волновался вице-губернатор Москвы.

— Не думаю, но всякое может сложиться, Никита Юрьевич, всякое, — задумчиво сказал я и стал смотреть в окошко кареты.

*………*………*

На подступах к Петербургу.

11 июня 1751 года.

Матвей Павлович Кислов был на пределе своих возможностей. Мужчина еле держался в седле, болело практически все, но более хотелось спать. Уже третьи сутки агент службы безопасности наследника практически не спал, изредка придремывая на коне или на нечастых остановках.

Под силу ли такие быстрые марши войскам? Этого Кислов не знал, но то, как вперед гонят людей его коллеги и бандитские главари, было даже чрезмерно.

Сразу за Торжком в рядах каторжан начались волнения. Конечно же они были спровоцированы. Мало кто понял, когда началась повальная драка и кто первым ударил своего конвоира, но уже скоро бунт захлестнул всех арестантов. Были и те, кто встал на защиту конвойных, но большинство, почуяв кровь, изничтожало тех, кто только что мог садануть прикладом в спину. Злость у многих некогда хозяев теневой Москвы крепилась и множилась, потому что среди конвоиров они узнавали буквально недавнешних взяточников, коррупционеров и, как водится, приятелей по делам многогрешным. Теперь же те, кто с тобой еще с месяц назад пил в трактире хмельное, лаются и выслуживаются, зарабатывая, как считали конвоиры, свое прощение.

Матвей проникся идеей назначить конвойными тех полицмейстеров, темные делишки которых были доказаны. Мол, искупите свою вину работой. И те с превеликим удовольствием и усердием стали «искупать».

В ходе скоротечного бунта из двух сотен конвоиров были забиты до смерти три десятка, еще чуть больше четырех десятков были в разных степенях покалечены и остались на «поле брани». Были и те, кому удалось сбежать, но немного. И не потому, что им не дали возможности, а потому, что бывшим полицмейстерам и иным лицам, промышлявшим вместе с разбойниками на Москве, было строго предписано не покидать место несения службы, способствовать порядку, ну и так далее близко к тексту. Ждала ослушавшихся приказа та же каторга. Так что пять десятков таких вот конвоиров выразили желание покуражиться с разбойниками, ибо явно, что не выполнили свою работу, так чего уже терять, ведь все равно в империи нету смертной казни, государыня всех милует.

Матвей поражался, сколько денег было потрачено на то, чтобы вот эти самые тати прогулялись к Петербургу. Уже в десяти верстах от Торжка, как бы случайно, разбойникам попался огромный поезд с провиантом, хмельным и серебром. Похожие случайности подстерегали воодушевленную толпу на пути к Петербургу еще не единожды. Много стоило труда главарям ватаг, да и приданным к ним соглядатаям, привести хоть в какую-то форму повиновения своих людей. Были и казни, по пути следования толпы то тут, то там виднелись человеческие тела с перерезанным горлом или забитые до смерти люди.

Всем бывшим каторжанам обещалось, что рядом с Петербургом стоят корабли, уже груженные всем необходимым, чтобы отправить их… Вот тут мнения разделялись от «на Камчатку повезут» али в «Америку» до с «туркой воевать отправят». Нашлись умники, которые пустили слух, дескать, в Англии каторжан привлекают к военной службе на флоте, вот и наша государыня так же захотела, как и в Еуропах. Ну а дальше шли фантазии на предмет пиратства, пухленьких и податливых рабынь, турчанок, что уж больно горячи, пусть никто и не видел тех турчанок.

Мало кто знал, кроме двух дюжин посвященных, к числу которых относился и Кислов, что на протяжении всего пути впереди и по бокам, да и сзади, вереницу повозок с арестантами опекают казаки. Станичники не только отлавливали бегунов и незатейливо их «успокаивали», но и занимались разведкой. Было важно как можно дольше сохранить в неведении властей то, что произошло и что почти две с половиной тысячи разбойников, часть из которых уже была вооружена, движутся к столице.

Никаких кораблей, само собой, не было. Это затравка для того, чтобы контролировать стихию. Разбойники, уже отчаявшись хоть когда вернуться к нормальной жизни, смирялись с мыслями о пожизненной каторге. Осужденных везли на вновь отстраивающийся порт в Рогервике, а тут шанс на новую жизнь. Дарованная надежда на лучшую, нежели каторга, судьбу, позволяла избегать и всякого рода негатива по отношению к обывателям. Да, крупные села, как и городки, обходили стороной, даже по лесным дорогам, но и те маленькие деревеньки, что обойти было никак, страдали не так чтобы слишком. А прилюдная казнь троих татей, что снасиловали девку в одной из деревушек, еще больше охладила пыл любвеобильных каторжан.

— Казаки передают, что к нам движется не меньше двух полков солдат и пять сотен конных, — шепнул Матвею старший в их команде.

Это означало то, что по сигналу — вывешенной красной тряпке на фургоне старшего, имени которого Кислов не знал, — нужно ликвидировать тех, кто хоть что-то мог знать о сути операции. В зоне ответственности Кислова был Медведь, которого Матвей не перестал бояться.

Тряпка была вывешена, и агент Кислов пошел в сторону одного из главных разбойников Москвы. За спиной Матвей держал кинжал. Тряслись коленки, походка была рваной, неуверенной. Даже не искушенным опытом взглядом было видно, что с человеком что-то не то. А Медведь не только был опытным, он еще опасность и чуял.

— Хех! — выдохнул Медведь, с разворота перерезая горло тому, кто звался «Иван Иванович».

Расширив от удивления глаза, Матвей кулем свалился на траву.

— Щенок ты пса кусать! — прорычал Медведь и поспешил в сторону от колонн арестантов.

Взвалив на плечо узел из плотной ткани, полный серебром и содержащий немного еды и воды, разбойник стал удаляться от массы взбунтовавшихся каторжан.

Кустами, пригибаясь в высокой траве, Медведь, казалось, уже был далеко, не менее, чем в версте от своих оставленных подельников, как разбойника настигли сразу три арбалетных болта.

— Авдотья, Марыся, — упоминание своей дочери и ее матери было последними словами некогда грозного московского и волжского разбойника.

*………*………*

Шлиссельбургская крепость.

11 июня 1751 года..

Поручик Яков Васильевич Белозарович был преисполнен решимостью. Он жаждал отомстить ненавистной правящей клике во главе с гулящей бабой Елизаветой. Род Белозаровичей сильно пострадал от правления еще императора Петра Великого. Дед Якова некогда переметнулся вместе с казаками Мазепы к Карлу Шведскому и поплатился за это. Тогда Юрий Казимирович Белозарович посчитал, что у русского царя просто нет шансов против вышколенного, лучшего в Европе, войска шведского короля. Так бы и было, Швеция выиграла бы Полтавское сражение, если бы Карл XII не получил обидное ранение в ногу и не пребывал в беспамятстве три дня. Шведские генералы, привыкшие к исполнению воли своего короля, не смогли обуздать армию, которая начала разлагаться и к битве подошла менее организованной силой, чем была ранее.

Так оправдывал Яков Васильевич победы первого русского императора, так он оправдывал своего деда, которого никогда не видел.

Не было бы у Якова никаких терзаний и обид на русских самодержцев, если бы не одно болезненное обстоятельство: у его семьи уже дважды забирали земли, и род начинал влачить жалкое существование. Первый раз из-за неправильного выбора деда, второй раз из-за того, что отец Якова начал тайное общение с Барской конфедерацией и даже один раз передал сведения о большом обозе для армии. Если бы Тайная канцелярия смогла доказать такой факт измены, то и Якову было бы несдобровать. Дело было в ином. Сам факт подозрения позволил соседям Белозаровичей отсудить себе две из трех деревень, что принадлежали роду. Отец на службу русской императрице так и не вернулся, но молодому тогда еще подпоручику нужно было за что-то кормиться и устраивать свою жизнь.

Полгода назад Якова Васильевича начали преследовать новые неудачи и удары судьбы. Он проигрался. Крупно, весьма влиятельным людям из Военной коллегии. Когда уже начались мысли о самоубийстве, пришла помощь: Белозарович стал членом общества, где много пили, играли, обсуждали политику. Там же Яков и осмелился сказать о том, что России нужен иной политический строй, такой, как в Польше, или, на худой конец, как в Англии. Сейм и богатые магнаты — вот залог хорошей жизни, где каждый шляхтич что-то да значит, а не пыль под ногами императорской клики.

Белозарович получил тогда по морде. Без вызова на дуэль, как мужик. Обида была, но нашлись люди, отговорившие от дуэли. Вот эти люди и стали теми, кто понял чаяния Якова.

Скоро Яков Васильевич Белозарович по протекции был направлен в Шлиссельбургскую крепость на должность одного из командиров караульной роты. Там он и узнал, какой пленник находится за мощными стенами крепости, что некогда называлась «Орешек».

Сам он решился на то, чтобы выкрасть Иоанна Антоновича, или кто подсказал, Яков не помнил, но идеей заразился всерьез [с художественными искажениями описывается заговорщик в РИ, попытавшийся освободить Иоанна Антоновича в 1764 году Василий Яковлевич Мирович].

И вот настал тот час, когда месть свершится, настанет время воздаяния всем по грехам их.

— Яков Васильевич, к крепости на лодках приближаются неизвестные люди без стягов. Может ударить по ним из пушек? — спросил совсем еще юный прапорщик Литвинов.

— Караульную команду ко мне, быстро! — скомандовал Белозарович, не реагируя на вопрос своего заместителя.

Через десять минут, когда избитый Литвинов лежал без чувств, караульная команда уже пробивалась к месту заточения главного узника крепости. Был бой, и три человека, клявшиеся в верности поручику Белозаровичу, уже сбежали, поняв в какую пропасть сбросил своих подчиненных командир. Иные, польстившись на обещание просто огромных денег, бились.

У камеры Иоанна Антоновича всегда дежурила отдельная команда из пяти офицеров нижних чинов, и при них был человек из Тайной канцелярии. Такой порядок был заведен сразу после первого покушения на наследника Петра Федоровича. Эти караульные ни с кем не общались, но остальные солдаты крепости им завидовали, так как считали, что те получают жалование вдвое больше их. При том, что в Шлиссельбургской крепости было прописано строжайшее молчание и неразглашение тайн, все караульные были в курсе, кого охраняет особая караульная команда.

— Ба-Бабах, — раздалось где-то снизу, и Белозарович понял, что это ударила пушка тех, кто пришел ему на выручку.

— Яков Васильевич! — прокричал один из тех приятелей Белозаровича, что часто с ним разговаривал, такой же бедолага и обиженный на власть человек. — Я рад Вас видеть! Гарнизон крепости сдался [в РИ гарнизон так же сдался при попытке переворота 1764 года].

— Мы убили двоих, еще трое не пускают нас по лестнице! — доложил обстановку поручик.

Соратник Белозаровича, сегодня одетый в плащ с капюшоном, скрывающим его лицо, поджег гренаду и ловко забросил ее вверх по лестнице.

— Ложись! — прокричал человек в плаще, впрочем это касалось только пяти пришедших незнакомцев, но никак не людей Белозаровича.

Раздался взрыв, который поднял пыль, из-за которой было невозможно что-либо рассмотреть. Не увидел Яков, как трое пришлых рванули вверх по полуразрушенной лестнице, тем более он не мог увидеть, как эти три человека лихо прирезали единственного оставшегося в живых охранника некоронованного императора.

Когда Белозарович поднялся по лестнице и сам, то увидел не только тела солдат, до конца выполнивших свой долг, но и другое: тело мальчика, лет десяти. В руках он держал свой крестик. Возможно невинноубиенный молился перед тем, как, исполняя ранее полученный приказ, его заколол сотрудник Тайной канцелярии.

— Господи, прости мя грешного! — Иван Кириллович Митволь, один из заместителей Степана Ивановича Шешковского, перекрестился и даже пустил слезу, но быстро собрался и начал осуществлять завершающий этап операции.

Спустившись, Иван Кириллович приказал отпереть караульную комнату, куда собрали весь оставшийся гарнизон. Конечно, таких вояк нужно было привлечь к ответственности: сдали крепость практически без боя. Пусть и был штурм и захват, пусть пушка разворотила ворота, которые уже давно стоило бы укрепить, как стоило обновить ров, но, в конце концов, яркий пример есть: охранники главного затворника героически сражались, выполняя свой долг. И ведь выполнили! Убили некоронованного мальчика. Ну что ж за время такое жестокое, когда мальчишку вот так, штыками?!

Митволь запрыгнул в лодку, и его подручный с силой оттолкнул плавательное средство. Сейчас предстоит неблизкая дорога в Ревель, где уже дожидается своих пассажиров фрегат, что повезет исполнителей многоуровневого плана далеко в Америку основывать новое поселение в краях, о которых еще никому не известно, но названных по какой-то причине Орегоном. Митволь станет там начальником безопасности и начнет новую жизнь. Иван Кириллович был благодарен такому шансу, так как прекрасно понимал, что после осуществления подобной операции, свидетелей в живых не остается.

Как еще объяснить своей ненаглядной ладушке, что и ей нужно с ним ехать в дальние края? Она-то уже должна быть в Ревеле и ждать путешествия только лишь в Киль, а оно воно как.

*………*………*

Дорога Петербург-Петергоф.

11 июня 1751 года. 18.00.

Петр Иванович Шувалов, всесильный «серый кардинал», ехал поддержать императрицу, чтобы еще больше убедить ее в своей преданности. В такие минуты он обязан быть рядом, проявляя особое рвение служить и, если надо, сложить голову за государыню.

Примерно полтора часа назад в городе стали твориться непонятные вещи. Где-то были слышны выстрелы, крики людей. Еще было достаточно рано для чрезмерного пития, но на улицах Петербурга уже ходили толпы пьяных людей. Не знал Петр Иванович, что такие спектакли были только там, где находились самые богатые дома. Человеческого ресурса не хватало, чтобы вывести на улицы действительно большое количество агрессивно настроенных людей, даже с условием дармовой выпивки.

У страха глаза велики? Но не у Петра Ивановича! Он, как опытный придворный сановник, просто хотел еще раз выгадать себе изъявление милости государыни. Конечно, всех пьяных и дебоширов в скором времени угомонят, Петр Шувалов в этом не сомневался, но Елизавета так боится всякого рода бунтов, что будет чрезмерно благодарна тем, кто в этот момент находится рядом. А Петр Иванович всегда знал, что именно попросить у государыни в подобные моменты.

Уже на подъезде в Петергоф, в четырех верстах от него, стали происходить непонятные вещи…

Все подходы к летней императорской резиденции уже контролировались казаками наследника, с которыми были и люди Шешковского. Но дорогу, что вела к Петергофу от Петербурга отслеживала специальная группа.

Взять Шувалова живым стало действительно нетривиальной задачей. Он имел при себе охрану, и был момент, когда чуть не вырвался из западни. Если бы задача стояла только убить, то не полегло бы пять отличных молодых казачат. Да и выбор оружия был ограничен, что стало еще одной причиной действительно немалых потерь. Чтобы не было выстрелов, использовали арбалеты.

Быстро сняли четверых всадников, что шли впереди выезда, но достать еще четверых быстро не удалось. Все же прозвучал один выстрел, и Никита Рябой поморщился. Он взял с собой на очень ответственное дело самых лучших из своих трех сотен, но и они не справились. Началась рубка и одному из сопровождения Петра Ивановича Шувалова почти удалось сбежать, однако казаки загнали беглеца и угомонили, притом одного человека Рябого серьезно подранили.

Шувалов сильного сопротивления оказать был не способен, поэтому его аккуратно, как учили, ударили по шее, потом влили лошадиную дозу снотворного, составленного на основе дурмана.

— Быстро все прибрать! Найти пулю, зачистить кровь, замести следы! — командовал Рябой.

В бане, что была приписана к ресторации «Элит», Петра Шувалова уже дожидалась под пристальным присмотром двух человек «Елена Троянская». Так Шувалов называл свою новую любовницу Елену Матецкую — провинциальную дворянку из ранее обедневшего рода, который сейчас владел двумя немалыми деревнями. Благодетель, за только ему известное, даровал семье своей зазнобы целое богатство. Думал при расставании, а оно неминуемо, подарить еще что-нибудь. Так он чаще всего и поступал, чтобы очистить свою совесть и быстро заполучить новую пассию, готовую за богатство на многое.

Пухленькая, пышногрудая девица так же, как и ее благодетель, была опоена настойкой на основе дурмана, а для верности ей влили еще не менее полулитра виски. Это не убило девушку, она тихо и мирно спала на протяжении всей дороги от ее небольшого, но добротного дома до бани в ресторации.

Баня имела такое расположение, чтобы не было видно, ни кто туда приходит, ни кто выходит. Попариться в баньке с дамой было достаточно востребованной услугой. Не всегда можно было тех девиц, что скрашивали одиночество мужчин в бане, назвать «дамами», но это было личное дело каждого и каждой, насилия не было, а остальное…

Но сегодня и баня, и небольшой аккуратный домик, прилегающий к ней, были выкуплены до утра. Даже истопнику было приказано, чтобы только принес более чем достаточно дров, истопил баню да венички приготовил. Намекнули отставнику, что в бане будет любиться знатный барин, чтобы тот носу не совал. Но на всякий случай и за истопником, и за служанкой, прикрепленной к бане и дому, пристально следили.

Когда привезли Петра Ивановича Шувалова, его раздели, обнажили также его любовницу, их уложили рядом, добавили парку, «случайно» забыли открыть юшку в печной трубе и пошли прочь, оставляя только одного наблюдателя. Окна и двери бани были добротными, поэтому чадящего изнутри дыма долго не было видно. А то, что в бане было натоплено не иначе, как за девяносто градусов, если бы кто-то умел определять эти самые градусы, не оставляло шанса опоенным дурманом и хмельным на выживание.

*………*………*

Петербург.

11 июня 1751 года. 19.15.

Александр Иванович Шувалов категорически не понимал, что происходит. В одночасье на улицах Петербурга появились непонятные личности, что стали разгульно себя вести. Некоторые трактиры выкатили бочки с пивом и даже выставляли бутылки с недешевым французским вином. Водки же было столько, что и весь Петербург можно опоить.

Все происходящее было похоже на государственный переворот, но никаких признаков того, что вот так топорно кто-то хочет сместить Елизавету Петровну, не было. И кому это могло понадобится? Цесаревичу? Весьма может быть! Не верил Александр Иванович в то, что этот зверек, уже превращающийся в настоящего зверя, спустит им, Шуваловым, все, что произошло. Объяснить бы несмышленышу, что Александр Шувалов, как глава Тайной канцелярии, был обязан подать доклад государыни. Да, некоторые перегибы в доложенном Шуваловым были, но только так, для эмоционального восприятия. На деле-то он ни в чем и не солгал. Все признаки того, что наследник может решиться на активные действия были.

К цесаревичу уже был отправлен человек, чтобы договориться, обсудить не перемирие, а надежный мир. Сами Шуваловы не хотели светить своими персонами при посещении наследника, это могло быть несколько подозрительным и для государыни. Поэтому поехал общаться с Петром Федоровичем опытный человек, приближенный к семейству. Но… его очень дипломатично послали. Цесаревич отрицал сам факт некоего своего недовольства, но намекнул, что от денег не откажется. Уже собирался большой поезд с серебром для откупа от гнева цесаревича, когда начались волнения в Петербурге.

Во всем происходящем сейчас на улицах столицы была главная проблема: некому было этих пьяных недоумков привести в чувства. Гарнизон города уменьшился более чем наполовину, войска отправлены куда-то на юг от столицы. Отправлены не им, а Апраксиным. Дескать, какая-то толпа движется в сторону города Петра Великого. Если там толпа, то достаточно было бы сотни две отправить, чтобы рассеять и посечь этих татей. И вообще, что за глупость… Нет две глупости. Одна — это бессмысленный бунт, который будет подавлен в любом случае. Вторая — посылать против неких татей, пусть их там и тысяча, столько войск и оголять столицу.

Заговор? Апраксин, а значит, и Бестужев решились действовать? Но на кого ставка? Ну не на Екатерину же, которая уже должна быть на пути в Покровский монастырь. Канцлер пошел на соглашение с Петром Федоровичем? Тоже вряд ли. Наследник показывает себя импульсивным, с обостренным чувством собственного достоинства, помноженного на свое понимание справедливости. Он не простит канцлеру связи с Екатериной. Или наследник не знает, кто именно подложил в постель к его жене Анджея Замойского?

Александр Иванович ехал в Петропавловскую крепость вместе со своими двумя заместителями. Именно эту локацию глава Тайной канцелярии выбрал для координации действий своей службы. Нужно срочно расширять штат, просто некому работать в подобных ситуациях.

— Ту-дух, ту-дух, — загромыхали выстрелы и карету сильно дернуло. Все трое мужчин свалились с седельных подушек.

— Что происходит? — спросил глава Тайной канцелярии и открыл кофр с двумя пистолетами, начав их судорожно заряжать.

За оконцем кареты уже шла рубка. Четверо сопровождающих Александра Ивановича оказывали упорное сопротивление. Шувалов не видел, как двое из нападавших получили смертельные колотые раны — были в Тайной канцелярии мастера шпаги. Вот только именно были, ибо наиболее резвых защитников просто застрелили из пистолей с расстояния.

— Как это возможно? — паниковал Василий Михайлович Саватеев, хороший аналитик с ярким и светлым умом, но явно не оперативник, его задача думать, да факты сопоставлять, а не вот так, под пулями.

— Успокоиться всем! — рявкнул Шувалов и нацелил пистоли на двери.

Все ждали, что дверцы кареты вот-вот откроются, но шло время, а ничего не происходило. Уже ища оправдания тишине, надеясь, что нападавшие ушли, или были перебиты, Александр Иванович прикоснулся к дверной ручке, чтобы выглянуть наружу. Но тут прозвучал слитный залп не менее чем шести пистолей и пули без видимого труда пробили обшивку недешёвой кареты, поражая сидящих внутри.

Александра Ивановича только чудом не задело, чего не скажешь о его сотрудниках. Нужно было пробовать выбираться из западни, постараться скрыться или дать бой с мизерными шансами на успех, но все-таки с шансами. Однако Александр Иванович Шувалов медлил, убеждая себя, что такое нападение практически в центре столицы просто невозможно, что сейчас подоспеет патруль, или кто-нибудь из горожан спугнет нападающих. Вот только что он утверждал, что в Петербурге осталось крайне мало верных короне вооруженных людей, а теперь в страхе открыть карету он надеется на то, чего его спасут.

Новый слитный залп ранил в плечо главу Тайной канцелярии, но он сдержался, не закричал. Злость накатила на Александра Ивановича, отнюдь не самого последнего труса империи. Открылась карета, показалась голова в чудной маске, что надевают на маскарадах. Шувалов разрядил сразу оба пистоля с двух рук, и череп незнакомца практически разлетелся, окатывая карету и самого Александра содержимым. Через секунду удар шпаги в грудь закончил жизненный путь Александра Ивановича Шувалова — старшего брата из всесильного клана Шуваловых.

— О теж, как же так, Андрон? Куды ж ты полез? — сокрушался казак по прозвищу Косой. — Хлопцы забираем своих, оставляем тела татей и айда отсель, быстро!

Место атаки на Александра Ивановича Шувалова было выбрано на скорую руку, в спешке. Не так хотели его прикончить, не так приказывал есаул. В нужнике утопить нужно было. Напасть на Тайную канцелярию и утопить в нужнике. Но объект быстро собрался и отправился в Петропавловскую крепость. По крайней мере, именно по дороге к ней и была атакована карета старшего Шувалова. Если бы Косой не просчитал действия главы Тайной канцелярии, то ничего и не вышло бы. Так что Савостею Емельяновичу можно было бы гордиться собой, если бы не шесть убитых человек и еще трое подраненных. Вот за это не быть ему более командиром. А может, и быть, но там, куда его отправляют и казаков еще нет, некем командовать. Теперь — в Ревель, с раненными в дороге придется туго, но станичники справятся. Душу грело то, что вся его семья теперь, почитай, одна из самых богатых в станице.

Казаки ушли, а на пустынной мостовой остались лежать загодя умерщвлённые десять московских татей, чтобы все узнали, кто именно напал на грозного Шувалова. Конечно же разбойники!

*………*………*

Петергоф.

11 июня 1751 года. 20.15.

Я ехал в Петергоф. Нервничал, переживал, пусть и не показывал своего волнения. Не железный я человек, чтобы вот так, когда сложнейшая операция еще в стадии реализации, мчаться, если не в логово врага, то точно в змеиное кубло, где нету приятелей и все жалят всех. Можно еще одно сравнение привести: банка с пауками.

С час назад пришло сообщение о том, что три основных объекта ликвидированы. Не все прошло гладко, с Александром Ивановичем Шуваловым так точно, но сработали. Будь следствие на уровне покинутого мной времени, вряд ли удалось бы замести следы. Отпечатки пальцев, анализ ДНК крови, возможности быстро проверить тех или иных людей, даже кадры со спутников — много чего указывало бы на истинных исполнителей, а через них и на меня, заказчика, организатора и главного выгодополучателя.

Заминки могут быть с последним, недаром оба Шуваловых мертвы в один день, а может, и час. Да, были организованы нападения и на мою собственность, к примеру обозный поезд у Торжка, что разграбили бунтовщики-каторжане. Но данный пример так себе, ибо при всех иных обстоятельствах становилось ясно, что я подставил татям обозы с едой и даже небольшим количеством оружия. А вот то, что разграблен и подожжён один из моих уже достроившихся доходных домов в Петербурге — вот действительная утрата и пример нападения. И мне искренне жаль здание, которое необходимо будет восстанавливать и тратить еще под сотню тысяч рублей.

Но главный фактор… А кто все это будет расследовать? Может Шуваловы? Так нет их больше. Алексей Данилович Татищев? Этот обер-полицмейстер может. И нужно быстро занимать нишу тайной спецслужбы, внедрять в нее Шешковского, который «честно и скоро» расследует все злочинства, за что получит немалую награду. Она и станет легитимацией иной благодарности, за операцию.

Очень сильно волновал вопрос о том, что сейчас с Елизаветой. Врачи просто кричали, что волноваться государыне нельзя, что она очень близко к сердцу принимает уже любые новости, даже нейтральные. А тут просто извержение этих новостей и одна другой краше. Интересно, а дошли уже новости про убиенного мальчика Иоанна Антоновича? Вот кого и жалела, и боялась императрица, так и не решившись покончить с этой проблемой. Тут была права моя женушка в той, иной, реальности, когда подставила поручика Мировича и был заколот юноша, так и не ставший коронованным императором [одна из версий, что бунт Мировича был спровоцирован Екатериной Алексеевной, а главным организатором был тот же Шешковский].

Мне даже в некоторой степени жаль Елизавету. В некоторой, но не в достаточной, чтобы спешить ей выказывать свою благодарность за само ее существование. Упереть меня в Царское Село? Спустить с рук все преступления Шуваловых? Способствовать окончательному расстройству моей семьи? Да и назначение в Москву — это так себе прощение.

— Никита Юрьевич, на подъезде к Петергофу мы приостановимся. Нужно дождаться сведений, что сейчас творится при дворе. После Вы последуете за мной. Что бы ни случилось, будьте рядом и настороже. Я не говорю об убийстве или еще о чем таком, но императрица слаба сердцем, а ужаса вокруг хватает, — я попробовал прочитать эмоцию Трубецкого, он старался казаться собранным, очень старался, почти получалось. — Тот, кто со мной рядом, тот может быть близок ко мне и далее. Вы умный человек и прекрасно меня поняли. Если нам во всех смыслах не по пути, то за нами следует еще одна карета, и Вы, без существенных для себя последствий, можете отправится назад в Москву или в свои имения.

Наступила пауза, князь сглотнул подкатившийся ком, но набрался мужества и даже несколько преобразился.

— Я с Вами, Ваше… — замялся Трубецкой.

— Высочество, князь, пока только Высочество. Я не думаю свергать тетушку, а быть подле нее, даже если она будет во здравии или отходить в иной мир. Зачем лишние потрясения для России? — усмехнулся я, поняв, что Трубецкой надумал себе государственный переворот.

Хотя по результатам я надеюсь, что оно так и будет. Инфаркт там или инсульт, как тут говорят, апоплексический удар, что-то да произойдет. А нет — и на этот случай есть настойка, которая спровоцирует удар. Тогда государыня точно может и в кому впасть. Все одно… Власть должна быстро и без лишней шумихи перейти ко мне.

— Ваше Высочество, впереди солдаты! — сказал Иван Шевич, сейчас командующий моим внушительным эскортом.

— Спроси их по-хорошему, но и казакам дай наказ изготовится, чтобы без крови только, — дал я распоряжения и закрыл дверцу кареты.

Начинал накрапывать дождь, грозящий перерасти в ливень. Хорошо это или плохо? Наверное, уже хорошо. Праздношатающиеся горожане, которые могли визуально создавать картинку беспорядков в столице, попрячутся. Иной кто и протрезвеет. Для разбойников хорошее время какую подлость сделать. Да мало их в городе, на самом деле. А с теми, кто шел к столице, должны были уже разобраться посланные навстречу гвардейцы и уланы. Пусть тати и оружные будут, но это не армия с ее организацией, выучкой, тактикой и мотивацией.

— Добро дають, Ваше Высочество, — доложил Кондратий Пилов. — Проезжаем дале?

— Да, едем во дворец! — решительно сказал я, и казаки устремились через солдатский заслон к Петергофу. — Постой, спроси у служивых, что во дворце делается!

Еще через минут пятнадцать Кондратий вновь подъехал на своем жеребце к карете.

— Да это… худо государыни, — с искренним сожалением сказал казак.

— Быстро едем! — выкрикнул я и карета лихо стронулась с места.

В эту судьбоносную поездку я взял с собой уже ставших родными Кондратия и Степана, их сотни, а так же триста гайдуков Ивана Шевича. Хотелось мне выделить этого полковника уже потому, что его дочь все никак не хочет покидать мою голову, пусть сердце уже и менее тревожит.

— Князь Никита Юрьевич Трубецкой, Иван Бранкович, Кондратий и Степан с десятками идут сразу за мной. Если какие препятствия, то аккуратно убирать всех. Расставить вдоль дворца людей, одна сотня остается у входа! Всем проверить оружие! — командовал я, преисполняясь решимости.

Мы шли по длинным коридорам Петергофа, минуя одну залу за другой. Были гвардейцы, которые попробовали воспрепятствовать нам. Меня не смели трогать, но мою свиту пробовали остановить. Резкие и хлесткие удары успокаивали служак. Благо, много гвардейцев во дворце не было, может, с полсотни, и то все они были рассредоточены по большому дворцу. Мы же были стремительны и излучали непоколебимый настрой дойти до пункта назначения.

— Уйди! — прорычал я. — Не видишь, кто перед тобой стоит?

У дверей, что вели в императорскую приемную, которая находилась у спальни Елизаветы, стояли четверо гвардейцев.

— Ваше Высочество, не велено, приказ был, — неуверенно изрек гвардеец, и уже через пару секунд все четверо валялись на полу, корчась от боли.

Дверь была заперта, и понадобилось две попытки, чтобы ее вышибить.

— Ваше Императорское Высочество! — будучи уже в годах, с дряхлеющим телом, но все еще со светлой головой, канцлер первым успел проанализировать ситуацию.

Остальные присутствующие стояли и, словно рыбы, выуженные на берег, хватали ртом воздух.

— Вы, почему Вы здесь? Воля императрицы была оставаться в Москве! — прошипела Марфа Егорьевна Шувалова.

— А Вы, сударыня, кто есть, чтобы волю императорскую трактовать на свой лад? — я охватил взглядом всех присутствующих. — Я не вижу Вашего мужа, статс-дама Шувалова. Почему в столь сложный час его здесь нет?

Мой напор был, может, избыточно жестким, но передо мной была та, кто в не меньшей степени виновна во всех моих злоключениях, чем ее муж. И свою порцию мести она уже получила, лишившись мужа и, вероятнее всего, власти.

— Ваше Высочество, Елизавета Петровна сама просила Марфу Егорьевну остаться и быть рядом с ней, — Михаил Илларионович Воронцов решился на защиту женщины.

— Рядом, вице-канцлер, не одно и тоже с тем, что статс-дама на свой лад трактует волю государыни. Не правда ли? — не оставил я шанса Воронцову на ответ.

Скажи он «нет» и тем самым усомнится в моих словах. В таком случае, я не убоюсь приказать увести пока еще вице-канцлера вообще вон. Ну, а его согласие — это поражение без какого-либо боя.

— Что с тетушкой? Это первостепенное! А никак не желание убрать подальше законного наследника престола Российского, государя-цесаревича, внука Петра Великого, — наступила пауза, никто не решался говорить.

— Больно худо матушке-государыне, медикусы говорят, что апоплексический удар ее хватил, — ответил Алексей Григорьевич Разумовский.

— Отчего двери в ее покои закрыты? — задал я очередной вопрос.

— Так пользуют ея, матушку нашу императрицу, государь-цесаревич, — ответил Алексей Петрович Бестужев-Рюмин.

В небольшом зале возле спальни Елизаветы собрались наиболее близкие ей люди. Это был Разумовский, Марфа Шувалова, Бестужев-Рюмин, вице-канцлер Воронцов, в углу тихо плакал Иван Иванович Шувалов.

Когда мы проходили по коридорам и залам дворца, я замечал иных придворных, среди которых была и мать Петра Румянцева, и брат тайного мужа государыни Кирилл Разумовский, и еще немало вельмож. Кто-то из них переговаривался, кто-то в некоем ожидании прохаживался взад-вперед.

В углу одной из залы, где переговаривались молодые фрейлины раздался заливистый девичий смех. Умирала государыня, которую в будущем могут именовать «веселой императрицей». Умирала под смех и веселье.

— Кто из медикусов смотрел государыню? И кто нынче с ней? — задал я очередные вопросы.

— Медикусы руками разводят, с государыней Антон Иванович Кашин. Он взялся лечить Елизавету Петровну и уже не дал ей помереть, на грудь силой жал, она в забытьи, — за всех ответил Бестужев.

Этот хитрый лис, поняв, куда дует ветер, уже присылал ко мне в Москву своего весьма смышленого помощника, пусть тот и прикидывался простачком. Мне дали недвусмысленно понять, что готовы к сотрудничеству. Может быть, именно поэтому канцлер и был первым, кто правильно среагировал на мое появление.

Отказываться от Бестужева не следует, пока не следует. Не вижу я равнозначной по изворотливости ума фигуры, чтобы не потерять нити международной повестки. Он не нужен мне, но пока необходим России. Сменить Бестужева на посту канцлера без особого упадка уровня международной повестки мог бы Михаил Илларионович Воронцов, но тот был в шуваловской партии и даже сейчас пытается в некотором роде мне дерзить. Вот узнает вице-канцлер, что нету больше его соратников, тогда посмотрим, как в полете переобуваться станет да лебезить передо мной. А нет — Сибирь большая.

— Господа, я не совсем понимаю, почему вы тут бездействуете. Дело медикусов — спасать жизни, и в свободное время я истово помолюсь за спасение государыни, но нужно принимать меры! — я окинул всех взглядом, даже Ваня Шувалов вытер слезы и стал само внимание. — Первое! Я уже отправил отряд в Шлиссельбургскую крепость. Думаю, для присутствующих не секрет, что нужно усилить там гарнизон, ибо непонятно, что происходит.

— Как? Вы еще не знаете? — удивился Иван Иванович Шувалов.

— Иван Иванович, а что я должен знать? Я только что из Москвы! Это вы, все собравшиеся, должны прояснить творящееся, если что знаете. Слушаю Вас, Иван Иванович, — я изобразил максимальное удивление, на которое только был способен.

— Когда государыня узнала о смерти Иоанна Антоновича, с ней и приключился удар, она… — не успел договорить Шувалов, как был перебит мною.

— Убит? Кем? Преступников схватили? — внешне проявляя удивление и даже некую скорбь, внутренне я был спокоен.

Да, убит. И Это нужно было сделать Елизавете сразу после вхождения на престол. Разве это жизнь? С младенчества в тюрьме. Не знаю, был глуп или умен Иоанн Антонович, но ему не суждено было выйти из стен Шлиссельбурга. А теперь хотя бы отец с сестрами смогут выйти из заточения в Холмогорах. Я отпущу их, они уже неопасны для России, и даже дам денег на переезд. Такова она власть, пожирающая тех, кто ее лишен, и тех, кто был рядом с троном.

— Я уже послал в Ропшу и Ораниенбаум, оттуда войска двинутся на Петербург, чтобы навести порядок. Дальше, — я посмотрел на канцлера, — Алексей Петрович, если потребуется, успокойте послов. Вестовые с Вашими письмами должны следовать сразу же за армейскими колоннами. Еще не хватало, чтобы европейские державы что-нибудь себе надумали в связи с тяжелой болезнью государыни. Да, господа, болезни. Я обещаю тому медикусу, который сможет сохранить жизнь императрице сто тысяч рублей. По завету матушки государыни, я — наследник Российского престола и мне предстоит править, пока государыня не выздоровеет. Посему назначаю князя Никиту Юрьевича Трубецкого обергофмаршалом двора с сохранением должности вице-губернатора Москвы. Требую незамедлительно, по прошествии трех дней, привести гвардию и все рода войск, как и флот, к присяге мне и государыне, — вводил я в шоковое состояние присутствующих.

— Петр Федорович, так жива Елизавета Петровна, как ей присягать, коли присяга уже была. А сколь уже было такого, что опосля хвори вставала и еще веселилась? — задал вопрос Алексей Разумовский.

— Алексей Григорьевич, именуйте меня в обществе по титулу. Это апоплексический удар, после него очень редко кто живет. Государыня в забытьи, пусть придет в себя, я сниму бремя правления и не стану перечить воли ее. Только ныне я требую, чтобы вы все дали присягу наследнику и государыне. Все видеть должны преемственность власти, и что Россия крепка и такой будет на веки вечные, — сказал я и стал ждать.

Уже было я начал закипать, набираться злости и решимости разогнать всю эту кодлу, но вот встал на одно колено Трубецкой, встали на колени Кондратий и Степан, что все еще стояли по бокам от меня, преклонил колено Шевич… Бестужев со скрипом и ворчанием, что, дескать, стар он уже, но все равно готов встать на колени перед наследником, как и перед матушкой императрицей. Все склонились, только Марфа смотрела в сторону, как будто ее тут нет, потом резко развернулась и ушла прочь столь быстро, сколь позволяли ее телеса.

— Так лучше, — сказал я, окинул всех своим взглядом, который считал жестким и повелительным, судя по реакции собравшихся, они разделяли в этом мое мнение. — Теперь за работу, господа. Итак, Алексей Петрович, идите и составьте письма послам всех государств с указанием, что престол Российский в надежных руках и что политика российского государства не изменится.

— Простите, государь-цесаревич! А она не изменится? — спросил канцлер.

— Пока, нет. Нельзя сразу одномоментно изменять фигуру отношений, даже если это и нужно сделать. Тем более, что данная система мне видится вполне разумной. В одночасье она не изменится. И англичанам своим напишите об этом. Нам не следует терять самого важного торгового партнера, — сказал я и уже обратился к Разумовскому: — Алексей Григорьевич, Вам поручаю отправиться со своими казаками в южный выезд из Петербурга и прознать, что случилось с полками, что вышли на подавление бунта разбойников. Приведите их к присяге и передайте мою волю двигаться в Петербург. Закрыть все питейные места, трактиры, ресторацию. Объявить, что выходить в город запрещено, пока не станет ясно, что случилось и почему. Графу Воронцову поручаю прознать про Александра Ивановича и Петра Ивановича Шуваловых и доложить немедля, почему их нет у постели государыни и что сделала Тайная канцелярия для прояснения ситуации.

— Но… — попытался было воспротивиться Воронцов.

— Исполнять! — пусть без повышения голоса, но жестко сказал я.

Мне нужно было убрать наиболее одиозных игроков. Пусть займутся делом. И пусть эти дела выглядят, как «иди туда, незнамо куда». Это лучше, чем будут глаза мозолить. Тут же и проверка на лояльность. Если не станут подчиняться, то нужно арестовывать. Казаков на решение проблем силовым путем достаточно.

— Никита Юрьевич, Вам поручаю привести к присяге весь двор и гвардию, что при дворце. Помощниками отряжаю полковника Шевича и есаула Кондратия Пилова. Берите власть над двором и всеми службами дворца и командуйте от моего имени, — отправил я и Трубецкого.

Пусть он уже сейчас показывает себя, как новую элиту. Если не справится в стрессовой ситуации, пусть доживает дни в своем имении. Сегодня многие могут показать себя.

Увидев ожидающий взгляд от Ивана Ивановича Шувалова, я поспешил и ему указать свою волю:

— Быть Вам, Иван Иванович подле государыни!

А куда его еще отправить? Ромашки в поле собирать? Человек просвещения! Пусть еще и Казанский университет открывает да студеозусов ищет, а то смех, для учебы семидесяти человек построили и отремонтировали зданий на пятьсот тысяч рублей.

Дождавшись, когда все разбредутся, я бросил Степану:

— Стой! И никого! Слышишь? Вообще никого не пускай! Если надо, бери еще десяток казаков к тому, что уже имеешь во дворце!

После этого приказа я зашел, наконец, в комнату императрицы.

Войдя в спальню тетушки, я, вопреки ожиданиям, не увидел множества копошащихся вокруг государыни медикусов, только двоих человек. Первой была женщина, которую пожилой никак не назвал бы, но из возраста девушки та явно вышла. Это служанка, которую я еще никогда рядом с императрицей не видел, меняла постель Елизаветы. Вторым человеком в комнате был молодой мужчина. Назвать его парнем не поворачивался язык, пусть годами тот был явно не богат. Медикус был предельно серьезен и излучал суровую уверенность — несвойственные качества для юноши.

— Кто Вы? — спросил я у мужчины.

— Ваше Высочество! — учтивый поклон. — Антон Иванович Кашин, медикус.

— Государыня жива? — задал я нелепый вопрос.

Если бы Елизавета Петровна почила, то об этом сразу же стало бы известно, но вопрос вырвался сам собой.

— Да, Ваше Высочество! Но состояние государыни сложное. Остается угроза повторного апоплексического удара. Нынче Ее Величество изволили уснуть, — ответил доктор.

Этот вот докторишка вытянул Елизавету из инсульта, да еще не в легкой форме? «Ты кто?» — хотелось его спросить, но не стал, «держать лицо» было необходимо. Я же не расстроился, что тетушка жива, я же, напротив, рад! Так должны все думать. И ведь не лукавлю, действительно рад, может не я, Сергей Петров, а… А чего ему-то радоваться? Карл Петер Ульрих уж точно любовью к Елизавете не пылал. Но да ладно, не время разбираться в причинах симпатий к родственнице.

— Почему Вы один? — задал я наиболее интересующий вопрос.

— Алексей Григорьевич разогнал всех медикусов своей тростью, — ответил молодой и, как показывает его работа, перспективный медик.

— Рассказывайте! — повелел я.

Из сказанного Антоном Ивановичем, как и из других источников, выстраивалась общая картина произошедшего в Петергофе.

Елизавета узнала, что в Петербурге начали происходить странные вещи, люди вышли на улицы, трактиры стали бесплатно угощать хмельным, но к этим новостям она не отнеслась с должным вниманием.

Да и чего волноваться? Чаще всего в толпе Елизавету восхваляли, как лучшую императрицу, ибо она за последний год уже второй раз раздает своим подданным вино, пиво и иные напитки. Сперва императрицу не смутило то, что она не давала никаких указаний на раздачу хмельного. Но масштабы росли, государыня стала волноваться.

Присутствующие рядом люди также не могли сказать чего-либо вразумительного. Молчала и Марфа Егорьевна. Можно было подумать, что это ее муж так резвится, но, нет, не он. Высказывались подозрения, что это старший сын почившего Демидова — Прокофий Акинфеевич.

Прошлым годом этот самый нерачительный транжира во всей России, один из наследников отцовского состояния, устроил в Москве катания на санях… на дворе стоял жаркий день июля. Улицы были засыпаны солью для имитации снега, а Прокофий с компанией веселой и явно нетрезвой катался и поздравлял всех с Новым Годом, хорошо, что не с Рождеством, иначе церковники могли сильно расстроиться [реальный эпизод истории с художественной обработкой автора]. Подсчитать, сколь именно серебра могло уйти на такую шалость было сложно, но эти суммы впечатлили бы любого в империи.

Но нашлись при дворе те, кто был осведомлен об отбытии Прокофия Акинфеевича в Киль. Так что этот вариант отпадал.

Между тем, стали приходить тревожные новости. К Петербургу подходила толпа из непонятно кого: то ли это были тати разбойные, то ли народ с челобитными, но воображение многих рисовало картины одна ужаснее другой. Доблестный Апраксин поспешил заверить двор, что все под контролем и он лично направится на усмирение толпы. Собрал остатки гвардии, улан и поехал «спасать Петербург и трон».

Следует сказать, что мое пребывание в военной коллегии оставило свои следы в этом ведомстве. У этих следов были имена и фамилии. Вот они-то и развернули деятельность, направленную на привлечение максимального количества войск на подавление бунта каторжан. Отбыли вестовые по всем частям петербуржского гарнизона. Отправился вестовой и к Апраксину, которого было нелегко найти, тот уже отправился к Елизавете, по сути, манкируя своими обязанностям.

Но Апраксина нашли, и он преисполнился решимостью самолично наказать, покарать, развеять, уничтожить… и прочее и прочее.

Подобные действия Степана Федоровича были на руку нашему плану, так как генерал-аншеф старался всячески приукрасить угрозу, которую он собирался героически ликвидировать. Ну, не толпу же мужиков, в самом деле, он поскакал громить. Именно что поскакал, так как весьма тучный Апраксин взлез-таки на коня и даже шпагой указал направление. Видимо, сильно укололо Степана Федоровича Апраксина то, что во время войны он ни разу не появился на театре военных действий. Ну, и покрасоваться перед императорским двором было нужно.

Императрице становилось все хуже, но она не уходила в спальню, решив не показывать приближенным свою слабость. Приехал Алексей Григорьевич Разумовский, который, складывалось впечатление, только и ждал повода явиться пред светлые очи тайной жены, так как быстро приехал. Был рядом и Иван Шувалов, который и не покидал Петергоф последние несколько дней. Бестужев прибыл с запланированным докладом, который так и не был выслушан, но канцлер не был столь глуп, чтобы в такой момент уехать от двора.

В ситуации, когда Елизавете явно становится плохо, ибо уже и бледна и за грудь держится, уехать из Петергофа не решался никто, напротив, люди прибывали. Элита понимала, что тут и сейчас будут свершаться некие важные события, и они не должны своего упустить.

Канцлер решил сыграть свою игру, быть рядом с Елизаветой, но возвысить наследника, письмо которому отправил немедля. Алексей Петрович переговорил с медиком Павлом Захаровичем Кондоиди, и тот уверял канцлера, что нужно готовиться к худшему, ибо апоплексический удар неизбежен и воспрепятствовать ему не дает сама же государыня, которой срочно требуется покой.

Елизавету удалось все же уговорить пойти в спальню и отдаться полностью на волю медикусов. Когда уже успокоившаяся от употребления настоек государыня решила поспать, пришли наиболее ужасные для Елизаветы вести — убит Иоанн Антонович, тот самый мальчик, которого она свергла с престола. Именно этот невинный младенец, которого Елизавета поклялась не убивать перед Богом был ее крестом, ее грехом, который более остальных довлел в сознании женщины. Она ездила регулярно в Холмогоры, где были в заточении оставшиеся в живых члены Брауншвейского семейства, стояла на коленях на паперти, молила Бога о всепрощении. И тут мальчика десяти лет отроду убивают.

Елизавету вырвало, котом она закатила глаза и, держась рукой за грудь, которая неимоверно разболелась, упала. Присутствующие медикусы разводили руками, когда молодой Антон Иванович Кашин стал делать непрямой массаж сердца. Женщина захрипела и на короткий срок пришла в себя. Непрямой массаж сердца!

И Кашин спас Елизавету. Сейчас же передо мной была уже не та блистательная императрица, а больная женщина. Если она все же и выдюжит пережить сегодняшний день, то останется инвалидом. Это я видел и немного знал, ибо у матери знакомого из прошлой жизни приключилось такое же несчастье. Елизавета пережила левосторонний инсульт. Перекошенное лицо, вероятнее всего будут отказывать конечности. Но что еще важнее для правительницы — поражение мозга. Возможны и галлюцинации, нарушение памяти, потеря в пространстве, отсутствие логического мышления и еще немало чего, что не может способствовать хоть какому правлению императрицы.

— Где Вы научились делать непрямой массаж сердца? — спросил я у медикуса.

Я уже не верил в то, что рядом со мной может быть некий попаданец, хватит фобий, что я испытал при общении с ныне покойным Бенджамином Франклином. Но подобные манипуляции мне казались недоступными в этом мире. Нет, я не знал, когда именно начали использовать непрямой массаж сердца для реанимации, но казалось, что сильно позже [конец XIX века].

— Ваше Высочество, простите великодушно, но… — стушевался Кашин.

— Антон Иванович, а Вы с Михаилом Васильевичем Ломоносовым знакомы? — меня посетила догадка.

Медикус встрепенулся, захлопал глазами, но продолжал молчать.

Такое поведение полностью подтвердило мои подозрения. Ломоносов решил-таки продвинуть Россию и в области медицины. В тех записях, что я ему давал, было упоминание и про непрямой массаж сердца, и про искусственное дыхание — выложил все, что знал. Вот же, Михаил Васильевич, тот еще конспиратор! Так застращал парня, что тот даже мне, наследнику, считай «исполняющему обязанности императора», признаться не может.

— Ладно, Антон Иванович, не буду стращать Вас, но, надеюсь, Вы осознаете, насколько Ваш опыт важен и сколько жизней может спасти, — я посмотрел на преисполненного важностью Кашина. — Вот-вот! Гордитесь собой и учите иных медикусов.

— Конечно, Ваше Высочество, — четко, словно офицер на плацу, сказал Кашин.

— Подлечите Ее Императорское Величество — и нам с Вами нужно поработать. Слово «прививка» Вас не пугает? — спросил я о том, что уже созрело и перезрело, но при здравомыслящей Елизавете вряд ли было осуществимо.

— Никак нет, Ваше Высочество, не пугает. Такие опыты уже проводились в Европе и Османской империи, — ответил будущий главный специалист по изготовлению и распространению вакцины от оспы.

— Не только в Европе, в Индии, Китае, вы правы, османы также неудачно пробовали прививаться. Мы обязательно об этом поговорим и подумаем, что можно сделать, — я посмотрел в сторону только что прохрипевшей Елизаветы. — А сейчас расскажите мне, какие прогнозы по выздоровлению императрицы.

— Таких случаев, Ваше Высочество, когда выживали при столь сильном апоплексическом ударе, немного. Не могу дать ни единого прогноза. По моим наблюдениям, у Ее Величества отказали правые нога и рука, произошло искривление лица. Насчет иного не могу сказать, прошу меня извинить, — высказался медикус.

— Наблюдайте, Вам мешать никто не станет, я позабочусь. Если Елизавета Петровна переживет сегодняшнюю ночь, я дам Вам сто тысяч рублей лично и еще сто тысяч для организации своей больницы, — сказал я и собирался подойти к тетушке, чтобы взять ее за руку и сказать правильные слова, но мне этого не дали сделать.

— Ты, это ты его убил! Где мой муж? Он так же застрелен, как и Александр? — кричала разъяренная Марфа Шувалова в приоткрытую дверь.

Даже пять казаков не могли остановить помешавшуюся рассудком женщину. Они бы могли, но не решились бить жену некогда всесильного Петра Ивановича Шувалова. За что свое взыскание еще получат. Не за сам факт того, что не избили Марфу, а за то, что не выполнили приказ и пропустили в комнату эту разъяренную фурию.

— Что случилось, Марфа Егорьевна? В чем Вы посмели меня обвинить? Успокойтесь, иначе может случится конфуз: Вас просто унесут в другую комнату и запрут, — сказал я, отыгрывая недопонимание.

Стало ясно, что информация о смерти уже бывшего главы Тайной канцелярии дошла до Петергофа. Это было ожидаемо, но запоздало. Назначать Шешковского временным главой тайного ведомства нужно было уже несколько часов назад, чтобы тот начал подчищать все погрешности, что были допущены в ходе операции. Но делать это ранее, чем станет известно об убийстве Александра Шувалова, было категорически нельзя, иначе сам и признаюсь, кто именно причастен к смерти одного из братьев. Это Марфа еще не знает, что и ее муж скоропостижно скончался в объятьях своей возлюбленной.

— Вам по делу есть что мне сказать, Марфа Егорьевна? — я увидел перед собой молчащую, но наполненную злобой и даже ненавистью, женщину и продолжил: — Я увидел Ваше отношение ко мне. Что именно предпринять в этой связи, я подумаю. Сейчас же отправляйтесь домой, к мужу и сыну. Жду Петра Ивановича к себе на аудиенцию немедля. Учтите, что любые Ваши действия или Вашего мужа, направленные против меня и престола Российского, будут расценены как измена со всеми вытекающими последствиям. Я все сказал.

Выдержав небольшую паузу, давая возможность что-то сказать Марфе, чтобы уже после без оглядки заточить ее куда подальше, я приказал Степану:

— Карету для Марфы Егорьевны и сопровождение в два десятка казаков. Доставить до дому и разузнать, где находится Петр Иванович Шувалов. По возможности привести его сюда, но не силком, а по доброй воле.

От вице-канцлера не было никакой информации о Шуваловых. И по логике я должен был этим озаботится и отправить домой к Петру Шувалову еще одного человека.

Объявил волю свою про «доставить Петра Ивановича» и чертыхнулся. А вдруг возьмут да притащат труп Петра Шувалова, если дословно исполнять приказ? Но уточнять не стал, пусть несут труп, посмотрю на его предсмертный вид.

*………*………*

Петербург.

11 июня 1751 года. 23.10.

Яким Фролов мог бы считаться добропорядочным петербуржцем. Средних лет мужчина не пил хмельного, не курил. И не потому, что он был за здоровый образ жизни, говорят, что табак согревает нутро человека и тот меньше болеет. Просто у Якима не хватило бы денег на курево, а хмельное делало Якима излишне буйным.

Мужчина не выделялся статью, вместе с тем умел и за себя постоять, и в буйстве зашибить и более рослых соперников.

Перебивавшийся на строительстве то плотничеством, то, если повезет и не будет хватать людей, покрасочником, Яким все же мог прокормить семью и даже имел свой небольшой домик у Петербурга. Впрочем, в семье он появлялся редко, так как от дома было немыслимым добраться до работы за приемлемое время.

Сегодня Яким, как и вчера, работал на строительстве нового Зимнего царского дома. Уже шла покраска здания, и его приняли на работу. К вечеру стало твориться что-то непонятное, вокруг стали появляться и исчезать незнакомые люди. Кто-то стал кричать, что в трактире «Два гуся» бесплатно наливают, даже выставили во двор трех коров на вертеле и угощают. Как ни старались мастеровые вразумить рабочий люд, многие потянулись к трактиру.

Яким, поддавшись общему порыву также пошел на дармовщинку, не особо веря в то, что она действительно существует. Не так чтобы и долго поудивлявшись отсутствию обмана, Фролов стал налегать на мясо, не забывая его запивать пивом и водкой.

Что было потом? Яким помнил смутно. Кто-то начал кричать, что у дома Петра Шувалова раздают деньги, каждому аж по полтине в руки. Уже немалая толпа рванула к шуваловскому особняку, но не нашла там раздающих денег. Прошел слух, что это сам Шувалов и запретил раздавать, вор он и скряга, каких Россия еще не видывала. Нашлись те, кто призвал взять серебро самостоятельно, но народ, пусть и был большей частью во хмели, нападать на имущество всесильного Шувалова не решался. Однако шума было много, и сторонний наблюдатель мог бы подумать, что в Петербурге начался бунт.

Следующей остановкой толпы, которая быстро сдвинулась с места, стала набережная Невы, куда действительно подкатили бочки с хмельным и раздавали всем желающим. Там Яким сцепился с каким-то мужиком, который попробовал оттереть Фролова от бочки. В этой схватке победил не он, и незадачливый строитель отполз побитой собакой чуть в сторону и прислонился к какому-то дому, где скоро и уснул.

Проснулся Яким от криков и топота копыт. Появились казаки и уже в потемках хлестали всех, кто попадался им на пути. Были те, кто попытался оказать сопротивление и получил больше иных. Однако толпа «халявщиков» очень споро разбежалась в разные стороны.

Чуть проспавшийся Яким понял, что вольница закончилась, и смог избежать воспитательной казацкой плетки, удрав подальше. А после в Петербурге быстро наступила тишина.

Глава 5

Петергоф.

12 июня 1751 года. 6.10.

Ночка выдалась бессонной. Может и зря я так стремился стать во главе государства. Бремя правления, а не управления, уже казалось не таким притягательным.

Нужно было общаться с людьми, объясняя состояние государыни. Причем практически каждые пять минут то один, то другая норовили высказать свои «самые искренние пожелания». Как должное, каждый, кто был во дворце и кто начал приезжать в Петергоф чуть позже, спешили засвидетельствовать свои верноподданнические чувства.

Нелегко приходилось и Трубецкому. Это он взял на себя функции, своего рода, пресс-секретаря, министра двора, даже завхоза. Оказалось, что Петергоф не был в состоянии прокормить большое количество людей. Елизавета Петровна собиралась через неделю ехать в Москву, праздновать годовщину своей коронации. Поэтому и продуктов было не так, чтобы много. Были отправлены люди в Петербург за продуктами для знати. Пришлось, использовать и вяленое мясо, и запасы круп. Вокруг скопилось немалое количество разномастных вооруженных людей, которых нужно было также кормить и желательно плотно и вкусно. Ситуация все еще казалась напряженной, а сытый солдат более психологически устойчив и благодарен.

У Петергофа и в его окрестностях сейчас были такие воинские подразделения, как гвардия, казаки Разумовского числом не менее пяти десятков, первый батальон Первого Воронежского егерского полка, командование над которым взял Суворов, не так давно, месяца три назад, прибывший в Петербург за своей порцией наград. Было и полторы сотни казаков, что подчинялись Кондратию Пилову, скоро уже должны подойти и гайдамаки полковника Шевича, которые управились в Петербурге, и Иван Бранкович прислал гонца с хорошими новостями. Так что вооруженным путем скинуть меня не получится.

Я сидел в комнате, где мирно и спокойно спал Павел Петрович — мой наследник. Ему еще было только два года и девять месяцев, а уже стишки декламирует, как профессиональный актер и смешно пошатывается, показывая косолапого мишку, который «и ногою топ!».

Это я вчера еще успел убедиться в том, что моим сыном занимаются и даже используют стихи, которые я привнес в это время.

Естественно была необходимость взять под надежную охрану детей, перечеркнуть даже возможность использовать Павла в неких играх. Получалось, что только я и он имеем право на престол. И все… теперь уже все! Нету Иоанна Антоновича!

К Павлу я решил зайти после разговора с пробудившейся тетушкой. Понимая, что вряд ли она уже может быть хотя бы похожей на себя прежнюю, я все же захватил флакончик с отравой. И во время бессвязного общения, то и дело думал подмешать. Мы были одни, и я имел такую возможность. И я не сделал это.

Не стану говорить о гуманности, эти пересуды лишние. Я подумал, что сделать это смогу еще не раз, но не сейчас, когда смерть государыни произойдет сразу после моего ухода. В тоже время живая, но неспособная Елизавета представлялась чем-то вроде того же молниеотвода. Еще жива императрица, и сердца подданных полны надежд. А в это время я постепенно, но неумолимо перехватываю все рычаги власти, как те, что были у Елизаветы, так и те, что она делегировала иным.

Тетушка была плоха! Хочется сказать, что она пришла в себя! Но нет! В себя она уже не придет! Это был больной человек, который не мог вразумительно разговаривать, с отсутствием какой-либо логики мышления. Елизавета то меня звала принцем Готторбским, то Ивана Шувалова, что уже почти не выходил из спальни государыни, назвала Александром Борисовичем Бутурлиным. Это я далеко не сразу понял, что упоминаемый Саша — это уже сильно давнишний любовник Елизаветы Петровны Бутурлин.

Теперь мне стало ясным, что Елизавета становится инвалидом и править не сможет. Кто иной может сколь угодно питать надежды на выздоровление императрицы, она уже никогда не станет прежней и не сможет ни в какой мере править. Но то, что она жива, делает невозможным мою коронацию. Или все же можно возложить корону? Нужно поинтересоваться этим вопросом. Можно же и ускорить… не хотелось бы, больше крови, что уже пролито вчера. А можно и отречение Елизаветы организовать. Но тут действительные союзники нужны.

Вот насчет тех самых союзников. С Михаилом Воронцовым нам не по пути. И даже не из-за того, что он из партии Шуваловых, уже бывшей партии, а потому считаю его приспособленцем. Да и нужно мне место вице-канцлера для вхождения в элиту своего человека, коим, смею надеяться, станет Трубецкой. Он резко пойдет на взлет, усиливая свое влияние и должен осознавать, что только я сделал его действительно влиятельным человеком в империи. Еще в качестве союзника вижу Миниха. К нему в Причерноморье уже отправились вестовые. Христофора Антоновича я планировал официально назначить генерал-губернатором южных земель, которые, скорее всего, назову Новороссией. Но сейчас он мне нужен в Совете, чтобы там было достаточно голосов именно моих людей.

Сложными и непонятными представлялись перспективы сделать моим союзником Алексея Григорьевича Разумовского. Вроде как увалень и тихий алкоголик, но нет: и своих казачков подтянул, и надолго не уехал, и быстро вернулся в Петергоф. Ходит по дворцу теперь только со своим братцем Кириллом, может, и для того, чтобы протолкнуть родственника куда повыше, к примеру, на место Петра Ивановича Шувалова.

Бестужев временным попутчиком стать может, он уже это подтвердил, и сейчас что-то хочет мне сказать, дал запрос на аудиенцию. Но я не хочу вокруг себя очередных интриганов. Работать нужно, а не интриги выстраивать. Но дипломатический корпус держится сейчас на нем, мне же нужны стабильные отношения с соседями и всеми остальными игроками на мировой арене. Как правильно составить ту или иную ноту, правила и этикет общения с послами, принципы дипломатической переписки — всему этому еще предстоит научиться. А пока пусть работает канцлер.

— Слушаю Вас Алексей Петрович, — начал я разговор, как только вошедший в комнату закончил кланяться.

Я выдрал ближайшую к спальне Елизаветы комнату и скоро оборудовал там рабочий кабинет.

— Ваше Высочество, нас не услышат? — спросил Бестужев.

— Нельзя быть уверенным во всем, но в этой комнате тайных мест нет, потому и говорить можно смело, — ответил я, приглашая канцлера присесть возле моего рабочего стола.

— Ваше Высочество, я пришел поговорить, если будет позволено, в открытую, — я изобразил приглашающий жест и канцлер продолжил. — Ваше назначение Шешковского главой следствия по случившемуся в Петербурге и окрестностях выглядит, уж простите, не совсем правильным.

— Вы говорили про открытый разговор, граф, — сказал я и стал лихорадочно думать.

Хитрый лис знает или догадывается о том, что за всеми событиями маячит моя фигура? Если даже есть подозрения, не подтвержденные фактами, то это уже опасно. Сила, я считаю, на моей стороне, как и сама система престолонаследия. Так что Бестужев просто решил поторговаться, набить себе цену. Что ж поторгуемся!

— Итак, канцлер, что Вы предлагаете? — спросил я.

— Я бы осмелился предложить, Ваше Высочество, чтобы мой человек участвовал в расследовании смертей Шуваловых, как и Иоанна Антоновича, — сказал канцлер, на его лице не дрогнул ни один мускул.

— Я считаю, что господин Шешковский справится с расследованием, — и я проявлял внешнюю невозмутимость.

— Без сомнений. Моему человеку не надо будет и вникать в суть расследования, только быть рядом, чтобы общество видело, сколь серьезно проходит сыск виновных. Для меня же понятно, кто те бунтовщики, что злоумышляли поставить на трон Иоанна Антоновича. Это люди, что посещали тайные общества, — сказал канцлер и стал выжидать моей реакции.

— Я так же думаю о причастности тайных обществ к убийствам… Хорошо. Пусть Ваш человек прибудет в Петергоф. Сюда же в полдень приедет и господин Шешковский с докладом, — понимая, что теперь нужно договориться о цене лояльности, я продолжил. — У Вас есть собственное видение того, кто будет во главе коллегий? Вы канцлер, Ваши предложения могут быть ценными.

— Если будет на то Ваша воля, Ваше Высочество, я бы просил за Апраксина Степана Федоровича! — сказал Бестужев, который не смог полностью задавить эмоции и улыбнулся.

— Конечно, — с улыбкой сказал я. — Апраксин получит чин генерал-фельдмаршала и станет главой Генерального штаба, коий я намереваюсь учредить. Он станет в подчинение главе Военной коллегии, вторым по чину в ведомстве. Это то большее, что я могу сделать для Степана Федоровича.

Наступила пауза. Видимо, не того ожидал канцлер. Наверняка решает: стоит ли надавить на меня или же отступить. Я не отказал Бестужеву, но предложил свой вариант. Если канцлер думал, что я вот сейчас начну плясать под его дудку только потому, что он что-то там знает, то нет. Уже должны быть готовы заметки в газету, начаться первые аресты тех, на кого и будет свалена вся вина за учиненные преступления.

Тайные организации, которые мы же и создавали, первоначально и планировалось назначить виновными во всем. Тот же Белозарович, который и был «лицом» заговора по воцарению Иоанна Антоновича, состоял в одной из таких тайных организаций. Пусть там только и делали, что трепали языком да пили дармовые хмельные напитки. Не важно, в Сибири и таким найдется применение. А вот вариант с Америкой я даже и не рассматривал. Не хватало еще там вольтерианской заразы, чтобы уже лет через сорок-пятьдесят получить войну за независимость каких-нибудь соединенных американских волостей.

— Будет ли мне позволено узнать, кого Ваше Высочество поставит во главе Военного ведомства? — принял мои условия Бестужев, не стал обострять.

Я был готов на то, чтобы отстранить Бестужева-Рюмина и пойти дальше — арестовать и сослать. Состряпать обвинение проще простого. Бирону было выдвинуто главное обвинение в том, что он не уследил за ухудшением здоровья Анны Иоанновны. А Бестужев уследил? А Иван Шувалов? Разумовский? Так что, если ситуация пойдет на обострение, то за мной не станет. Вот только с кем остаться?

Вместе с тем, Шешковскому нужно время, чтобы обстоятельно проработать окружение и команду Бестужева. Понять, что эти люди из себя представляют, на что способны, как могут себя повести при потере своего патрона.

Не хотелось бы уж совсем рубить с плеча и по другой причине. Не следует разрушать систему до основания. Опыт Бестужева нужен, пригодилась бы мне и лояльность Разумовского. Тогда и все проблемы решены. Останется только что-то решить со своим статусом.

— Алексей Петрович, я не должен обсуждать с Вами свою волю, но скажу: новым Президентом Военной коллегии станет Петр Семенович Салтыков. И укажите господину Апраксину, что для строительства дома есть строительные артели, а солдаты для того, чтобы постигать воинскую науку и воевать, — я улыбнулся, переводя требование несколько в шутейную плоскость.

Однако шутка канцлеру, что называется, «не зашла». Прозвучало практическое обвинение Апраксина, а не каламбур.

— Граф, я бы хотел, чтобы не возникало путаницы и не было сложностей в понимании источника державной власти. Думаю, следует пойти по проторённой дороге моего славного предка Петра Великого, когда он был соправителем со своим братом Иоанном.

— Но назвать Вас «Величеством» при жизни Елизаветы Петровны будет сложной задачей, — ответил канцлер, немного подумал и продолжил: — Впрочем, уверен это возможно, до полного выздоровления государыни.

«Вот-вот, а полного этого выздоровления и не будет», — подумал я.

После обсуждения менее значимых тем канцлер ушел. Уверен, что Бестужев еще продолжит свою игру. Расслабляться нельзя.

Я становился все большим реалистом и понимал, что свято место пусто не бывает. На смену одному интригану придет иной, но не сразу, и будет время для нормальной работы. Тот же Трубецкой может освоиться при дворе и пробовать пропихивать свою повестку. Вместе с тем, я помню про роль старика в деле с Екатериной и буду ждать только момента, чтобы убрать с политической доски и Бестужева.

Утро только начинается, а я измотан до невозможного. В дороге на Петербург не удалось нормально выспаться, сейчас же до полноценного сна далеко. И есть дела, откладывать которые просто невозможно. Разумовский… вот еще фигура, которую необходимо сыграть. Он тайный муж Елизаветы. На крайний, самый крайний, случай можно выдвигать Алексея Григорьевича в регенты при больной Елизавете. Обнародовать свидетельства венчания и оставить только один шаг до императорской короны. Может это и звучит в большей степени фантастически, однако если моя персона станет слишком неудобной для элиты и у них появится возможность, то почему бы и нет. История стерпела и более нелепые сюжеты. Меня можно банально убрать, а после смерти Елизаветы Разумовский продолжил бы свое регентство до совершеннолетия Павла. Так что Алексей Григорьевич мне представлялся бы еще более сложной проблемой, чем всезнайка Бестужев, если бы не характер самого Лешки Разума.

— Я готов принять Алексея Григорьевича Разумовского! — сказал я слуге.

— Ваше Высочество! — Разумовский обозначил поклон.

Подобострастия я не заметил, но без проявления определенной степени покорности не обошлось. Разумовский вел себя уважительно и не пытался фрондировать.

— Присаживайтесь, граф, — пригласил я жестом Разумовского.

— Спасибо, Ваше Высочество, — сказал Алексей Григорьевич и сел на стул, который еще не успел остыть от тепла тела Бестужева.

— Алексей Григорьевич, вот я о чем подумал, — я закатил глаза, как будто вот именно сейчас и придумываю нечто, должное стать афоризмом. — А все ли нужно знать потомкам о наших делах, помыслах, чувствах? Может некоторые вещи проще предать забвению, чем жить с грузом? Огонь многое стерпит, — завуалированно я намекнул на то, чтобы Лешка Разум спалил свидетельство о своем венчании, дабы проблем не возникло.

— Согласен с Вами, Ваше Высочество, когда человек уходит в лучший мир, с ним могут уйти и некоторые тайны, но не прежде, чем он предстанет перед Богом, — в той же манере ответил мне Разумовский.

Тайный муж Елизаветы согласился уничтожить свидетельства венчания, но лишь тогда, как преставится его жена [Разумовский спалил некие бумаги в присутствии сподвижников Екатерины после ее переворота, возможно и свидетельство о венчании].

— Хорошо, Алексей Григорьевич, — я постарался проявить дружелюбие и улыбнулся. — Очень рассчитываю на Вашу помощь и поддержку. Я думаю учредить постоянный Государственный Совет, в котором вижу и Вас.

— Ваше Высочество, для меня будет честью состоять в Совете, но мог бы я просить Вас о своем брате? — сказал Разумовский.

Вот же! Мало ему членства в Совете! Теперь понятно, почему Кирилл Григорьевич Разумовский в Петергофе. Получается, чтобы приобрести лояльность Разумовского, нужно придумать, куда деть его брата.

Историю про пастушка, что прятался от солдат на дереве, страшась записи в рекруты, я знал и в будущем. Тогда Елизавета прислала за братом своего возлюбленного, чтобы забрать Кирилла в Петербург. И Кирилл более своего брата оправдал прозвище «Разум», впитывая науки неимоверными скоростями, становясь одним из самых образованных людей Российской империи.

И можно было назначить Кирилла Григорьевича, к примеру, президентом Академии наук, но он и так им является! А еще он гетман Запорожского войска, что отнюдь не мало. Получалось, что Алексей Григорьевич видит своего брата сидящим рядом на стуле во время Государственного Совета?

Так, что имеем? Миних, Шешковский, пока и Трубецкой — мои креатуры. Бестужев скорее себе на уме, но посчитаем его условно нейтральным. Разумовские могут организоваться в партию и стать силой не слабее, чем почившие Шуваловы, так как Алексей Григорьевич весьма богатый человек. Нужно еще вводить в Совет Ивана Шувалова, чтобы сильно не ломать систему и не отрекаться от елизаветинских решений. И за кого будет Иван Шувалов? Нужно как-то сыграть на его чувствах и страхах, но позже, пусть пару литров слез выплачет, а то от него сейчас никакого толку.

— Хорошо! Ваш брат войдет в Государственный Совет, но видеть новых Шуваловых у трона я бы не хотел, — принял я решение.

— Позволено ли мне будет, Ваше Высочество, направить многоопытных людей в помощь господину Шешковскому, дабы ускорить расследование всех обстоятельств случившегося? — спросил Разумовский.

Это было бы уже слишком!

— Нет, там и так уже не протолкнуться, сыскари и дознатчики мешают друг другу. Канцлер Бестужев своих людей уже послал, чтобы произвести досмотр и кабы ничего не упустили в следствии, — сказал я и показал всем своим видом, что более не задерживаю Разумовского.

Это уже невозможно! Нужно хотя бы пару часов поспать, иначе переговоры, подобные беседам с Бестужевым или Разумовским, более не выдюжу.

*………*………*

Москва.

17 июля 1751 года.

Иоанна Шевич плакала. Она уже забыла, что такое слезы, а тут вот рыдает и остановиться не может. Девушка, или, правильнее, молодая женщина, уже начала свыкаться с мыслью, что она не пара Петру. Ее женское счастье было мимолетным, пришло, обожгло, оставляя болезненные следы, и так же быстро исчезло.

Петр Федорович написал ей, что пока нет никакой возможности приехать в Петербург, но он не только помнит ее, а еще и скучает. Письмо только больше растревожило рану в женском сердце, которая никак не желала рубцеваться, а все кровоточила. Кто она? Попутчица! Он ее спас, она влюбилась в своего избавителя, как в сказке о принце. Но на этом сказка и заканчивается, а начинается проза жизни, где политические расклады важнее личных переживаний.

Способен ли Петр Федорович, как его славный дед, вопреки всему, взять в жены неровню себе? Если бы власть все еще наследника была так же неограниченна, то — да. Однако Иоанна понимала, что сейчас в столице идет становление новой конфигурации власти, где Петр ограничен в своих поступках, по крайней мере, пока не приобретёт полную силу самодержавия. Жива Елизавета Петровна, которая подписала манифест о том, что разделяет бремя власти со своим наследником. Даже до Иоанны, живущей в уединении, доходили шепотки, что это сам Петр Федорович и написал этот манифест от имени своей тетушки, которая прикована к постели и потеряла рассудок.

Иоанна была готова смириться, выйти замуж за кого укажут, благо, сейчас ее отец поднялся в табели о рангах очень высоко и уже генерал-майор, перешагнув в своем повышении сразу следующий чин. Но она… не праздна! И это ребенок Петра Федоровича. Отец Иоанны уже знает о беременности, но пока не говорит никому, что естественно. Даже не рассказал Петру, а это чревато последствиями. Иван Шевич небезосновательно боится за дочь. Как поведет себя наследник-соправитель после такой новости? Может Иоанну и в монастырь запереть, потребовав избавится от ребенка. Есть медикусы, которые помогут убить дитя в чреве. Это не только убийство Богом данного ребенка, но и очень опасная для Иоанны операция.

Золотая клетка — вот где живет сейчас ранее жизнерадостная Иоанна. У нее нет ни в чем нужды, кроме как в общении, любви и свободе действий. Все поставляют в дом, расторопные слуги обхаживают женщину настолько, что ей можно просто лежать днями и ничего не делать: все принесут, подадут, книгу почитают.

Иногда Иоанна думает, что лучше бы она тогда, в степи, погибла, не видела бы убитых братьев и мать, не наблюдала бы непроходящую горечь в глазах отца, не испытала бы такую беспомощность и тоску.

— Бежать! — вдруг безрассудная мысль пронзила голову женщины. — К нему! И пусть казнит, милует, но рядом, видеть его, не чувствовать себя отверженной!

Как именно убежать от надзора трех гайдамаков отца? Иоанна уже давно все продумала. Есть и конь, и серебро. Да, путешествие даже от Москвы до Петербурга может быть опасным. Это показали и события чуть более месячной давности, но дочь генерал-майора Шевича ничто не страшило, ей больше было противно забвение и одиночество, когда тот, кого она любит, живет и борется в столице.

*………*………*

Петербург.

18 июля 1751 года.

— Господа! Мы сегодня в первый раз встречаемся таким составом на Государственном Совете. Рассчитываю на вашу мудрость и рассудительность, — сказал я, начиная работу Совета.

— Сегодня нужно обсудить три вопроса, — начал говорить секретарь Государственного Совета Никита Юрьевич Трубецкой. — Первый — итоги расследования беспорядков в Петербурге, о чем доложит господин Степан Иванович Шешковский. Еще один вопрос — это обращение Теймураза, названного царем Кахетии, как и многочисленные обращения генерал-майора Георгия Багратиони, что также претендует на престол Кахетии. Третий вопрос — подсчет доходов и расходов Российской империи.

— А еще, господа, я хотел бы услышать Ваши предложения по моей коронации, — встрял я в повестку Совета.

Вопрос был провокационным, своего рода проверка на лояльность.

— Ваше Высочество! При живой императрице? — деланно возмутился канцлер.

Бестужев уже больше месяца, с момента проведенной Шешковским операции, все прощупывает меня на прочность: то провоцирует, то не соглашается по мелочным вопросам, пытается продвигать свою повестку во всем.

Было такое, что во время вынужденных встреч с послами разных стран первыми ко мне подвел англичан, хотя было сказано начинать с прусского посла. Были уже импульсивные мысли обвинить в чем-нибудь старика да сослать куда подальше. Но он действительно закрывал много дыр в нелегком деле внешней политики и решал вопросы, не доводя до меня мелочи. Вся текучка с иностранцами была за ним, споры дворян, он так же разбирал, ставя меня в известность о сути проблем. Нелегко было выслушивать столько подробностей разных тяжб, обвинений и челобитных, тем более вникнуть в суть и решить их. Не хватает России налаженной судебной системы и выстроенного законодательства.

— А кто я, господа? Почему до сих пор не произошло освидетельствование о способностях императрицы править? Медикусы засвидетельствуют в бумаге, Сенат утвердит. В чем сложности? — задал я вопрос, который все никак не решался.

— Ваше Высочество! Подобные действия зело подходят мещанам, купцам, редко дворянам, но императрице? Особливо, когда матушка порою приходит в разум? — высказался Разумовский.

Алексей Григорьевич любые действия, направленные в сторону Елизаветы, принимал в штыки и был столь категоричен, получая поддержку и у Ивана Шувалова, и у канцлера, не говоря уже о своем брате, что готов был и на плаху идти, лишь бы не касались Елизаветы Петровны. Где тут любовь, признательность государыне за возвышение, а где расчет и политика, я так и не понял.

— Ваше Высочество, есть манифест о том, что Вы соправитель, мы все покоряемся воле Вашей, — канцлер развел руками, мол, «что тебе еще надо?».

— Господа! Будем честны перед государыней, собой и перед Отечеством. Елизавета Петровна выздороветь не сможет, ей становится все хуже, а медикусы уже и так, с Божьей помощью, делают все, на что способен смертный человек. Державе же потребен монарх, наделенный полнотой власти, — высказался в мою защиту Миних.

Звучали слова Христофора Антоновича, как должное сказать, как проявление максимальной лояльности. Подобного от него ждали все, и ожидания оправдывались.

Придется откатываться назад и делать выводы. На первом же Совете я получаю некоторое сопротивление. Готовы они исполнять мою волю? Так и исполнили бы! Со времен Петра Великого существует процедура признания человека недееспособным. Тогда мой дед ввел освидетельствование дворян медикусами, потому как многие из них не желали ехать учиться за границу или служить в России. Да, пример так себе, и не очень-то и может подходить к императрице, но можно же обставить все как-то иначе, было бы принципиальное решение это сделать. Нужно будет еще поразмыслить, зачем это нужно тому же канцлеру.

Сильно подобная ситуация меня не ограничивает, так, вынуждает иногда оглядываться, но не менять решения. Настаивать же на освидетельствовании не могу, это вопросы уже гуманизма и всеобщей жалости к императрице от всего двора и остального общества.

— К этому вопросу еще вернемся! — сказал я и ожег своим взглядом канцлера.

Если Разумовский, как мне все же кажется, человек, живущий эмоциями, то у Бестужева поклонялся рационализму. Вот же Кашин! Удружил! Вытянул Елизавету с того света и до сих пор не дает ей спокойно уйти на вечный покой, все диетами да травами отпаивает тетушку. Признает, что осталось ей недолго, все-таки перенесла тяжелую форму левостороннего инсульта, но тянет государыню, чем зарабатывает себе имя в медицине. Заработает еще больше авторитета, как только у меня образуется хоть небольшое окно в делах.

Доклад Шешковского не привнес ничего нового. Во всех злоключениях были обвинены тайные общества, кроме образовавшейся Великой Русской ложи масонов. Это они напали на Александра Ивановича Шувалова, которого называли «сатрапом и палачом». Представитель этого общества, Белазерский, хотел освободить Иоанна Антоновича, а само выступление началось из-за того, что вся гвардия направилась бить взбунтовавшихся татей.

Многие события описывались, как массовые, даже если по факту в них участвовали десятки человек. Кто уже вспомнит, где и сколько людей шастало по вечернему и ночному Петербургу? Арестованы также хозяева трактиров, которые выкатывали бочки хмельного. Часть предпринимателей общепита будет отпущена, но некоторые, кто был замешан в явном криминале, пойдут по политическим статьям. Порядка полутора сотни человек будут отправлены в Сибирь. Никого казнить не будут. Я пока решил придерживаться в этом позиции тетушки: назначить смертную казнь, но заменить ее ссылкой.

Все единодушно приняли доклад. Пусть тот же Алексей Григорьевич Разумовский да Иван Шувалов и бросали косые взгляды на меня, но молчали. Ничего, от их взглядов я умереть не должен. Вместе с тем, они признали честность расследования, не смутились просто феноменальной для этого времени скорости следствия — значит уже причастны и сами.

Кстати, нигде и никто не говорил, как умер Петр Иванович Шувалов. Официальная версия гласила, что Шувалов умер от апоплексического удара. Уже на следующий день после того, как произошел мой государственный переворот, Марфа Егорьевна Шувалова запропастилась. Говорили, что она стала чернее тучи и после при дворе не появлялась.

— Алексей Петрович, — обратился я к канцлеру, — как человек более иных искушенный в политических делах, скажите, что нам делать с кахетинскими царями? Один, Георгий, сын Вахтанга, которого признавал царем еще мой славный дед. Иной, Теймураз, сейчас в силе и также царь, признанный в Кахетии многими в обществе. Георгий еще служит Российской империи в чине генерал-майора, уж не знаю, насколько славно он это делает. Можно ему и чин повысить, если и далее признавать наследником кахетинского царя.

— Ваше Высочество, — сконфужено начал говорить канцлер. — Признаться, я неважно разумею расклады в Кахетии. Могу сказать, что Персия нынче не едина, после убийства Надир-шаха там все воюют со всеми.

— Почему тогда Россия не использует это? Отчего я узнаю не от Вас, Алексей Петрович, что было прошение о помощи и защите от бакинского хана [исторический факт]. Еще и христиане под угрозой: грузины, армяне! — спросил я Бестужева, отыгрываясь на растерянности канцлера в вопросе о моей легитимации.

— Гянджинский договор, Ваше Высочество, нас сковывает и не дает права действовать. Россия не нарушает своих обязательств, данных иным державам, — провозгласил канцлер.

— Христофор Антонович, — обратился я к Миниху, — а Надир-шах в свое время не нарушил Гянджинский договор?

— Нарушил, Ваше Высочество! — в тон моих слов сказал непосредственный участник тех событий, из-за которых и был подписан Гянджинский договор. — Надир-шах заключил тогда мир с Османской империей, что противоречило договору.

— Вот, господа! — победно провозгласил я, потом вновь посмотрел на канцлера. — Проработайте это направление, и через две недели жду доклада с предложениями с учетом того, что Багратиони христианин и живет в России, имеет тут имущество и некоторое влияние в грузинской среде. Ну, а Теймураз благоволит мусульманам в православной стране, но при этом пользуется уважением подданных и сам христианин. Нужно прознать и стремления Георгия Багратиони, может, он и не желает вовсе быть генерал-губернатором Кахетии. Да, господа, именно так! Не царей нужно плодить с нашей подачи с неограниченной властью, а российских генерал-губернаторов. Иначе уже в следующем поколении Россия получит проблемы в регионе, вложив туда много сил и средств.

— Все исполню, Ваше Высочество! — церемонно ответил Алексей Петрович Бестужев — Рюмин и поклонился.

— И последнее на сегодня — это обсуждение бюджета, — я осмотрел присутствующих, ища в их глазах непонимание проблемы. — Я использовал это слово, так как оно, как мне кажется, более отвечает смыслу того, над чем нам предстоит работать. Необходимо высчитать все доходы государства, определить расходы, заложить резервы. Жить в незнании, сколь много доходов у России, и не иметь намерений, куда вкладывать деньги на долгое время, — так нельзя. Жду от канцлера предложений, повелеваю Вам, Алексей Петрович, решать, кому довериться в этой работе. Нам нужен бюджет уже на следующий год. Его согласуют со мной и с Сенатом, после моей подписи отходить от чисел, что будут прописаны, нельзя. Если и не получится в этом году свести доходы и расходы, то через год это сделать нужно обязательно.

Я закончил. На первом заседании Государственного Совета я не стремился долго и нудно разговаривать на отрешенные темы. Для таких разговоров есть всякого рода обеды, ужины, просто рабочие встречи. По сути, я лишь хотел задать вектор работы и посмотреть на реакцию моих советников. Все было прогнозируемо и я осознал некоторую оппозицию и уверился в необходимости вводить в Совет еще двух человек, с которыми у меня сложились вполне неплохие отношения, — генерал-адмирала Голицына и генерал-фельдмаршала Салтыкова.

Нужно добиться того, чтобы моими словами говорили, а моими мыслями думали большее количество членов Государственного Совета. И желательно, чтобы эти мысли и слова шли осознанно, а не под копирку, в угоду мне. Нужны соратники и исполнители. Но где столько много взять таких?

*………*………*

Холмогоры.

22 июля 1751 года.

— Как Вы, Ваше Высочество? — вопрошал испуганный медикус, прибывший из Архангельска.

— Спаси Христос, божьей милостью, — отвечала Екатерина Алексеевна.

— Мы все перепугались, рад, что обошлось! — облегченно сказал Игнат Пантелеймонович Колчев, работающий медикусом при Архангельском порту.

— Что с тем бедолагой? — спросила Екатерина и, уловив недоумение на лице врачевателя, попросила того: — Позовите, пожалуйста, коменданта крепости, мне нужно с ним переговорить.

Пока еще Великая княгиня хотела проявить христианское всепрощение тому человеку, что организовал потопление лодки, на которой плыла Екатерина. Это было бы ужаснейшее преступление, которое привело бы к смерти двух десятков человек, но Екатерина прощала, причем поражаясь изменениям внутри себя. Она прощала и боялась. Страшась повторения покушения на нее, ничего, кроме показательного смирения, Екатерина не могла использовать. Только смягчить сердце Петра.

Да и насколько это смирение было показательным? Екатерина Алексеевна действительно чувствовала внутри себя нечто убаюкивающее, смиряющее. Она еще не была готова к жизни в монастыре, но эта жизнь ей уже не казалась концом всего, а лишь нежелательным неудобством. Столько молитв, что были произнесены Екатериной за время поездок по святым местам, она и за всю свою прежнюю жизнь не читала.

Коменданта крепости на месте не нашлось. Этот, с позволения сказать, деятель заслуживал покаяния еще более Екатерины. Сразу после того, как в Холмогорах состоялась встреча с Великой Княгиней Екатериной Алексеевной, комендант, преисполненный чувством выполненного и перевыполненного долга, отправился на отдых в отдаленную от Холмогор деревушку, в коей стал чуть ли не самодержцем. Всю работу в крепости выполнял заместитель коменданта ротмистр Никита Миронович Гурьев.

Ротмистр отвечал за снабжение и благоустройство жизни брауншвейского семейства.

Пользуясь своим служебным положением или все-таки ведомый чувствами, а скорее и то и другое, заместитель коменданта крепости ротмистр Гурьев обкрадывал некогда венценосное семейство до такой степени, что, вместо хорошего качества еды и добротной одежды, Антон Ульрих с дочерями и сыновьями получал лишь крестьянскую похлебку. Притом Гурьев не осознавал даже того, что его поступки преступны. Ну как же? У Никиты Мироновича есть жена, четверо детей, любовница. И все они ждут от своего добытчика и кормильца средств для существования. И не такого, как Антон Ульрих с детьми, а хорошего, как у барей. Да и коменданту, который и вовсе мог на службе неделями не показываться, нужно было отстегнуть долю. Потому и голодали те, кто должен был возлегать в палатах петербуржских дворцов.

С неделю назад гарнизон крепости, с вычищенными мундирами, белоснежными буклями, ибо новая форма до этих мест не дошла, стоял смирно перед женой наследника Престола Российского. Тянулись офицеры с ленцой, так, на всякий случай, ибо все вокруг судачили, что Екатерина Алексеевна просто выбирает себе монастырь. А уплыла Великая княгиня в Соловецкий мужской монастырь, так и службы не стало. Зато появились скабрёзные шуточки. Некоторые зубоскальщики сразу же стали сыпать анекдотами про пребывание Великой княгини у суровых островных монахов.

— Ваше Высочество! — услышала обращение к себе Екатерина.

Какой-то служивый, явно не офицер, уже с минуту стоял недалеко от Екатерины Алексеевны, не решаясь обратиться. Солдату понадобилась долгая пауза, чтобы проговорить про себя титулование, он боялся ошибиться и назвать женщину, к примеру, «Сиятельством» или «Величеством». Кто их знает, этих «светлостей да величеств»? То ли дело «Ваше благородие».

— А что, солдат, офицера не нашлось? Тебя прислали? — удивилась Екатерина, можно было подобное счесть как урон чести, если бы не накачанная всепрощением и любовью к ближнему психика Екатерины Алексеевны.

— Так енто, ахвицеры на ентих… экзерсициях, — закатив глаза, словно малый ребенок вспоминает стихотворение, ответил солдат.

— Своею волею приказываю тебе, служивый, привести ко мне того человека, что был доставлен вчера в крепость, — Екатерина говорила с нотками повелительности, от которых солдат постройнел и преисполнился желанием служить.

Пока вели того, кто подрубил днище небольшой лодки со всего двумя парусами, на которой Екатерина плыла в монастырь, женщина вновь думала о себе и о том, что с ней произошло.

Много она пролила слез по Замойскому. Как много? Ровно столько, сколько длилась по времени дорога из Москвы к Суздалю, туда, в Покровский женский монастырь, что своими порядками был еще более жесток, чем крепость в Холмогорах.

Слезы сами сошли на нет, когда Великую княгиню сразу по прибытию повели к келье, где была заточена первая жена Петра Великого. Екатерина вдруг осознала, насколько же ее игры могли или еще могут сказаться на ней самой. Женщину ужаснули условия, дисциплина и расписание каждого шага, что были приняты в монастыре и обязательны к исполнению всеми монахинями.

После душещипательной истории про Евдокию Лопухину, ту самую, которую Петр Великий насильно посадил в монастырь, по лицу Екатерины Алексеевны прокатилась слеза. Эту слезинку женщина помнила и воспринимала ее, как последнее проявление слабости и страха. Теперь она не боится монастыря, не хочет, но и не боится. Принимает свою судьбу как должное. Многие разговоры с представителями церкви не остались без следа в сознании Екатерины.

Из рассказа, который наперебой, смакуя любые подробности, рассказывали два монаха, приставленные к Екатерине, она услышала страшные вещи, что можно было счесть за вероятное ее будущее.

Евдокия Лопухина не хотела в монастырь, куда Петр Алексеевич ее трижды просил удалиться. Влюбленность русского царя, но тогда еще не императора, к Анне Монс окончательно охладила отношения с законной супругой.

Екатерина понимала подоплеку разрыва все еще молодого Петра I и его жены. Евдокия не приняла своего мужа таким, каким он стал. Она не была Петру верной подругой во время новых для Руси увеселений. Так и не смогла надеть новое платье, обязательное к ношению для всех дворян, которые смели предстать перед Петром Великим. А еще она обратилась за помощью к патриарху, когда у Петра были напряженные отношения с последним из высших иерархов Русской Православной церкви. Лопухина пыталась строить козни против своего мужа, это же делала и Екатерина.

В итоге Евдокию Илларионовну насильственно отправили в Покровский монастырь. Тут у нее через немало лет случился роман с офицером, который был порученцем Петра Великого. Хотя романом их отношения было сложно назвать, так как наезды майора Степана Богдановича Глебова случались раз в полгода, а то и реже.

Петр узнал об этой связи и пришел в бешенство. Уже скоро, сидя на телеге, дрожа от мороза, Евдокия взирала, как умирает ее Степан. Мужчину, что согревал одинокую бывшую царевну, раздели и посадили на кол. Текли слезы, слезинки замерзали на лице женщины, но она не могла отвернуть свой взор от ужасающего действа, так как стоящие рядом солдаты штыками разворачивали голову монахини в направлении умирающего любимого человека. Этот кошмар длился четырнадцать часов! А потом Степан испустил дух [сюжет из РИ].

Екатерина Алексеевна прожила в Суздальско-Покровском монастыре месяц, ломая свое восприятие и мировоззрение. Она не становилась вдруг смиренной, но неустанное моление Богу делало свое дело.

Катерина не желала себе такой участи, какую пережила Евдокия Лопухина. Притом понимала, что, как только Петр Федорович станет императором, нечто подобное для Екатерины будет гарантировано. Женщина представляла на месте посаженного на кол Степана Глебова Анджея Замойского, но поймала себя на мысли, что испытывает сострадание лишь чуть. Предатель и трус! Вот главные характеристики человека, в которого она была влюблена еще совсем недавно.

Потом были другие монастыри и обители, пока монахи, две ранее незнакомые служанки и полусотня уланов не сопроводили Екатерину Алексеевну в Холмогоры. Елизавета Петровна часто именно сюда приезжала отмаливать свои грехи. Императрица просила прощения у Антона Ульриха Брауншвейского, который в это время валялся в ногах государыни и вымаливал разрешение отбыть в Данию. А потом императрица уезжала, оставляя ситуацию, как она есть.

Екатерине предстояло встретиться с Варсонофием, архиепископом Архангелогородским и Холмогорским. Именно этот священнослужитель имел большое, если не наибольшее, влияние на Елизавету Петровну, к нему на беседы она ездила и с ним рядом, на паперти, истово молилась. Представители Синода посчитали, что такое общение будет как нельзя лучше для погрязшей в грехах невестки государыни. Елизавета также отписалась Варсонофию и просила того составить собственное мнение о Екатерине Алексеевне и возможности примирить невестку и племянника.

Но приезд Екатерины задерживался и архиепископ, не дождавшись, отправился молиться в Соловецкий монастырь. Туда же направили и Екатерину.

Когда их небольшой корабль, скорее рыболовецкий, но не воняющий рыбой, а вычищенный до блеска, уже был на середине пути, случилась сильная течь и судно начало небыстро, но неуклонно погружаться в воду. Рассчитывать на то, что Екатерина сможет доплыть до берега не приходилось: она и плавать не умела и ее одежды, намокнув, быстро потащили бы Великую княгиню на дно.

Офицер, который был вместе с Екатериной, сориентировался быстро, не приказав, но настоятельно попросив женщину снять большинство платьев. Это не были богатые одеяния, в которых блистала на приемах Екатерина, но и они были тяжелы и состояли из двух юбок, каркаса и фижм. Поняв замешательство женщины, присутствующий при разговоре монах достал из своей котомки рясу, которая была по-летнему легкой, и передал ее женщине. По крайней мере, через черную ткань рясы не должны были просвечиваться телеса все еще привлекательной и молодой женщины.

Еще до затопления корабля был изловлен тот, кто и устроил, как сразу стало понятно, покушение. Его привязали к одной выломанной доске, для себя также ломали бревна и доски, готовясь оказаться в воде. В это время четыре матроса боролись за живучесть корабля и даже офицеры помогали им, но все было тщетно. Это возня лишь оттягивала неминуемое.

Можно было допустить спасение, в этом месте достаточно часто ходили и рыбацкие суденышки и военные. Однако усиливающийся ветер и увеличивающиеся волны, казалось, не оставляют шансов. Но и просто сгинуть, не стараясь спастись, было нельзя.

Утонул один из монахов, обе служанки, как и офицер с двумя солдатами в итоге получились серьезные обморожения. Иные практически не пострадали: опытные моряки-поморы держаться на воде умели и все выжили без серьезных потрясений для себя. Выжила и Екатерина.

Тех, кого уже изрядно разбросало по, казалось, бескрайнему морю, подобрал фрегат «Учебный», на котором отрабатывали свои навыки гардемарины из Архангельска. Маршрут до Соловецких островов и обратно — штатный выход, еженедельный для пяти таких учебных кораблей. Навигатская школа в Архангельске увеличила набор в два раза, корабли строились практически без остановки, так что под списание или для учебных целей, к примеру, плавания в прибрежных водах, кораблей хватало.

И сейчас, когда Екатерина Алексеевна уже отходила от горячки, вызванной болезнью, спровоцированной долгим нахождением в воде, она хотела простить и отпустить того человека, действия которого стали причиной гибели людей. Екатерина просила… Нет, она поставила условие человеку, который чуть ее не убил, при том, что погибли иные люди. Убийца должен был передать послание тем, кто покушался на ее.

Екатерина Алексеевна, испугавшись за собственную жизнь, просила заказчиков преступления оставить ее в покое. Она готова со смирением принять свою участь, не нужно более пытаться ее убить. Еще больше хотела женщина если не стать вновь «Катэ», то быть рядом с мужем. Ну, коли не примет, то… нет, не в монастырь. Катерина рассчитывала выпросить у мужа разрешение уехать на Родину в Готторп или в Шлезвиг. Не хотела она говорить о том, что готова стать невестой Бога и самолично выбрать монастырь, но и этот вариант ею рассматривался.

Поступок со всепрощением, как думала Екатерина, должен удивить заказчика убийства, Петра Федоровича. Женщина не верила, она была убеждена, что ее муж может быть милостивым и умеет прощать. И то, что она простила, побудит простить и его.

Екатерина Алексеевна вспоминала те годы, когда между ней и Петром Федоровичем были теплые отношения. Она тогда не понимала, что это и есть настоящая, человеческая, дарованная Богом любовь. Но не страсть плоти, это иное, может и от Лукавого. Так ей говорили монахи, об этом были молитвы в монастырях и церквях, так начинала думать и сама Екатерина.

*………*………*

Петербург.

28 июля 1751 года.

— Степан Иванович, почему без моего ведома Вы принимаете подобные решения? — разъярялся я.

— Ваше Высочество, государь, но куда же ее? Прибежала бы девка в Петергоф, проблем было бы больше! — оправдывался Шешковский.

— И что это у нас за караулы, что пропустили бы девку? — спросил я с иронией.

Шешковский промолчал.

Может он и правильно сделал, что от моего имени поместил Иоанну, сбежавшую из отцовского дома, в Ораниенбауме. Пусть и были еще иные дома, где без боязни огласки можно было поселить любовницу наследника престола, соправителя Российской империи, но и тогда я так же мог рассвирепеть. Как мою голубу в какие-то квартиры? Мог такой реакции ждать глава Тайной канцелярии Степан Иванович Шешковский? Мог!

А я злился больше от непонимания ситуации. Не мог придумать удобоваримое решение касательно Иоанны. Она нравилась, пусть страсть несколько отошла на второй план, но красивее женщины я еще не встречал ни в той, ни в этой жизни. Я, мужчина, хотел быть с ней! Я, наследник и уже скоро император, создающий образ поборника морали и нравственности, не мог себе этого позволить!

Сдерживала и комбинация с Катериной, сдерживали условности моего статуса, когда уже не просто наследник, но еще не император. Сдерживало и то, что я не видел Иоанну императрицей и даже не рассматривал варианты, при которых она могла бы стать таковой. Да, смерть Екатерины могла бы приблизить решение проблемы. Но для этого эта скоропостижная смерть должна состоятся.

— Обеспечить тайность сможете? — спросил я у Шешковского.

— Уже смогу, Ваше Высочество, но недолго, — ответил Степан Иванович.

— Тогда вечером я хотел бы посетить Иоанну, — сказал-отрезал я и, сделав вдох-выдох, перешел на иные темы.

— Что есть по генерал-майору Георгию Багратиони? У меня встреча с ним и еще с посланником из Картли и Кахетии, — сказал я и придвинул к себе свою книгу для записей.

Не то, чтобы я стал что-то забывать, но иногда записанные чернилами данные при повторном прочтении могли наталкивать на мысли, что ранее не приходили в голову. Да и планирование. Я все больше входил в ритм работы и доверялся не только Трубецкому, который решал о назначении времени аудиенций, но и себе. Не хватало хорошего секретаря. Как там поживает Савелий? Я уже отправил ему повеление прибыть с очередным кораблем в Петербург.

Что касается Трубецкого, то его вес в Государственном Совете, как и в целом, был не слишком велик, если не сказать ничтожно мал. Да, представитель знатнейшего рода, олицетворяет некоторым образом московское дворянство и старую аристократию. Но он был моим ставленником и более как марионеткой не воспринимался. Нужно было еще что-то, что немного возвысит Никиту Юрьевича, проявляющего полную солидарность с моим мнением всегда и везде. Вот он и получил привилегию назначать время аудиенции. Это был тот самый фактор, из-за которого к Трубецкому все чаще обращаются на «Вы и шепотом». Иногда я позволял прорваться к своей тушке даже тех, кто не слишком-то и был интересен для решения глобальных задач. Брал ли за эти услуги Трубецкой мзду? Может и брал, свидетельств пока об этом нет, но он и так был богатым человеком, имел много и земли, и крестьян. Зачем так подставляться?

— Георгий — гордый человек, скорее горделивый, кичится своим происхождением, при этом не удосужился выучить русский язык, не владеет иными языками, кроме как своим родным. Притом умом не отличается, — докладывал Шешковский [Описание взято с характеристики Георгия Вахтанговича Багратиони, данной ему Екатериной Великой].

— И как он управляется с войсками? Он же заместитель командира дивизии? Или еще управляет галерами? — удивился я и мысленно покорил себя же за допущение такого казуса еще во время своего начальствования в Военной коллегии.

— Как управлял галерной эскадрой, мне не ведомо, ныне он поставлен на дивизии. И управляет солдатами скорее не он, но, судя по всему, знания русского языка хватает для отдания команд. В светской беседе Багратиони не силен, теряется при общении, — ответил Шешковский, чуть подумал и добавил: — Скорее всего его назначение — это должное статусу наследника трона Кахетии, чем реальная заслуга.

— Плохо, очень плохо! — выдохнул я. — Я собирался подумать, как именно разыграть его карту на Кавказе. Все-таки, после смерти брата Бакара Вахтанговича, Георгий — первый претендент от России на престол Картли и Кахетии. Придется тогда брать в разработку Теймураза, который по факту сейчас и правит Картли.

— Брат Георгия был бы добрым правителем. Генерал-лейтенант на российской службе, знает и русский язык и французский… — Шешковский начал характеризовать уже умершего Бакара Багратиони.

— Он почил год как тому, чего вспоминать? — одернул я главу Тайной канцелярии. — Что по Теймуразу?

— Деятельно правит, можно сказать, в согласии со своим сыном Ираклием. Так же фамилии Багратиони, но иной ветви. Пришли сведения, что недавно Ираклий всего с тремя тысячами своих воинов разбил армию афганского правителя Азад-хана, в которой было восемнадцать тысяч [исторический факт, события произошли в 1751 году]. Отбился Ираклий Теймуразович и от дагестанского набега, — Степан Иванович посмотрел на меня, ожидая вопросов.

— Судя по всему, славные мужи, но нужны ли они нам со своей славой? Может пусть их, оставить пока? — я задумался.

Лоскутное одеяло, которое представляет собой Кавказ и Закавказье, было легко разорвать. По частям, лоскутам оно завсегда сподручнее, чем дергать цельную материю. Но что дальше? Нужна внятная местная система управления, чтобы все народности региона поняли, чего ждать и принимали решение в пользу России. Тут либо провоцировать всех игроков на войну, либо подчинять увещеваниями и показательной силой против соседей. Причем подчинять так, чтобы все эти царства, ханства, княжества, кланы перестали существовать как субъекты политики.

В 1747 году был убит Надир-шах, действительно очень удачливый и в первый период своего правления мудрый правитель. Он централизовал Персию, собрал немалые силы, удачно воевал и с турками, и с афганцами, да и моголов индийских разбил, прихватив большие сокровища города Дели. А после… Тут хоть верь в мистику, хоть в нее не верь, но как только Надир-шах захватил алмаз с именем Кохинур, он начал сходить с ума и его в итоге убили, начав тем самым смуту в ранее сильной Персии [алмаз Кохинур связывают также с камнем «Орлов». Григорий Орлов тоже повредил рассудок].

Найдется еще собиратель земель персидских, это я знаю по послезнанию. Кто именно объединит персидские земли, не могу сказать. Да и когда это случится, тоже не отвечу.

России придется, если я ничего не предприму, столкнуться с персами. Тот же знаменитый писатель Грибоедов героически погибнет на своем посту в русском посольстве всего в тридцатичетырехлетнем возрасте. Может сохранить жизнь великому русскому писателю, и он еще порадует потомков творчеством? А сохранить жизнь Грибоедову, значит деятельно влезть в персидские дела.

Так что, по моему мнению, нужно воспользоваться слабостью персов и взять регион под свою опеку. Даже не так, не стоит плодить сущности. Эти земли должны войти в состав Российской империи!

Я отнюдь не против государственности Азербайджана или Армении. Нет. Если Россия окажется слабой и отпустит свои территории в будущем, закономерно, что на руинах страны появятся новые государства, но сейчас, когда еще и нету возможности для создания Армении, когда армянский народ, как, впрочем, и азербайджанский, — это лишь часть неких аморфных недогосударств, Россия имеет все возможности стать в регионе крепко и надолго.

Если продолжить фантазировать, то можно замахнуться и на сухопутный путь в Индию. Тот же Надир-шах воевал моголов, из Афганистана постоянно приходят пощипать разобщенные государства, некогда входившие в состав Персии. Логистика определенная уже наработана, и создать некую угрозу могуществу Англии можно. Именно Индия стала тем катализатором расцвета Британской империи, вернее ее разграбление англичанами. Но это только фантазии.

— Нужно выслушать посланника Теймураза, что он скажет, и принимать решения. Думаю год, может, два — и в Персии могут начаться процессы, направленные на единение. Ну, и война в Европе не за горами, полтора-два года и дядюшка Фридрих решится. Так что, либо сейчас, либо отложить проблему на лет семь-восемь, — я взял листы с докладом и положил их в папку, что лежала на столе по правую руку. — Что по Османской империи?

— Пока не много, Ваше Высочество. Недовольство правлением Махмуда, вызванное крупными поражениями, растет. К чему это приведет, не понятно. Волнения в Константинополе были и ранее, и султан справлялся, — Шешковский замолчал, видимо, это было все, что он мог доложить.

— Степан Иванович, мало, зело мало! Мы уже говорили с Вами, что России нужна своя служба по иноземным странам. Денег на Тайную канцелярию я отписал неделю назад более, чем ранее было. Работайте! Мы не можем получить удары и от турок, и от шведов, да и от Пруссии. А они могут воспользоваться нашей уязвимостью, пока Россия будет решать свои задачи в персидских землях. Даже сильная Российская империя тогда может и не сдюжить, — говорил я во время частых кивков понимания от Шешковского. — И еще, передайте Никите Юрьевичу Трубецкому, что я отменяю на сегодня все аудиенции и отправляюсь на тренировку к казакам в Ораниенбаум.

Ну, а обед с Минихом и Трубецким я сам отменю.

Потренироваться, конечно, надо, но после новости, что в Ораниенбауме пребывает Иоанна, я ни о чем не мог уже думать, все мысли отсылали только к ней. Завести может любовницу попроще? Служанку какую? Тело еще молодое требует. А чего требует сердце?.. Как писали некоторые люди в будущем в своих социальных сетях: «Все сложно».

Глава 6

Ораниенбаум.

26 июля 1751 года. Вечер.

Я мчался в Ораниенбаум. Не получилось просто взять и уехать из Петергофа. Было необходимо проявить вежливость, да и здравый смысл, и принять генерал-губернатора Петербурга. Такой должности в столице не было, все функции выполнял генерал-полицмейстер, но от этого значимость главы столицы не приуменьшалась. А то, что этот человек мог подпортить настроение своим рвением к расследованию всего того, что случилось в Петербурге, под, казалось, его неусыпном оком, делало встречу архиважной.

Алексея Даниловича Татищева, по сути он и был столичным градоначальником, пришлось оттирать в Москве от расследований в достаточно грубой форме. Нечто похожее пришлось проделать и в Петербурге вначале Шешковскому, а после и мне. Татищев изрядно стал мешать «расследованию», выискивая некоторые факты, которые сильно хотелось предать забвению.

Если бы я еще и отказался от запланированной с ним встречи?.. Он еще нужен, некем заменить, а лишние смерти ну никак ни к чему. Думал заменить Алексея Даниловича на Миниха, тот в свое время хорошо справился с должностью градоначальника, но Христофор Антонович нужен пока рядом со мной, а чуть позже — в Новороссии.

Встретились, мирно поговорили, обсудили расклады в Сенате, где Татищев далеко не последний человек. Заверили друг друга в симпатиях и «верности единого курса», разошлись. Не больше часа потратил, но не допустил создания очага оппозиции в Сенате.

И теперь я наслаждался красотой девушки, которую часто видел в своих снах. Да, она даже такая, злящаяся и прикусывающая губы, вызывала желание и притягивала к себе.

— Здравствуй! — проронил я, и Иоанна кинулась в мои объятья, награждая жарким поцелуем.

Очнулись мы уже в постели, горячие после бурной встречи.

Рядом с этой девушкой я терял себя, входил в состояние, когда никого и ничего не замечаешь. Это пугало, это была моя болевая точка. Как бы я ни старался, может, и не до конца осознанно, быть подальше от этой самой большой слабости, она меня все равно настигала.

— Глупышка! Ну зачем ты приехала? — сказал я, когда немного пришел в себя и стал воспринимать происходящее.

— Я не могла иначе! — Иоанна приподнялась на локотках и зависла у меня на груди. — Не знаю, что это. Любовь или что иное, но я просто высыхаю, когда тебя долго не вижу.

— Мы убиваем друг друга. И решения я не вижу, — с горечью сказал я.

— Но ты же Петр, ты внук Петра Великого! — воскликнула Иоанна.

— Жениться на тебе? Это ты предлагаешь? — в моем голосе прорезался металл. — Я не он! Нету у меня пока еще той власти, что была у Петра Великого, нету своего Лефорта или иных «птенцов гнезда Петрова», я только набираю силу. Не могу взять и жениться, тем более, когда и жена есть. Да, я послал ей письмо с требованием уйти в монастырь. Но вряд ли она послушает. А для того, чтобы силком ее туда отволочь, я пока не вижу возможностей. Мне важно, чтобы общество воспринимало меня, как праведного монарха, чтобы внутри России не было кривотолков и досужих сплетен.

— Они будут всегда! — сказала Иоанна, понурив голову.

Я понимал, что даже эти доводы, может и имеющие под собой логическое обоснование, крайне скудны. Может, я не вижу себя рядом с ней? Она притягивает, манит к себе неким мистическим образом, но… И вновь это «но», которое не отпускает меня в общении с женщинами в этом времени.

— Я не праздна! — сказала Иоанна, и я поплыл.

Поплыл своими лихорадочными мыслями, сомнениями, противоречиями. Ребенок! Это важно, это основа основ в жизни любого человека. Именно, что человека! А император — это нечто большее, сакральное. Он не принадлежит себе, он человек лишь отчасти, со своими капризами, эмоциями, но отчасти. Вся жизнь монарха — это его государство, но никак не личное счастье. Может, и есть примеры, когда семейное благополучие сопрягалось с благополучием государства, но они мне были неизвестны.

— Я знаю, что это принесет много проблем. Я хотела быть с тобой, может, в последний раз, но слышать тебя, чувствовать тебя. Теперь мне уже все безразлично, — продолжала говорить Иоанна, а я медленно выходил из оцепенения.

— Никаких последних раз! — сказал-отрезал я, сам от себя не ожидая такой решительности в момент, когда рассудком завладевают эмоции. — Жить будешь в Ропше! Оттуда и до Петергофа ближе. Я буду приезжать. Там же живет и твой отец, которого я ставлю командовать Центром подготовки и новых тактик. Его гайдамаки уже проходят обучения у моих казаков. Родишь — и тогда я найду тебе достойную партию или… сам женюсь, если позволят обстоятельства. А эти обстоятельства я постараюсь создать!

— Я люблю тебя! — радостно выкрикнула Иоанна, и, стараясь забыть все проблемы, мы вновь сцепились в объятьях и завалились на кровать.

Что ж, был же в иной истории граф Бобринский?! Достойный человек вырос из сына Екатерины и Григория Орлова. В этой истории будет свой Бобринский, а граф или графиня Бобринская — не важно!

Что же касается женитьбы, так и тут, на самом деле, не сильно-то много препятствий. Во-первых, Шевичи действительно древняя, вполне себе родовитая фамилия. Можно же еще что-то и подправить в генеалогическом древе семьи. К примеру, вывести их род из XIV века от последних сербских королей. Или от героя Косовского сражения Милоша. Уж куда более родовитее получится, нежели прачка и… прости Господи, Марта Скавронская. Вот где история русской «Феофано», которая так же из проституток по социальной лестнице, не побрезговав ни одной ступенью, взошла на трон и стала великой императрицей Ромеев и женой императора Юстиниана.

Да и не обязательно, даже и не нужно провозглашать Иоанну императрицей. У меня есть наследник, и он, пусть и ребенок, кажется смышленым и психически нормальным. Вот Павлу и властвовать, а мне и Иоанне создавать свое счастье.

*………*………*

О. Хоккайдо (Эдзо).

28 сентября 1751 года.

Иван Фомич Елагин засиделся на административной должности в Охотске. Он прибыл с Хметевским на Камчатку уже больше трех лет назад и принял деятельное участие в строительстве и обустройстве и верфи, и порта, расширяющегося под новые нужды. Кроме того, Елагин, капитан первого ранга, стал основателем Охотской школы навигации. Там уже училось больше ста человек.

Деятельная, вместе с тем авантюрная, натура Ивана Фомича требовала чего-то еще более грандиозного: открытий, свершений. Елагина не так манила Америка, там уже были русские, все меньше он хотел познать Север, но Япония…

Капитан знал, что та самая Япония не так чтобы и далеко, можно вполне и доплыть, и вернуться. Это у Шпанберга был всего-то пакетбот с семью пушками, когда он добрался до японских берегов, а Елагин все еще числился капитаном линейного корабля. Со своим чином да влиянием в Охотске он может организовать экспедицию еще больших масштабов, чем это удалось Спиридову на Гавайских островах, откуда в конце весны пришли вполне хорошие новости.

В мае еще прошлого года к берегам таинственной островной страны был отправлен пакетбот, который был тематически назван «Япония». Этот корабль должен был разведать новый путь или подтвердить тот, что был ранее проделан Шпанбергом [в РИ в России долго не верили в то, что Шпанберг смог добраться до Японии]. Но прошло уже почитай полтора года, а корабля нет, как и сведений о нем.

И Елагин отправился к берегам загадочной страны, о которой все знали, но мало кто мог доказать, что эти знания не выдумка.

Карта, на которую Иван Фомич ориентировался в планировании экспедиции, была крайне приблизительной. Вместе с тем, там были прорисованы острова, о которых в русском Адмиралтействе не знали или тщательно скрывали эти знания. Елагин чуть больше прежнего зауважал Шпанберга, так как именно ему капитан приписал те открытия, которые были положены в основание карты, что он держал в руках. Чуть больше уважения Шпанбергу означало отнюдь не переход в стадию дружелюбия. Елагин просто стал чуть меньше ненавидеть своего коллегу по цеху первооткрывателей. Прескверный характер Мартына Петровича Шпанберга успел столкнуться с упорством и неким идеалистическим пониманием мира, что было присуще Елагину. Отсутствие желания встречаться с Мартыном Петровичем ускоряло процессы подготовки к выходу.

Уже через четыре дня плавания была потеряна из виду шхуна «Восток». Потом еще три дня поисков и ожиданий и, не найдя утерянный корабль, эскадра в составе одного линейного корабля, одного фрегата и еще трех пакетботов отправилась решать поставленные задачи. Такое бывало и раньше, корабли терялись, но после обнаруживались уже в портах приписки. Главное, чтобы у капитанов таких кораблей были весомые доказательства того, что они не просто сбежали, но и выполнили задачи, может и не основные.

— Земля! — прокричал впередсмотрящий.

На линкоре «Охотск» мало кто воодушевился известием, что на горизонте вновь показалась суша. Эскадра шла вдоль Курильской гряды и островов, чаще мелких, хватало и ранее.

Команды уже три раза высаживались на разных островах, осматривали прибрежные зоны, не находили людей, хоть и примечали свидетельства их жизнедеятельности, и быстро возвращались. Контакта с аборигенами все еще не было. Единственное сейчас развлечение — это пометить на карте месторасположение острова, попробовать его обойти для того, чтобы понять размеры, присмотреть бухты и назвать русским именем.

Уже после десяти часов исследования острова стало понятно, что он значительно больше, нежели те, что попадались ранее. Назвать его в большой степени обжитым было нельзя, но и с кораблей, даже без усиления зрения английскими зрительными трубами, было видно: тут живут люди.

— Иван Фомич, взгляните! — обратился к командующему лингвист, ботаник, медикус и вообще везде в науке по чуть-чуть Бернард Кандаут.

Этот человек уже мог считаться русским шотландцем, что некогда сбежал с родины после поражения восстания якобитов. Его пылкое сердце и широкая душа быстро находили в русской среде побратимов. Так бы и спился Бернард, если бы не его маниакальное рвение к науке.

— Что там, господин Кандаут? — спросил Елагин и направил зрительную трубу в направлении, куда смотрел и натуралист.

Елагин сдержался, чтобы не проскочили бранные слова. Возле берега прибой подкидывал бревна и доски, которые сложно было спутать с чем либо, кроме как с кораблями.

— Тут был бой! — констатировал Елагин. — Но кто с кем? Туземцы сами между собой воюют? И у них явно есть на кораблях пушки, это очевидно. Или тут рифы, а все местные капитаны настолько глупы и стремятся к самоубийству, что в порядке очереди разбивают свои судна.

Командующий эскадрой пожалел, что у него на линкоре имеет место быть недокомплект пушек. Предполагалось, что серьезных боестолкновений в северной части Тихого океана не должно быть. Европейцы сюда не доплывают. Была вероятность, что активность России вынудит англичан или голландцев посмотреть, чем именно русские тут занимаются, но вряд ли это могут быть большие силы. А между тем, если судить по количеству плавающих и вынесенных на берег досок, тут было разгромлено не менее трех кораблей.

— Готовьте десант! Нужно разведать местность и понять, что произошло. Передайте на фрегат «Восток», чтобы прикрывал с моря высадку.

Прошло не менее двух часов, пока три яла, каждый с небольшой пушкой на носу, подошли к берегу. Солдаты быстро рассредоточились, а десяток казаков шмыгнул в прибрежные заросли.

Еще три часа ничего не происходило. Казаки не спешили возвращаться, а солдаты охраняли лодки, некоторые уже начали собирать дерево для розжига огня. Время обеда. Елагин сомневался в нужности палить костры, запах дыма разносится на еще большее расстояние, чем звуки человеческой речи, но прошедшее время убаюкивало бдительность.

— Ваш высокобродь! — к пьющему чай за столиком у рулевой мачты Елагину подбежал матрос. — Там с берега машут!

С некоторой ленцой Иван Фомич поднялся, подобрал свою зрительную трубу и подошел к правому борту. Леность быстро выветрилась, когда командующий увидел странных людей на берегу, стоящих рядом с казаками.

Это были странные люди, сплошь покрытые растительностью. Казалось, что у них нет и глаз, настолько аборигены имели густые бороды. Рядом с этими людьми были большие и такие же лохматые собаки, на вид весьма агрессивные.

— А это кто? — задал сам себе вопрос Елагин и пристально всмотрелся в зрительную трубу.

В человеке, который был так же бородат, но сильно меньше остальных аборигенов, Иван Фомич узнал одного из матросов пакетбота «Япония» Федьку Сапина. Этот балагур и забияка был довольно известной личностью в Охотске, славился своей силой и ухватками подлого боя. Также он был вестовым от команды пакетбота, уже считавшегося потерянным.

— Федьку доставьте мне! — скомандовал капитан и пошел переодеваться.

Если утром было довольно прохладно и Елагин надел на себя плотный шерстяной сюртук, то днем солнце стало изрядно палить, и командующий, больше привыкший к морозной погоде, ощущал дискомфорт. А в ближайшее время возможности переодеться может и не быть, уж больно интересными могут быть сведения, которые ему поведает Федька Сапин.

Через полтора часа Сапин уже рассказывал о собственных приключениях, не забывая, впрочем, говорить и о судьбе всей команды.

Пакетбот «Япония» благополучно, встретив по пути только один кратковременный шторм, прибыл к берегам острова Кунашир. Два дня корабль с чуть меньше чем четырьмя десятками людей на борту курсировал вдоль побережья. Следы человеческой деятельности нашлись быстро, уже скоро в зрительную трубу капитан пакетбота Степан Григорьевич Ильичев увидел и людей.

Регламент, как себя вести и что делать, у Ильичева был. А необходимость высадки была продиктована еще и тем, что на корабле зацвела вода. Кто был виновен в этом, уже не было смысла разбираться, пока корабль не прибудет обратно в Охотск, но ситуация казалась почти катастрофической.

Команда из десяти казаков, которые первыми и ступили за землю острова Кунашир, сразу же натолкнулась на местных жителей. Контакт прошел вполне себе неплохо, если не считать языковой проблемы. Но те люди, которые хотят договориться, сделают это и при помощи жестов.

Команда пакетбота «Япония» не спешила в полном составе пройтись по каменистым берегам Кунашира, были опасения у Ильичева, что местные жители могли и заманивать пришлых в ловушку. Однако время шло, торговля ладилась просто великолепно, когда за железный нож можно было дня три кормить всю команду, чувство опасности притуплялось.

Через месяц Ильичев сам высадился на берег и сразу же попал в засаду… Нет, никто на него не нападал, но местные аборигены ждали, пока начальник странных пришлых людей, у которых борода, если и растет, то чесана и стрижена, придет, наконец, в гости. Вот и окружили Степана Григорьевича да повели в поселение. Казаки, как и плутонг солдат, следовали за командиром, но не проявляли особой тревоги, они уже были у айнов, именно так и звался этот народ, так что русские были привычные к проявлениям эмоций у туземцев.

Поселение айнов казалось неким экскурсом в глубокое прошлое. Сложенные из вертикально поставленных палок или тонких бревен жилища, один большой дом, где жил старейшина общины, да небольшие загоны для скота. Елагин сразу же приметил, что железо у аборигенов есть, но оно все равно в большой цене, если судить по торговым операциям. Так что? Делают железо, но мало? Или… Елагин предположил, что именно это «или». Есть те, кто торгует железом с этими людьми, кроме русских мореплавателей.

А потом, когда командующий был в гостях и всячески обласкан айну (те даже женщину Ильичеву предлагали, но капитан отказался, ибо устрашился обмазанных в черную сажу губ девушки) началась повальная паника. Айну, которых жило в поселении не более семидесяти человек, стали разбегаться в разные стороны.

Причина паники стала ясна минут через пятнадцать, когда к окраине поселения вышел отряд воинственного вида из человек пятидесяти.

Ильичев хотел было отступить и скрыться. Влезать в местные расклады капитан посчитал неправильным. Однако в первой же атаке пришлых безбородых воинов был убит один из русских солдат, что побудило к сопротивлению. Тогда русские и айны, которые увидели возможности пришлых людей, одержали победу.

Уже к вечеру община изъявила желание присягнуть русской императрице, увидев в пришлых защитниках силу, способную переломить ход войны. Да, айны воевали, они восстали против засилья японского клана Мацуи, которые вели себя с жителями острова Эдзо как завоеватели.

Были случаи отравления айну, когда японцы в «знак примирения» предлагали сдобренное ядом саке [используются некоторые данные из истории Менаси-Кунаширского восстания айнов 1789 года]. Тогда умерли пять старейшин, остальные же роды подняли восстание и разгромили только что образованное поселение клана Мацуи.

Прошел уже год с начала той войны, в которой погиб Ильичев, а командование взял на себя мичман Егоров Иван Васильевич. Резвятся казаки, обучая охотников айну своим премудростям и нападая на японские отряды, укрепляются поселения туземцев, организовываются караулы и дозоры. Уже разгромлено два отряда карателей, а всего убито до двух сотен японцев. Потери же айну еще больше, подходят к тысяче человек.

Что касается пакетбота, то это именно он дал свой последний и решительный бой две недели назад, когда разбил шесть японских джонок с десантом. Сам же русский корабль был взят на абордаж, в ходе которого Ильичев, приказав оставшимся в живых прыгать в воду, подорвал остатки порохового заряда.

— Вот дела!!! — Елагин почесал затылок.

Это была его привычка, от которой капитан избавлялся с самого детства, но в моменты больших переживаний руки Ивана Фомича непроизвольно тянулись к затылку. Выглядело это глупо, по-мужицки, но после такого рассказа Елагину было все равно, как он выглядит.

— И у айну уже есть бумага о верноподданничестве государыне? — спросил капитан Сапина.

— Да, Ваше Высокоблагородие! — четко ответил ранее матрос, а сейчас командир маленького партизанского отряда борцов за независимость.

— Ну вы, братцы, и начудили! — Елагин покачал головой.

— Капитан говорил, что мы, русские, иначе не можем. Негоже отступать из-за первой же опасности! — несколько торжественно сказал матрос.

— Что делать-то? — спросил капитан и, видя, что Сапин не собирается давать советы вышестоящему начальству, добавил: — Да говори уже, как видишь выход из положения!

— Ваше Высокоблагородие, так Вы и есть выход. Ну куда там японам тем справиться с цельным линкором, да и фрегатом. У нас уже и пороху нет, а то иначе война бы шла. Прибывал в середине лета знатный японец, предлагал откупиться от нас да оставить себе Кунашир, а Эдзо [Хоккайдо], значит, им отдать. Может и на иное пойти, мы условились встретиться опосля. А то, тать такая, силой нам грозил! Так это его кораблики и потопили.

— Вот что! — уже приняв решение, Елагин даже повеселел. — С Японией у нас соглашений нет, а они напали на русских моряков. Посему мы в праве своем. Окромя этого, айны уже российские подданные, тако же империя своих людишек защищать должна. Побуду я тут пару месяцев, построим остроги, пушки поставим, вдоль берегов Японии прогуляемся, глядишь — и Эдзо русским островом станет. А тут зело добро поставить и порт, и верфи. Лесу маловато, да найдем, где дерево.

Почти семьсот человек, не считая оставленных на вахте, высадились на берег, и закипела стройка, по всем законам современной фортификации. Казаки пошли пошалить к японским базам, что еще оставались на острове, иные стали еще более усердно обучать подлым приемам боя уже новых русских подданных. Таких странных, волосатых… А их женщины, если только не уродуют себя черными красками на лице, могут быть очень даже пригожими.

*………*………*

Петербург.

22 октября 1751 года.

Марфа Егорьевна была ни жива ни мертва. Сильная женщина, она, оказывается, не столь твердо стояла на ногах, чтобы пережить потерю своего мужа. Еще тогда, как Петр Иванович был только лишь пажом при Петре Великом, Марфа томно вздыхала от вида статного красавца. Может, он не был столь пригож и ростом не вышел, но для нее Петр Шувалов был всем.

Женщина прощала все измены, знала, что он вернется, он всегда возвращался. Она прощала ему и порой оскорбительное поведение, и даже прямую брань. И сейчас она не могла надышаться, не хотела есть, не получалось выспаться. Только когда сам организм резко отключался от трех-четырехдневного бдения, она спала. С едой становилось чуть полегче. Пищу принимать получалось, но лишь тогда, когда Марфа думала о мести.

После того, как Марфа Егорьевна узнала о смерти своего любимого, женщина прекрасно поняла, что ее жизнь сейчас — лишь недоразумение, которое скоро так или иначе, но будет исправлено. Нет, тогда, в первые дни, она напротив считала, что повезло как раз Петру Ивановичу, что он первым ушел в иной мир, а ей было больно, изнуряюще больно. После появилась цель… Наказать, отомстить, уничтожить!

Касалось, жажда мести ослепляла Марфу, но это было не так. Она тщательно и скрупулёзно продумывала удар по Петру Федоровичу. Но убить было мало. Уколоть, чтобы он так, как и она, молил о смерти, но жил с этим грузом, мучился. Если Марфа убила бы наследника, то пострадал бы весь род Шуваловых. Да и черт с ними, но вот сыновья… Николай и Андрей, даже невзирая на их малолетство, попали бы в такую опалу, что вряд ли отмылись бы до скончания своих дней. А то и вовсе стали бы растить репу в Сибири.

Сказавшись больной, вдова некогда всесильного Петра Ивановича Шувалова искала болевую точку у цесаревича. Ей даже было безразлично, что на большинстве предприятий ее погибшего мужа уже вовсю хозяйничали люди петровского пса Шешковского.

На мануфактурах стали появляться вооруженные люди, которые говорили, что пришли защитить предприятия от разорения. На деле же эти ушкуйники требовали подчинения у всех управляющих, со временем перенаправляя прибыли в неизвестном для Марфы направлении. Не было у женщины такой силовой поддержки, чтобы выгнать, а лучше изрубить захватчиков, она и не предпринимала действий. Да и зачем ей деньги, если нет Петеньки?! Если только сыновьям! Но на их бытность хватит, у Шуваловых денег больше, чем нужно для роскошной жизни пяти поколений, даже без предприятий.

Два месяца Марфа не видела возможности для удара. Она продумывала даже убийство Екатерины, но пришла к выводу, что так только поможет цесаревичу, который многое сделал, чтобы жены не было рядом с ним уже больше полугода. Убийство наследника Павла или Анны? Но это мало чем отличалось бы от убийства самого Петра Федоровича. Да и любила своих внучат подруга Елизавета, и Марфа часто игралась с ними. Не настолько еще вдова сошла с ума.

Марфа Егорьевна начала искать ту, с кем спит наследник-цесаревич. Если это служанки, так вновь думать и выжидать момент. Но вдруг нет, и эта дама будет из благородных!

Петр Федорович таился и, на удивление, до сих пор мало кто знал, куда частенько уезжал наследник с малым сопровождением. Могло показаться, что Петр Федорович ездит тренироваться к своим башибузукам в Ропшу. На самом же деле, причины поездок были не столь очевидными. Поняла это Марфа тогда, как до нее донесли слух, что дочь сербского генерал-майора Ивана Шевича беременна. Марфе Егорьевне удалось найти человека, который подкупил истопника в Ропше, за большие деньги причем. Вот этот мужик из солдат-отставников и раскрыл подробности, но только касательно Иоанны Шевич. Сложить два плюс два Марфа, урожденная Шепелева, всегда умела, пусть и не блистала образованием.

Началась работа по поиску путей подхода к Иоанне. Тут Марфа Егорьевна встретилась с серьезнейшим сопротивлением и даже чуть не раскрылась. Ее человека взяли на попытке подкупа служанки. Пытали, но отставной офицер, который был многим обязан Петру Ивановичу Шувалову, молчал, а после и помер. То ли каты перестарались, то ли уже немолодое сердце не выдержало.

Но дело сдвинулось с мертвой точки, Марфа нашла, куда нанести болезненный укол. Теперь лучше поехать в имение и там спокойно подумать, что с этим делать, а главное, когда.

*………*………*

Город Мешхед.

14 ноября 1751 года.

Шахрох-шах уже смирился со своей судьбой. Теперь он слепец, как был слепым и его отец Реза-Кули-хан. Два года назад Мир Сеид поднял восстание и смог захватить, казалось, неприступный Мешхед. Тогда, смеясь над пятнадцатилетним внуком великого Надир-шаха, мятежник Мир Саид ослепил Шахроха, но уже скоро узурпатор сам пал. А внук последнего правителя всего Ирана вновь занял трон своего предка.

Всю некогда благословенную Аллахом Персию лихорадило. Появлялись и быстро исчезали многие, кто провозглашал себя шахом. Все дрались со всеми, и времена безумного Надир-шаха уже не казались такими уж и свирепыми. Персидское войско практически перестало существовать. Бывшие дисциплинированные офицеры по большей части стали теперь главарями банд наемников, прибиваясь то к одному претенденту на престол, то к иному, у которого монета оказывалась звонче.

А не так давно у Шахрох-шаха появился еще один соперник в борьбе за власть — Карим-хан Зенд. И он сильно отличался от многих тех, кто хотел в мутной воде выудить благородную рыбу. Этот курд через войны и союзы, уступки и умерщвления врагов в итоге собрал большую часть персидских земель, поставив Шахрох-шаха в очень неудобное положение правителя лишь Мешхеда и его окрестностей.

Междоусобные войны могли бы и продолжаться, тем более, что явные враги — османы — слишком ослаблены сами, чтобы претендовать на реванши последних войн. Не было общей идеи защиты отечества, не виделись ранее серьезными противниками соседи. Но это было раньше, теперь же каждый здравомыслящий и любящий свою Персию правитель не мог не обратить внимание на то, что на Севере повзрослел зверь, который оказывается еще более опасным, чем иные.

Мохаммад Карим-хан Зенд не стремился одаривать себя множеством титулов, он собирался править не именами, но силой и мудростью. Взяв себе только титулование Вакиль ад-Дауля [уполномоченный государства], он правил от имени Исмаила III, не забыв при этом заточить официального правителя в тюрьму [до конца своего долгого правления Карим-хан так и не захотел принять титул шах, при этом вел себя как правитель, открыл Иран для Англии, позволив торговать].

Оба правителя, и Шахрох-шах, и Карим-хан, понимали, что без объединения всего Ирана или большинства персидских земель у их родины нету будущего. Россия не станет разговаривать со слабой Персией и сделает то, что она уже проделала с кажущейся более сильной Османской империей. И поводов, чтобы ворваться в персидские дела, можно придумать огромное количество. Та же защита христиан кахетинцев и армян — чем не повод для вмешательства? Тем более, что Карим-хану стали известны письма от царя Кахетии Теймураза русской императрице о включении и его царства, и Картли в состав Северной империи. Похожие письма писали не только христианские правители, но и самопровозглашенные ханы, которые утверждают, что чтут заповеди пророка Мухаммеда.

— Я рад приветствовать тебя, правитель! — Карим-хан обозначил не слишком глубокий поклон.

— И я рад слышать тебя, Вакиль ад-Дауля! — ответил Шахрох-шах.

Правитель Мешхеда уже смирился с тем, что он слепой, но из уст так и рвалось «видеть». В этот момент Шахрох-шах, еще молодой парень, ощутил свою беспомощность, и ему захотелось жалости. Встряхнув головой, шах прогнал накатывающуюся слабость и постарался сохранить лицо в важнейших переговорах.

Вместе с тем уже приветствие расставило все по своим местам, Карим-хан назвал Шахроха правителем, а внук Надир-шаха назвал Карима уполномоченным государства. После обоюдного признания оставались лишь формальности, чтобы объявить о единой Персии и о возрождении государства.

Еще до приезда Карим-хана в Мешхед все условия объединения усилий по собиранию отторгнутых персидских земель были оговорены, и приняты принципиальные решения. Фактический правитель Ирана умертвил того, от имени которого он ранее правил. Исмаил III был задушен в своей камере.

По соглашению Карим-хан при официальном правителе Шахрох-шахе так и будет титуловаться Вакиль ад-Дауля, лишь незначительно уменьшатся его возможности для принятия решений. Так вопросы войны и мира решает Шахрох-шах, но только по согласованию со своим, в сущности, главным министром. Реформы так же обсуждаются на Совете двух правителей. Но оперативные решения все остаются в руках Карим-хана, Шахрох ставит только общие задачи.

И одной из первых задач, которая и подвигла двух соперников смирить гордыню и договориться, стало противостояние с Россией и недопущение ее влияния на земли, которые оба правителя считали исконно персидскими.

— Мой господин, — без подобострастия, но с уважением обратился Карим-хан к своему правителю, — Вы останетесь в Мешхеде?

Вопрос был задан таким тоном, что еще малоопытный молодой шах механически ответил «Да». Именно такого ответа и ожидал Карим-хан. Он не сильно-то и желал, чтобы юноша Шахрох стал сильно влиять на политику. А вот то, что внук великого предка может стать неким стягом, под которым соберутся многие удельные князьки, было хорошо для всех.

— Странно получается, — разговаривал сам с собой Карим-хан, когда уже устремился от Мешхеда и афганской границы на Запад. — Оба правителя и Шахрох, и Петр внуки своих великих предков, оба несколько ограничены во власти. Кто тогда мой соперник? Русский канцлер?

*………*………*

Москва.

16 ноября 1751 года.

Проявляя себя как заботливый племянник, желающий тетушке только добра, ну, и как наследник, чтящий сложившиеся традиции, я приехал в Москву.

Тетушка ранее два раза на год ездила в Первопрестольную, порой и чаще, но на день своей коронации была в Москве обязательно. В этом году, по понятным причинам, у нее не получалось лично приехать, и сесть на трон в Кремле в полном уединении, и поразмыслить о себе и о России. Не выйдет этого и далее, так как жить оставалось Елизавете недолго. Недавно новая напасть приключилась с уже обездвиженной императрицей: желчные камни начали движение, и вновь ее спас Кашин.

Все! Я уже его отлучаю от Елизаветы, чтобы меньше спасал, а то я был близок к тому, чтобы что-нибудь подмешать в питье или еду для скорейшей… Но тогда этот гений медицины первым мог бы заподозрить неладное, а он мне нужен, такими людьми не разбрасываются.

Кашин будет заниматься прививками. Полтора месяца назад были проведены опыты по взятию язвенных оспин с тела молодого бычка. Сразу двадцать осужденных каторжников были заражены болезнью, которая протекала с лишь чуть повышенной температурой и поносом. Впрочем, последнее могло быть следствием переедания, так как подопытных кормили всем по их желанию большими порциями. Ни одного случая осложнения не выявлено, что вселяло надежду на то, что побороть, пожалуй, самую страшную болезнь XVIII века нам удастся.

Следующим этапом в эксперементах с прививанием стало то, что каторжан заставили контактировать с людьми, зараженными оспой, да с теми, у кого болезнь была на стадии самой опасной при заражении. Таких смертников нашли и привезли в Петербург под охраной. Из двадцати подопытных четверо заболели, но пережили болезнь. Да и назвать это, чаще недомогание, черной оспой язык не поворачивался, только что жар продержался два дня. Однако последнее не понравилось Кашину, и он затребовал новых испытуемых уже в количестве ста человек. Результаты обещал предоставить через два месяца.

Я убедительно попросил Антона Ивановича так, чтобы и мысли не было отказываться, чтобы он уже сейчас, самолично, занимался подготовкой помещений, персонала, инструмента и всего необходимого для массовой вариоляции. В этом мире такое название вряд ли приживется, так как Россия должна быть первой, и английские слова необязательно приживутся. Но у себя в мыслях я именно так и называл то, что мы запланировали.

Кашин через месяц покинет должность главного медикуса императрицы, на это место будет назначен Павел Захарович Кондоиди. Хороший, и даже талантливый, по нынешним временам, доктор, но он не был знаком с «тайными знаниями Ломоносова». А то, что мне все больше надоедает быть «Высочеством», а уже нужно стать «Величеством», побуждает производить подобные рокировки. Да и Кандоиди может и не понять, что к Елизавете применили какое-либо средство для ускорения встречи с Архангелом Гавриилом. Это Кашин знал о состоянии Елизаветы больше, чем она могла бы сама о себе знать, будь даже императрица в здравом рассудке.

Просто приехать в древнюю столицу и только «работать лицом» было бы неправильно. Нужно решать и ряд задач. Одна из них — новые торцевые дороги. В Москве уже начали мостить дороги брусками из сосны. Короткие пеньки втрамбовали в землю, а в промежутки между ними заливали смолу и глину. При тряске в карете, такой тип дорог был более выгоден. Пусть дерево и менее долговечно, чем булыжник, но его на Руси все еще много, заменить не составит труда. Тем более, что большинство дорог были и так мощены досками, а тут более совершенный вариант. Такие дороги в Российской империи были, я это знал, но несколько позже, чем то время, жить в котором мне довелось. Насколько позже? Вот тут затруднялся ответить, но явно перед автомобильной эрой [торцевые дороги получили распространение в первой четверти XIX в., даже французы после перенимали русский опыт].

Еще одним мероприятием, которое начало воплощаться в жизнь в Москве, когда я менее полугода был ее градоначальником, была булыжная мостовая на Красной площади. Из послезнания я был уверен, что главная некогда площадь страны до середины восемнадцатого века уже была мощеной, но нет, повсеместно лежали доски. Настолько это было непривычным и бросалось мне в глаза, что я распорядился в кротчайшие сроки замостить площадь и сделать это показательно. Премия ускорила процессы. И уже сейчас я мог пройтись по весьма похожей на ту Красную площадь, что ранее была в будущем.

И последнее прогрессорство, которое будет открыто в Первопрестольной, правда, чуть позже, так как только идут работы, — это железная дорога по центральным улицам, где планируется пустить конку.

Опыт возведения железнодорожного полотна на Урале показал себя с наилучшей стороны. Сообщения между заводскими цехами и сооружениями, складами, жилыми кварталами стало в разы лучше и быстрее. От варианта с деревянными рельсами, лишь обшитыми железом, отказались, сразу стали укладывать цельнометаллические. Это оказывалось дороже, но железо было, а перспектива более быстрой доставки грузов прибавляла энтузиазма выгодополучателем, прежде всего Никите Демидову и компании.

Еще одним важнейшим направлением в строительстве железных дорог, которое, по моему мнению, нужно еще быстрее решать, чем с дорогой Москва-Петербург, было соединение металлопроизводственных предприятий с залежами угля.

Еще в прошлой жизни я был уверен, что на качественный рывок Англии в деле промышленной революции, повлияли три фактора, если убрать за скобки менталитет и производственную культуру.

Первое — это развитие науки. Тут Россия, можно сказать, не сильно-то и отстала, а вскоре должна выйти и на лидирующее место. Уже скоро я ожидаю не только паровой машины от господина Почишева, но создание первых паровозов. Второй фактор — это ткацкое производство. Тут мы даже опережаем бритов лет так на тридцать, если они, конечно, не сдерут у нас разработки. Третьим, что повлияло на ускорение промышленного переворота, стало начало массового использования угля. Ранее, когда в железоделательном деле первостепенным было дерево, англичане проигрывали России, у которой с древесиной проблем, считай, нет. Но после отыграли отставание и резко вырвались вперед.

Так что нужно самим быстрее начинать разработку угольных месторождений, иначе может создаться такая ситуация, что паровозы уже будут, а топить их останется только деревом. Где залегает уголь известно, осталось улучшить логистику в этих местах. И тут лучше нет железной дороги, пусть и с использованием конки.

Было опасение, что англичане быстро передерут опыт, когда увидят новый транспорт на улицах Москвы. Но они уже и сами до много додумались. С другой же стороны, если бояться, что более развитые страны смогут сделать больше, чем Россия, где изобретение обретет жизнь, то не стоит и начинать, но продолжать плестись в хвосте технологического прогресса и промышленной революции.

Еще одним пунктом очень насыщенной программы пребывания в Первопрестольной станет открытие магазина. В прошлой жизни я не был владельцем какой-либо крупной торговой сети, но акции одной из французских компаний, специализирующейся на этом бизнесе, имел. Так что деньги от розничной торговли я получал, но с системой данного бизнеса был знаком слишком поверхностно.

Между тем, опыт господина Елисеева, вот не помню его имени, в черне был понятен. Он создал некогда даже не магазин, прозванный в его честь «Елисеевским», а целый завод по производству продуктов питания с реализацией в соседнем помещении.

Вот и я еще полтора года назад озадачился открытием в России первого, по нынешним реалиям, так гипермаркета. Торговая площадь нового здания, благо в Москве после многих пожаров было достаточно много места по очень умеренным ценам, составляла примерно две тысячи квадратных метров. Для будущего — так, даже не средненький магазин, но в России этого периода…

В какой-то момент я понял, что погорячился с избыточными торговыми площадями, ибо просто не было даже близко такого ассортимента товаров, чтобы заполнить все пространство. Поэтому, места свободного будет много, а на прилавках будут выложены товары таким образом, чтобы складывалось впечатление, которое я бы охарактеризовал двумя словами: «много, богато». Как в Советском Союзе, когда банки с килькой или сгущенкой были выложены на трети всей площади магазина. В Москве, может, и не так было в достославные годы советской власти, но в моем маленьком городишке по-другому не случалось.

Строительство здания, которое, как и Елисеевский магазин в покинутом мной будущем, было на углу Тверской улицы, шло быстрыми темпами. Это не Зимний дворец с десятилетием стройки. Получилось в действительно рекордные сроки возвести все необходимые сооружения. Главным архитектором и непосредственно торгового павильона, и ряда вспомогательных зданий и сооружений выступил Дмитрий Васильевич Ухтомский.

Еще относительно молодой главный архитектор Москвы был сильно раздосадован тем, что ему доверили только реконструкцию здания Главной аптеки при подготовке к открытию университета, другой корпус будущего одного из главных учебных заведений страны строили по проекту Растрелли. Вот и хотел Дмитрий Васильевич показать себя да развернуться во всю ширь помпезности стиля, который в будущем могут назвать «елизаветинское барокко». Пришлось одергивать и направлять талантливого архитектора в практичные плоскости. Всякого рода лепнина, ненужные колонны, если они только не связаны с несущими конструкциями, всего этого я не хотел. Между тем, я был бы не понят, если бы некоторые излишества отсутствовали напрочь, потому в середине торгового павильона была скульптурная композиция.

Магазином в Москве, как и в Петербурге, я хотел закрыть все возможные проблемы по реализации части товаров. Уже на складах скопилось немало и подсолнечного масла, и сливочного, вяленного мяса, алкогольной продукции. Те же спички уже начинают производиться, ножи, сковороды, строительный инструмент, шубы. Много чего, как оказалось, можно выставить на продажу. В том числе и искать поставщиков, к примеру, рыбы и икры, мясо и яиц. Все перечисленное уже в немалом количестве производится в Люберцах. Так же приходят и корабли с колониальными товарами, с тем же чаем. Не забыли и о настольных играх, запустили небольшое производство детских мягких игрушек вместе с кониками. Так что простор для деятельности большой, и при грамотном подходе все возможно.

Еще при магазине будут работать собственные производства. Колбасный цех уже запущен и вовсю распространяет ароматы по округе, несмотря на то что часть производственных помещений находится в подвалах. Сами и хлеб печь будут, коптить кур и вялить мясо.

Пусть такой вот способ приобрести товары, как пойти в одно место и все купить, в новинку, но почти уверен, что слава магазина «Гастроном» еще прогремит.

Обойти вниманием свое передовое хозяйство в Люберцах также было невозможно. Ехать туда у меня особого желания не было, и время много займет, да и не по чину уже мне мотаться самолично по имениям, чай не помещик какой, а нынче соправитель с весьма близкой перспективой стать императором. Однако вызвать к себе управляющего и иных людей — это вполне в духе правителя, озабоченного экспериментами в собственном поместье, чтобы позже стараться распространить лучший опыт на другие государственные земли.

Встреча с Петром Евреиновым нужна была для того, чтобы обсудить запуск нового проекта в Люберцах — механизированную станцию. Это будет чем-то вроде машинно-тракторных станций из истории Советского Союза. Предполагается, что механизация сельского хозяйства в значительной степени освободит крестьян от необходимости отрабатывать барщину и способна привести к появлению трудовых резервов, которые лучше будет использовать на ширившихся в количестве, да и в размерах, предприятиях.

На такой станции будут находиться хорошие лошади, грамотные, после тщательного отбора, уже не столько крестьяне, я бы их назвал «аграриями». Будет привлекаться максимально возможный научный подход к ведению сельского хозяйства.

Из примеров механизации следует отметить механическую сеялку. В сущности, мы содрали ее прототип у англичан. Сеялка представляла собой уже значительно распространенную модель. Да, думают светлые умы над усовершенствованием, но пока пользуемся результатом английских изобретателей.

Другой же механизм — вот тут наше! Причем так — НАШЕ! Это механическая косилка. Такие должны были изобрести только в следующем столетии и в значительной степени облегчить и ускорить сбор травы, ну и с переходом на жатки. Некоторые механизмы есть уже в Англии, но они менее эффективны, чем то, что «изобрели» мы. Спасибо моему пристрастию к посещению музеев.

Умельцами при моей руководящей на направляющей роли были сконструированы косилки вокруг серповидной штанги, которая имела зубья и перемещалась вперед-назад горизонтально. При этом косилка опиралась на одно широкое основное колесо, которое вращалось и передавало движение режущему аппарату. Важно было то, что щитки перед лезвием помогали удерживать хрупкие стебли вертикально [речь идет о косилке МакКормика середины XIX века].

Кто в иной истории изобрел для своего времени такое чудо техники, я не знал. Но помнил иное: некоторые ошибки первой конструкции. Хороший экскурсовод проводила экскурсию по музею в Ливерпуле, не забыла приятная женщина средних лет с некоторой английской чопорностью сказать, что создатели этой косилки не сразу додумались о правильном расположении коня, который для лучшей эффективности должен был находиться рядом сбоку.

По сути, это прорыв! Такая косилка пусть и давала некоторую потерю урожая, если использовать ее для жатвы, но при необходимости очень даже способствовала скорости сбора и урожая, и травы. Да и проще быстро собрать урожай да пустить по полям людей подобрать колосья, что останутся на поле. Ну и есть куда расти и совершенствовать изобретение.

Следовало подвести и итоги некоторого эксперимента, который мне сегодняшнему уже не казался столь перспективным.

Эксперимент, который уже как два года проводится в моем поместье в Люберцах, показал, что капиталистические отношения в сельском хозяйстве в усеченном варианте возможны, но крайне сложны. Я перевел большую часть своих крепостных на чинш серебром. Сам скупаю сельскохозяйственную продукцию, занимаюсь ее реализацией, даю ссуды для покупки успешными крестьянами плугов, лошадей, семян, на строительство. В этом году наиболее трудолюбивым и смекалистым хозяевам будет предложено выкупить себя и свои семьи из крепости. Вместе с тем, все больше привлекается наемных рабочих, чаще сезонных, на помещичьи угодья. Работает школа и задействованы три приходские школы. Отбираются смышленые парни для обучения у мастеровых ремеслу.

Серебро крестьянам оказалось сложно доставать. Да, они продают мне свои излишки, но эти крохи не покрывают всего объема чинша. Ссуды брали по первой с охотой, но у многих напрочь отсутствует понимание, что отдавать нужно в срок. Собственные мои поля, которые не розданы крестьянам, возделывались плохо и периодически. Конечно, с введением станции эта ситуация должна решиться.

Однако менталитет крестьянина таков, что любые изменения вводят людей в ступор. Нужно образование, которое включало бы в себя не только грамотность по принципу «читать по слогам, кое-как выводить корявым почерком свое имя», а являлось системным и фундаментальным. Те же ссуды крестьяне не могут просчитать. Узкость мышления и мировоззрения не позволяет вычленять из крестьянской среды людей, которые могли бы найти себе занятие иное, нежели пахать и сеять. Должны быть уникумы, но что-то в Люберцах с этим туго.

Пока еще примитивно, но я искал выход из традиционной заскорузлости социальных отношений. Для развития промышленности, создания спроса на продукцию, увеличения покупательской способности нужны люди с деньгами. Данные проекты пока не приносят выгоды и требуют больших вложений, посему никак не будут интересны помещикам. Я же зарабатываю и на старой системе отношений, есть и иные источники капитала, так что будем и далее создавать «общество всеобщего благосостояния», пока в рамках моих поместий. Пусть для этого придется в изрядной доле делиться прибылью, я хотел бы видеть своих крестьян если не зажиточными, то не нищими, точно. А коль появятся у них излишки серебра, то иезуитских способов его отобрать придумано масса.

Успех самого цесаревича, а скоро и императора — отличная мотивация для иных. Плюс осторожная журналистика, административный ресурс и подачка дворянству в виде дарования ей права необязательной службы.

Вот эту «вольность» я бы хотел продать подороже. К примеру, вытребовав перевода крестьян на чинш, чтобы углубить товарно-денежные операции. Или вот еще: не хочешь обязательно служить, так переводи своих крестьян на выплаты серебром. Что? Волнуешься, что земли будут пустовать? Так есть механизированная станция! Плати, тебе все вспашут и урожай соберут!

Опираться в таком подходе можно на то, что с приобретением дворянской вольности, нарушается исконный общественный договор, по которому оправдания крепостничеству уже не будет. Дворяне должны защищать, служить, а крестьяне кормить служивых. Если дворяне не служат, так почему кормить?

Надеюсь, что с появлением механизированных станций перевод на чинш с полным отказом от барщины станет более перспективным. Зачем направлять на свои поля большое количество немотивированных работников, использующих примитивные орудия труда? Теперь и серебро с крестьян собрать можно и вполне себе обработать все поля. Плуги на Урале и уже небольшими партиями в Туле делают, косилки есть, жатки так же. Зернохранилища строятся.

Я также хочу заинтересовать своих ближайших соседей, тех же Салтыковых, чтобы они за плату, конечно, пользовались услугами КМС — конно-механизированной станции. Это же может быть в какой-то мере выгодно и иным помещикам. Дай-ка купить плуг, доброго коня, ту же косилку, сеялку!.. А тут заплатил, а тебе быстро и качественно все необходимое сделали.

Первой встречей в Москве, после всех официозов, стала с Якобом Штелином, который официально все еще являлся моим библиотекарем. Вместе с тем, этот человек уже неплохо освоил профессию издателя и находился в Москве именно потому, что я дал поручение русскому немцу начать издавать газету «Московские ведомости» [в РИ издавалась с 1756 года].

— Яков Яковлевич, — обращался я к Штелину на русский манер, — ответьте мне, почему так просел в продажах журнал «Россия»? Вот данные о числе проданных журналов, причем цена уже ниже, чем за первые выпуски.

Моего бывшего учителя смутило слово «просели», но по смыслу он явно понял, о чем идет речь.

— Ваше Высочество, простите за дерзость, но журналом все же занималась больше Екатерина Алексеевна, мне было сложно найти человека или самому вести журнал на столь же высоком уровне. Да, я делал гравюры к каждому изданию, но и только, — Штелин отвел глаза.

— Вот что, Яков Яковлевич, — начал я говорить после долгой паузы. — Я кое-что по пути в Москву начертил. Это тайнослов — русская головоломка. Должно понравиться читателю. Кроме этого, печатайте интересные смешные истории, только короткие. И расширьте круг интересов. В том смысле, что нужно отправить человека на Урал, дабы там описать что-то хорошее, или еще куда. Уточните у господина Шешковского, куда не следует ехать, а остальные места пусть Ваши люди посетят и напишут статьи, но о хорошем.

— Покорнейше прошу простить меня, Ваше Высочество, — говорил Штелин, понурив голову. — У меня просто нету столько людей. Я боюсь не оправдать Ваше доверие.

— Людей ищите. Хорошие работники — это проблема не только Ваша, но и многих направлений. Для помощи в этом деле, я выделю Вам сорок тысяч рублей, но Вы, Яков Яковлевич, мне нужны еще для одного очень важного и ответственного дела, — я улыбнулся и зазвенел колокольчиком.

В мой кабинет ворвался маленький, но удивительно приятный ураган, который моментально наполнил все пространство звуками. Это была Аннушка, ругающаяся с Павлом.

Трехлетний предельно серьезный мальчик, чуть пухленький, темноволосый, стойко сдерживал напор старшей пятилетней сестры, которая отчитывала Павла за то, что тот нарушил правила какой-то игры, в которую они только что играли в соседней комнате.

Анна была истинно старшей сестрой, которая и за брата горой, и может указать тому на неправильность поведения. Девочку уже приучали быть с наследником Российского престола более обходительной, но пока тщетно. Маленькая красотка была для Павла чем-то вроде заменителя матери, брала шефство над братом и строго следила за тем, чтобы будущий император вовремя мыл руки и вел себя подобающим образом.

Детям явно не хватало внимания. Няньки, мамки, слуги — всего более чем в избытке. Но никто не заменит радость общения с родителями, пока никто. В будущем же няня может стать многим больше, чем родители. Пример Александра Сергеевича Пушкина налицо. Мне же не хотелось, чтобы мой сын забыл обо мне, а только и знал, что свою няню или учителя. Времени мало, но это постоянная отговорка всех родителей и не только этого времени. И я постараюсь, чтобы мои дети не оставались обделенными общением со мной. Еще бы с мамой, но…

— Вот, Яков Яковлевич, это ваши подопечные, — сказал я, наслаждаясь то неуклюжим книксеном Анны, то недоумением на лице Штелина.

— Ваше Высочество, могу ли я сказать, что воспитанием Ваших детей занимаются иные люди? — спросил Якоб.

— Очень интересная формулировка вопроса, когда Вы спрашиваете дозволения спросить, меж тем вопрос уже прозвучал, — я ухмыльнулся и расставил руки, призывая детей подойти ближе. — Вот, мои дорогие, это Яков Яковлевич Штелин, он будет вас учить, а вы во всем станете его слушать.

— Покорнейше благодарю за оказанную честь! — взял себя в руки Штелин.

— Полноте, Яков Яковлевич, я же помню, что Вы тот единственный, на уроках кого мне было действительно интересно находиться. Вот я и рассчитываю, что Вы в той же игровой манере будете учить моих детей. Чему именно и каких еще учителей нанять или оставить старых, мы поговорим с Вами завтра, когда Вы в письме изложите свое видение образования для Аннушки и Павла Петровича. Так что решайте вопросы с газетами, ищите людей, но уже приступайте к обязанностям обер-воспитателя моих детей.

Анна и Павел заняли мои колени, умостившись каждый на своем, после стали, вначале с опаской, но все более распыляясь, рассказывать, как они играли в прятки, но Павел подглядывал. Сын же сопротивлялся и упирал на то, что его пальцы сами разъехались в разные стороны, когда он водил.

Это было мило и весело, я даже отодвинул следующего «челобитника», наслаждаясь общением с самыми родными для меня человечками. Идиллия продолжалась до того момента, пока не прозвучал вопрос о маме. Я ничего не ответил, ушел от прямого разговора. Пока это удалось, но когда дети подрастут, станет уже невозможным скрывать то, что их папа… Впрочем, что и мама тоже, а может, и в большей степени.

*………*………*

О. Гавайя.

17 ноября 1751 года.

Григорий Андреевич Спиридов собирался совершить большой переход. Недавно прибывший фрегат, который был отправлен за материалами и припасами в Охотск, принес и сообщение с указанием Спиридову отправляться в Петербург. Рандеву его линкора с двумя военно-торговыми кораблями и еще одним фрегатом должно состояться в порту Петрополя не позднее декабря еще этого года. После же вся эта эскадра отправится через Магелланов пролив и Атлантический океан к европейским берегам и в родную Россию. Кроме того, им следует в Бразилии подобрать еще два военно-торговых корабля и фрегат с неким ценным грузом.

Путешествие предстояло не из легких, но это обстоятельство только будоражило сознание Григория Андреевича, который все больше не представлял свою жизнь, да хоть всего год, без моря. А еще его распирала гордость, что еще не так давно кажущееся невозможным сегодня русским флотом свершается. Андреевский флаг уже не только развевается на ветрах Балтийского моря, но всего за три-четыре года есть земли, где, кроме русского стяга, не знают никакие иные.

— Ваш высокобородь! — обратился к капитану первого ранга вестовой матрос.

— Ну, братец, что у тебя? — спросил Спиридов, отметив некоторое замешательство служивого.

— Сказать-то как? — все еще не мог собраться с мыслями матрос. — Королева там просить Вас.

— Королева? — улыбнулся Григорий Андреевич.

Ну, да, королева! А матросы не могут назвать женщину королевой или императрицей, если она не всегда носит достаточно одежды, чтобы иметь возможность скрыть пикантные особенности женского тела.

Лилиуокалани Первая была молода и красива. Ее муж погиб в междоусобных войнах, когда не прошло и двух месяцев со дня свадьбы. Потом та, кого Спиридов называл «Лилу», была беременна и не могла выйти замуж сразу же после смерти мужа. А после русский офицер и королева острова Гавайя встретились…

Григорий Андреевич вкладывал много нежности, когда произносил «Лилу», ибо выговорить имя ставшей после смерти мужа королевой Лилиуокалани было крайне сложно, да и полное имя не было нежным, скорее, если немного знать язык аборигенов, величественным.

Перед отбытием в Охотск Григорий Андреевич женился на Анне Матвеевне Нестеровой, и брак этот был по любви. Григорий больше всего жалел о том, что нет возможности видеться с Аннушкой. Капитан уже собирался послать письмо любимой, чтобы та приезжала к нему. Да, дорога в Охотск сложная, но тут не голодно, уже немало людей прибыло, есть и образованные люди, даже приемы и балы случаются. Но вместо любимой прибыл ответ, который скорее обрадовал Григория, чем огорчил. У капитана родился сын, которого назвали в честь его отца Андреем. Куда же теперь поедет голубушка? Сыном заниматься нужно, восстанавливаться! А то и гляди, через года два и сам Спиридов приедет в Петербург.

Когда началось освоение острова Гавайя и уже за валом и рвом располагался Елизаветинский острог, произошел контакт с местными элитами. Общество на островах было вполне развито, были правители, религия, система принуждения. Как был уверен Спиридов, что дай этим людям железо, добрых коней да плуг, они скоро станут очень богатыми. Хотя и так хватало и еды, и иных материальных благ.

Агрессии ни русские, ни туземцы не выказывали. Людей местные не ели! Или это еще Джеймс Кук тут не бывал, потому и не было каннибалов? Так что быстро наладилась торговля, и с провизией стало очень даже хорошо.

В скорости стала известна и одна из причин, почему местные так доброжелательны к пришлым. Делегация неких знатных туземцев попросила выступить на их стороне в войне с правителем соседнего острова, который потребовал себе в жены королеву Лилиуокалани и признание его главным королем.

Спиридову не понравилась идея влезать в местные споры, но и быть в осаде, которую туземцы могли бы устроить, тоже не хотелось. В любом полевом сражении да в партизанской войне он бы выиграл. Контингент войск, которым располагал командующий, по местным раскладам был в пользу русских. Полтысячи солдат и еще приданные казачьи подразделения, даже десяток коней с лихими кавалеристами, пушки опять же. Но торговля шла бойко, уже были наняты рабочие из местных, были все перспективы основательно стать на острове и организовать здесь сильную базу.

Все решилось при личной встрече Григория Андреевича с королевой Лилиуокалани. Это была красивая молодая женщина, не старше двадцати лет, с очень притягательными глазами. Нельзя сказать, что Спиридов вдруг влюбился, нет, эмоции возобладали над разумом командующего не сразу, уже после скоротечной войны за главенство на архипелаге.

Достаточно было высадиться на соседний остров, наделить союзных туземцев хоть в малом количестве холодным оружием и поддержать огнем. Через два дня после высадки, жители острова Мауи сами решили проблему со своим королем. А еще через неделю представители острова Оаху также дали клятвы верности королеве Лилиуокалани.

Лилу была столь благодарна своему спасителю, что эта благодарность окончательно свела с ума Спиридова. Лилу не отставала в силе своих эмоций и страстей и так же была откровенна. Их роман был подобен урагану страстей, извержению вулкана. Григорий даже не замечал строительства на острове и не вникал в него, забросил военные экзерциции.

А между тем, строилась лесопилка, уже нашли глину и начали гончарное производство, разбили поля и засеяли их, строили порт. Все это проходило где-то рядом со Спиридовым. Иногда Григорий все же принимал участие в процессах обустройства русской миссии, но в то же время мыслями оставался с Лилиуокалани.

— Ты уезжаешь? — спросила Лилу на вполне уже понятном русском языке.

— Да, я должен! — скупо ответил Спиридов.

— Передай своей королеве, что мой народ присягает ей на верность, — тихо, могильным голосом, говорила правительница Гавайев.

— Передам, — Спиридов был сегодня более обычного скуп на слова.

Наступила пауза. Глаза влюбленных смотрели на предмет своего вожделения, стараясь запомнить, запечатлеть образ. Они оба понимали, что расстаются и, скорее всего, навсегда.

— Я тебя никогда не увижу! — роняя слезу сказала Лилу.

«Я тебя никогда не забуду!» — подумал про себя Григорий Андреевич Спиридов.

Утром Григорий стоял на палубе корабля и смахивал предательски выступившие слезы. А остров райского счастья Гавайи все более отдалялся.

Глава 7

Тагил.

21 декабря 1751 года.

Никита Акинфеевич Демидов принимал своих гостей с размахом. Это цесаревич некогда высказывал ему за излишние траты на застолье. Те же, кто сегодня сидели за одним столом с наследником легендарного русского промышленника, не станут критиковать изрядное гостеприимство и радушие хозяина.

Иван Семенович Мясников, Иван Борисович Твердышев и Илларион Иванович Лугинин — вся эта компания отмечала окончание первоначального строительства города в Миассе. Ну, не города пока еще, но пятьдесят домов, десять бараков, административные здания — это тот минимум, что был запланирован для запуска проекта.

Уже было найдено золото рядом с Миассом и именно там, куда и указал цесаревич. Первые артели уже снимали «сливки» в виде лежащих чуть ли не на поверхности небольших золотых самородков.

Еще недавно работа на приисках была бы противозаконной, так как никаких бумаг в установленной форме Берг-коллегии передано не было. Однако осенью пришли все разрешительные документы, и промышленники выдохнули. Ходили-то по краю, надеясь на покровительство наследника, рискнули — и все получилось! Не было бы этого разрешения, так и деньги потеряли бы и могли поехать куда дальше Миасса репу сажать в мерзлую землю. Цесаревич, получив престол пусть и в непонятном для многих статусе, быстро все оформил, и весной проект будет запускаться.

— А пошли, друзи, я Вам махину покажу! — захмелевшим голосом сказал Никита Демидов.

— Что за махина-то? — спросил Твердышев, уже подымаясь со стула.

Встали и остальные. Накинули шубы и поспешили за неугомонным, самым эмоциональным в компании Никитой Акинфеевичем. Дорога не заняла много времени, опытный цех, в котором, бывало, и самолично работал Демидов, находился в полуверсте от дома.

— Это что за черт такой? Господи, прости мя грешного! — высказал всеобщее удивление Иван Семенович Мясников.

— Махина! — Демидов наставительно поднял указательный палец.

Если при выходе на мороз хмель отступил и разум Никиты Акинфеевича просветлился, то это быстро прошло, стоило только зайти в нещадно натопленный цех. Так что Демидов, да и его гости, вдруг оказались пьянее прежнего.

— И как все это движется? Конская тяга? — только многоопытный Твердышев оправдывал свою фамилию, был тверд и казался трезвым.

— Так ето! Сейчас! — сказал Демидов и стал звать мастера. — Ванька!

Из-за угла вышел бородатый мужик в фартуке и замызганной рубахе.

— Вот, господа, это Ванька — рукастый малый, он те махины нынче смотрит, а еще был у меня ахвицер Мартынов, его цесаревич присылал, они эти махины и ладили, — хвастался Демидов.

Твердышев стал деятельно обходить три механизма.

— Вот такая махина еще Нартовым была собрана, — указал Иван Борисович на токарный станок. — Но эта с опорой добротной… Ладная махина!

— А это что? Для пряжи? — указал Илларион Иванович Лугинин на прядильный станок.

Лугинину были близки для понимания прядильные механизмы, он сразу оценил задумку и гениальность того, что видел.

— Вот! Это водяная рама и на ее основе прядильный станок. Сложная махина, кабы работало все, нужно это… сопряжение двух процессов. Так, сначала из комка коротких волокон нужно вытянуть длинный кусок, тут соблюсти скорость, затем перекручивать кусочки, формируя нить, — Демидов победно поднял подбородок.

Никита Акинфеевич ранее не особо разбирался в таких механизмах, но когда цесаревича отправили в Царское Село, то эти машины: токарный, фрезерный и прядильный станки — срочно переправили к нему, в Тагил. Позже Никита Акинфеевич понял, почему наследник так возится с этими механизмами: они золотое дно. И Демидов загорелся идей самому что-нибудь изобрести или найти людей, которые это смогут сделать. При том подходят для России как нельзя лучше. Часто проблема промышленника состоит в том, чтобы найти должное количество людей себе на предприятие. Тут же одна прядильная машина заменяет человек двадцать, а то и больше. И что еще веселее, так при наличии какой речушки или канала машина может сама работать, а ты стой да посматривай, жуя калач.

— Водная рама… — задумчиво произнес Твердышев. — Этак ее и не только водной можно сладить.

— Да тут и штуцера можно нарезать быстрее, коли эту раму приспособить! — подхватывал всеобщую радость Мясников, который в изготовлении оружия практически ничего и не знал, но устройство механизма понял и оценил.

— И сколь нитей прядет? — спросил Лугинин.

— А болей ста! — чуть преувеличил Демидов [водяная рама Акрайта позволяла прясть 96 нитей одновременно].

— Так и людей без работы оставим! — высказался Мясников.

— А главная сложность-то у нас завсегда — это людишек найти вдоволь. А тут воно как! Много и не надо, — высказался Мясников.

— Так это еще не все! — упивался успехом Демидов.

Сейчас он и не думал о том, что все эти изобретения находятся у него лишь по одной причине: так решил наследник, вокруг которого стали происходить разные неприятные ситуации. Хозяин дома чувствовал себя хозяином и всего того, что у него в доме хранится. Но это так, хмельное!

— Чем еще удивишь, Никита Акинфеевич? — спросил Иван Борисович Твердышев.

— Есть чем, за утром и покажу, — заинтриговал своих компаньонов Демидов и повел гостей обратно в дом.

За столом промышленники делали предположения, чем именно может удивить их самый молодой из компании партнер. Вместе с тем, Никита Акинфеевич считался и самым близким к наследнику. Высказывались версии, что покажет какую-то усовершенствованную сеялку. Но нет, уже есть механические сеялки, и тот же Твердышев их изготовляет в преизрядном количестве под заказ наследника. Думали о самоходной коляске, что, говорят, где-то во Франции сладили, там ногами только нажимать нужно. Но нет. Велосипед? Так их уже делали, но дорогие они и непрочные, потому и мало производят, почитай единично.

Так и не выведав у Демидова, чем тот собирается удивлять, гости отправились спать. С трудом, с помощью слуг, вся честная компания отправилась отдыхать. Только Твердышев шел самостоятельно и даже, казалось, не шатался.

А утром все компаньоны пошли кататься на дрезине. Эта конструкция чуть уместила четверых немаленьких промышленников. Было бы неплохо, чтобы слуги покатали господ, но сами дюжие мужики так увлеклись работать на рычаге, что не замечали усталости. Такая скорость! Две лошади не угонятся! Кабы плохо не стало, а то лекари говорят, что такие скорости могут убить человека!

И когда честные гости уже расслабились и посчитали, что чудес механики, показанных за два дня, более чем достаточно, Демидов повел в еще один амбар, который располагался в двух верстах. Там была… паровая махина Ползунова. Ранее секретная, а сейчас наследник написал письмо, что говорить о ней можно. На заводе Демидова в Нижнем Тагиле такие машины начнут собирать уже через полгода. Сейчас же прорабатывается вопрос установки такого двигателя на основе паровой машины на корабль, ну и создание паровоза [И. И. Ползунов в РИ создал паровую машину, причем, примерно, в этот период, может чуть позже. Но главное, эта машина была двухцилиндровым двигателем, не требующим вспомогательного гидравлического привода].

Коллежский асессор Иван Иванович Ползунов, получивший этот чин за изобретение паровой машины, сейчас работает над тем, чтобы по рельсам ездили не лошадиные конки, а машины.

Демидов порой очень плохо спал, не получалось прогнать навязчивые мысли. Промышленник пытался осознать, сколько эти изобретения могут принести ему прибыли. А то, что производство и машин, и паровозов будет на предприятиях Никиты Акинфеевича, уже оговорено заранее. Сейчас Демидов дал распоряжение накапливать уголь, чтобы было чем топить машины при их обкатке.

Иногда Демидов ловил себя на мысли, что готов поставить портрет Петра Федоровича в Красный угол и молиться на своего благодетеля. Но… не создай себе кумира!

*………*………*

Париж.

23 декабря 1751 года.

Мадам де Помпадур отдыхала. Ей бы бежать, что-то делать, добиваться аудиенции короля, но нет, она просто спала и наслаждалась музыкой. Особенно чувствительным дама признавала произведение молодого русского принца Петера, которое тот посвятил своей жене. «К Екатерине» уже играют во всех салонах Франции и не только, русский наследник действительно талантлив.

Помпадур помнила то письмо, что прислал этот весьма и весьма странный русский гольштинец. Все идет именно так, как и писал Петр Русский. И данный факт, слишком уж пугал Жанну. Может поэтому она и не сильно стремится вернуть себе расположение короля, чтобы Людовик не объявил именно ее виновницей предстоящих поражений.

Нет, в Европе, Помпадур была уверена, Франция Фридриха разобьет, если потребуется. Да и Австрия стоять в сторонке не будет. Тут и России не понадобится, пусть русские сидят у себя в лесу и не топчут европейский сад. Но что делать, не если, а когда Англия станет союзницей Пруссии? При деньгах, флоте и оружии этих островных собак [здесь только принятое французами оскорбление, без иных смыслов, которые можно приписать автору] пруссаки могут сделать многое, очень многое. Фридриху не хватает именно серебра, чтобы мобилизовать всех мужчин его королевства.

— Мадам! Вы не одна? — в комнату, где лишь в одной ночной рубашке возлегала на новомодном диване с пледом Жанна, ворвался не человек, но ураган.

— Ваше Величество, Вы? — Помпадур и не понадобилось играть эмоцию, она была искреннее удивлена, даже ошеломлена.

— Что Вы, Жанна, я пан, только польский пан! — усмехнулся король.

Вы здесь точно одна?

— О, ясновельможный пан ревнует? — включилась в игру, как оказалось, все еще фаворитка. — А как же Луиза О Мерфи? Эта малолетняя нимфетка же прискучила пану?

— Что за снобизм, маркиза? — возмутился король, который только что искренне ревновал свою официальную фаворитку. Королю, не без участия Жанны, «напели птички», что Помпадур может встречаться с иным мужчиной. — Луиза не столь умна и интересна для разговоров.

«Зато она оказалась весьма интересной ланью в Оленьем парке», — подумала Жанна, но вслух ничего не сказала, одаривая французского короля улыбкой [Олений парк — особняк, где по сути «выращивались» любовницы короля, так как Людовик XV предпочитал молодых и неискушенных в любви девушек].

— Жанна, я дал отставку министру Брюлару, — сказал король и Жанна-Антуаннета поняла, что король пришел не к любимой женщине, а к советнику.

А может, это и к лучшему, что она для Людовика больше, чем любовница? А разве раньше было по-иному? Нет, не было! Но эта негодяйка Луиза, как и те, кто за ней стоит, сильно пожалеют, что пробуют не только подложить королю смазливую девку, но еще и влиять на монарха.

— Ваше Величество, все же вижу, что ко мне, верной и любящей женщине, пришел не ясновельможный пан, но король, — Жанна чуть крутанулась и нарочно сделала так, что лямка с ночной рубашки спала.

Все же обидно женщине, что она уже не возбуждает страсть у короля.

— Мне нужен совет, маркиза, как и Ваше присутствие при дворе. Вокруг сплошные идиоты, я не понимаю, что нужно делать. У Вас всегда получалось разъяснить мне проблему так, что она становилась понятной, как и разумными были мои решения, — сделал король откровенное признание, от которого Помпадур даже забыла об обиде.

— Вы про то, что Англия заключила союз с Пруссией? — спросила Жанна, накидывая пеньюар.

— И не только, — сказал король и присел на краешек дивана.

— Союз пока только тайный. Все игроки выжидают смерти Елизаветы. Судя по всему, это скоро произойдет. Вот тогда и должна начаться «Большая игра». Но мы, Ваше Величество, к игре готовы плохо, — Жанна также присела на стул, чего бы никогда не позволила, если бы она не была с королем наедине.

— Вы что-то знаете? — король заинтересовался.

— Ваше Величество, мой возлюбленный король, верните Луи Филожен Брюлара на пост министра по иностранным делам. Он знает не меньше моего и вполне умный малый, чтобы ориентироваться в современной политике, — Жанна немного поправила свои волосы, ей было некомфортно представать перед королем в таком растрепанном виде, но не заставлять же монарха ждать, пока она приведет себя в порядок.

— Маркиза, он отлучен от двора за дело! — возмутился король. — В Османской империи я проиграл, в последней войне не выиграл, заключил мир хуже, чем рассчитывал!

— Людовик, давайте подумаем, а кто нам все время противостоял, нанося болезненные уколы! — Жанна подводила короля к нужному выводу, ее выводу.

— Вы говорите о России? Или все же об Австрии? — спросил король.

— России, мой возлюбленный король, Австрия и так уже наша союзница, остаются только формальности, чтобы оформить наш Союз, — ответила Жанна.

— Россия — союзница Австрии, но так же у нее союзные отношения с Англией, с которой мы постоянно воюем… это сложно, скажите уже, что Вы предлагаете, маркиза, — с раздражением сказал король.

— Необходимо отправить посольство в Россию, вызвать и с почетом встретить русского посланника. Добиться союза с Россией и втянуть ее в противостояние с Англией. Русский флот показал себя, он сейчас весьма силен, не такой, как французский, тем более, не английский, но соедини мы все усилия: Австрия, Испания, Дания, Россия — мы покачнем Англию с пьедестала морского величия, — Жанна увлеклась и говорила все более пафосно и увлеченно, но именно такая форма и нравилась королю. — И верните Брюлара, Ваше Величество!

— Верну, раз так сильно он нужен… — Людовик задумался. — Вчера из английских портов вышел огромный флот, больше шестидесяти вымпелов, все груженые.

— Вот, мой король, и ответ на все вопросы. Этот конвой пойдет скорее всего в Индию. Еще два конвоя уже прибывали в английские североамериканские колонии. Мы же отправили, в лучшем случае, двадцать кораблей по всем нашим колониям. Да, было больше, но я говорю про военные с пороховым зарядом, солдатами, пушками. Мы уже проиграли эту войну, простите, Ваше Величество, — Жанна замолчала, фаворитка была уверена, что сейчас разразится буря.

Людовик посмотрел на свою некогда страсть, а сейчас самого близкого друга… К черту эту глупышку Луизу!

— Пан хочет свою паненку! — сообщил король и Жанна молниеносно скинула с себя всю одежду.

*………*………*

Петербург.

24 декабря 1751 года.

В Иране начали происходить важные события, которые подвигали меня сильно ускориться в принятии решений. Внук знаменитого Надир-шаха Шахрох-шах начал действовать. Скорее не он, а его приближение подвигало на действие главного претендента на объединение всей территории Ирана. Вряд ли шестнадцатилетний правитель столь мудр и амбициозен, чтобы правильно выгадать время для действий. И это без скидки на то, что Шахрох-шах был еще и ослеплен.

Для окружения молодого шаха не могло являться большим секретом то, что бакинский правитель Мирза Мухаммад-хан запросил помощи у России. Тут еще и телодвижения царей Картли и Кахетии. И персы понимали, что Россия после победы над Османской империей обязательно воспользуется случаем и поводом и займет земли некогда единой и великой Персии.

Иранцы решили действовать быстро и жестко. Мирзе Мухаммаду, как и иным подобным ему ханам некогда провинций Персии, был выдвинут ультиматум. Суть требований — это признание верховной власти Шахрох-шаха. Если местный правитель согласится пойти под крыло единого полномочного по праву рождения шаха, то ему, хану, давалось обещание оставить у власти. Единственное, что ранее мятежных подданных лишали титула «хан», но назначали наместниками правителя Персии. Альтернативой была смерть.

Я в срочном порядке, как только дошли новости о деятельности Карим-хана и Шахрох-шаха, вызвал для консультаций канцлера и военных.

— Господа, у нас немного времени, нужно принимать решение. В соседнем зале дожидается Теймураз II, который прибыл через десять дней после того, как получил послание от персидского шаха [в РИ Теймураз II также успел добраться до Петербурга всего за десять дней]. Если мы не вмешаемся, уже скоро можем получить сильное государство под боком, которое займется истреблением всех тех, кто общался с нами и проявлял желание отколоться от Ирана. Это и удар по репутации, и скорая война, но уже не на наших условиях, — обрисовал я ситуацию и свое видение проблемы.

— Ваше Высочество, а Георгий Багратиони уже не рассматривается Вами как наследник царей Кахетии и Картли? — спросил Алексей Петрович Бестужев-Рюмин.

— Нет! — отрезал я.

Дело даже не в том, что Георгий был не слишком образован. Нужно было ориентироваться на реалии и не быть слишком твердолобыми. Теймураз и его сын Ираклий, как оказывается, популярны в своих странах. Нам, чтобы не получить партизанского движения или иных форм сопротивления, они были необходимы. Времени на то, чтобы воевать всерьез и надолго, просто не было. Уже сгущались тучи над Европой, и Россия никуда не денется от необходимости выступить в намечавшейся игре, но как субъект и игрок.

— Бакинский хан пока не отказался от своих просьб о помощи и поддержке, иные ханства: Казахское [ханство на северо-западе современного Азербайджана с центром в г. Газах], Карабахское, Аварское, не станут оказывать сопротивление, если мы большими силами войдем в те земли, — говорил Бестужев.

— Если мы действительно войдем большими силами, то и самой Персии может не быть. А может статься так, что у нас не станет армии. Нужно учесть, что санитарные потери будут большими. Болезни, незнание дорог, местных традиций и правил — все это может сказаться плохо, — я посмотрел на сидящих рядом Степана Федоровича Апраксина и Петра Семеновича Салтыкова. — Господа, как готовы наши войска?

Оба генерала переглянулись, но Салтыков был и главой Военной коллегии и, кроме того, генерал-фельдмаршалом. Он и докладывал:

— Еще ранее к Астрахани были переброшены две дивизии с приданными им шестью десятками пушек. По плану задействованной иррегулярной кавалерии из калмыков, башкир и нагайцев будет до десяти тысяч. По казакам не знаю, к ним отправлены вестовые, иррегуляры и еще одна дивизия — Гольштинская — в ногайских степях севернее Кавказа.

— Флот и десант? — спросил я у генерал-адмирала Михаила Михайловича Голицына.

— Вице-адмирал Иван Лукьянович Талызин на месте, командует Каспийской флотилией, — докладывал Голицын. — Четыре фрегата, сорок семь галер, три военно-транспортных корабля, до ста иных судов.

— Под иными, Михаил Михайлович, Вы полагаете с миру по сосенке? Ладьи да струги? — саркастически спросил я.

— Каждая струга перевезет три, а то и четыре десятка солдат, Ваше Высочество, — парировал Голицын. — Мы можем перевезти почти дивизию.

— Это хорошо, господа, — сказал я и задумался. Нужно принимать решение, но что-то саднило, не давало решиться. — Я ознакомился с планом компании, не с моим малым опытом влезать, но то, что есть недочеты, очевидно. Продовольствия недостаточно, не стоит рассчитывать на то, что войска будут кормиться на землях, где им придется воевать. Также следует укрепить направление к Северу от гор Кавказа. Дагестанцы и авары — добрые воины, но не станут идти в лобовые атаки. Посему дозволяю привлечь моих казаков и два Воронежских полка. Также полк кирасир, но один.

Наступила пауза, я осмотрел всех собравшихся. Особой решимости ни у Апраксина, ни у Салтыкова с Голицыным я не увидел. Так, обыденность, работа. Надеюсь, тут больше профессионализма, чем «пофигизма» и шапкозакидательства.

— Господа, если добавить нечего, прошу оставить меня и дождаться решения за дверью, — сказал я и встал, показывая, что разговор закончен.

Я еще раз сегодня обсужу с военными и флотскими операцию более детально, с упором на логистику и снабжение. Нету никаких серьезных баз с магазинами рядом с предполагаемым театром военных действий, не заключены дополнительные контракты на поставку фуража и провианта, пороха и оружия. Это хорошо, что пеммикана и чуньо уже достаточно накопилось в Люберцах, и нужно там разгружать склады. Да и масла можно подкинуть, послать письмо Неплюеву в Оренбург и Мясникову, чтобы поспособствовали и скупили то, что найдут для снабжения армии. Да, эти продукты придут уже позже, когда, надеюсь, наши войска будут протаптывать тропинки к югу от Картли и Кахетии. В случае же, если армия завязнет в боях, будет тогда откуда пополнять интендантские телеги.

— Ваше Императорское Высочество, — в кабинет зашел уже в годах, но статный мужчина, назвать которого стариком язык не повернется.

Подтянутый, темноволосый, с выдающимся носом, с яркими карими глазами, в которых читалась решимость.

— Царь Кахетии, я приветствую Вас, — я намеренно упустил обращение «Ваше Величество», которое поставило бы меня в более низком статусе, чем мой гость.

Да и кто к кому пришел просить? И сколько подданных у царя Кахетии? Сто тысяч? Чуть больше? Даже без чванства, но это уровень крупного русского помещика.

— Я благодарен Вам, Ваше Высочество, что столь скоро меня приняли, — сказал Теймураз и лишь обозначил поклон [в РИ Теймураз в 1752 году посылал посольство в Петербург, в 1760 году прибыл сам, долго ждал ответов, но после встречи с канцлером М. И. Воронцовым, который утолил любопытство царя, умер в российской столице].

— Ситуация не терпит отлагательств. Вы могли заметить, что из моего кабинета вышли генералы. Несложно догадаться, что мы обсуждали, — я посмотрел на своего собеседника, хотел увидеть настроение, прежде чем делать предложение. — Вы остаетесь царем, но приносите присягу России. С Вашим сыном так же. Потомки станут князьями, и среди них будет избираться генерал-губернатор, так будет именоваться должность наместника российского императора. Может статься, что ваши внуки и правнуки будут не способны к управлению или выберут иные занятия, не связанные с государственным управлением, тогда российский самодержец примет соответственное решение.

Я замолчал. Было видно, как меняется решительность в глазах Теймураза по мере того, как переводчик ему переводил мои слова.

— Если я откажусь? — спросил он через некоторое время.

— Это политика, царь Кахетии, а политика не знает сантиментов. Я и так предложил Вам немало: войти в большое и сильное государство, которое не только защитит Ваш народ, но и создаст условия для бурного экономического роста, — я чуть привстал, чтобы выглядеть еще более серьезно. — Вы только лишь боковая ветвь Багратиони, всего-то и женаты на дочери Вахтанга VI, есть и прямые наследники. И еще… полгода назад афганский мурза Азад-хан осадил Ереван, ваш сын пришел на помощь осажденному городу, собрав практически всех воинов, что у него были. Эти три тысячи героев смогли вырваться из окружения и рассеять восемнадцатитысячное войско неприятеля ценой многих павших. На севере от Вашего царства сильное Аварское ханство, дагестанские отряды уже вовсю ходят в набеги и на Картли, и на Кахетию.

Я замолчал, и так мой спич был слишком длинным, и могло сложиться впечатление, что я уговариваю. На самом деле, да — уговаривал! Не было времени на то, чтобы играть в престолонаследную чехарду. И не нужен России вообще безынициативный исполнитель, а нужна надежная опора и военные базы.

— Я согласен, — через несколько минут молчания сказал Теймураз.

— Это правильное решение, — сказал я и позвонил в колокольчик.

Слуги пригласили в кабинет канцлера, сопровождаемого секретарями. Нужно было незамедлительно подготовить множество документов. Уже сейчас оговорить ряд моментов будущего соглашения, где за основу я хотел бы взять Георгиевский трактат, но чуть его ужесточить. И пусть эта работа развернется в моем кабинете.

Уверен, что Теймураз еще переосмыслит свое согласие. Он быстро и, с его точки зрения, возможно, опрометчиво согласился. Да, внешняя угроза для Картли и Кахетии сейчас выглядит опасной и существует мало вероятности, что эти государства смогут выстоять. Но я знал, что смогут. Знал я и о другом: в конце этого века Россия практически предаст Картли и Кахетию, которые окажутся на грани, когда персы вырежут практически всех жителей Тифлиса и разорят иные города и селения. Поэтому я буду давить на Теймураза, угрожать ему тем, что он не единственный представитель правящего дома и далеко не самый знатный. Я не хочу разорения Закавказья, не хочу втянуться в бесконечную войну с горцами, которая так много вытягивала ресурсов из России в XIX веке, да и позже.

И потому через месяц должны начаться события, которые обязательно войдут в историю.

*………*………*

Япония город Эдо.

22 декабря 1751 года.

Сегун Иэсигэ Токугава увлеченно играл в сеги. Япония — самобытная страна, почти что изолированная от внешнего мира, в ней часто что-либо брали у китайцев за основу и создавали свое. Может, именно так и было с игрой сеги, которая похожа на шахматы, но таковыми уже считаться не могла. Да и были ли шахматы на самом деле китайскими? Сегун сомневался.

Он много сомневался, много думал, был мыслителем, но внутри себя, не имея возможности донести свои философские выводы до приближенных. Все дело в том, что Иэсигэ был болен. Дефекты речи фактического правителя Японии не понимал никто, отчего у Иэсигэ было немало психологических отклонений [в РИ Иэсигэ действительно имел большие проблемы с речью и с поведением, но при этом был очень хорошим игроком в сеги].

Полгода назад отец ныне правившего представителя рода Токугава окончательно отошел от власти по причине своей болезни. Есимунэ почти шесть лет помогал своему старшему сыну справляться с нелегким делом управления страной, в 1745 году отказавшись от бремени власти. Закон, гарантом которого был клан Токугава, гласил, что сегуном может стать только старший сын после своего отца. Если бы не это обстоятельство, Исэмунэ передал бы власть другому своему сыну: и средний, и младший сыновья лучше подходили к роли сегуна.

— П-ммм-а-му-и ци, — силясь хоть как-то произнести звуки, лишь нечленораздельно промычал сегун Иэсигэ.

— Сегун сказал, что с пришлыми нужно договариваться, иначе между нашими островами скоро не будет возможности ни для торговли, ни для управления, — разъяснил слова господина секретарь Ока Тадамицу.

Иэсигэ не противоречил своему секретарю, он уже привык, что Ока трактует любое мычание сегуна так, как этого хочется тому. Ока Тадамицу всем говорит, что только он понимает несвязную речь своего господина. Иногда Иэсигэ, чтобы от него быстрее отстали, просто мычал. Все равно толком сказать не может, так чего уже и напрягаться.

Сегодня же Ока Тадамицу даже не просил своего господина отвлечься от игры сеги, нашел Иэсигэ достойного противника в игре, увлекая господина, а сам проводил собрание правителей наиболее важных дайме.

— Может, господин что-то иное сказал? Это же невозможно, чтобы пустить христиан на наши земли! Нужно ли напоминать, сколько достойных самураев погибло во время христианского восстания? — высказался Мацумаэ Такахиро, представитель клана Мацумаэ.

— Роду Мацумаэ нельзя терять свой дайме, иначе у клана не станет земли вообще, — Ока Тадамицу склонился над сегуном, который что-то промычал. — Мы можем дать еще воинов роду Мацумаэ, но это не решит проблему, так как не сами айны воюют, а те, кто хочет их поработить. Кто пойдет воевать за Мацумаэ?

Все молчали. Сегун мог поднять на войну все кланы по своей воле, но это, наверняка, вызвало бы восстание. Однако реагировать на вызов нужно. Дело было не только в острове Эдзо и клане Мацумаэ, проблема крылась в ином: отдав один остров, завоеватели высадятся на другой. Или же перекроют все сообщение между дайме единой Японии.

— Мы можем предложить христианам один порт, как когда-то португальцам. Будем торговать, но с запретом ставить свои церкви и говорить о христианском учении, — высказал здравую мысль Иэясу Такэноя, один из знатнейших по положению среди присутствующих, имеющий право в некоторых обстоятельствах претендовать на власть сегуна.

— Но Эдзо? Этот остров должен быть у нашего клана! — продолжал противостоять Такахиро Мацумаэ.

— Ваш род некогда претендовал только на эксклюзивную торговлю с айнами, но вы решили взять и их земли. Никто не стал вас осуждать тогда, никто не забирает у вас право торговать с пришлыми и сейчас. Вот вы и займитесь организаций на своей последней фактории порта, чтобы торговать с пришлыми, вам и договариваться, — сказал секретарь, даже не удосужившись сделать вид, что слушает сегуна.

Все понимали, что остров Эдзо для Японии потерян. Пришлые были числом более полутысячи, да и айны все лучше сражались, осваивая огнестрельное оружие. Редко у какого из дайме было более двух сотен самураев, ну и еще три сотни слуг. И это у богатого дайме! Собрать по всей Японии пятнадцать-двадцать тысяч самураев, было возможно, но переправить их на нужный остров было бы крайне сложно. Кораблей у пришлых немного, но каждый способен разбить десятки джонок, которыми пользовались японцы.

Ока Тадамицу считал, что отставание Японии набирает обороты, о чем красноречиво говорит поражение японских отрядов. Больше тысячи самураев из клана Мацумаэ и присланных сегуном сложили свои головы в противостоянии с пришлыми, не посрамив чести родов, но и не приобретя победы.

Нужно, как это было и в шестнадцатом веке, принять от европейцев лучшее, но не потерять свое лицо, культуру, цивилизацию.

*………*………*

Ропша. Петербург.

25 декабря 1751 года.

Хотел я отпраздновать Новый год, так сказать, семьей. А вот и не знаю, как именно сказать, ну не семья же мне Иоанна и ее отец. Вместе с тем, хотел побыть с ними, там, где было уютно и беззаботно.

Однако Рождество является праздником, в некотором смысле, общественным. Нужно отстоять службу, обязательно показаться подданным, дать прием. И все это было, кроме только балов. И отговориться можно было вполне себе логично: «Тетушка болеет, какие тут празднества, лучше помолюсь за ее выздоровление!». Ну, а Новый год в этом времени более спокойный праздник, пусть мой славный дед так усердно его насаждал.

Вечером 25 декабря я приехал в Ропшу, как делал это уже довольно часто. Иоанна была уже на начале восьмого месяца, живот изрядно вырос, но в целом будущая мама чувствовала себя хорошо. Пришлось Ивана Антоновича Кашина подключить к сопровождению будущей мамы и ребенка. Он уже и так секретоноситель, учитывая, что все еще никак не признается, эти самые секреты он хранить умеет.

Я отправлялся в Ропшу всегда под предлогом тренировок. И действительно тренировался. Особенно жестко я стал себя нагружать, когда Иван Антонович намекнул, что Иоанне противопоказана близость. Вот и получалось приехать, поговорить, словить на себе осуждающий взгляд почти что тестя, а после — на пробежку с последующими отработками ухваток, коли подлому бою тренируюсь, или комбинаций, если фехтую.

Отношение ко мне со стороны Ивана Бранковича Шевича было странным. Он не перечил, держал себя почтенно и не забывал величать «высочествами», но его взгляд… он явно осуждал нашу связь, злился, но молчал, лишь иногда позволяя себе то обреченно вздохнуть, то махнуть от бессилья рукой. Иоанна же была счастлива и, наверняка, проводила со своим отцом разъяснительные беседы.

Чего хотелось мне? Душевного спокойствия и не отвлекаться на дела сердечные. Уже закручиваются очень важные для России события, и мне необходима максимальная концентрация. Нельзя упустить нити правления из своих рук, нужно вовремя лупцевать по шаловливым лапкам иных, кто хочет подергать за эти ниточки.

Бестужев… вот кто тот человек, который хотел бы сделать из меня марионетку. Но с ним уже все решено. Компромата хватает. Да и нужен ли этот компромат, если мне и принимать решение? Необходимо только чуть выждать. Елизавета уже вообще не приходит в себя, вот-вот преставится. Ну а после похорон нужно будет проделать тест на лояльность. Пусть все осудят Бестужева за его связи с англичанами. Кто же не станет осуждать… что ж оппозиция будет выявлена.

Иоанна уснула, не дождавшись меня. Может, это было и правильным, я хотел поговорить с уже генерал-поручиком Шевичем. Хотел будущему тестю, а такое развитие дел я не отрицаю, а даже склоняюсь к оному, предложить взять под командование сводный кавалерийский корпус из казаков, калмыков и башкир, которыми ранее командовал бригадир, а ныне уже так же генерал-поручик Василий Петрович Капнист.

Произойдет это не раньше, чем закончится горячая фаза в противостоянии на Кавказе, так как опыт Василия Петровича будет там востребован. Ну а после я бы хотел видеть Капниста в заместителях начальника Генерального штаба. Такие операции, которые он уже разрабатывал и сам же реализовывал в ходе русско-турецкой войны, стоит пускать в практику и совершенствовать.

— Ваше Высочество! — выкрикнул знакомый вестовой еще у крыльца дома в Ропше. — Ваше Высочество!

Я остановился. Видимо, не судьба мне сегодня говорить с Иваном Шевичем, который сейчас должен был быть в конюшне.

Вестовой кричал, я стоял у входа внутри дома. Человек напрягал голосовые связки настолько, что и за плотными дверями мне было громко от криков. Настойчивый вестовой, нервный. Но не бежать же мне к нему навстречу?

— Ваше Высочество! — запыхавшийся поручик чуть дышал.

— Ну? — выкрикнул я, нервозность вестового передавалась и мне.

— Матушка наша… императрица, — поручик заплакал.

— Да что с тобой? По форме доложи! — потребовал я.

— Так точно! — мой тон и требовательность пробудили в поручике служаку. — Государыня императрица почила. Сегодня, четыре часа тому.

Я ничего не почувствовал. Ни сожаления, ни радости. Ровным счетом ни-че-го, кроме растерянности. А что в таком случае должен делать я? Память Карла Петера подсказывала, что нужно создавать какую-то комиссию. Он-то, то есть я, после смерти Елизаветы просто радовался и пил, а потом снова радовался и вновь пил. Подобная схема мне сегодняшнему вряд ли подойдет. Хотя шампанское можно было бы открыть! Но пить в одиночку я никогда не умел, а разделять с кем-то радость… Да и нет радости. Есть понимание, сколько много работы впереди, сколько еще нерешенных проблем нужно подымать.

Через десять минут я одвуконь уже мчался по заснеженной дороге в Петербург. Охранения практически не было, только трое казаков. Мысли путались и метались от одной темы к другой. То я уже направляю плутонг солдат, чтобы те сопроводили Екатерину в Суздальско-Покровский монастырь, то отправляю Бестужева в ссылку, то ввожу бумажный рубль.

Стоп! Совет по введению бумажных денег, и в целом по финансам, и так был запланирован на пятнадцатое января, отменять его не стоит. Но было уж больно интересно, что же зарабатывает Российская империя и сколько тратит. Никто не мог мне назвать цифры, пришлось устраивать целую Комиссию. Нет, не все так плохо, цифры разнятся в разных коллегиях, но незначительно. А вот источники доходов, из которых эти цифры составляются, у всех разные.

Ну о чем же еще думать по дороге в Петербург к почившей тетушке, как не о деньгах.

— Ваше Величество! — встречали меня уже на входе в Зимний дворец.

Как и в той истории, которая уже изменена, Елизавета ни дня не прожила в новом Зимнем дворце. Но я уже планировал туда переселяться в следующем году. А пока — ютиться мне в старом доме.

— Ваше Величество, мы все скорбим! — казалось, искренне сказал канцлер.

Я оказался далеко не первым, кто прибыл во дворец. Все сановники тут, кроме только Алексея Разумовского, но и он может где-нибудь в укромном месте слезу лить. Слетелось воронье посмотреть на мертвую львицу.

Вот как бы я ни относился к Елизавете, она была великой женщиной. Смогла неимоверно долго терпеть и ждать, чтобы одним решительным вечером взять власть в свои руки. Может, мне где-то не хватало такой решительности. Я все хотел вымерить, рассчитать последствия, проанализировать, а она пошла и взяла. А после на системе сдержек и противовесов правила. И правила бы еще, если бы не появился я.

— Алексей Петрович, Вы присутствовали на похоронах Анны Иоанновны! Подскажите, что нужно от меня, как наследника, племянника и нового императора? — спросил я у канцлера и не заметил у того отторжения от слова «императора».

— Скорбеть и молиться! — ответил Бестужев.

— А еще утвердить состав Погребальной комиссии? — спросил я.

— Не извольте беспокоится, Ваше Высо… Величество, положитесь в этом деле на меня! — и такое участливое выражение лица было у канцлера.

— Алексей Петрович, я бы хотел Вам довериться в том, что именно Вы мне скажете по поводу того, что же именно происходит в Европе и когда нам ожидать войны, — осек я Бестужева.

— Ваше Величество, залезть в умы монарших особ мне не под силу, — канцлер улыбнулся, как бы показывая, что он рассказывает мне о прописных истинах.

В эту пикировку можно играть долго, но я не стал упражняться с Бестужевым в словоблудии. Для меня он уже сбитый летчик, или хромая утка, как говорили в том времени, откуда я прибыл. Важнее было узнать конкретику про похороны.

Понятно, что никто не будет хоронить императрицу на третий день после смерти, хотя это было бы, в моем понимании, вполне даже уместным. Но сколько нужно времени? Были и другие вопросы, ответы на которые мне были неизвестны.

— Ваше Величество, позволено ли мне будет к Вам обратиться? — ко мне подошел худощавый высокого роста молодой мужчина.

— Вы уже это делаете! — раздраженно сказал я.

— Простите, Ваше Величество, — подошедший поклонился.

Сколько же церемониала, вместо того, чтобы представиться и сказать кратко и по делу.

— Вы кто? — грубовато спросил я.

— Ох, простите мою оплошность, Ваше Величество, меня зовут Александр Вист, — снова поклон. — Я назначен главой Печальной комиссии.

— Кем назначен? — удивился я.

Молчаливая сцена, и Вист бросает вопросительный взгляд на канцлера.

— Граф, займитесь проработкой обращения к европейским дворам! — я «послал канцлера к послам».

— Рассказывайте, Александр Вист, кто Вы и чем намерены заниматься! — сказал я и присел на стул.

Александра Виста главой Печальной комиссии назначил Бестужев. Он первоначально выбрал на эту должность Якоба Штеллина, но узнал, что Яков Яковлевич уже занят воспитанием императорских детей [в РИ Александр Вист был главным архитектором в Печальной комиссии, в состав которой входил и Я. Штеллин]. Вист молодой, как он себя позиционирует, очень и очень перспективный архитектор. Надеюсь, что не только высокое самомнение будет характеризовать этого человека.

Через десять минут общения у Виста выявились еще характерные черты: занудство и скрупулёзность. Да, Вист на своем месте! У него уже и видение есть по цветам. Я только и запомнил, что предполагается насыщение желтым. Остальное же слушал не вникая.

В принципе, а чего мне во что-то вникать или что-то менять? Пусть делает все по правилам.

— И когда состоится церемония? — спросил я.

— О, Ваше Величество, я Вас уверяю, очень и очень скоро. Через два месяца, — сказал Вист и сделал вид, как будто сейчас прольются реки благодарности.

— Господин Вист, а почему нельзя раньше предать земле почившую государыню? — задал я, может, провокационный для себя вопрос, но он напрашивался.

— Будет ли мне уместно заметить Вашему Величеству, что подготовка такого печального события требует времени. И будет выглядеть неприлично, если кто-нибудь из приглашенных гостей не успеет доехать до Петербурга и попрощаться с нашей государыней, — сказал Вист и заискивающе посмотрел на меня.

Вот почему мне больше нравится общение с казаками: они прямые и, что нужно, говорят без словесных кружевов, а тут пока «будет ли мне уместно…» — уснуть можно. Вот не будет уместно так макать в невежество уже императора, пусть и не коронованного. Лучше бы через два месяца подготовили коронацию, тут я и миллиона не пожалею… шуваловского. Ха!

— Хорошо, господин Вист, я могу повторяться, но спрошу еще раз, что требуется от меня. — сказал я, данная ситуация начинала меня напрягать.

— Сущие пустяки, Ваше Величество, сущие пустяки. Позвольте мне покинуть Вас буквально на мгновение, — сказал архитектор и стал ждать моей реакции.

Я чуть брезгливо взмахнул рукой в направлении двери, и Александр Вист, успев буквально за пару секунд три раза поклониться, умчался прочь.

Не успел я подумать, насколько этот непризнанный гений (ведь так он о себе думает) — странноватый человек, как тот уже вернулся с небольшой стопкой листов в руках.

— Ваше Величество, вот здесь черновик сценария спектакля погребения. Господин асессор Степан Решетов уже набросал основную мизансцену действий, — сказал преисполненный гордостью Александр.

— Господин Вист, я, признаюсь, удивлен. Прошло не более шести часов, как моя тетушка преставилась. Мало того, что уже назначена и собрана Печальная комиссия, так уже и имеется сценарий.

Вист смущенно склонил голову, отчего я понял, что данный сценарий был заранее написан. Ни ругать, ни в чем-то обвинять непризнанного архитектора, который хочет войти в историю, устроив поистине «великолепное празднество» погребения государева, я не собирался. В конце концов, ни для кого смерть Елизаветы Петровны не стала откровением и неожиданностью.

— Я должен это подписать? — спросил я.

— Если на то будет Ваша воля, Государь.

— Что еще? — задал вопрос я, стараясь как можно быстрее отделаться от, как мне казалось, назойливого организатора.

Безусловно, все эти цвета выездов, количество гвардии, стоящей вдоль последнего пути государыни, цвет плюмажей и попон, масти коней, количество атрибутов, корон и все прочее, и прочее, и прочее — должно занимать и волновать человека этой эпохи, тем более, скорбящего родственника. Но я — не он. Меня волнует в данных обстоятельствах больше то, что еще целых два месяца мне необходимо ждать принятия решения по коронации и полному узакониванию своего статуса Императора.

Я подписал сценарий, будучи уверенным, что ничего дурного в спектакле погребения не будет. По крайней мере, того, что могло бы шокировать общество.

— Вот еще, Ваше Величество. Это прошение привлечь художника Александра Кокоринова к убранству печальной залы. Государь, это нужно было бы сделать уже сегодня, но, прошу меня простить, так как обстоятельства, на кои я не мог повлиять, распорядились иначе. Дело в том, что многие атрибуты погребального обряда, которые использовались еще при захоронении Анны Иоанновны, находятся в цейхгаузах Адмиралтейской и Петропавловской крепостей, — сказал устроитель церемонии погребения и потупил взор, демонстрируя чувство вины.

— Господин, Вист, а не подготовить ли Вам бумагу, а я ее непременно подпишу, что Вы сами будете вправе принимать решения по погребению моей тетушки. Единственное, что хотелось бы добавить… если что-то пойдет не так, и погребение не состоится в указанные сроки, то в тот день, когда будет погребена моя тетушка, я обязательно приду и на Вашу могилу, — сказал я и жестко посмотрел на архитектора. — И еще, Вы всем, даже своим родичам, будете говорить, как скорбит и упивается горем новый император по почившей тетушке. Ну а господин Степан Иванович Шешковский присмотрит за тем, чтобы Вы не говорили лишнего. На сим я Вас не задерживаю, жду требуемых бумаг и отдачи в работе.

Александр Вист ушел, а я задумался над тем, как правильно сыграть роль скорбящего племянника. Нужно что-то этакое, чтобы общество не имело даже шанса обвинить меня в бессердечности, а то и недолго до обвинений в доведении Елизаветы до болезни и смерти. Уже и так несколько громких глоток пришлось «увещевать» в застенках Тайной канцелярии. Благо это были офицеры до капитана, иначе аресты могли наделать немало шума.

Думал, думал и надумал… Музыка, только она поможет показать всю скорбь и боль в сердце.

В голове сразу всплыли три произведения, которые, благодаря сознанию Карла Петера, уже представлялись в виде нотного стана.

Первым произведением был плагиат Траурного марша Шопена. Пожалуй, это самая часто исполняемая композиция на всех похоронах людей любого статуса и положения. Для нынешнего времени это творение новаторское, смелое. Впрочем, о чем это я? Все три произведения очень смелые.

Второе творение, от которого точно будут плакать все мало-мальски образованные люди планеты, — это «Аве Мария» Франца Шуберта. Конечно же, это не будет та самая молитва, иначе клеймо паписта на моем образе было бы не смыть ничем. Музыка — да! Это — космос! Текст же я возьму… было исполнение на русском языке, я когда-то слышал! «Образ божественный, ты — бессмертия цветок, в священном пламени навеки…» И так далее. А само творение так и назвать «Образ божественный». Так и слышится рыдание во всех европейских домах. «Ах! Какая любовь должна быть, чтобы написать такой шедевр!» — будут одни говорить. В то же время другие скажут: «В России самый просвещённый монарх!»

Насчет третьего произведения были серьёзные сомнения, связанные с тем, что я просто не найду в России такого хора, чтобы исполнить лакримозу Моцарта. На мой взгляд, там сложнейшие партии. Но музыка будет написана. Остается подобрать хороших музыкантов и дать им задание. И все, я гениален!

Самому немного противно от плагиата, но нужно, очень нужно. Иначе заклеймят, что не чту память тетушки. Нужно же заниматься делами, международная обстановка очень напряженная, нестабильная. Уже думаю, нужно ли было прямо сейчас влезать в персидские дела или обождать?

Однако в оправдание себя можно сказать, что только две недели назад и начали сыпаться новости одна за одной, когда мы уже запустили начало подготовительного этапа к персидско-грузинской кампании. Я делал расчет на медлительность этого времени, что остается еще год, а то и два до полноценного конфликта в Европе. Не верилось, что судьбоносные события начнутся в этом году. А нам и нужно всего полгода, чтобы решить основные проблемы в кавказском регионе. Если на Кавказе все будет затягиваться, то необходимо договариваться, иначе и турки, и шведы, и Фридрих, да многие сочтут момент удачным и… Вот этого «и» нельзя допустить ни в коем случае, по-тоненькому играем.

*………*………*

Петербург.

27 декабря 1751 года.

Никого не удивило в Петербурге, когда две не особо приметные кареты на не самой широкой дороге проехали впритык друг к другу. Не заметили прохожие, что оба экипажа синхронно остановились, буквально на десять секунд, после чего разъехались в разные стороны.

— Господин канцлер, я уже не столь молод, чтобы, словно разбойник, прыгать из кареты в карету, — сказал человек, облаченный в плащ с капюшоном.

Английский посол Мельхиор Гай Диккенс был одет по погоде. Петербург необычно для этой поры года «плакал» ледяным дождем. Некоторые говорили, что это ангелы так рыдают по ушедшей в лучший мир императрице Елизавете Петровне. Однако все указывало, что скоро придут суровые морозы, а пока в Петербурге был сплошной лед, поэтому, если бы увидели мужчину в скрывающем лицо капюшоне, то он бы не вызвал никаких подозрений.

Инициатором данной встречи был Алексей Петрович Бестужев-Рюмин. Канцлер все не решался рассказать наследнику, либо, правильней сказать, Императору, пусть и не коронованному, о том, что три недели назад в Вестминстере был подписан договор между Англией и Пруссией [В реальной истории Уайтхоллский договор или Вестминстерский был заключен 16 января 1756 года и был близок по сути к описываемому в книге]. Бестужев откровенно и сам растерялся, когда прусский посланник герцог Брауншвейгский и государственный секретарь Северного департамента граф Холдернесс сумели договориться и создать англо-прусский альянс. Складывалась настолько парадоксальная ситуация, когда Россия состояла в дружественных отношениях с двумя сторонами потенциальных противников.

До Бестужева уже дошли сведения, что французы, прекрасно осознавая, против кого англичане решили дружить с Пруссией, моментально забыли старые обиды и поспешили послать делегацию в Вену к австрийской императрице Марии-Терезии, дабы срочно вступить в союз против Фридриха. Австрийцы, судя по всему, пойдут на сделку с Францией. Окружение австрийского престола все еще не могло смириться с потерей Силезии с ее многочисленным населением, развитыми городами и сельским хозяйством.

Бестужев настаивал на скорой встрече с английским послом, потому как прекрасно понимал, что уже скоро, может и завтра, австрийский посол Иоганн Франц фон Претлак будет третировать и канцлера, и новоиспеченного императора на предмет выяснения позиции России. И даже смерть императрицы и подготовка к ее погребению не станут причиной отказа австрийской политики от давления на Россию. Именно из-за непонимания и даже абсурдности сложившейся международной обстановки престарелый Бестужев и пошел на риск встречи с английским послом. Алексей Петрович, уже поняв и, как ему казалось, изучив нового императора, видел, что Петр, которого уже в пору звать Третьим, а не по отчеству, весьма импульсивный и эмоциональный молодой человек. Новый правитель обязательно задаст огромное множество вопросов канцлеру, если узнает, что тот встречался с англичанами. И только при благоприятном стечении обстоятельств вопросы будут заданы не в Петропавловской крепости.

Бестужев-Рюмин, будучи опытным политиком, подозревал, что в самое ближайшее время Франция захочет установить более тесные дипломатические отношения с Россией. Канцлер даже предположил, кто именно может стать послом Людовика XV в России. Это, скорее всего, будет Александр Питер Маккензи Шевалье Дуглас, якобит и, по мнению даже русского канцлера Бестужева, предатель. Именно он станет послом Франции в России, так как уже приезжал в Российскую Империю и тайно пытался наладить отношения с правящей элитой.

— Господин канцлер, я прекрасно осознаю Ваши тревоги, именно поэтому я согласился на встречу с Вами и готов даже прыгать из кареты в карету, словно юнец, — сказал Гай Диккенс, удобно усаживаясь в карете.

Проехав уже с минуту, английский посол с удивлением отложил подушку, на которой до этого сидел, и прислушался к своим ощущениям. Карета двигалась по мощеной камнем дороге, при этом тряска ощущалась в разы меньше, нежели при передвижении по утрамбованной грунтом. Объяснить данные обстоятельства английский посол не мог и решил, что интересоваться избыточным комфортом кареты станет излишним. Между тем Бестужев уже как три месяца ездил на купленной в мастерской цесаревича карете с чудным устройством, которое называлось «рессора».

— Мистер Диккенс, признаться, мне в некоторой степени неприятны те обстоятельства, что вы заключаете даже не торговые соглашения, а союз с государством, которое для России представляется врагом, — после некоторой паузы сказал канцлер Российской империи.

— О, мой друг, как бы сказали наши общие неприятели французы: «Селя ви». Англия ищет выгодные для себя варианты в международной политике, при том, что с Россией у нас более, чем достаточно обоюдных обязательств, чтобы оставаться друзьями. Смею заметить, мистер Бестужев, что товарооборот между нашими странами за последние четыре года практически удвоился. Нет ни одной страны, с которой бы у Российской империи были боле выгодные отношения, чем с Англией.

— Господин посол, я все прекрасно понимаю, но Вы меня ставите в неловкую ситуацию, когда мне приходится лгать, скорее, недоговаривать своему Императору об обстоятельствах международной повестки, — сказал канцлер, вглядываясь в окошко своей кареты.

В последнее время Алексей Петрович становился все более подозрительным и прямо чувствовал слежку и то, как сгущаются тучи над головой. Канцлер понимал, что ему нужно сделать нечто, что перевернет отношение Петра Третьего к нему. В том числе для поиска этого «нечто» он и встречался с английским послом. Бестужев хотел понять мысли и желания англичан, чтобы выстроить правильную позицию России. Однако, как уже убедился многоопытный канцлер, все тщетно, и бритты уже сделали выбор, принуждая Россию быть сторонним наблюдателем нарастающего конфликта в Европе.

Но Англия не знает Россию так, как ее чувствует Бестужев. Это кого-то рационализм и большие деньги могут остановить или заставить изменить свое мнение. Русь не такая, она чаще живет чувствами, главные из которых в данной ситуации чувство справедливости и верность обязательствам.

— Господин Диккенс, и все же, как Вы представляете себе положение дел в Европе при столь противоречивой системе альянсов? — спросил канцлер в надежде услышать что-нибудь, что помогло бы ему приукрасить обстановку при докладе императору.

— Да все очень просто, — отвечал английский посол. — Россия не вмешивается в европейские дела, и всем от этого просто и легко. Ну, скажите, мистер Бестужев, ну, разве нужна вам Австрия? Сколь ни кичится и ни пыжится австрийская императрица, но Россия в последней русско-турецкой войне была один на один с Османской империей. Австрия же только делала вид, что чем-то помогает. Так и Вы, господин канцлер, делаете вид, что помогаете, — сказал английский посол менторским тоном, словно наставлял нерадивого ученика.

Канцлеру подобное построение разговора не понравилось. При всей его любви к Англии, он был слишком честолюбивым человеком, чтобы позволять подобное пренебрежительное отношение к себе и к той державе, интересы которой он представлял.

— Господин Диккенс, так партнеры не должны поступать! Вы же ставите Россию в затруднительное положение. Разве может моя империя позволить Фридриху сокрушать мироустройство. Не так давно Россия показала свою силу, разбив французов при Берг-ап-Зоне, — сказал канцлер и чуть выпучил грудь вперед, готовясь противостоять любым доводам англичанина.

— Канцлер, Вы же не считаете, что английская миссия в России столь беззащитна, чтобы Вы, тот, который брал деньги, отчеканенные в Англии, могли вот так отказываться от сотрудничества с нами? Вы просто не имеете возможностей изменить русское отношение к английским деньгам. Ваша империя погрязнет в потрясениях из-за нехватки серебра на государственные нужды. Большего торгового партнера, чем моя страна, у Вас попросту нет.

Бестужев задумался. Все английское ему нравилось: и хитрость, и изворотливость, и, до последнего времени, последовательность политики. Англия была той державой, которая уже в ближайшее время способна была стать мировым гегемоном.

Но и Россия теперь способна стать тем государством, без которого Англия двигаться вперед не сможет. Да, англичане уже давно решили совершить «революцию альянсов», были тому косвенные признаки, которые канцлер не рассмотрел. Дело в том, что Англия в последние полгода скупала лес, пеньку и даже готовые канаты — все, что только было доступно к продаже в России. Теперь у островитян есть запас. Но на долго ли его хватит?

Алексей Петрович Бестужев-Рюмин также был частично осведомлен о тех технических решениях, что привнес своей деятельностью новый император. Не меняя системы новый русский правитель стремился внедрить новые технологии в России. И Англия станет договороспособной уже для того, чтобы перенять эти новшества.

— Господин Диккенс, меня пугать не следует. Я старый человек, который готов ко многому. Мне претит сам факт дружбы с французами. Признаться, система отношений, которая была во время последней войны, в моем понимании наилучшая для России. И вы, Англия, одним росчерком пера ломаете все и ставите перед выбором мою страну. Сколько бы Вы ни платили мне серебра, я уже изрядно отработал. Мы не можем допустить, чтобы Фридрих сокрушил мироустройство, — сказал канцлер, сжимая кулаки и краснея.

Его сердце забилось чуть быстрее, сейчас канцлер, пренебрегая своими политическими ориентирами и ставя себя под угрозу, указывал послу на то, что он не собирается быть марионеткой в его руках.

Наступила пауза. Гай Диккенс был достаточно опытным дипломатом, он понял, что канцлером именно сейчас двигают эмоции. Посол же выстраивал свой разговор исходя из иных нарративов. Он не учел, что Бестужев прежде всего радеет за Россию. Английский посол поспешил исправиться.

— Полно тье, господьин канцлер, — сказал англичанин на ломаном русском языке. — Ви сдьелатье так, чьебы мойя страна не потьиряла в торговье. Остальньёе решайтье, но большье ми нье общьяемсья, пока не закончитья война, — сказал английский посол, скрестил руки и замолчал.

Диккенс ждал, пока Бестужев что-либо скажет. Бестужев же сокрушался о том, что вовремя не рассказал все обстоятельства политики Англии своему императору. На этой встрече он надеялся услышать более внятные ответы, но Англия не считается с мнением России и просто подставила ее, заставив выбирать. Канцлер опасался, что Петр Третий воспримет его действия как предательство. Как ни старался Бестужев, пока не удавалось приручить волчонка Петра. Посему Бестужев посчитал нужным «вдруг» стать англоненавистником и выставить своих бывших друзей в неприглядном виде.

Глава 8

Тихвинский Введенский женский монастырь.

6 января 1752.

Екатерина Алексеевна устала. Наверное, так, через усталость и неопределенность собственной судьбы и смиряются люди. От бессилия смиряются, или от горя. Могут быть и такие, кто истово верит в Бога и действительно выбирает путь служения Ему. Великая княгиня была на грани того, чтобы принять.

Принять Бога в себе, но не постриг. Ее страшила судьба, при которой придется до конца своих лет жить в келье и кроме как с монахинями, ни с кем не общаться. Любознательная натура Екатерины противилась до скончания своих дней читать только богословские произведения.

— Как я могла потерять все то, что имела? Как разрушала собственную семью? В Европе столько примеров, где мужья просто тираны, или дураки, может и уроды. У меня же все было хорошо, — разговаривала сама с собой Екатерина Алексеевна.

Она жила уже как месяц в Введенском монастыре, не сильно чтобы и далеко от Петербурга. Зачем именно эту обитель выбрал архиепископ Арсений? Может у него свои расклады и планы на Великую княгиню. Не зря же он постоянно ее убеждает в нужности сохранить за церковью те земли, что она на сегодняшний день имела.

— Вот зачем я тут! — Великую княгиню осенила догадка. — Мне показывают образец хорошего монастырского хозяйства.

Действительно, Тихвинский Введенский монастырь отличался образцовым укладом во всем, и те полторы тысячи душ, что были приписаны к нему, жили лучше иных. Екатерине уже приходилось видеть жизнь церковных крестьян, и она была неприятно удивлена, как ей казалось, нищетой, но Великая княгиня нищеты еще не видела. Выехав из дворцов, Екатерина Алексеевна окунулась в мир, который для нее был чужд. Среди монахов были люди образованные, но все как-то однобоко. Конечно же, разговаривать о Вольтере или Монтескье в монастырских стенах было даже опасно, но ведь есть много иных тем, к примеру, история или государственное управление.

В дверь постучали. Екатерина знала, что к монахиням часто заходят без стука и какого-либо предупреждения. Что могут скрывать те, кто отдал свою жизнь служению Богу? В этом отношении Екатерина Алексеевна выгодно отличалась. Некоторый пиетет все же перед ней проявляли. Да и еда была отдельной и не всегда плохой. Великая княгиня могла совершать прогулки в любое время, даже дозволялось чтение книг по истории.

— Входите! — сказала Екатерина.

На пороге возник архиепископ Арсений. Через некоторое время вошел и московский архиепископ Платон. Эта двоица церковных иерархов чуть менее девяти месяцев назад взяла на себя заботу о перевоспитании Великой княгини. И Екатерина не могла не признать, что у них кое-что получилось. По крайней мере, она, действительно, сожалеет о своих проступках.

— Ваше высочество! — скорее из-за необходимости, чем с искренним почитанием, поздоровался Арсений.

— Ваше высочество! — Платон же, казалось, был более искренним в приветствии.

Екатерина подошла за благословлением к обоим иерархам Русской православной церкви. Она решила, что некоторая толика наигранного почитания пришедших не повредит в деле ее возвращения ко двору.

— Екатерина Алексеевна, ты хочешь задать вопрос? — Спрашивал Арсений. — Задавай же. Сегодня у нас есть ответ.

Екатерина не спешила спрашивать, ей хотелось, чтобы вошедшие сами ответили на тот единственно актуальный и важный вопрос.

Платон усмехнулся и решил рассказать Екатерине Алексеевне о ближайшем ее будущем.

— Дочь моя, твое пребывание в обители, коли не будет иной уже твоей воли, можно и завершить. Государыня наша отправилась на суд Божий и лучшего время, дабы ты явились в Петербург, нет. Тем более, что ты, как скорбящая невестка, обязана быть подле гроба Елизаветы Петровны. — Сказал Платон и перекрестился.

Эти же действия повторили и Екатерина, и Арсений.

— Что будет, если Петр Федорович решит сослать меня в монастырь? — спросила Екатерина.

Оба иерарха церкви синхронно посмотрели друг на друга.

— Вот для чего, дочь моя, и нужен Руси патриарх и Церковь сильная, кабы души заблудшие защищать от обиды и кривды.

Екатерина сдержалась. Навык промолчать там, где очень хочется сказать опасные для последствий слова, в монастырях она развила необычайно. А сказать было что. И как патриарх заступился за жену Петра Великого, и как он стал последним патриархом Русской правоставной церкви. И что с этого заступничества для Евдокии Лопухиной вышло еще хуже.

— Скажите, отцы святые, коли муж мой решит силком повести меня в монастырь, чем сможете помочь вы?

Оба иерарха Церкви молчали. Они понимали, что ничем помочь не смогут. Светская власть в России стала столь сильнее церковной, что волей монарха можно и храмы закрывать. Да и самым первым человеком в церковной иерархии стал император, который возглавляет Священный Синод. Но признаваться в своем бессилии, невозможности как-либо действенно повлиять на мнение Петра Федоровича, ни Арсений, ни Платон не хотели. Для них становился актуальным вопрос о своем членстве в Синоде. И тут они примут любое решение Петра, чтобы только остаться на вершине церковной иерархии.

*………*………*

Стамбул.

12 января 1752 года.

Махмуд Первый уже собирался ложиться спать, когда стали приходить сообщения о том, что в Стамбуле начались беспорядки. Только вчера пришли сведения о подавлении восстания в Анатолии, и теперь опять… Однако, султан не растерялся. За время своего уже долгого правления было немало и бунтов, и их подавлений. Потому Махмуд не придал серьезного значения крикам и факелам на улицах столицы Османской империи.

— Что там происходит? — спросил Махмуд у Силахдар Дамата, одного из своих сподвижников.

— Повелитель! Чернь и янычары вышли на улицы и требуют резать всех неверных, обвиняя Вас, о Великий, и христиан в предательстве веры и поражениях в войне. — сказал Силахдар, находясь в глубоком поклоне, стараясь не смотреть на султана.

— Ничего, такое уже было! — отвечал Махмуд. — Пусть покричат!

Султан недооценил опасности. Ему не доложили, что из кафеса [по сути, тюрьма для наследника престола] был освобожден Осман. Махмуд не считал своего шехзаде [наследника] вообще хоть к чему-то способным. Может, потому и терял бдительность. Однако, рядом с уже немолодым наследником султана оказался прозорливый и деятельный Коджа Михмед Рагыб-паша. Это он решил использовать Османа для смены власти в империи, будучи уверенным, что нынешняя политика приведет к полному разрушению государства. Многим казалось, что султан только и занимается тем, что слушает музыку и читает запрещенные книги. В остатках армии, как и в обществе в целом, все еще оставалось желание отомстить России за те унижения, которые испытала страна.

Коджа Михмед Рагыб-паша соединял в себе два, казалось противоречащих друг-другу качества: он был, с одной стороны, поэтом и идеалистом, свято верящим в исключительное право осман повелевать народами, с другой же стороны, при всех высоких и идеалистических чувствах, этот деятель мог быть рациональным и отличным организатором. Рагыб-паша искренне верил, что Османская империя еще способна воспарять духом и нести знамя Аллаха за пределы своей пока еще большой родины.

— Остановитесь! — закричал султан, когда в его покои ворвались вооруженные люди.

Ятаган у предводителя отряда янычар сверкнул своим лезвием, и алая липкая жидкость Махмуда обагрила богатый ковер, который до этого всегда успевали спасти от загрязнения человеческой кровью.

На следующий день всем правоверным Стамбула было сообщено, что султан умер от сердечного приступа и что восходит звезда нового правителя Османа III [в реальной истории пришел к власти в 1755 году].

Как из рога изобилия, посыпались указы и повеления, направленные на то, чтобы все общество объединилось в едином порыве и встало на защиту империи. Богатые люди, оценив общее настроение масс, не противились закону, по которому они обязаны были отдать двадцать долей своего имущества в казну, как и поставить в формирующуюся армию рекрутов, таких, чтобы Аллах возликовал оценивая силу верных его сынов.

Между тем еще три дня в столице, как и в других городах, шли погромы и прямой грабеж гяуров, к коим причислили и евреев и армян и все иные народности, проживавшие до этого вполне мирно и формирующие немалую долю доходов империи.

*………*………*

Петербург.

14 января 1752 года.

— Канцлер, почему я узнаю о резко изменившейся обстановке только сейчас? Сколько времени прошло с того, как было заключено Вестминстерское соглашение между Пруссией и Англией? — максимально жестко я отчитывал Бестужева.

Уже было откровенно плевать на то, какой у него компромат на меня, как и на то, как арест канцлера скажется на системе управления. Просто некем было заменить. Все! Я император и коронуюсь сразу через сорок дней после похорон тетушки. Сейчас уже не особо можно оглядываться на всякого рода подозрения, а после коронации я стану помазанником Божим и вся сила самодержавной власти окажется в моих руках.

Да и посмотрел я на то, чем собирался меня шантажировать канцлер. Так, догадки и домыслы о моем участии в беспорядках в Петербурге и убийстве Иоанна Антоновича. Только лишь пару фактов, которые и оспорить можно. Да, обнародование подобных данных пошатнет мой авторитет монарха, но этот же авторитет можно держать не только пряником. «Стрелецкая казнь» наглядно показала, как пришел к полноценной власти мой дед. А тут только что один Бестужев, да с десяток его прихлебателей.

— Ваше Величество, мне нужно было сперва разобраться в таком сложном деле, понять что именно Вам докладывать, — оправдывался канцлер.

Сегодня он не выглядел всем таким властным и хозяином положения. Может, это было связано с тем, что не обнаружил у себя в тайнике тех самых бумаг, которые, как он надеялся, способны охладить мой гнев, или вовсе превратить в послушное дитя. Но не то уже время, не то мое положение, чтобы выжидать годами возможности для мести. Бестужева нужно убирать. Он даже не оправдывал моих ожиданий, как ценный управленец. Вот и резкий политический поворот Англии просмотрел.

— Господин Шешковский, — обратился я к главе Тайной канцелярии. — Попрошу Вас организовать во дворце комнаты, где бы канцлер мог спокойно работать.

Это было ударом, сильным ударом. По сути, я арестовывал канцлера. Все это понимали, многие стали смотреть на меня с опаской. Но рубить головы скопом и партиями я не намеривался. Вместе с тем, нельзя до похорон раздувать дело Бестужева, после — да. Будет время Шешковскому подготовить все возможные обвинения.

Степан Иванович Шешковский был находкой для меня, пусть его называют «псом цесаревича», все еще не переименовав в «пса императора», но всем бы таких умных и изворотливых, что еще важнее, исполнительных «псов». Уже готовы документы о даровании Степану Ивановичу титула «граф». Эту бумагу я подписал сразу после того, как он смог завербовать близкого к канцлеру человека — Ляпунова Василия Андреевича. Пока этот «агент под прикрытием» все еще, якобы, работает в команде Бестужева, но уже скоро будет назначен на пост заместителя главы Тайной канцелярии. Шешковский очень лестно отзывался о Ляпунове, с которым у него уже сложились приятельские отношения. Я мог бы сомневаться в искренности Ляпунова, если бы не знал Шешковского. Уверен, что новоиспеченный граф прекрасно понимает какого человека приближает к себе и, тем самым, и ко мне.

— Ваше Величество, прошу меня простить, но работать из Зимнего дворца будет неудобно, — попытался Бестужев изменить свою участь арестанта.

— Мне удобно здесь работать, удобно и моим подданным, — кратко ответил я тоном, не терпящим возражения, потом еще и добавил. — Или считаете, что из Петропавловской крепости будет работать сподручнее?

Канцлер покрылся красными пятнами. Я уже думал, что случится инфаркт. Но, нет, не случился. А жаль!

По сути арестовывая канцлера, я оставлял возможности без урона своей чести и нарушения слова, отпустить его. Если, вдруг, получится, что я просчитался и возникнет деятельная оппозиция из-за ареста канцлера, то будет возможность сдать назад. А уже после разбираться со всеми оппозиционерами. Но, если все так, как я думаю, и докладывает Шешковский, канцлер уже пустышка и нечего и некого за ним не стоит. Он лишился своих людей, лишился поддержки Англии, да и сами британцы стремительно теряют влияния в России.

Если будут возникать проблемы с торговлей с островным государством, то России не будет резонов обращать внимание на английское интересы. Но я, действительно, надеялся, что русские товары не станут застаиваться на складах. И в той истории, которая уже изменила свой ход, но еще имеет общие тенденции с моей реальностью, англичане и, будучи противниками России в Семилетней войне, продолжали торговать и пользоваться русскими товарами. Ну а Россия так же повела себя благоразумно и не обрушила в конец свою экономику, продавая «санкционку».

Положение на международной арене складывать парадоксальное, прежде всего для Российской империи. Получалась, как иногда говорят шахматисты, «Вилка». Куда не сделай свой ход, что-то обязательно потеряешь. Пойти на сближение с Пруссией — потеряешь Австрию. Да и Бог с ней, этой Австрией, но она в той или иной степени сдерживает османов, проблемы с которыми не закончились, только отодвинулись. Оставаться в союзе с австрийской императрицей Марией Терезией — потерять Англию. А, между прочим товарооборот с этой страной у России просто колоссальный — половина от всех торговых отношений с иными странами суммарно. При том, что в последние полгода наметилось увеличение торговли с Китаем.

— Что посоветуете, Государственный Совет? — задал я вопрос всем присутствующим.

— Допустить усиления Фридриха неможно! — взял слово, после непродолжительного всеобщего молчания, Алексей Разумовский. — Матушка-государыня воевала бы пруссака!

Этот, где уместно, а где и не очень, но всегда ссылается на мнение уже умершей Елизаветы, даже не заботясь осознанием того, что это самое мнение было часто шуваловским. Но и в этом подходе резонов было немало, тем более, что кардинально изменять елизаветинские векторы внешней политики я не собирался. Но и сразу же соглашаться с первым высказанным на Совете мнением и расходиться, не стоило.

— А что плохого нам даст усиление дядюшки? Ослабление Австрии и ее большая податливость и угодливость нам? Чем больше мы будем нужны австрийцам, тем больше мы можем у них затребовать взамен на наше участие, — задал я провокационный вопрос, чтобы выявить действительные мнения присутствующих.

Если про «бить пруссака» говориться только в угоду мне, то сейчас собравшиеся советчики задумаются над тем, что я действительный фанат своего родственника и склонен даже к союзу с Пруссией. Посмотрим на подхалимаж.

— Ваше Величество, — начал говорить Христофор Антонович Миних, уже снова ставший генерал-фельдмаршалом. — Нужно биться с Фридрихом, которого уже начинают называть «великим», при том, что именование сие в угоду, скорее, самому монарху. Он заберет себе Курляндию, не спрашивая у поляков, приблизит свои границы к Российской империи и станет угрожать уже нам. Пруссии нужны нынче только люди, коих поставить в строй и не важно, поляки это будут, или саксонцы с чехами. Серебро и оружие может дать и Англия. Когда же Фридрих захватит Саксонию, а я уверен, что удар будет нанесен туда, его армия может возрасти с двухсот тысяч, до трехсот. С Курляндией уже триста пятьдесят тысяч. Бавария также может быстро переметнуться к прусскому королю — четыреста пятьдесят тысяч. Богемия, которая падет после Саксонии — еще прибавит до ста тысяч штыков. А что захочет он, простите, Ваш дядюшка, на ужин, если так плотно пообедает?

— Я в восхищении, Христофор Антонович. Такие образы в словах и еще и арифметика! — я был удивлен спичем Миниха.

За войну с немцами высказывается природный немец! Хотя, нет, он то как раз саксонец и начал свое выступление именно с того, что его бывшая Родина падет первой. И насколько же прозорлив оказывается Миних, да при его инженерном и прямолинейном складе ума!

Я не знал, когда именно начнется, вернее началась в иной истории та самая Семилетняя война. Вроде бы попозже 1752 года. В этой реальности Австрия должна быть чуть ослабленной из-за ее не очень удачного участия в войне с Османской империей. Франция, опять же чуть ослаблена нашей победой при Берг-оп-Зоме. И Фридрих может выгадать время, когда, по его мнению, мы завязнем в Персии и ударить. Вот только мы не завязнем!

Послезнание подсказывало, что Фридрих Прусский нанесет сокрушающий удар именно по Саксонии, между прочим, «вотчине» польского короля Августа III, что говорит в пользу того, что оборачиваться и спрашивать мнения у Речи Посполитой, Фридрих не будет. И захват Саксонии будет иметь целью увеличение армии прусского короля. Потом Фридрих должен, если сценарии войны будут похожие, разбить французов. Только русские, ценой неимоверных потерь, остановили в той реальности пруссаков! Нет сомнений, что остановят и сейчас!

Так что, задача минимум — сработать не хуже, усредненная задача — взять Кенисберг в свое подданство, что, знаю, было в иной реальности. Тогда именно я и вернул этот город и земли вокруг его обратно Фридриху. Сейчас не отдам. России нужен незамерзающий порт в Балтике, да и Эммануил Кант не повредит, а то нету возможности открыть еще один университет только по той причине, что некому преподавать.

— А что скажете Вы, Петр Семенович? — спросил я Салтыкова.

— Пруссака бить можно и нужно, Ваше Величество. Но следует тогда вертать назад, ушедшие в персидские земли, полки. Да готовится к большой войне, — высказался «министр обороны».

— Нельзя, господа! Те земли важны для России! Если сейчас оставить Кавказ, то после понадобится больше русской крови для возвращения влияния моей империи, — я оглядел всех собравшихся. — О русском присутствии на Кавказе разговора не ведем, но не все еще высказались о нужности войны с Пруссией.

— Ваше Величество! А сами Вы к какому решению близки? — спросил Степан Апраксин, который, как только понял, что Бестужев попал в опалу или даже арестован, начал своего патрона сторониться и демонстрировать всяческую угодливость.

Мерзко, не люблю такого, но пока стерпеть способен. Если Апраксин не занимается строительством своих домов, да чревоугодием, с него получается неплохой штабной генерал. Вернее, мог бы получится, но уже не судьба.

Генеральный штаб образовывался на основе квартирмейстерств. Реформа эта только началась. Если относительно обмундирования, частью и оружия, у меня были сомнения, то в отношении первой из, как я думаю, череды военных реформ, не сомневался. В наполеоновской армии штабы проявили себя, как важный элемент общей военной машины. И я надеялся, что русская штабная культура будет передовой уже потому, что мы первые будем ее создавать.

Генеральному штабу так же поручено выстроить новую систему комплектования войск с дивизионного уровня, до армии. Дело в том, что до сих пор дивизия, не говоря уже о корпусе, формируется просто прибытием полков. Эти полки чаще разные, редко одни и те же, что собирались в дивизию ранее. О каком-либо боевом слаживании в данном случае говорить не приходится.

Теперь же ведется работа по созданию военных округов, с казарменным размещением войск. Ранее все полки располагались на постоях в домах невоенного населения. Теперь, пусть и постепенно, но строятся военные городки, по типу тех, что уже существуют в Ораниенбауме, Люберцах, Ропше и строятся в Царском Селе и под Ригой.

И Генеральный штаб в такой обновленной армии занимается тем, что выстраивает взаимодействие между и родами войск и между подразделениями.

И все бы хорошо, и мог бы работать Степан Апраксин, но Шешковский, отрабатывая Бестужева «накопал» и на начальника Генерального штаба. Банальное воровство и масштабное использование солдат для собственных нужд. Солдатики и землю пахали и урожай собирали и строили и ремонтировали. При этом они находились на государственном обеспечении.

«Зря ты так, Степашка! Пойдешь, ведь следом за Бестужевым! Ты в Совете только потому, что Россия воюет. Придут войска из Персии, и тебя, и твоих прикормышей в армии, заменю!» — подумал я, но сказал Апраксину иное:

— Свое решение я должен принимать опосля того, как все мои советники опишут собственное видение проблемы, — сказал я и стал выслушивать тех, кто еще не говорил.

Михаил Михайлович Голицын заверил, что флот свою работу в войне с Пруссией выполнит полной мерой, тем самым обозначая, что он против Фридриха и никаких терзаний по поводу предстоящего противостояния, не испытывал. Ну, ему, с одной стороны, проще всего. Флот Пруссии — это всего-то одиннадцать вымпелов, далеко не самых боеспособных. Так что уже Рижская эскадра, не говоря о всем Балтийском флоте, может разбить пруссака на море. Тут главное, чтобы англичане не начали шалить. Мы с Англией окажемся врагами, но я почти был уверен, что боевых соприкосновений между нами не должно быть, по крайней мере в Европе. Иначе, даже в ущерб себе, но прекращу поставки островитянам. Посмотрим тогда, сколько английский флот продержится без русских и французских канатов и леса. Пусть для этого мне и придется приостанавливать некоторые проекты.

Кирилл Разумовский так, как и его брат, ратовал за войну с Фридрихом, ибо «на то завет матушки-государыни». Видимо, у Елизаветы были свои личные мотивы считать необходимой войну с Фридрихом, именно с ним, не с Пруссией. Может быть потому, что тот писал похабные пасквили на русскую государыню. Она так же не оставалась в долгу, называя прусского короля не иначе, как мужеложцем. А личное и эмоциональное в решениях Елизаветы Петровны часто было определяющим.

— Канцлер, не совсем понятна Ваша позиция, — сказал я, обращаясь к Бестужеву, который мял в руках бумажную салфетку.

— Нельзя разрывать связи с Англией, это разорения для России! — сказал Алексей Петрович Бестужев-Рюмин.

— Я пошлю вестового в английское посольство и сам поговорю с Мельхиором Гай Диккенсом, а то Ваши с ним переговоры на облучке кареты не принесли существенного результата, — сказал я и уже хотел вызывать медикуса, опасаясь сердечного приступа у канцлера.

Еще не хватало смертей на Государственном Совете, чтобы сказки и байки пошли в народ.

— Ваше Величество, прошу меня простить, но с Англией было бы важным сохранить нейтралитет, — сказал князь Никита Юрьевич Трубецкой.

Надеюсь, я не ошибся в том, что назначил Трубецкого вице-канцлером. Да, он пока не особо в теме всех перипетий международной повестки, и я рассчитывал, что канцлер Бестужев все-таки больше будет способствовать моему разумению ситуации, но князь оказался трудолюбивым и действительно старался. По крайней мере, именно он встретился с прусским послом и спросил о намерениях Пруссии и ее видении отношений с Россией.

Месяц назад в Россию прибыл новый прусский посол Карл Вильгельм Граф Финк фон Финкенштейн. Это прибытие столь высокопоставленного прусского чиновника, личного друга детства самого Фридриха, настораживало. Прусский король уделял особое внимание дипломатии в отношении Российской империи.

Я пока «мариновал» Финкенштейна, рассчитывая выработать единую линию русской внешней политики. Молниеносное заключение новых пактов и соглашений в Европе обескураживало и нужно было время, чтобы оценить новые расклады. В такой ситуации России лучше было бы побыть вообще в сторонке до времени. Пусть друг-друга покусают, выдохнуться, чтобы русской армии было легче решить все свои задачи. Но отвечать нужно, иначе положение станет просто неприличным, а мы, русские, приличные!

Вот только кого первым послушать? Фон Претлака — австрийского посла, или фон Финкеншейна? Или француза?

— У Диккенса аудиенция сразу после Совета, уверен, что полного разрыва дипломатических отношений не произойдет. Вы, господа, знаете, что финансовое благополучие мною ценится, как залог развития любого иного направления. Армия не сможет существовать без денег. Я выработал стратегию России, мы стараемся не ссориться с Англией, но при этом ратуем за то, чтобы Пруссия не получила усиления, придерживаясь союза с Австрией. При этом, наша держава все еще в противостоянии с Францией и входить в союзы, где будет Людовик, я бы не хотел, если, впрочем, нам хорошо за это не заплатят, — я потянулся к бутылке с газированной минеральной водой, отпил глоток и перешел к иной теме. — Бумажные деньги, господа!

— Простите, Ваше Величество, но это не своевременно, — первым высказался Кирилл Разумовский.

— Отчего же? Разъясните, Кирилл Григорьевич! — с некоторой иронией потребовал я.

— Как показывал опыт введения бумажных денег в Северной Италии и иных странах, государство от сего свершения быстро начинает ощущать вредные последствия. Да, эта мера действенна и я убежден, что уже скоро все развитые страны перейдут на бумажные деньги. Может быть стоит обождать и учесть опыт иных? — разъяснил свою позицию младший брат тайного мужа Елизаветы.

Кирилл Григорьевич Разумовский был уникумом. В отрочестве он только что и делал, как пас коров да овец. Потом его призвала к себе императрица, в то время крайне увлеченная старшим Разумовским. Ну а далее, Кирилл Григорьевич объездил чуть ли не все наиболее именитые университеты Европы, впитывая знания, как губка воду. Быстро став действительно одним из светлейших умов, он имел право на свое видение проблемы, которое в это времени было созвучным с тем, что только что сказал Кирилл Григорьевич. Тут англичане были чуть посмелее и уже разрабатывали основу модели рыночной экономики, иные отставали. Бумажные деньги вызывали опасение по разным причинам, одной из которых была легкость подделки.

Я зазвенел колокольчиком и в зал совещаний, на подносе, внесли бумажные купюры.

— Вот, господа, взгляните на эти будущие деньги России, — сказал я, пока двое слуг раскладывали возле каждого члена Государственного Совета маленькую стопку денег.

— Ладно так, ничего не скажешь! — высказался Алексей Разумовский.

— Мы не стремимся все и быстро сделать, господа, но и медлительность, убийственна. Я осознаю в какое время мы живем и что и перед войной вводить бумажные деньги, не уместно. Но… — я взял купюру, номиналом в пять рублей. — Такую бумагу сложно подделать. Два года лучшие умы трудились над тем, чтобы сделать достойного вида бумагу, были выписаны и три мастера из Англии, за очень большие деньги. Михаил Васильевич Ломоносов поспособствовал тому, чтобы бумага на наших деньгах была лучшей в Европе. Тут есть водяные знаки. Если посмотреть на свет, то они видны. Сложный рисунок московского кремля и… почившей государыни. Есть и зернистость на портрете. Подделать такое будет сложно, а на сегодня и невозможно.

— Это да! — не сдержался Петр Семенович Салтыков, я хотел произвести впечатление на генерал-фельдмаршала, как и на иных, с пожилым генералом получилось.

Всего купюр было номиналами по пять, десять, пятьдесят и сто рублей. Предполагалось, что пока в ходу будет серебряный рубль, в качестве переходного периода. По сути ничего не менялось, но крупные суммы теперь можно было фиксировать на бумаге. И для того, чтобы купить-продать дом, не нужно готовить по десять-пятнадцать подвод с серебром, а только отдать две-три стопки сторублевых «петергофов», именно Петергоф изображен на купюре.

По моим прикидкам, можно было вводить и бумажный рубль, оставляя только медные разменные монеты. Золото-серебряного обеспечения уже хватало. Можно поменять в любом из уже пяти отделений Банка бумагу на металл. Предполагаю, что таких обменов первоначально будет немало, поэтому и бумажные деньги будут подвергаться умеренной эмиссии, в зависимости от металла в хранилищах банка. Если все без обмана, люди быстро привыкнут к новшеству. Эта мера должна еще больше оживить экономику, ускорить товарный обмен.

— Я ставлю Вас, господа, в известность, что последует мой указ, что расчет сделки более чем в тысячу рублей следует производить только бумажными деньгами, которые можно приобрести в банке. Через полгода-год последует иной указ, уже о сделках в сто рублей. Так что, господа, привыкайте к деньгам, — сказал я и помахал «Петергофом».

— Прошу остаться господ канцлера и Президента Военной коллегии, начальника Генерального штаба и генерал-адмирала. Остальных более не задерживаю, — сказал я привставая, следом встали и все члены Государственного Совета.

Сегодня на Совете не было только Ивана Ивановича Шувалова. Этот плакса, никак не может отойти от утраты и чаще всего проводит время у гроба, уже подвергшейся частичному бальзамированию, Елизаветы.

— Что у нас для противодействия Пруссии? — задал я вопрос оставшимся.

— Ваше Величество, зачем здесь я, если вопросы только военные? — спросил канцлер.

Алексей Петрович выглядел задумчивым и как-то враз осунувшимся. Да, это опала! Да, за ней может, в понимании канцлера, последовать и какое-то обвинение. В моем же понимании, оно неминуемо и будет зависеть от того, сможет ли Бестужев как-то проявить себя в данной сложной внешнеполитической ситуации. Канцлер может показать свою полезность, которой, несомненно, ранее обладал, тогда я не стану слишком суров к нему.

— Я сказал: «Что у нас для противодействия Пруссии?», но не говорил о том, что это противодействие может быть только в военной стороне дела, — сказал я, жестко посмотрев на канцлера.

— Старый я становлюсь, Ваше Величество, отправьте меня в отставку! — неожиданно сказал Бестужев-Рюмин.

Я даже немного опешил от такого заявления. Может и вправду, отправить старика? Нет, ссылка, только туда, в холода Сибири!

Фактор Екатерины все еще никуда не делся. И память о том, какое участие ранее принимал Бестужев в формировании судьбы моей супруги так же сохранилась.

У меня уже состоялся разговор с обер-прокурором Яковом Петровичем Шаховским по поводу того, что пора бы и возвращать Екатерину Алексеевну, что, мол, она осознала и переменилась. Ерунда это, когда говорят, что человек полностью изменил свой характер. Не верю! Тогда, три месяца назад, мне пришлось надавить на обер-прокурора, намекнув, что такая хорошая должность имеет целую очередь из лояльных людей. Он проникся и добился того, что паломничество Катерины продолжилось. Но решение принимать по, пока еще жене, необходимо.

Ей будет предложено добровольно уйти в монастырь. Нет, не захочет… у меня более, чем достаточно и исполнительных людей, и воли, и прибавилось возможностей, чтобы последовать примеру своего деда и заключить в монастырь Екатерину. Хотелось бы по согласию и тогда будет и нормальное обеспечение самой бывшей Великой княгини, и монастыря, приютившего заблудшую душу. Это чтобы она не писала мне писем, как это делала жена Петра Великого Евдокия Лопухина, что, мол, ей и еды нормальной не подают. А потом потомки клянут деда в бездушности. Да, дедуля бы еще тем…

— Если Вы, Алексей Петрович, так сильно захотели в отставку то выполните свою работу и получите ее, — соврал я канцлеру и продолжил, не желая заострять внимание на хотелках Бестужева. — Доложите, что у нас есть для противостояния Фридриху.

— Сегодня мы можем выставить два корпуса по тридцать тысяч человек, это с теми частями, что рядом с Петербургом и уже прибыли из Молдавии на зимние квартиры. Эти силы предполагали использовать для отражения нападения со стороны Швеции, если таковое случится. Еще до пятнадцати тысяч инородцев и казаков которых можно быстро перевести на север, — докладывал Петр Семенович Салтыков.

— Со Швецией еще не все понятно, но, скорее всего, она не окажется нашим врагом в предстоящей войне. Отдавайте приказ на перемещение! Используйте магазины, которые наполнялись для войны со Швецией и продумывайте создание таких же магазинов в Курляндии, куда нужно ввести две дивизии. Эти войска должны подготовить фортеции для сдерживания неприятеля, а так же создавать условия принятия большого корпуса наших сил. На все вопросы отвечайте только одно: идут учения, ни о каком вмешательстве в европейские дела Россия не помышляет! — давал я указания главе Военной коллегии.

— Степан Федорович, план вероятной войны прорабатывали? — спросил я у начальника Генерального штаба.

— Не совсем, Ваше Величество, — неуверенно ответил Апраксин.

— Это неправильный ответ, генерал-фельдмаршал! — я пристально посмотрел в сторону того, кто будет в скором времени смещен.

Своим «не совсем», генерал подписал себе отставку. Единственно, что нужно как-то это обыграть, чтобы не получить несвоевременную оппозицию в войсках. Есть те офицеры, которым Апраксин помогал и протежировал. Вот таких командиров и стоит развести по многим направления и занять работой.

И, ведь, не глупый же человек Апраксин, если захочет, умеет работать. Я это понял в мою бытность Президентом Военной коллегии. Лентяй, но умный. Вот такой вот этот самый Апраксин. Мог стать большим, если не великим, а будет одним из тех, кто не оправдал доверия и заворовался.

— Я жду через неделю план войны с описанием и действий русской армии и ее оснащения, расчетом формирования и прибытия резервов. Рассчитывайте в планировании на не, чем год ведения войны. Привлеките к разработке Петра Александровича Румянцева. И настаиваю на участии еще одного офицера, пусть не в разработке плана, но в присутствии и видении, как именно организовывается подобная работа. Это Александр Васильевич Суворов. Румянцев знает, как его отыскать, — я отпил воды. — Далее, нужно срочно провести дополнительный рекрутский набор на семьдесят тысяч человек и начинать готовить солдат. Призвать в войска поселенцев из Крыма и Новороссии. Они могут заменить боевые части на Дунайском направлении. Сомневаюсь, господа, что скорая война, чью бы сторону не приняла Россия, будет быстрой. Мы должны уже сейчас планировать годы противостояния. Дозволяю брать нужное из магазинов резерва. Канцлеру продумать где купить пороху. Может у Дании, или даже у Испании, итальянских государств, благо турки пока пропускают наши корабли через проливы и, в целом, придерживаются Хаджибейского мира. Миллион рублей, господа, вот эти большие деньги должны быть освоены с умом. Воровство будет расцениваться, как предательство Отечества. Флот?

— Флоту нужно два-три месяца. Треть кораблей требуют ремонта или их офицеры отправлены в отпуска после морских сражений с турками, — докладывал Михаил Михайлович Голицын. — Заканчивается ремонт сразу четырех линейных кораблей, двух фрегатов.

— Срочно переводите корабли из Архангельска. Какие там силы? — задал я вопрос.

— Один линейный и пять фрегатов, два линейных корабля уже сходят со стапелей, — отвечал генерал-адмирал.

— Отдайте приказ одной из средиземноморских эскадр вернуться в Кронштадт. Может и успеют до начала войны, — сказал я Голицыну и вновь обратился к Бестужеву. — Канцлер, Вам проработать обстановку с датчанами. Было бы хорошо, чтобы они не пропустили англичан в Балтийское море. В этом мы, если нужно, должны союзникам помочь. Знаю о намерении Дании не вмешиваться в войну, но… не для того я отдал им Голштинию и не стал забирать Шлезвиг, чтобы даны отсиживались в сторонке.

— Вы склоняетесь к войне с Пруссией? — спросил Бестужев, вместо того, чтобы взять под козырек и выкрикнуть «есть, будет исполнено!».

— Я допускаю это. Но предстоят разговоры с послами. Заметьте, Алексей Петрович, я выполняю ту работу, которая должна быть вашей, — сказал я и завершил совещание.

Россия была не готова к войне с Пруссией. Уверен, что в этой реальности русская армия более готова к серьезному противостоянию. Большая часть войск уже достаточно понюхали пороху, отрабатывались тактики противодействия косой атаке, как излюбленной тактики Фридриха, неплохое снабжение. Но мы не готовы.

Я готовился именно к этой войне, считая ее главным событием XVIII века и тем фактором, который определял расклад сил и в следующем столетии. Англия, если все пойдет по сценарию той истории, которую я немного, но знаю, должна возвысится именно после Семилетней войны, выдавив Францию из Индии и Северной Америки. Французы же получали такой системный кризис общества и государственной системы, спровоцированный поражениями, что революция стала неизбежной.

Были мысли о том, чтобы пойти на союз с Германией. Что такого сделала та же Австрия для России? Много раз предала? Да, пусть это будет в будущем, но и сейчас и тогда политика сугубо прагматическая и та же Мария Терезия вполне пойдет на союз султаном, если увидит реальную выгоду. Австрийская империя уже не столь важна для России, проблема османов если не решена, то уж точно не настолько актуальна, как в иной реальности.

Да и Франция ни разу нам не друзья, с ними мы и недавно воевали, да и на турецких землях видели друг друга в зрительные трубы, рассматривая неприятельские фортеции.

Англия же самый важный торговый партнер, потерять которого мы не имеем право.

Казалось логичным войти в союз с дядюшкой и всех громить. В данном случае и потерь среди русских солдат должно быть в разы меньше. Но тогда получится взрастить такого зверя, что вся Европа содрогнётся еще до Наполеона и Гитлера. Фридриху нужен мобилизационный ресурс и самую малость экономики. Все это он получит после оккупации Саксонии, Богемии и части польских земель, может и у французов что-то отхватить. А после что его остановит? Разгромленная Франция? Ослабленная Австрия? В той истории только Россия и смогла загнать зверя в клетку. А в этой один на один после усиления и увеличения численности прусской армии? Мы и сейчас не можем выставить более двести пятьдесят тысяч при полном напряжении сил. А тут и турки могут подгадить. Так что лучше Фридриха бить коллективно.

*………*………*

Пригород Вены. Дворец Шебрунн.

15 января 1752 года.

Мария Терезия, не изменяя себе, лично давала распоряжения целому сонму художников и скульпторов. Императрица еще шесть лет назад собрала подле своей персоны многих талантливых людей. Она лично занималась проектированием дворца, без императрицы не мог появиться даже куст в прекрасном саду, который обязан был затмить Версаль. Уже больше полувека длилось строительство Шебрунна. Оставалось расписать некоторые комнаты, выставить в парке еще больше скульптур и построить смотровую площадку, как предполагалось, уже не в борочном стиле, а в духе классицизма. Пока дворец строился происходил процесс смены архитектурных стилей.

Именно в этом великолепии Мария Терезия и принимала внушительную по своему составу французскую делегацию. Тут и герцоги и государственный секретарь по международным делам, которым являлся недавно возвращенный на свою должность Луи Филожен Брюлар. Даже не полномочный посол будет вести дипломатические игры, а французы намерены быстро заключить соглашение, или даже союз.

— Ваше Императорское Величество, позвольте Вам передать приветствие от моего короля и заверить в том, что Франция готова забыть все былые обиды и ссоры и встать плечом к плечу с могущественной Австрийской империей, — приветствовал Брюлар Марию Терезию.

— Как Вам мой дворец, господин Блюлар? — спросила австрийская императрица.

Данный вопрос можно было бы считать неким женским капризом, может и легким флиртом, но Мария Терезия была уже достаточно искушенной правительницей, чтобы допустить женские глупости во время переговоров. Императрица хотела посмотреть, насколько далеко простилается угодливость главы французской делегации. Насколько Блюлар сейчас начнет расхваливать дворец, который, пока, нельзя было назвать более величественным, чем Версаль, настолько французы и хотят союза.

— Ваш дворец, безусловно великолепен, может быть Ваши мастера могли бы что-то почерпнуть из решений, что воплощены в Версале? — чуть уклончиво ответил Блюлар.

Луи Филожен своим ответом показывал, что гордость за свою родину он нисколько не потерял. Да, уже тот факт, что французы приехали сплошь герцоги да графы, достаточен, чтобы говорить без подобострастия.

— Думаю, что взаимный обмен опытом при сооружении Великих дворцов, может пойти на пользу нашим державам, — улыбаясь, сказала Мария Терезия.

Австрия была более чем заинтересована в союзных отношениях с Францией. Даже австрийские генералы высказывали скепсис насчет того, что их страна сможет что-то внятное противопоставить Фридриху Прусскому. Не если, а когда, тот нападет на Австрийскую империю, сложно будет удержать Прагу, а то и сама Вена попадет в осаду. Понимала и Франция, что прусский король, да с английским серебром и оружием — более, чем грозная сила. Настолько грозная, что не только французское влияние под угрозой, но и вероятна оккупация земель Франции. Растущую мощь Пруссии нужно было нивелировать, приводить в состояние до 1740 года, времени, когда еще правил отец нынешнего короля.

— Наши государства, Ваше Величество, достойны обмена опыта во многих начинаниях, в этом мой король Людовик Возлюбленный видит общее благостное будущее как для Франции, так и для Австрии, — сказал французский государственный секретарь.

Мария Терезия мысленно скривилась, но не допустила внешнего проявления своих эмоций, сохраняя улыбку. Императрицу покоробило понимание того, что Людовик, этот никчемный извращенец, вообще берется думать о будущем Австрии, ее Австрии. Подобные слова могли вызвать некоторый дипломатический скандал, если бы для этого были причины и разрыв с Францией был нужен правительнице. Но сегодня нужно отбросить эмоции в сторону. Императрица позволила себе лишь немного снисходительную улыбку. Она поняла, что данные слова были адресованы прежде всего для французской делегации, ибо Блюлар выслуживается. Пусть секретарь показывает, как он любит своего короля. Это обстоятельство никак не влияет на то, что Австрии срочно нужны союзники.

— Я так же вижу Францию на справедливой стороне в нарастающем противоборстве, но не в союзе с возмутителем европейского благополучия и добрососедства, — высказалась в похожем духе императрица.

— Я искренне рад, Ваше Императорское Величество, что Вы разделяете наши чаяния и готов незамедлительно приступить с обсуждению условий нашего сотрудничества, — сказал Луи Филожен.

— Сотрудничеству? Только лишь к нему? Франция желает создать множество условий и собирается использовать противоречивые формулировки? Вы, господин Блюлар действительно думаете, что у наших стран много времени на переговоры и споры? — чуть раздражительно спросила Мария Терезия.

Все данные, которые только имело командование австрийской армией, как и сама императрица, говорили… Нет, они кричали! Будет скоро война, обязательно, будет! Фридрих уже концентрирует свои силы на границе с Силезией, есть движение армейских колон и в направлении Саксонии. Срочно нужен союз, а не аморфное «сотрудничество». Необходимы четкие и недвусмысленные формулировки, которые цепями свяжут Францию и Австрию и не позволят вести сепаратные переговоры без потери чести и нарушения договора.

— Простите меня, Ваше Императорское Величество, конечно же Франция рассчитывает на открытый и безоговорочный союз, — Блюлар изобразил неглубокий поклон. — Но будет ли мне дозволено спросить у Вашего Императорского Величества, насколько прочен союз Австрии и России?

Мария Терезия улыбнулась. Конечно же, для французов было очень важным именно то, чтобы русские штыки, которые уже смогли потрепать армию павшего в бою Морица Саксонского, развернулись в этот раз против Пруссии, и Англии, как ее союзнице.

— Это сложный вопрос, господин государственный секретарь, Россия дружна с нами, мы всемерно помогали русской императрице в войне против Османской империи и сделали возможным эту победу, оттянув на себя самые боеспособные части султана. Но как они отреагируют на то, что именно Ваша страна будет с нами в союзе? — императрица лукаво, вместе с тем внутренне торжествуя, улыбнулась.

Австрийский посол фон Претлак делал свою работу на «хорошо», еще полгода назад Елизавета подписала дополнение к соглашению с Австрией, по которому Россия обязалась не позднее месяца после начала войны вступить в нее на стороне Австрии. Хитрые австрийские дипломаты тогда прописали обязательства, по которым Россия выступала бы союзницей Австрии, не взирая на какие-либо изменения в европейской политической системе. Елизавета уже видела Константинополь русским и хотела заранее заручиться поддержкой Марии Терезии.

Но русская царица умерла. И это, конечно кое-что меняет. Ходили разные слухи про то, что наследник русского престола Петр благоволит своему дядюшке. И опасность того, что новый молодой правитель России вдруг изменит вектор политики своей страны, существовал. До последнего времени, пока не пришло сообщение, что русские начали движение в сторону Курляндии и уже двумя дивизиями вошли в это герцогство, австрийская политическая, да и военная, элиты волновались. Мария Терезия даже отправила порученца в Польшу, чтобы Август III, вдруг, не стал артачиться и противодействовать России.

— Думаю, господин Блюлар, что Франция сможет наладить отношения с русскими. Я осведомлена, что мой венценосный брат Людовик уже отправил посольство в Петербург. Склонна надеяться, что Ваша страна, наконец, признает факт существования России, как империи, как и титул русского правителя! — сказала Мария Терезия, уже намереваясь заканчивать официальную аудиенцию.

Не более пяти минут нужно для обмена приветствиями и завуалированных ответах о намерении сторон. После должны уже работать министры и иные члены комиссий. Мария Терезия ранее получила письмо от Людовика, конечно императрица знала кто именно писал послание, что Франция намерена в самые ближайшие даже не недели, а дни, заключить союз с Австрией. Этого же хотела и Австрия, потому Мария Терезия и дала распоряжение своему правительству в срочном порядке найти точки соприкосновения с французами, забыть старые обиды и заключить союз.

Было еще небольшое сомнение на счет импульсивности русского Петра, но переворот в Османской империи и начало бурной подготовки турок к войне с Россией, охладят пыл молодого русского императора. Бестужев? Вот этому человеку сложно будет смириться с тем, что Англия, вдруг, становится врагом. Но канцлер ранее был одним из тех, кто свято верил в неотвратимость союза Австрии и России.

Вот так быстро и скоротечно создавались новые военно-политические союзы, для того чтобы уже скоро начать грандиозную битву, которая может и перекрыть потери, что понесла Европа во время Тридцатилетней войны [в РИ боевые действия начались через полгода после подписания соглашения Пруссии и Англии].

*………*………*

Петербург.

20 января 1752 года.

Не принял я послов ни на следующий день после Государственного Совета, но через день решил поговорить. Задержка общения связана была не только с тем, что дел было и без того более чем предостаточно. Просто вредность и психологический ход. Нечего потенциальным союзникам думать, что Россия готова прийти на помощь по щелчку пальцев. Я хотел всех промурыжить в ожидании моего решения. Им это всегда можно, а русские, даже не взирая на траур, быстрее давайте нам гарантии? Теперь Россия будет диктовать условия. Знал я, как работают русские послы, когда неделями ожидают благосклонности монархов, а порой получают и отказы в аудиенции.

Хотел было я принять первым французского посла, интересно было выяснить, как и чем готова платить Франция за все те действия против России во время русско-турецкой войны. Но отложил и эту встречу. И причина была личной, я пожелал заехать к Иоанне, проведать ее. Скоро ей рожать, а я набегами появляюсь. Вот и заехал…

Мой вероятный будущей тесть пил, жестко накидывался, жалея и себя и дочь, но больше, как мне кажется, себя. Вообще он все-таки несколько странный человек, не всегда уравновешенный. Пьянки на восемнадцатое число каждый месяц характеризовали Шевича не с лучшей стороны, хотя у многих дворян были и куда большие странности. Каждый месяц восемнадцатого числа я отправляю в Ропшу трех казаков, чтобы те следили прежде всего за Иоанной, которая всегда сильно волнуется во время таких вот самобичеваний отца. Тут же упустил момент и приехал сам.

Если безобразие нельзя предотвратить, то его нужно возглавить. Вот и возглавил.

Пьянка была грандиозная, на русский манер, когда и со слезами и уверениями об уважении, любви, претензиями и чуть ли не драками. Ну и без песен было никуда. Тогда я впервые увидел, что такое цыгане и почему их так любили звать на всякие гулянки. Душевно, до скрежета в сердце, они пели песни, до изнеможения вытанцовывали, потом опять пели.

На таком мероприятии было только пять человек. Те, из немногих, кого я лично уважал. Это, как главный катализатор пьянства, Иван Шевич, казаки Кандратий, Степан, Степан Шешковский, ну и я. Пять, если не считать взирающую на все это безобразие из уголка большого зала, Иоанну.

— Не для меня придет весна. Не для меня Дон разольется… — начал я петь, воодушевленный исполнением какой-то песни артистичной молоденькой цыганочки, на которую облизнулся даже всегда серьезный Шешковский.

Эта песня, которую я только сейчас вспомнил, еще никогда не звучала. Я упустил ее из виду, между тем, казаки плакали, цыгане так и вовсе рыдали, даже плохо понимая по-русски. Исполнение зацепило всех, что побуждало меня с еще большим темпераментом брать ноты замечательного произведения девятнадцатого века. Того девятнадцатого, который никогда не будет прежним, потому как некий попаданец меняет историю.

Утром я проснулся от шума, который создавали столпившиеся у крыльца дома в Ропше не менее десяти вестовых. Мое исчезновение меньше чем на одни сутки, чуть не привело к коллапсу системы управления. И нашли же! Хотя, ни для кого не было секретом, что я часто езжу тренироваться именно в Ропшу. Не все еще сопоставили беременность дочки генерал-поручика Шевича и мои приезды, но уже были и такие. Шило в кармане не утаишь!

Прямо от двух источников прибыли вестовые с новостями, что Екатерина Алексеевна в Петербурге. Был вестовой и от нее самой. Письмо от пока еще жены, содержали не требования, но просьбы, да еще с формулировками, «когда Вам будет угодно», «всемилостивейше и покорно прошу». А просила она поговорить. Вот каких разговоров не хотелось, хотя их не избежать. Нет, не стану общаться пока с Катериной, ссориться до похорон не стоит. У нее будет время принять решение.

Еще один вестовой прибыл с новостью о том, что в Вену была в срочном порядке отправлена французская делегация. Не нужно иметь семь пядей во лбу, чтобы понять, для чего именно отправились французы. При том, складывалось впечатление, что Людовик и его окружение переступило через собственную гордыню. О чем Франция и Австрия договорились, еще не известно, но союз сложится обязательно, так как слишком много у стран точек соприкосновения и одни и те же враги, теперь, точнее, один общий враг — Фридрих.

— Как же они все должны меня облизывать, чтобы я принял решение в пользу той или иной стороны? — тихо, только для себя, сказал я.

Но вспомнил, что уже немало сказано мной в пользу того, Россия останется верной союзным отношениям с Австрией. Франция… на что они надеются?

— Кондратий, едем в Петербург! — выкрикнул я и по-молодецки вскочил на коня.

Запрыгнуть в седло получилось, но голова сразу же загудела. Не подавая вида, что мне не то, чтобы хорошо, я пришпорил коня, вспоминая, какую сивуху мы пили вчера. Нужно сделать запас в Ропше нормальных напитков, чтобы не отравиться в следующий раз. Надеюсь его, этого раза, не будет, но перестраховаться стоит.

Никого никогда не призывал пьянствовать, чаще всего был за здоровый образ жизни, но вот такая перезагрузка пошла на пользу. Наверное, если редко, то алкоголь может быть и лекарством? Но его употребление создает ситуацию накопления проблем.

— Скачи вперед к Трубецкому и скажи ему, чтобы посла этого французского Дугласа, звал ко мне, — сказал я Кондратию и тот резво направил своего коня прочь, ускоряясь и удаляясь от меня.

Появилась некоторая злость на себя, но так как я простой человек, а не супермен со стальными нервами, стал искать виноватых в других. Как-то уже по привычке виновного нашел — Бестужев. Дикий закон природы: битого зверя все иные хищники добивают. Канцлер — битый. И бить его всерьез я вознамерился после тайных встреч Бестужева с английским послом. Ладно бы от этого был какой толк для России? Но, нет, считаю, что такими поступками канцлер только унизился. Следовательно, и Россия оказалась в роли просящей и растерянной. И даже тогда, как я узнал о встрече, то давал канцлеру шанс исправиться. Спрашивал: «Что же там новенького у англичан?». Надоели интриганы, нужны исполнители.

Добрался я до Петербурга быстро, дороги были пусть и заснежены, но кони сильно не проваливались, а в столице много где снег был даже почищен.

Проезжая мимо какого-то склада, увидел невообразимо много паленцев, скорее всего приготовленных для строительства дороги. В Москве такие деревянные дороги уже строят во всю и считают, что я буду доволен и благосклонным к тем, что инициирует дорожные работы, как будто именно в дорогах дело, а больше ничего меня и не должно волновать. В Петербурге решили так же получить похвалу от императора и напилили головешек, нанесли смолы, а того не учли, что Питер — не Москва. Тут такие потопы бывают, что и камень подвинуть могут, а тут дерево. Раз в три-пять лет оставаться без дорог в столице, потому как они поплывут?

Такой подход в иной реальности окрестили нарицательным «Потемкинская деревня». Пустить пыль в глаза, что все хорошо, просто идеально, а завтра будет еще лучше. Тут главное самому чиновнику поверить в ту брехню про светлое будущее, чтобы убедительно обещать. Не будет этого светлого будущего, может быть только чуть лучше, чем вчера, если сегодня ты усерднее работал. А моя задача сделать так, чтобы работа была оплачиваема и имела перспективу.

Кстати, о Григории Потемкине! Как только все немного уляжется, нужно уточнить его судьбу. Видел я списки первых студентов университета, там его нет. Может годами не вышел? Судя по тому что я о нем читал, может получится толковый управленец, правда при условии хорошего финансирования. Кто-то скажет, что дай мне деньги и я так смогу! Нет, не каждый и сможет, деньги можно по-разному тратить. Грамотно освоить средства тоже своего рода наука. И Новороссия была обязана Потемкину многим.

Поучаствую в его судьбе. А вот Орловых почему-то хочется убить. Особенно Гришку и Лешку, хотя последний может пригодится. Нужно вообще вспомнить о всех людях екатерининской эпохи. Вот! Дашкова! Эту… да за то, что она обо мне писала, как хаяла меня… Может Воронцова-Дашкова на Камчатке какое учебное заведение отправится открывать?

С такими мыслями я приехал в Зимний дворец. Тот большой дом, который со следующего года уже не будет называться «Зимним». Покраска закончилась, внутренняя отделка большинства комнат так же.

В приемной меня уже ожидали. И первым на очереди был французский посол с абсолютно не типичной для Франции фамилией Дуглас [в РИ посол Франции в России с 1755 года].

— Александр Питер Маккензи Шевалье Дуглас полномочный посланник Франции! — сообщили мне.

Все правильно! Он не посол, пока я этого не позволю. Да и аудиенция не официальная, скорее неформальная. На официальных мероприятиях не следует спорить и узнавать намерения, там нужно декларировать уже достигнутые соглашения, или их отсутствие.

— Ваше Императорское Величество! — Дуглас изобразил идеально выверенный поклон.

— Вот как «императорское»? — отвечал я послу на французском языке. — Следует ли считать, что Франция все же признала Россию империей?

— Для меня честь сообщить Вам об этом явном шаге навстречу от моего короля! — несколько даже горделиво отвечал французский посланник.

И хочет скрыть свое пренебрежение к России и прет оно со всех щелей. Это же надо! Нас, дикарей, обозвали большими и сильными?! Теперь-то мы готовы все бросить на алтарь победы тех, кто назвал нас империей? Фридрих, между тем, и не сомневался в том, что Россия ею является.

— Шевалье, Вы действительно считаете, что Российской империи так уж важно признание ее таковой со стороны Людовика? — с нажимом стал говорить я, ну задел этот снобизм бывшего британца. — Мы самодостаточны и способны бить на поле боя и вышколенных французских карабинеров и бесстрашных османских янычар. Моя империя больше Франции в раз… во много раз, по количеству населения мы уже сравнялись, а после приобретения нами новых территорий, вероятно в моей империи проживает уже больше людей, чем во Франции. Так кто кого должен признавать?

— Простите, Ваше Императорское Величество, если коем образом задел Ваши чувства! — пытался исправиться Дуглас.

— Нет, Александр, — я намеренно назвал посланника только по одному его имени. — Вы меня не задели. Что это за империя, которая будет только так называться, не доказывая на деле свое величие? Россия показывает и силу и мощь и развитие! Особенно получилось это в войне с османами. Кстати, шевалье, а собирается ли Франция выкупать своих офицеров, которые были взяты нами в плен на турецких позициях? Или, может, в Вашей стране столь много толковых офицеров, что Вы готовы забыть иных?

— Ваше Величество, — растерянно, после некоторой паузы, начал говорить Дуглас. — Я все понимаю! И моя страна вела войну с Вашей, а после помогала османам. Я предельно откровенен с Вами.

— Вы и сейчас не откровенны, просто пытаетесь выкрутиться из сложного положения. Сказанное Вами, шевалье, известно всем образованным людям Европы. Сейчас же что Франция, что Англия, все монархи ставят Россию в затруднительное положение. С этими переворотами в политике и резкими сменами одних союзников на других, именно моя страна оказывается в затруднении, — я позволил себе немного металла в голосе.

— Ваше Величество, но это реал политик! Главным представляются интересы собственного государства. И сегодня интересы наших государств схожие! — Дуглас, пришедший в себя после моего напора, все-таки начал освещать главную цель своего посещения России.

— Я даже не стану Вас обвинять в том, что Вы посмели меня учить, а Ваши слова можно было бы расценить, как обиду. Уже из этого Вы можете убедиться в том, что я осознаю значение понятия «реал политик». Посему, я хотел бы спросить Вас, — я пристально посмотрел на французского посланника. — Что может дать Франция взамен на то, что русский солдат будет проливать свою кровь вдали от отечества?

Александр Дуглас замялся. Действительно! А что может дать Франция? Обещания не вмешиваться в турецкие дела? Так она уже там наследила более нужного. Денег? Так и не сильно-то Франция и располагает средствами. Хотя и от серебра я бы не отказался, чтобы покрыть часть затрат на предстоящую войну. Что еще? Какую принцессу? Так со своими женщинами нужно еще разобраться.

— Чего хотите от Франции Вы, Ваше Величество? — спросил посланник.

— Если я все же решусь вступить на пусть сотрудничества с Вашей страной, то мне нужно немалое: открыть порты Франции для русских кораблей и помогать им всем обеспечением, торговля без протекционизма, люди и технологии в кораблестроении, в котором Ваша страна преуспела. Ну и оставьте Вы уже умирающую Османскую империю! Дайте нам возможность честного поединка империй! — сказал я.

— Это действительно немало, тогда и Франции кое-что будет нужно, — задумчиво сказал Дуглас.

— Интересно! — сказал я не лукавя.

— Две русские дивизии в Канаде! — выпалил посланник.

— Нет! — сухо, но бескомпромиссно ответил я.

Посылать русские дивизии черти знает куда? Сражаться за ненужные России территории? Нет! Тем более, что с Англией нужны более-менее нейтральные отношения, пусть де-юре мы и будем враждовать.

— Я полагаю, Ваше Величество, что на все ответные просьбы, у Вас уже заготовлен ответ? — не особо умело скрывая свое недовольство, сказал Дуглас.

— Я не услышал, что же Франция может мне дать! — с нажимом сказал я.

— Мы отдадим Вам Константинополь! — нехотя ответил посланник.

Я не спешил сразу же отбрыкиваться от такого «дара». С одной стороны, казалось, как это Франция может отдать столицу Оттоманской Порты? Но вспомнились эпизоды из истории, когда русские войска уже видели купол Святой Софии, но не пошли на мало защищённый Царьград. Тогда Англия пригрозила войной. Сейчас невмешательство европейских стран может позволить осуществить русскую мечту о проливах.

— Россия ощущает некоторый недостаток пороху и провианта. Пока еще англичане не стали рыскать по морям в поисках противника, Франция может поставить нам и порох и серебро. Ну и технологии мне нужны, — огласил я условия сотрудничества.

— Спасибо, Ваше Величество, что обозначили условия, которые могут обсуждаться и в целом исполнимы, — Александр Дуглас изобразил поклон и это выглядело уже более правдоподобно, нежели ранее.

— Присылайте корабли с порохом и серебром, оговорите суммы и сроки с вице-канцлером князем Трубецким. Соглашение о Константинополе должно быть оформлено на бумаге, но тайно. Зачем же нам рассказывать миру об этом? — я встал со своего массивного стула, который и троном можно было бы назвать, Дуглас подобрался. — Как только мы договоримся, то я был бы рад видеть Вас постоянным послом Франции в моей державе. И, да, жду официального подтверждения от Вашей страны, что мой венценосный брат Людовик признает Россию империей. Пусть хотя бы это недоразумение останется в прошлом.

Александр Дуглас ушел.

Что ж выбор сделан, даже какой-никакой, но дополнительный профит можно получить с лягушатников. Кто-то сказал бы: «Как можно их прощать?» Можно, не прощать, а заниматься той самой «реал политик», которая не терпит эмоций, если это только не специально поставленный спектакль.

Я зазвонил в колокольчик.

— Ваше Величество! — поклонился Бернхольс, который сегодня исполнял свои самые что ни на есть прямые обязанности и был моим камердинером.

— Бернхольс! Кто еще ожидает аудиенции? — спросил я.

— Посол Англии и посол Пруссии, — ответил Бернхольс.

— Пригласите английского, — распорядился я и отпил уже остывшего кофе, который отодвинул с глаз во время разговора с французом.

В кабинет зашел Мельхиор Гай Диккенс. Моложавый, но уже изрядно возрастной человек. Складывалось некоторое сходство поведения английского посла и Бестужева. Оба с умными глазами, оба прожженные дипломаты. Пожалуй, что Англия, что Пруссия, прислали в Россию свои лучшие кадры.

— Ваше Императорское Величество! — учтивый поклон.

— Посол! Не стану даже спрашивать, почему Вы обрушили всю европейскую систему отношений. Это суверенное дело каждого государства: принимать решения, за которые после отвечать. Я бы хотел от Вас услышать только одно. Если получится мне быть в войне по разным сторонам с моим венценосным братом Георгом, может случится так, что от этого не пострадают наши экономические связи? — я не стал ходить вокруг да около, а спросил посла напрямую.

— Мой король расстроится, узнав, что Россия стала нашим противником. Мы вышли на хороший уровень сотрудничества, — Диккенс очень правдоподобно изобразил сожаление. — Между тем, торговые отношения прекращать не выгодно ни России, ни моей стране.

В принципе, больше мне было ничего и не нужно, я узнал то, что хотел. Плевать Англии и на Пруссию, да на всех, кроме своей страны. Наверное, так и нужно поступать. Только интересы государства!

Не принять Карла Вильгельма Графа Финка фон Финкенштейна я не мог. Пора было сбрасывать маски, которые и так уже потускнели и стерлись. В мою любовь к Пруссии уже не должны верить, но свою роль я решил отыграть до конца.

— Мой друг, я рад Вас видеть! — я встал и с распростертыми руками направился к прусскому послу.

— Ваше Величество! — успел произнести Финкенштейн, пока я его не обнял.

Лицо прусского посла я не видел, но воображение рисовало крайнее удивление или даже ошеломление.

— Я так рад Вас видеть! Прошу Карл Вильгельм, передайте моему дядюшке, что я его безмерно уважаю, — говорил я.

— Простите, Ваше Величество, могу ли я понимать Ваши слова, как желание России не обострять отношения с Прусским королевством? — насилу выскользнув из моих объятий, прусский посол решил сразу же прояснить главное для себя.

— Ну как же обострять? Не хочу я обострений. Но мне интересно посостязаться с королем Фридрихом. Мы можем встретиться с моим дядей и посоревноваться в ловкости ведения сражения! — сыграл я подростковый темперамент.

— Король Фридрих сожалел бы об этом факте! — сказал фон Финкенштейн.

— Дядя может сожалеть, что наша встреча может состояться еще очень нескоро. Пока я соберу армию, пока выдвину ее, в пути обязательно нужно будет останавливаться и отдыхать. Уверен, что после начала войны пройдет не меньше двух, а то и трех месяцев, пока русские войска могут как-то противостоять силе и мощи прусской армии, — я закончил свой спич и посмотрел на посла, ища в его мимике понимания того, что я сейчас сказал.

А сказано было немало. Я говорил о том, что собираюсь под разными предлогами не спешить втягиваться в войну. Нужно было, что Фридрих нанес поражения и Французам и Австрийцам. Дядя должен оценить этот подарок. Это потенциальные союзники могут быть уверенными, что война не продлиться долго. Я же знал название этой бойни — «Семилетняя война». Тут не нужно обладать послезнанием, чтобы не догадаться о затяжном характере конфликта.

После ухода послов, а фон Претлак — представитель Австрии почему-то не сильно стремился встретиться со мной, я пообедал. Во время вкушения мной вареной телятины с тушенными овощами, пришла записка от Бестужева. Канцлер просил отпустить его домой, так как плохо себя чувствовал. Я послал к опальному, некогда всемогущему, Бестужеву-Рюмину дежурного медикуса и много еды с водкой. Опасно было после начала опалы отпускать канцлера на волю. Тем более, он не выполнял моих поручений и никак не хотел участвовать в разгребании сложной международной обстановки. Расчет канцлера на то, что я, такой неопытный пойду к нему за советом, не оправдался.

Да, мне крайне не хватало опытных дипломатов, я даже задумывался о призвании Никиты Ивановича Панина, который сейчас являлся послом в Швеции Но отмел этот вариант решения кадровой проблемы. Никита Иванович писал, что шведы готовы держать свой порох на складах и в прочных бочках, а не в подсумках солдат. Нужно то всего признание от России за шведами права самостоятельного выбора короля [схожая ситуация была и в РИ]. Пусть решают кому быть королем, все равно с северным соседом мы друзьями никогда не станем! А так, может и не будут воевать, когда Россия завязнет в конфликтах. Была и вероятность того, что шведы станут союзниками в предстоящей войне.

Ну и еще одна причина не позволяла мне скоротечно ставить Панина на должности. Это его вольтерианские взгляды, Конституция и все такое, что именно сейчас кажется пагубным. Вот даже захоти я сейчас парламент и демократию, Россия погрузится в хаос и анархию. Потому как пока понятий той самой русской демократии нет, а «русская», или казацкая вольница, есть.

А кто займет место Бестужева, я уже решил — Иван Иванович Неплюев. Опытный, еще петровский дипломат, жесткий, такой, который нужен России в период войны.

Глава 9

Астрахань.

27 января 1752 года.

Иван Лукьянович Талызин был исполнительным человеком, который старался не лезть в какие бы то ни было интриги, но выполнять свои обязанности. Может именно потому он все еще и на Каспийском море, а не зарабатывает себе чины и регалии где-нибудь в Тихом океане. Ходили вполне обоснованные слухи, что все, кто отправляется к далекому океану, сразу же получают повышение в чинах, некоторые и сразу на два чина растут.

Талызин же и понимал, что от того, как пройдет операция, за которую он ответственный, зависит вообще его пребывание на флоте. И всего-то, казалось, нужно высадиться на нейтральной, или даже дружественной, территории Бакинского ханства, и все. Но хорошо говорить о масштабном десанте, но крайне сложно сделать.

Контр-адмиралу приходилось вникать практически во все. Порой доходило, что он лично беседовал с купцами и заверял тех, что их корабли либо уже летом будут возвращены, либо они получат немалую компенсацию. Руководил он и погрузками провианта и порохового припаса, когда те стопорились или из-за нерасторопности командиров, или из-за случавшегося хаоса в порту Астрахани, который просто не был приспособлен к такому количеству грузов и кораблей.

Как же завидовал Иван Лукьянович тем командующим, кто бороздит просторы Средиземного моря. Вот где, если оставить за скобками Тихий океан, можно развернуться. Там у них уже и базы есть, рядом в достаточном количестве нейтральные или даже дружественные государства. Ходи по морю, да чай с шиповником попивай!

Каспий — это иное дело. Тут все ограничено. Путь и кажется, что воды вокруг много, но она конечна, нельзя выйти из Каспийского моря в мировой океан. Был бы канал между Волгой и Доном, вот тогда и просторы были бы куда как шире.

Несмотря на все сложности, подготовка шла рекордными темпами и уже к пятнадцатому числу месяца января, передовая эскадра была готова к выходу к морю. Основной десант должен был последовать следом через пять дней. И погода благоволила. Каспийское море только чуть покрылось тонким льдом, который не замечали даже малые корабли.

Но… Как же много этих «но» было и будет при свершении великих дел! Ударили крещенские морозы. Не те, конечно, что могли быть в Москве или Петербурге. Талызин, если бы мог определять температуру, узнал, что погода принесла морозец до восьми-десяти градусов, который тут ощущался, как все двадцать ниже нуля.

Началась борьба с природой. На быстро образующемся льду в срочном порядке начали палить костры. Матросы и солдаты вышли с топорами ломать лед. Это было ошибкой, что стоила жизни пятью десятку человек. Лед оказался не прочным, да и некоторые корабли — линкор и три фрегата, которые были по ватерлинии обшиты металлом, были способны расчистить путь остальным суднам. Но в нервозной обстановке, командиры хотели перестраховаться и видеть воду, но не лед.

Сомнения и чувство вины дались Талызину нелегко. Он уже был готов приложиться и к штофу с абсентом, который хранился у него в кабинете, но взял себя в руки.

И вот, 27 января 1752 года армада из ста двадцати кораблей и суденышек, отправилась в сторону Бакинского ханства.

Волна была относительно спокойная, ветер боковой, но почти все корабли шли ходко. Через шестьдесят миль даже намека на оледенения не было и погода вроде бы как стала потеплее.

— Паруса! — прокричал впередспотрящий в гнезде.

Иван Лукьянович Талызин развернул свою зрительную трубу и всмотрелся. Это был линкор «Самара», только как полтора года назад пополнивший каспийский флот, чем создал немало проблем, так как его осадка была ниже иных кораблей, и линкор приходилось держать на расстоянии от причалов на якоре.

Прошло еще полчаса, пока флагман Талызина и линейный корабль передовой эскадры сблизились. Это рандеву состоялось в полдне хода до Баку и ранее было предусмотрено. Контр-адмиралу нужна была информация прежде, чем начинать высадку.

Капитан второго ранга Карл Петерсон, командующий линкором «Самара» докладывал, что в Баку не все так однозначно, и он не решился высаживать тот батальон егерей, что был прикомандирован к его эскадре. На подходе к порту в Баку два русских фрегата были обстреляны. Не было ни одного попадания, корабли с Андреевским флагом могли дать существенный ответ и подавить, не более, чем десяток устаревших пушек. Но Петерсон не стал принимать скоропалительных решений, ожидая оных от командующего.

— Я не вижу иного, как проводить десантную операцию. Что произошло и почему Мирза Муххамад-хан не сдержал свое слово, мы не знаем. Но и вот так, бесславно уйти? — говорил Талызин на срочно собранном Совете. — Что предлагаете, господа? Начнем с самого младшего в чине.

Не было ни одного офицера из семи, кто бы хоть как высказал опасения в исходе десантной операции. Армейцы так вообще рвались в бой хоть прямо сейчас, хоть и бегом на артиллерию, лишь бы быстрее закончилось все вот это плавание и промозглый морской ветер.

Было принято решение об двух ударах. Один — отвлекающий по крепости в Баку, другой, под прикрытием двух фрегатов, по Нардарану. Именно в районе этого городка и должен был осуществиться основной десант. Нардаран располагался в двадцати верстах от Баку и должен был стать плацдармом да рассекающегося наступления русских войск.

На утро следующего дня операция началась. «Самара» не переставая бил из восьмидесяти пяти пушек, периодически уступая место другим кораблям, чтобы развернуться иным бортом или совершить другой маневр. Никакого серьезного сопротивления встречено не было.

Ивану Лукьяновичу Талызину сразу после начала операции стало понятно, что они слишком перестраховались, так как организованного сопротивления русским кораблям не было оказано от слова «совсем». Только четырнадцать старых пушек и сделали по одному-два выстрела, как были накрыты огромным количеством ядер. Силы были не равны изначально, и что в этих условиях может противопоставить бакинский хан, было не понятно. Может ему и остается уповать на волю своего Аллаха, потому как смертный предотвратить высадку русского десанта был не в состоянии.

К вечеру, поступила информация, что в Надаране десант высадился не просто спокойно без стрельбы, но и был встречен местными, как друзья.

Тут и получилось уточнить информацию от некоторых сбежавших из Баку и прятавшихся в Надаране.

С неделю назад в бакинское ханство прибыл отряд от персидского Шахрох-шаха. Действовали всадники жестко и быстро. Двести человек без сопротивления, нагло и неожиданно для бакинского хана, въехали на территорию той усадьбы, что Мирза Муххамад-хан называл «дворцом» и они же и арестовали хана.

Потом эти же персы быстро и незатейливо расставили свои посты в центральном квартале Баку, при том, продолжали разоружать всех воинов Мирзы Муххамад-хана. Отсутствие командования при факторе неожиданности, сделали свое дело и столица Бакинского ханства была взята практически без боя уже к вечеру.

Многие жители Баку бежали в соседние селения и сейчас там офицеры ханской армии собирали и разрозненные мелкие отряды воинов и договаривались с людьми об организации ополчения. Были такие «борцы за свободу» и в Надаране.

Ну а стреляли по кораблям как раз таки те, кто и взял власть в Баку.

*………*………*

Баку.

30 января 1752 года.

Ардашир Машхади Ага наслаждался обществом наложницы. Той женщины, которую он заберет из Баку, как собственный трофей и поселит рядом со своим домом в Мешхеде. С золотом, что он уже награбил во дворце бакинского хана, Ардашир станет еще более уважаемым человеком в Персии.

Ардашир Машхади Ага командовал одним из пяти отрядов, которые были отправлены для приведения к покорности бывших подданных шаха, ныне возомнивших себя независимыми. Причем отряд Машхади Ага был самым малочисленным, несмотря на то, что именно ему выпала сложная задача навести порядок в Баку. Но глава своего рода собрал лучших воинов, что были и в его роду и взял людей из формирующейся гвардии Шахрох-шаха. С именем Аллаха, Ардашир уверенно совершил переход до Баку и сходу захватил малочисленными силами весь город. Истовый мусульманин верил, что ему благоволит Аллах, потому отметал любые сомнения и действовал молниеносно.

Уже как три дня Ардашир Машхади Ага занимался тем, что пытался создать новую конфигурацию власти в ханстве. Прежний хан оказался упертым и не хотел просто и незатейливо отдать власть и умереть. Шли переговоры с элитами ханства, с теми, кто не успел сбежать. Ардашир требовал поставить не ханом, а лишь наместником шаха сына Мирзы Муххамада, которого звали Малик Мухаммад.

Вот на этих переговорах и узнал Ардашир, что русские не станут дожидаться весны или лета и уже сейчас, может и завтра начнут оккупировать персидские земли. И Бакинское ханство станет первым на пути завоевателей.

Оставив в покое ханских чиновников, Ардашир Машхади Ага начал поспешно готовится к уходу из Баку. Он хотел дать бой, но при первых же высадившихся солдатах руси, сесть на своего коня и ускакать докладывать Мохаммаду Карим-хан Зенду о том, что, несмотря на смерть русской императрицы, Российская империя, все равно собирается влезть в дела Персии.

Мохаммад Карим-хан Зенд, выполняя волю Шахрох-шаха собирал в районе Мешхеда армию. Это была уже огромная сила, которая способна на многое, так думал Ардашир, воспринимая численность за качество. На самом деле Карим-хан старался не спешить с походом, так как видел, сколь слаба многочисленная армия персов.

— Почему я не вижу ни одного потопленного корабля неверных? — кричал на своих подчиненных Ардашир.

— Господин, но у нас меньше двадцати пушек, они уступают пушкам руси. Один только их большой корабль выпускает в три раза больше ядер, чем можем мы, — оправдывался заместитель командира отряда.

Уже тридцать славных воинов Ардашира, которые один на один были способны победить любого, сложили свои головы, силясь справится с пушками. Среди славных всадников не было артиллеристов, а лишь те, кто знал принцип заряжания и стрельбы. Только удача, или воля Аллаха и могли способствовать хоть одному попаданию ядра в русский корабль. Но Аллах сегодня отвернулся от персов.

— Господин, нужно уходить! — кричали, уже сидящие в седле личные охранники Ардашира.

— Убить Мирзу Мухаммада и всех его детей! — закричал разъяренный собственным бессилием командир карательного отряда.

Если Ардашир Машхади Ага и отдал приказ убить всю семью бакинского хана, то он и не собирался при этом присутствовать. Груженные повозки были отправлены из Баку еще ночью и он их нагонит к вечеру, с тем богатством, что он вывез, Ардашир сможет хорошо жить. Ну а сопротивляться русским, которые начали десантировать своих людей недалеко от бакинского порта, было бесполезным. Важнее донести до Карим-хана вести, что руси уже начали свой поход и следует выдвигать все войско на встречу завоевателям. Ардашир был уверен, что его правитель покажет северным коварным русси, кто именно хозяин этих земель.

Ардашир Машхади Ага не знал, что через час, после начала артиллерийского обстрела прибрежной полосы Баку, верные хану люди смогли освободить своего господина и те два десятка воинов, что персидский командир отправил для казни, были поголовно вырезаны.

А вечером в Баку входили уже стройные колоны русских войск, сопровождаемые ополченцами и просто любопытными зеваками.

*………*………*

Направление через Дарьяльское ущелье на Картли.

30 января 1752 года.

Александр Васильевич Суворов был не в духе. Кавказские горы казались ему непроходимыми. Нет, были дороги, тропы, но все негодное для быстрого передвижения большого войска. Ну не Ганнибал же он, в самом деле, чтобы через Альпы переходить? Где Россия и где те Альпы? Далеко! А горы Кавказа оказались очень близко и даже… чуточку свои, что ли.

Бригадир Суворов, назначенный командиром егерской дивизии и приданных ей уланского и казачьего полка, не мог до конца прочувствовать, что эти места свои, русские. Пусть и по большей степени местное население встречало русское воинство приветливо, но горы то и дело «стреляли». Мелкие отряды часто нападали на колоны русских войск, а выставить охранение, чтобы, к примеру, кто залез на гору и контролировал ее, было сложно. Поэтому зоркий глаз, вооруженный зрительной трубой — вот главное охранение авангарда русских войск. Ну и быстрая реакция, прежде всего казаков.

Александр Васильевич и знать не хотел, что именно делали казаки, когда из-за какого камня прозвучит либо выстрел, либо прилетит стрела, и станичникам удавалось кого изловить. Упертые горцы, долго противились признаваться из какого они селения и почему вообще стреляли. Но у каждого человека есть свой болевой порог, нужен только грамотный собеседник с ножом и другими присособами для конструктивного переговорного процесса. Как правило, стороны приходят к консенсусу и одна сторона сдает всех, кого простит сдать другая.

Тут, в этих горах, где жили сильные духом люди, подобное утверждение давало сбой, но были случаи, когда казаки узнавали много интересного.

Оказалось, что есть некий единый центр сопротивления и это правитель Аварского ханства Мухаммад-нуцал IV.

— Иди к своему хану и скажи, что я, командующий русскими войсками, хочу его слушать. Если он не придет, то я разрушу город его Хунзах. Если еще кто нападет на мои колоны, и это будет по приказу хана, то я все равно разрушу Хунзах, — говорил Суворов командиру одного из отряда, что нападали на русское войско.

Суворов не стал ожидать каких-либо изменений, а решил продвигаться дальше. Это было очень сложно, приходилось высылать вперед крупные отряды дозоров, по горам рыскали казаки-пластуны — хорошие воины, но мало приспособленные к горным условиям. Продвижение замедлилось до десяти верст в день, но оно стало безопасным и потери в русской армии были уже скорее от травматизма, чем от боестолкновений с неприятелем.

На четвертый день, после того, как Суворов выразил желание переговорить с аварским ханом, пришел ответ. Человек появился как-будто ниоткуда и словно вырос перед русским бригадиром. Александр Васильевич был не робкого десятка и ухваткам обучен, потому он лихо перехватил правую руку незваного визитера, и скрутил ее до хруста костей.

— Экий стервец! — восхитился Суворов. — Вот так подобраться ко мне! Выкуси, душегуб!

Ударом коленом в голову, русский командующий «отключил» вечернего гостя.

— Очнулся? — спросил Суворов через минут пятнадцать, пока визитера связывали и приводили в чувства. — Ну? И что ты хотел сделать? Отправить меня с Богом беседовать? Так я еще чинами не вышел, чтобы сметь, хоть бы с архангелом словечком перекинуться, не то, что с Богом.

Визитер пытался что-то говорить, но, закономерно, его никто из собравшихся в командирском шатре, не понимал. Французским языком сумрачный гость не владел, как и иными европейскими. Только еще через десять минут, когда привели переводчика, разговор состоялся.

— Ну, так и пришел бы утром, али днем! — говорил Суворов, который решил лично допросить того, кто смог вот так пробраться в центр лагеря и даже выбрать время, когда Суворов оказался в одиночестве. — А так, братец, выходит, что тать ты и есть!

— Господин, мой хан просил передать тебе послание лично, чтобы никто не слышал. Потому я и пробрался к тебе в шатер! — говорил визитер, представившийся Ахмедом.

— Ловок, ты Ахмедушка, взять бы тебя, да проверить на подлые ухватки, может и сгодился бы в Центре обучения в Ропше. Я то, не последний выученик биться по-пластунски, да и то, не могу сразуметь, как ты все дозоры прошел! — Суворов, как будто проигнорировал ответ Ахмеда, заговаривая того.

Вместе с тем, он обдумывал вероятность того, что аварский хан прислал не убийцу, а именно вестового. Может не все гладко в Аварском ханстве? Мухаммад-нуцал хочет что-то скрыть?

— Выйти всем! — скомандовал Суворов, но солдаты лишь дернулись к двери, с мольбой уставившись на командира. Они не хотели оставлять своего «юного отца» наедине с татем. — Давайте, братцы, выйдите, мне с ним поговорить нужно. Вот только ты, толмач и останься!

— Мой хан спрашивает тебя, господин, чего хочет Россия в этих землях. Среди народов-данников нашего хана зреет уверенность, что русские пришли мстить мусульманам за то, что мы в прошлом году и ранее ходили большими набегами на христиан Картли и Кахетии. Мухаммад-нуцал мудрейший человек и не верит, что русские войны пришлю сюда только для мести. Так ли это? — задал вопрос через переводчика Ахмед.

— Там, где русский стяг раз поставлен, с тех земель Россия не уйдет! Это, братец, раз! Второй раз — это то, что в нашей империи много мусульман и мы чтим традиции, если их и нам не насаждают. Мой император так говорил крымским беям, это же слышали и ваши соседи — ногаи, что уже в империи. Ну и три, да кабы в голове твоей непутевой сие прочно легло — за смерть и поругание русского человека будем кратно брать кровью иных, — Суворов замолчал.

— Тогда вот! — Ахмет сорвал с себя повязку, которая была вымазана в крови, а под бутафорской тряпкой было письмо.

— Ох, и ловок, шельмец! — восхитился Суворов.

Вечернего визитера всего обыскали, не постеснялись заглянуть и в исподнее. А вот перевязанное плечо, которое, казалось, еще саднило кровью, не стали сдергивать. А там и раны не было, да и повязка была вымазана бараньей кровью. Захоти какой не нож, так лезвие от ножа, спрятать, так и не нашли бы.

— На русском языке?! — вновь удивился Суворов, вчитываясь в текст.

В письме Мухаммад-нуцал IV излагал свою просьбу и условия просить русского подданства [в РИ просил о подданстве в 1755 году]. Главными были три пункта.

Первое, что просил аварский хан, так это невмешательства в религиозные дела. Никакого насаждения христианства в его землях не должно быть. Второе требование было не покушаться на право быть ханом представителей древнейшей династии нуцалов, конечно неприкосновенное отношение к самому Мухаммаду. Третье — это сохранение его данников в ведении ханства.

Казалось, не так и много, но и соглашаться на эти условия было нельзя. Нужны переговоры и более детальное обсуждение разных нюансов. Говорил Петр Федорович, что любой высокопоставленный командующий должен быть еще и дипломатом, но Суворов все еще жил в парадигме того, что он не тот самый «высокопоставленный». Воспринимал себя майором, может, подполковником, но не тем, кто будет принимать решения о вхождении в состав России столь немалых территорий, которые контролировал аварский хан. Это были и чеченцы и большая часть дагестанских кланов, кубинское ханство, как и шерванское ханство, дербентское, земли ахалцихского паши.

— Ахмед! — Суворов стал полностью соответствовать своей фамилии, даже забыл о юморе, который всегда его сопровождал. — Нам с ханом Мухаммад-нуцалом IV нужно встретиться!

— Да, господин! Мой мудрейший хан предполагал это. Он будет Вас ждать завтра в ингушском селении Заур, что в полудне пути отсюда. Больше никто не потревожит Вас, господин, пока не состоятся переговоры, — сказал Ахмед.

Суворов еще несколько минут раздумывал отпускать ли вечернего визитера, но посчитал, что это нужно сделать. Если есть шанс сохранить жизни солдатам и ускорить передвижение, то необходимо попробовать договориться. А уже войдет в состав России ханство, или нет, это после решится.

На следующий день к полдню казаки сообщили, что на въезде в небольшое селение стоит три больших шатра, возле которых порядка трех сотен воинов.

— Ну, братцы! Коли что, так обороните меня? — с веселостью в голосе спросил Суворов.

После множества заверений, что «конечно, костьми ляжем, но тебя, отец родной…» вот как оно — мужики уже с проседью в бородах и иные, кто бреется, но имеет немало морщин, обращаются к еще молодому Суворову «отец родной!»

— Приветствую тебя, хан! — первым заговорил Суворов, как только его провели в самый большой шатер и там сидел Мухаммад-нуцал IV. — Здоровья тебе, твоим детям и мира в доме!

Суворов как только мог говорил на манер того, как принято в этих местах. Александр Васильевич хотел, если не сработать на «отлично», то хотя бы не запороть дипломатический контакт с пока еще хозяином этих мест.

— И я приветствую славного русского офицера, кто столь молод годами, но уже уважаемый старик своими свершенными делами! — перевел толмач слова хана. — Садись, поешь, выпей! Ты гость мой!

Суворов присел на большую и очень мягкую подушку. Прием пищи в таком положении был крайне неудобен, но не говорить же об этом хану, требуя стол и стулья. Может еще и приборы попросить?

Минут пять, безмолвствуя, оба мужчины ели. Много чего можно было попробовать с богатого ханского стола, но хан не есть позвал командующего русской усиленной дивизией, а, чтобы договариваться. Поэтому, не дав времени Суворову насытиться, Мухаммад перешел сути переговоров:

— Александр Васильевич, — хан почти без акцента произнес имя-отчество Суворова. — Мне известно, что Вы направляете своих воинов в Картли. А мы с Ираклием, как и с его отцом Теймуразом, прямо скажу, враги. Усиления своих врагов я не могу позволить. И это еще одна причина, почему я бы хотел иметь над собой правителя — императора, который мог рассудить царей и ханов, что ему присягнули.

— Хан! — незамысловато обратился к Мухаммад-нуцалу Суворов. — Действия России в большей степени направлены не на поддержание вражды между державами Кавказа, а для мира и, чтобы не допустить нового кровопролития из-за стремления Персии привести к полной покорности все народы, что ранее проживали в персидской державе, как и иные, что ей не подчинялись.

— И это еще одна причина того, что я прошу принять Аварское ханство в российское подданство. К нам приезжал посланник от Шахрох-хана, или, скорее, от действительно главного человека в возрождающейся Персии Карим-хана. Они требовали покорности, дабы мы чинили всякие неудобства русскому войску, — хан посмотрел на Суворова с хитрым прищуром. — Мы отрубили им головы!

— И теперь у Вас, хан, только два пути: покориться персам и выплатить им за убийство послов, или стать подданным другой державы, что будет способна Вас защитить, — высказался Александр Васильевич, чем вызвал сдержанный смех у хана.

— Мы уже били персидское войско, даже тогда, когда правил Надир-шах и Персия была едина и сильна. Побьем и сейчас! — сказал хан.

— Вы не можете победить Картли! — выпалил Суворов, которому смешки хана не понравились. — Армия персов в десятки раз больше армии Ираклия.

— И все же, что может сказать Россия на мое предложение? — не стал обострять разговор Мухаммад и перешел к сути всей этой встречи.

— На веру мы посягательств устраивать не станем. Но и Вы, когда созреет необходимость поставить христианский храм, не будете правомочны запретить это. Далее. Россия заинтересована в том, чтобы она была хозяйкой на этих землях, но не только на бумаге, или словах. Третье, что касается Вас и ваших потомков. Они войдут в русское общество с титулами «князь» и продолжат, при условии соблюдения клятвы верности, служить России, — пересказал Суворов методичку, которую доводили до всех командующих на Кавказе.

— Если нет, то что? — раздраженно спросил Мухаммад-нуцал IV.

— То русские силы объединятся с силами Картли и Кахетии, а так же с силами Баку, который уже наш, — бригадир сделал паузу. — И наведут порядок на русских землях. У нас достаточно сил, чтобы привести к покорности тех, кто не хочет принимать мягкие условия сожительства с Россией.

Наступила пауза. Хан смог взять себя в руки и сдержался от импульсивных поступков. Он не хотел вот так отдать свои земли, пусть Мухаммад и останется номинальным правителем, но ханом. У Мухаммада-нуцала много данников и именно от их поступлений он кормит и свою армию и отстраивает города. С другой стороны, русские войска уже на территории, которая не подчиняется аварскому ханству, до Картли очень близко, и стоит ждать отряды царя Ираклия, которые могут выдвинуться навстречу русской усиленной дивизии. Те засады, что были организованы людьми хана, показали, что русские быстро учатся и у них есть очень серьезные воины, которые могут распознавать засевших в укрытиях воинов и быстро их убивать. Да, в горах можно устроить войну малыми отрядами. Но сколько она продлится, когда русские начнут просто вырезать селения? Мухаммад-нуцал IV не сомневался, что сильные воины не станут терпеть потери и просто вырежут часть населения ханства. В этих землях мало знали о гуманизме, каких-либо правилах войны, тут кровь за кровь. И это понимание хан проецировал и на русских.

— Вам не станут чинить препятствий при переходе, — через минут десять обдумывания всего сказанного, выдавил из себя хан. — Повремените с нападением на мои земли. Не потому, что я выгадываю время для подготовки, нужно переговорить с некоторыми людьми, чтобы, вдруг, от моих решений, не прервалась древняя династия нуцалов.

Переговоры закончились, и всю дорогу до русского лагеря Суворов чертыхался и ругал и себя и всю ситуацию, связанную с этим общением с ханом. Плохой получился, как самокритично оценивал себя Суворов, из бригадира дипломат. Можно же было и взять в подданство Аварское ханство, гляди и войско бы пополнилось, да провизии подвезли, а то осталось только на несколько дней, а еще неизвестно, как накормит царь Картли.

*………*………*

Потсдам. Дворец Сан-Суси.

2 февраля 1752 года.

— Господа! Мои верные генералы! К Вам обращаюсь я, ваш король! — Фридрих, недавно провозглашенный-таки «Великим», обращался к своим генералам. — В Европе много несправедливости! Одна из таких проблем — это существование Священной Римской империи. Почему Габсбурги должны быть главными в нашем немецком доме? Нет! Бранденбургская фамилия не менее достойна этого! Наши юноши вместо того, чтобы сеять поля, вынуждены идти в армию, чтобы честно и самоотверженно сражаться за своего короля и за то будущее, в которое я Вас веду…

Эту речь, коротенько, как в будущем шутили, минут на сорок, прусский король репетировал и переписывал уже как три дня. Конечно, было жаль, что друг Вольтер не имел возможности стилистически подправить это воззвание, которое должно войти в историю. Но были и иные люди, которые помогли более грамотно составить фразы и слова, чтобы не только оправдать будущую агрессию Фридриха, но и продемонстрировать справедливость предстоящей войны.

Король мог бы вставить в свою речь слова своего последователя кайзера Вильгельма про «место под солнцем для Германии» и они бы гармонически вписались в общий смысл всего сказанного. Германия хотела занять место лидера Центральной Европы, отобрав это лидерство у Австрии.

Еще после окончания войны, которая получила название «за австрийское наследство», было ясно, что страны берут только перерыв для зализывания ран. Австрия не могла простить Пруссии того, что Фридрих отобрал Силезию, очень промышленно развитую область с немалым количеством населения. Фридриху же этой области было мало, он хотел большего, по крайней мере, Саксонию.

— Враги ополчились на нас… — продолжал вещать своим верным слушателям король.

Пруссия была готова начать войну. Может не в той степени, как того хотелось Фридриху. Всегда кажется, что войск недостаточно, даже, если армия вдвое больше, чем была еще три года назад. Мало пушек — их не бывает много. Конницы, лучшей конницы в Европы, было бы лучше иметь вдвое больше. Вместе с тем, Фридрих подходил к новой войне с двумястами тысячами солдат и набор продолжается.

— Зейдлиц, мой друг, готовьте своих славных кавалеристов, выступаем через неделю.

— Мой король, я осмелюсь сказать, что время для атаки выбрано сложное, — сказал подполковник Зейдлиц.

— Мой верный Фридрих Вильгельм! Вы думаете так же, как и наши враги, я же размышляю на один, два хода вперед, — Фридрих Великий похлопал по плечу своего военачальника, командира лучшей конницы Европы. — Вижу, что Вам не понятно, Зейдлиц, что ж… на юге наших земель, что граничат с Саксонией выпал снег. Погоды стоят ныне вполне морозные, так что не стоит ожидать, что снежный покров спадет. Теперь подумайте, как будет утрамбован снег, когда проедут сани, пройдут тысячи лошадей? Или это уже будет грязь, но вполне проходимая. Моим солдатам придется месить грязь! Этот да, но никто, Зейдлиц, никто не станет ждать удара. И мы просто войдем в Дрезден походными колонами.

Зейдлиц промолчал. Фридрих Зейдлиц пока вообще не понимал, зачем он, всего-то подполковник, удостоился чести один на один общаться с самим королем.

Подполковник не хотел, да и не мог, перечить своему королю. Вместе с тем, Зейдлиц прекрасно понимал, сколь много будет санитарных потерь при таком переходе. Фридрих Вильгельм во всем подчинялся своему королю, но он с трудом принимал военные хитрости. Вот шибка лоб в лоб на лихом коне!..

— И еще, мой друг, — Фридрих снисходительно улыбнулся. — Нужно зреть вокруг, что происходит или должно произойти.

— Вы про то, что принц Карл Петер стал императором, и он любит Вас? — обрадовано спросил Зейдлиц.

Этот великолепный, решительный человек терялся рядом со своим королем, часто вел себя, словно растерянный юноша. Вот и сейчас, генерал обрадовался тому, что нашел ответ на вопрос своего короля. Зейдлиц все еще не понимал, почему он, подполковник заинтересовал короля.

— О, нет! Я уже не верю юнцу! — разочаровал Зейдлица прусский король. — Он, конечно, любит меня, это есть, но юнец искренне желает скрестить со мной штыки, словно в рыцарском поединке. Петер верит в правила войны. И мы будем воевать с Россией. Но на войне нет правил, кроме тех, что продиктованы сильнейшим!

— Я верю в звезду бранденбургского дома! — провозгласил Зейдлиц.

— Да, Бог нам благоволит, он подарит моей фамилии чудо. И мы разобьем и русских, причем сразу же после того, как мои солдаты пройдутся по Карлову мосту в Праге, — король, несмотря на то, что отдал много эмоций во время обращения к генералам, вновь заводил себя. — Племянник окончательно обрусел и… обнаглел. Вот как влияет женское воспитание! Это Елизавета во всем виновата, пусть ее черти в аду жарят! Он, сопляк, посмел делать мне предложение, да еще через моего друга детства Вильгельма Финкинштейна. Я был уверен, что Карл Петер просто отдаст приказ русским ордам смести Австрию, но он только дает мне время разобраться с Францией и Австрией, чтобы после сразится один на один.

Зейдлиц слушал своего короля и, хоть и не понимал многое из его умозаключений, но не мог не оценить нелинейное мышление монарха. Фридрих Великий потому и позвал Зейдлица, чтобы поручить тому возглавить быструю атаку на русские дивизии, что базируются в Курляндии. И сделать это предполагалась практически одновременно с атакой на Австрию. Русские еще только вошли в Курляндию, они не могут иметь ни укреплений, ни даже серьезной организации, при том, шпионы Фридриха докладывали, что обозы русских просто необычайно большие и предназначены на куда большее количество солдат, чем две дивизии. И особенно много фуража, что говорило о том, что русские собирались передислоцировать в Курляндию много конницы.

— Уничтожь все это, Зейдлиц. Понимаю, что твои парни для боя, а не для наскоков. Забери всех улан, но сделай это быстро. Вот так мы действительно можем дать пощечину русским, чтобы не лезли в споры европейских держав, — Фридрих выдохнул, вот сейчас он почувствовал себя уставшим.

Прусский король, до недавнего времени считавший себя, да и многие в Европе разделяли мнение Фридриха, самым просвещенным монархом и талантливым музыкантом, вдруг, обнаружил, что все вокруг только и говорят о талантах русского императора. Некоторые утверждают, что Петр написал такой реквием по умершей Елизавете, что слезы сами льются и все сознание проникается трагедией произошедшего. При этом никто еще не знает ни нот, ни вообще не может воспроизвести мелодию. Все только слухи. А еще русский император стихи пишет, великолепный боец, в науках силен. Ели даже половина всего о чем говорят при европейских дворах про русского императора является правдой, то Фридрих становится не таким уж и великим.

*………*………*

Западное побережье Северной Америки (Орегон).

3 февраля 1752 года.

— Емельян Сафронович, там, с берега видны паруса! — выкрикнул Митька Худой.

— Стяг чей? — выкрикнул Басов, выбегая из избы и накидывая бобровую шубу прямо на рубаху.

— А кто его ведает?! — отвечал еще один человек из ближнего круга есаула Басова, это был Иван Найденов. — Не видать то стягов!

Чуть замешкавшись, Басов рванул обратно в избу и взял из сундука свою зрительную трубу.

Уже полтора года Басов обживался на новой территории. Некогда он попал к наследнику-цесаревичу и, по словам самого Басова, которым, несомненно, стоит доверять, лобызал его наследник в уста и водку сам разливал.

Басов рассказывал: «Вот, значит, и говорит мне Петр, что, мол токмо на тебя, Емельян Сафронович и вся надежда, что америки освоишь, да славу России добудешь. Иди, мол собирай людей, да бейте зверя, чтобы торг вести в Китае». Случалась странная ситуация, когда Басов с каждой кружкой выпитого становился из случайного человека на приеме у наследника, до его лучшего друга, который даже отказался от графского титула.

Емельян прибыл в Охотск не просто с деньгами, он прибыл богатым человеком со своими людьми, которых соблазнил посылами и о богатстве и о вольнице, что и казакам не снилась.

В Охотске, несмотря на то, что у Басова была выправлена бумага под подписью самого цесаревича, Емельяна сразу стали задвигать по дальше. Было такое, что он три дня просидел в клетке.

Однако, деньги наличествовали, а люди, что он привел, ждали от своего предводителя решительных действий. И Емельян Сафронович начал действовать. Сперва, он организовал небольшую экспедицию на северо-восток Камчатки, где набил морских коров. Этот навар Басов, не разглашая тайны приобретения и жира и шкур, променял на не шестипушечный пакетбот. Без особого труда купил еще три схожих корабля, благо в Охотске уже были даже фрегаты и такие судна оказывались в свободной продаже. После казак загрузил корабли и отправился сильно южнее Ново-Архангельска.

Земли, что раскинулись южнее Аляски, сразу же понравились Басову, как и его соратникам. Бескрайние леса, немало рек. Вот только и гор было много, но долины вдоль гористой местности были хороши, там не то, что картошка вырастит с репой, но можно пробовать и рожь, или даже пшеницу выращивать. Только по старинке, ляды палить, да пни выкорчёвывать.

Работа никого казака не пугала. Вопреки мнению многих в Охотске, Басов не был ушкуйником, или бесполезным авантюристом. Пусть авантюрная натура Емельяна и выходила часто на первый план характера, но он всегда думал, не бросался в дела, которые были не прогнозируемые.

Вот и эта колония, что организована Басовым, была расчетливым проектом. Река, которую Басов назвал Волгой [река Колумбия], давала просто очень много рыбы. Берега Волги были чаще высокими, но удобные выходы к воде имелись. Этим летом Басов готовился отправить людей посмотреть на места выше по течению, где, как говорят индейцы чимаки, есть еще больше бобров, чем рядом с Емельяновым острогом.

Отношения с местным населением сложились, на удивление, очень хорошо. Басов просто приказал никого не убивать, баб не насильничать [по свидетельствам Дж. Кука, как и позднейших исследователей, индейцы Орегона отличались исключительной добротой. Правда, в следующем веке они стали более агрессивными]. Разговор с индейцами кое-как клеился, Басов даже слушал как в Охотске, в трактире один молодой человек, что прибыл из Петрополя, это в Калифорнии, рассказывал о своем опыте общения с туземцами. Вот Басов и применяет передовые методы налаживания коммуникаций.

Сто четыре человека, все мужики, облизывались на аборигенок и скоро состоялись первые свадьбы. Главным поставщиком невест стало племя чимаки, которые стремились укрепиться против своих соперников из племени сонгиш. Басов вникал в местные политические расклады и даже почти договорился о союзных отношениях и торговле с еще одним племенем — чинуки.

Было и два столкновения, когда индейцы-конкуренты за земли на побережье напали на обоз колонистов. С какой стороны держать фузеи люди Басова знали, да и многие были отменными рубаками. Так что отбились, потеряв при этом семерых своих, четверо из которых скончались в остроге. Было упущением не иметь нормального медикуса. Но откуда же его взять?

— Емельян Сафронович, нужно уйти, нас так увидят! — просил своего старшего Митька.

— А я что тать какой, чтобы прятаться? — недоумевал Емельян. — У меня бумага от цесаревича выправлена! Да и чего уж прятаться! Мы тут крепко сидим, острог наш в трех верстах от моря, корабельные пушки не добьют. Ну а на стену лезть не станут, все ж и ударить можем шибко. Так что маши, пусть входят в устье реки, а то оно, как залив, могут и не додуматься, что река есть.

К вечеру Емельян Сафронович уже угощал трех капитанов кораблей и еще двоих казаков цесаревича, которыми командовал совсем не похожий на станичника человек.

Этим командиром был Иван Кириллович Митволь. Тот самый, который был в Шлиссельбургской крепости во время спровоцированного бунта Белозаровича. Без участия Митволя, убийство могло и не состояться. На весьма быстроходных фрегатах, без лишних остановок, многие участники тех событий плыли основывать новые русские колонии. Именно тут, примерно, и намечалась новая колония Русско-Американского компанейства.

— Пошли, Емельян Сафроночи, поговорим! — Митволь пригласил выйти на воздух Басова.

— Чего же не погутарить? — усмехнулся казак-предприниматель и первым вышел из избы.

— Ты мне скажи, Емельян Сафронович! Ты как, сам по себе, али собирался стать частью большого дела? — спросил Иван Кириллович, как только он остался наедине с казаком.

— Так, с Охотска, считай, погнали, а тута я хозяин! — ответил Басов.

— Есть у меня такие бумаги, что справить могу, коли принимать иных в Русско-Американское компанейство. Пойдешь? — спросил с некоторой надеждой Митволь.

Допустить того, чтобы у него недалеко была вольница из вообще неподконтрольных людей, Иван Кириллович не мог. Тут Басов или согласится на хороших условиях, сулящих немалые возможности, но в рамках системы, или придется всю эту стихийную колонию зачищать и лить русскую кровь. Не было никаких гарантий, что и сам Митволь не потеряет своих людей, но это строительство державы, при таких процессах без крови никуда.

— А у меня есть бумага от самого цесаревича! — усмехаясь, отвечал Басов. — Так я и так уже в компанействе. Только нету возможности отправить товар в Китай, али в Охотск.

— С этим поможем! — искренне улыбнулся Митволь. — Пошлешь, Емельян Сафронович своих людей с нами, чтобы они знали, где наша крепость станет. Оттуда по началу лета должен корабль идти на Охотск. Вот его и загрузим.

— Добро, Иван Кириллович. Принесу тебе бумагу ту, кабы ты не сумневался, — сказал Басов и шмыгнул в избу.

Сразу две русские колонии стали на западном побережье Северной Америки. Еще пару таких поселений и можно заявлять русские претензии и на Калифорнию и на все земли на тихоокеанского побережья на Север, аж до Аляски.

*………*………*

Петербург.

14 февраля 1752 года.

— Как это получилось, господин глава Генерального штаба? Где были Вы, почему кто-то вообще имеет доступ к документам, кроме Вас? Работали же вместе, Вы же учились, как правильно поступать с бумагами! — отчитывал я Апраксина.

Еще три дня назад стало известно, что пропали важнейшие бумаги, где был изложен план вероятной войны с Пруссией. Мне же сообщили об этом только тогда, как я повелел собраться на совещание. Стало известно, что прусские войска начали передвижения по всему королевству Фридриха. Это случилось после того, как и англичане высадили двадцати пяти тысячный корпус в Ганновере, где сейчас сконцентрировано уже почти пятьдесят тысяч английских штыков. Конечно, Англия не станет вести активную войну в Европе, но король Георг максимально прикрывает свою малую родину — Ганновер.

И тут, когда нужно четкое понимание и сроков и средств реализации планов… Пропадают самые важные бумаги.

— Господин Шешковский, задержите бывшего главу Генерального штаба и разберитесь, — приказал я и стал выжидать время.

Уже через две минуты Апраксина не было у меня в кабинете.

Этот, по сути, арест не был связан с моим послезнанием, которое в оценке личности Апраксина отталкивается скорее от фильма «Гардемарины 3», ну и некоторых домыслах, нежели на научную оценку роли Степана Федоровича в событиях Семилетней войны. После того, как Бестужев был посажен под домашний арест и, как говорится, небо не рухнуло, Апраксин, как креатура канцлера, стал вообще неинтересен.

Канцлер все еще работал в Зимнем дворце и мне просто было некем его заменить. Правильное обращение к послам, монархам, четкие и хитрые ответы — это все тот самый Бестужев, который сейчас своей работой хочет заслужить индульгенцию. Наивно это, но и наказание наказанию рознь. Все-таки придется отзывать Панина из Швеции, тот, говорят, такой же хитрож… вообщем, хитрый он и изворотливый в политических вопросах. Если не станет этот Панин двигать свою собственную повестку с союзом северных держав, то может и поработать, пока Трубецкой освоится. Ну а канцлера я жду. Иван Иванович Нелидов должен быть уже уведомлен о необходимости своего прибытия в Петербург.

Что касается исчезновения документов, то я уже знаю, кто именно их украл. Вот так, бесчестно, подло и низко, могут поступать мои родственники! И где тут офицерская честь? В каком она месте у вора? Георг Людвиг Гольштейн-Готорбский сбежал в Пруссию уже как недели полторы назад. Он просто оставил кавказский корпус без командования, который, между прочим уже частью вошел в Ереван. Сбежал с еще тремя своими заместителями. Бежали эти предатели через Петербург, аккурат по дороге заскочив в кабинет начальника Генерального штаба.

Дядя Георг Людвиг, прознав, что в Европе намечаются судьбоносные события, решил, что хватит с него необоснованных повышений в чинах, пора и действительно послужить. Прибыл в Россию полковником пару лет назад, убегал уже генерал-поручиком.

Если бы вся эта подлость с воровством или оставлением службы без приказа стала известна европейскому сообществу, то дядю бы заклевали. Но доказать, что именно Георг Людвиг взял документы, сложно. Сейчас это будет выглядеть, как специальное нагнетание обстановки или неуместные вопли импульсивного русского императора. А с началом войны многое потеряет актуальность, в том числе и обвинения дезертирам.

— Петр Семенович, Вы же понимаете, что это значит? — спросил я у озадаченного Салтыкова.

Было видно, что глава Военной канцелярии озабочен произошедшим только что арестом. Скорее всего, мои действия выглядят несколько жестко. Однако, за расхлябанность, которая может привести к избыточным потерям русского войска, что полагается? Если действовать без оглядки, то у меня был бы только выбор между четвертованием и посадкой на кол. Странное время: не органически соединенные в эпохе и всепрощение, и жестокость.

— Ваше Величество, я понимаю опасность, — сказал Салтыков.

— Тогда в срочном порядке нужно изменить наши планы, иначе противник может создать множество неприятностей, — сказал я, глубоко дыша, чтобы отойти от импульсивности.

— Простите, Ваше Величество! Вы сказали противник? — спросил Салтыков.

— Петр Семенович, да — Пруссия наш противник. Война уже началась, даже, если гренадеры Фридриха еще топчутся на прусской земле и не перешли границ, — ответил я. — Давайте дальше… Что по кавказскому театру военных действий?

Я вводил новые понятия в этот мир, те, что были мне более объясимы, чем пространственное объяснение сути. Театр военных действий — лаконично и емко. Пусть привыкают, как я смирялся с командами, что на русский, а не прусский лад. Вот въелась команда «марш», так нет — не можно ее использовать.

Что же касается Кавказа, то там все пока что было с военной точки зрения неплохо. Постреляли немного в бакинском ханстве, да пошли дальше. Сложности возникли к югу от Еревана. Подошло немалое войско Керим-хана. Произошло ли сражение, или нет, неизвестно. Скорее всего, что еще нет, так как Петру Александровичу Румянцеву нужно было принять тот корпус, что был отставлен моим родственничком-предателем. Вряд ли Румянцев, даже с отсылкой на его стремление к быстроте и натиску, решиться бросать в бой части, командование которыми только принял.

А так, — спасибо нужно будет сказать Петру Александровичу. Он приехал в Моздок, как мой представитель. Туда, как и в Кизляр, стекались полки и отдельные отряды казаков, ногаев и калмыков. Вот Румянцев и должен был отследить систему пополнений, выдачи фуража и провизии. Были у него полномочия и на то, чтобы отстранить любого офицера. По моему личному повелению уже ставший генерал-аншефом, Румянцев, как только прознал про бегство Георга Людвига, принял командование на себя.

— Получается, что сражение неизбежно, и оно произойдет где-то рядом с Ереваном? — я задумался. — Нужно написать в газетах и журнале, что эта битва «за свободу армянского народа».

Салтыков промолчал, он не лез в политику. Тут же была, что ни на есть, политика. У армян должна быть свобода! Этот призыв и лозунг донести до всехармян, которые живут и в Османской империи и в Персии и еще бог весть где. Конечно, не стоит сравнивать армян по географии расселения с евреями, но аналогии вырисовываются. Создать армянское генерал-губернаторство с определенной свободой внутренней жизни и с гарантией безопасности. Это даст приток свежей крови в русский организм.

— Свяжитесь с Фермором, чтобы был наготове в Курляндии к разным событиям, проработайте изменения в плане. Послезавтра жду от Вас доклада. Работайте, Петр Семенович! — сказал я и встал, демонстрируя окончание разговора.

Вообще, сегодня в планах военных вопросов не должно было быть. Конечно, именно неумолимо надвигающаяся война была главной темой, но существовало еще множество иных. Противостояние в Европе может продлиться долго. Так что из-за этого сидеть и ничего не делать?

Еще до вызова Салтыкова и Апраксина я рассматривал букварь. При моем самом деятельном участии, еще больше года назад началась работа по реформе русского языка. До этого я сомневался в ее необходимости, во время составления правил модернизированного, вместе с тем, упрощенного русского языка, сомневался так же, сомневаюсь и сейчас. Однако, не нашел причин, чтобы не продолжить работу в этом направлении.

Михаил Васильевич Ломоносов поначалу противился моим предложениям по реформе. Привычка — она часто тормоз для прогресса. Я же посчитал нужным упростить русский язык, сделать его более доступным к изучению. Вот и букварь… да по такой книге можно и собаку грамоте выучить!

Не стремился я к такой утопии, как всеобщая грамотность. Утопия именно для времени моего правления. Хоть бы я и пятьдесят лет протирал своим седалищем трон, сделать всех грамотными за одно правление — невозможно. Не было подготовленной почвы для того, чтобы определить множество грамотных людей на доходные места. Но грамотный крестьянин лучше безграмотного? Для меня, бесспорно. Как вводить новые формы хозяйствования, если крестьянин не обучен элементарному счету?

Подобные примеры можно приводить и в отношении рабочих. Научный прогресс движется и какие новшества не изобретай, скорее всего столкнется со стеной невозможности исполнить технологию в материале, а не только на бумаге. И главными исполнителями в этом деле будут рабочие. Демидов уже расширяет свои школы, без указки, понял, что это окупится в профессионализме работников.

«Еры», «яти», «i», пусть останутся в прошлом. Сейчас, когда русский язык только развивается, когда еще нету Пушкина, Достоевского, нету сотен тысяч томов различных изданий — это все проще сделать, чем ломать развитую систему через двести лет. Ну и еще маленький, но важный нюанс — сокращение набора. Двадцать, а то и больше процентов, при печати — выгода для издателя и возможности лучшего заработка, расширения своей деятельности, удешевление изданий.

Но пока реформа еще не началась. Еще Сумароков со своим критиком и даже соперником Ломоносовым, готовят учебник по русскому языку и формируют правила, если прежние устарели. Они оба против реформы, но просьбу цесаревича, тем более, волю государя, не обсуждают, но исполняют.

— Ваше Величество! К Вам аудиенцию запрашивает Екатерина Алексеевна, — хитрец-секретарь нашелся, как и угодить мне, «запрашивает аудиенцию» и одновременно не отказать самой Екатерине.

Ну не бегать же от проблем? Тем более, если уже через месяц-полтора я отравлюсь в Курляндию для содействия управлению войсками.

— Давай, зови! — сказал я и изготовился к серьезному разговору.

В кабинет входила, казалось, другая женщина. В моей памяти сохранился последний разговор с Катериной, который состоялся на повышенных тонах. Сейчас же все еще моя жена выглядела кроткой и покорной. Верить в то, что ее путешествие по монастырям сыграло столь значимую роль, что изменился и характер, я не собирался.

— Ваше Императорское Величество! — вошедшая женщина изобразила глубокий книксен с задержкой склоненной головы.

Как же надоели эти спектакли?! Вот сейчас «Императорское», покорность и вверения себя в мою милость.

— Екатерина Алексеевна! — без намека на титулование, обратился я к матери своих детей.

— Я благодарна Вашему Величеству, что посчитали нужным со мной поговорить, — сказала Екатерина и опять чуть поклонилась. — Я постараюсь не занять много Вашего ценного времени.

— Я слушаю Вас, Екатерина Алексеевна. Наверняка, у Вас есть собственное видение своего будущего. Я бы хотел его услышать, — сказал я, стараясь держать максимально нейтральное выражение лица.

Наступила пауза, в ходе которой даже мне, со всем скепсисом показалось натуральным смущение женщины. Новые грани актерского мастерства? Или иное?

— Я не посмею предлагать Вам, Ваше Величество, сохранить нашу семью и забыть все прошлое. Я буду об этом мечтать, где бы я не находилась. Я оценила то, что имела и что, по собственному непониманию и гордыни, потеряла. Но я прошу Вас, некрепостить меня в монастыре. Лучше бы уже смерть. Отпустите меня домой, в Щетин, Ваше Императорское Величество. — сказала Екатерина и по ее щеке стекала одна, одинокая, но, кажущаяся, очень горькой, слеза.

— Сударыня, — после необходимой паузы говорил я. — Я, признаться, не рассматривал такого решения, как отпустить Вас в город, где Вы росли. Однако, уже сейчас вижу некоторые условности, которые вряд ли будут способствовать подобному решению. Вы, так или иначе, но мать наследника престола Российской империи, от чего в политических играх останетесь фигурой, которой, скорее всего, будут играть против меня. Далее, это моя репутация, которая в Европе нынче достаточно высока. Отправившись в Европу, Вы непременно, будете говорить обо мне гадости, чего было бы необходимо избежать. Да и наши дети… Это и есть самый сложный вопрос. Мне бы очень хотелось, чтобы они росли в доброй обстановке, а не при войне отца с матерью. И посему я прошу Вас, государыня, хорошо подумайте, какой именно монастырь Вам по душе. Примите Бога с покорностью. Я не мой дед Петр Великий, но сделать так, как и он некогда, смогу. И тогда выбор монастыря останется за мной.

— Я услышала Вас, Ваше Императорское Величество, — несколько обреченно сказала Екатерина. — Признаться, я все еще не готова к монастырской келье, но, если будет стоять выбор между позорным заточением в Покровский монастырь, или почетный уход в иной, я выберу последнее. Только я все еще уповаю на Ваше милосердие и прошу Вас, не оставить меня милостью своею. Еще хотела бы просить у Вас, Ваше Величество, дозволения видеться с детьми, пока решение о моей участи не будет окончательным.

— Решение по Вам, Екатерина Алексеевна, будет принято сразу после погребения Елизаветы Петровны. В момент церемонии погребения государыни я бы не хотел иметь с Вами ссоры и фраппировать общество. Посему, прошу на церемонии быть подле меня. И не взыщите, Екатерина Алексеевна, но с детьми Вы будете видеться только в присутствии моих надежных людей. Да и с Вас не снимается охранение, — я привстал и сделал вид, что аудиенция закончилась.

— Я простила тебя, Петр, за покушение на мою жизнь, простила за все остальное. Прости и ты меня! — сказала Екатерина и смахнув еще одну скользящую по щеке слезу, быстро покинула мой кабинет.

Пятиминутный разговор высушил меня насухо. Хотелось кричать: «Кто ты такая, если можешь вот так, до слез, лгать?» Как же все у меня запутано. Иные собирают гаремы, как образно, так и натурально, живут без эмоций, скрепя кроватями. У меня так не получается, все какие-то вокруг переживания. И вот сейчас… столько не было Катерины рядом, на те — пробудила что-то опять. Нет! Пусть в монастырь. С глаз долой и с сердца вон! Тем более, что уже скоро у меня родится ребенок от Иоанны.

*………*………*

Саксония.

15 февраля 1752 года.

Саксония представлялась в военном отношении, относительно соседей, убожеством. Начиная с 1741 года практически каждый год упразднялось по одному кавалерийскому полку, после власти пошли иным путем — они стали сокращать количество солдат и офицеров в ротах, сокращая ее до девяносто шести человек и меньше. Противостоять вышколенной армии Фридриха? Нет, не реально!

Это понимали все саксонские военные, но они не были трусами. Ругали своего правителя Фридриха Августа II, которого в Польше знали, как своего короля Августа III, и за сокращение армии и за то, что не успел попросить помощи у Австрии и Саксония остается один на один с Пруссией. Ругали, но оружие не бросали.

12 февраля 1752 года армия прусского короля Фридриха начало полномасштабное вторжение в Саксонию тремя направлениями, главными из которых было на Дрезден и на Пирне. А ночью 13 февраля из Саксонии сбежал курфюрст и король Речи Поспалитой.

Уже когда, сбежавший из Дрездена курфюрст, направлялся в Варшаву, Фридрих одержал первую победу. С ходу были взяты все пограничные поселения и прусские войска направились к Пирне, укрепрайону саксонских войск.

Проблемой для армии Фридриха стал ледяной дождь, который превратил грязь под ногами прусских солдат в лед. Большое число вышколенных воинов просто падали и ломали себе конечности. Были и те, кто заболевал простудными заболеваниями. Но прусские генералы считали, что такие потери не просто сопоставимы с теми, что могли быть при прямых боестолкновениях, но и меньше их.

Организовать достойное сопротивление прусским войскам саксонцы были не в состоянии. Саксонский генерал-фельдмаршал Фридрих Рутовский срочно рассылал вестовых во все уголки, не то, чтобы и маленькой страны. Если сравнивать иные германские княжества, конечно, то Саксония была вполне и немалым государством с приличным количеством подданных. Некогда отец Фридриха Прусского обладал похожими ресурсами и сейчас Пруссия рвется в великие державы, а Саксония только разменная монета на пути прусского величия.

В Пирно формировался саксонский корпус, который пока и не дотягивал до дивизии. При то, что ощущалась острая нехватка офицеров. Зима, какие маневры? Многие по домам разбрелись.

Но бой на укреплениях в Пирне был дан, и саксонцы искренне и самоотверженно сражались, но… силы были не то, что не равны, они были не сопоставимы.

— Господин генерал-фельдмаршал! Сопротивление бесполезно, вы уже достаточно проявили героизма, чтобы не считать ни Вас, ни Ваших людей трусами. Сдавайтесь! — Рутовский принимал предложение о капитуляции.

Два дня саксонцы отражали штурмы своих укрепленных позиций, потеряли много человек, лошадей. Люди уже были измождены, так как склады в Пирно оказались пустыми. Идти на прорыв было бы еще возможным, если знать о помощи от Австрии. Но на границе австрийских войск не было, фельдмаршал Броун должен был привести свои войска только весной.

— Если капитуляция будет почетной и я, вместе со своими людьми выйду из Пирны с флагами и под барабанный бой, то я согласен, — торговался Рутовский.

— Это не возможно! — упиваясь свои положением, когда можно диктовать условия, воскликнул прусский переговорщик. — Ваши солдаты вольются в славные ряды армии моего короля.

Фельдмаршалу Рутовскому действительно оставалось только два варианта развития событий: сдать Пирно и тех оставшихся восемь тысяч защитников, или героически погибнуть. Фридрих Рутовский выбрал первый вариант. Он был готов сложить свою голову, но… правитель сбежал в свою Польшу, австрийцы на помощь не придут.

Уже через четыре часа началось принятие присяги новому королю. Среди всех саксонских воинов только несколько сотен решили сами сменить имя правителя, с которым идти в бой, остальные же не хотели этого делать. Палочная система прусской армии заработала, и капралы начали «мотивировать» новых рекрутов проговаривать разбитыми в кровь губами присягу новому королю. Были и те саксонцы, которых просто забили до смерти, но большинство, после избиений, присягнули Фридриху.

А король Пруссии, направив лишь пятнадцать тысяч солдат на взятие Дрездена, устремил свою армию в сторону Праги. Разведка докладывала, что столица Богемии практически не защищена, потому есть шанс взять город с марша.

*………*………*

Курляндия.

21 февраля 1752 года.

Полковник Фридрих Зейдлиц уже видел себя в сонме прусских генералов, о которых говорят «славные генералы Фридриха». Вот и этот человек хотел считаться «славным». А почему нет? Он почти безукоризненно провел операцию по нейтрализации угрозы для Пруссии со стороны Российской империи.

Стало понятно только после разгрома двух усиленных русских дивизий, что Петр III собирался создать в Курляндии сильный плацдарм для развития наступления на Кенигсберг. Пусть самих войск для масштабной операции у русских в регионе и не имелось. Но то, сколь много они запасли провианта, порохового запаса, ядер, свинца, фуража, говорило о том, что Россия намеривалась ударить по прусским землям не менее, чем восьмидесятитысячной армией.

Склады русских просто ломились от изобилия. Уже второй день приходится подсчитывать количество вяленного мяса, круп, масла, которые нескончаемой вереницей повозок убывали в благословенную Пруссию. Король Фридрих сетовал на то, что казне дорого обходится кормежка солдат? Так Зейдлиц ее дал, эту самую кормежку.

Атака на русские позиции, которые еще только намечались, но никоем образом не укрепились, была стремительной. У полковника в подчинении было пятнадцать тысяч, в основном кавалерии, русские же уже тогда могли выставить двадцать две тысячи, в основном пехоты. Могло бы состояться и сражение, выиграть в котором было бы проблематично. Но Зейдлиц не сомневался, что при любых раскладах сил, он одолел бы варварское племя, как некогда это делали его предки, прогоняя славян с теперь германских земель.

Вместе с тем, полковник посчитал за удачу то, что русские имели мало орудий, из которых успели выстрелить только три. При том, захватить русские пушки Зейдлицу не удалось. Нет, были захвачены десять орудий, но явно не те, на захват которых он рассчитывал.

Это были старые пушки, о которых прекрасно был осведомлен прусский генералитет. Хотелось бы посмотреть и на те орудия, которые русские скрывали. Были сведения от шпионов и перебежчиков, и все они говорили о прекрасной русской артиллерии. Несмотря на угрозу собственной жизни, русские артиллеристы взрывали свои же орудия, или, бессмысленно прикрывали отход других пушек, обрекая себя на смерть.

Как бы не кичился победой, Зейдлиц отчетливо увидел, пусть и не хотел в этом себе признаваться, что русские отважные воины. Только то, что лихая кавалерийская атака прусских кирасиров и улан была полной неожиданностью для русского командования, и сыграло главную роль в поражении Фермора.

Именно генерал-аншеф Фермор и командовал русскими сводными дивизиями. И Зейдлиц в упор не увидел этого командования. А он еще боялся этих русских командиров?! Они же в пух разбили турецкие орды, как тут проглядели атаку прусской кавалерии?

Сразу же, как лихие прусские кавалеристы ворвались в расположение русских войск, там началось очаговое сопротивление. Офицеры от капитана до премьер-майора старались дать отчаянный, но чаще бессмысленный бой. Зейдлицу помогли, идущие на конях в арьергарде, драгуны. Когда прусские стрелки показали свой навык стрельбы, стало очевидным, что никакого сражения не будет, а случится бойня.

Сперва русские не собирались ни бежать, ни сдаваться в плен. Тогда Зейдлиц приказал командиру приданной роты егерей заняться отстрелом наиболее активных русских офицеров. Уже через полчаса начались первые запросы о коллективной сдаче на милость прусских войск. Вот только милости в этих солдатах и офицерах не было ни на грош.

В итоге русские потеряли до трех тысяч человек убитыми и раненными, которые, впрочем, большей частью помрут после. Сдалось в плен восемь тысяч русских солдат с очень малым количеством офицеров, видимо, егеря перестарались.

— Согласны ли Вы, солдаты, стать частью величия Пруссии и сражаться за короля Фридриха, прозванного Великим? — кричал Зейдлиц толпе обреченных людей в «богатырских» мундирах.

Оказалось, что не согласны! На этот счет были инструкции, и регламент предполагал заставить всех побежденных русских дать присягу королю Пруссии [нормальная для Фридриха практика. Небольшое количество русских действительно воевали в Семилетней войне против Австрии и Франции].

Когда слова не имеют воздействия, наступает время капральского шпицрутена. Русских воинов били, окатывали ледяной водой, снова били, не давали ни есть, ни пить. И… ломали часть людей, они то и соглашались служить далее Пруссии. Были и офицеры, которые смотрели на творимые пруссаками бесчинства и не желали себе подобной участи, потому и принимали новое подданство, выторговывая себе обещание, что они никогда не будут воевать против России, но сражаться с французами очень даже не против.

Часть действительных патриотов, верных присяге, которые не искали оправдания своим низменным поступкам, а даже не рассматривали их вероятность… были убиты.

Кто-то в будущем может назвать войну, которая только что началась, как «война в белых кружевах», но, нет, кружева быстро становились красно-алыми.

— Это… господин полковник, но это же просто чудовищно! — посмел высказаться плененный Виллим Виллимович Фермор.

— А что, генерал-аншеф, Вы, немец? — игнорируя возмущение русского генерала Фермора, спрашивал Зейдлиц. — И я нахожу очень странным два факта: первый — это Ваше командование всего двумя дивизиями, что не соответствует чину генерал-аншефа. Второе — это количество припасов, что собраны в курляндских магазинах. По сему, не сложно прийти в выводу, что Вы, генерал, собирались вступить в должность командующего русским корпусом и только проводили рекогносцировку. Поэтому не ищите коварства там, где гениальный ум моего монарха лишь купировал угрозу.

— Господин полковник, я русский. Родился в России, пусть и корни моего отца и немецкие. А на Ваши оправдания я отвечу иной логикой. Как еще должна реагировать Россия, если у нее под боком начинается война, а пусть к Петербургу короче через Курляндию? — сказал Фермор, уже понимая всю бессмысленность этого общения.

— Да, Вы не немец! И произношение желает быть лучшим, — Зейдлиц попытался улыбнуться, но вышел, скорее, звериный оскал. — Впрочем, мой король будет рад встретиться с Вами.

Виллим Виллимович чувствовал себя униженным. Он сейчас, уже по дороге к Праге, где должен был находиться прусский король, понял, сколь много совершил ошибок, насколько был самонадеянным и уверенным, что европейская война должна быть цивилизованной, но не такой… Просто убить множество пленных потому, что они отказались принимать иное подданство? Да и это вероломное нападение — практически грабительский рейд…

Зейдлиц за три дня вычистил все, до чего дотянулись руки, а они оказались весьма загребущими и длинными. Полковнику претил подобный грабеж, который скоро перерос в то, что все окружные села были не только разграблены, но и лишены молодых и здоровых парней, которые должны были пополнить славные ряды прусской армии.

Однако, полковник понимал, насколько нужны ресурсы Пруссии. И он, Фридрих Зейдлиц-Курц дал своему королю возможность прокормить не менее чем полгода целый армейский корпус.

Единственно, что было не совсем понятно, так то, что некие силы дали отпор прусским кавалеристам в порте Либавы, где, по свидетельствам опрошенных русских офицеров были еще магазины, полные оружия и провианта. Зейдлиц чуть позже послал еще три полка уланов и один кирасиров, чтобы разобраться с защитниками порта. Однако, по прибытию, там уже никого не было, а магазины оказались почти пустыми.

Пруссаки оставили Курляндию в полной уверенностью, что уже скоро сюда вернуться. Русским придется потратить не менее двух месяцев на то, чтобы хоть как-то восстановить потерянные магазины. Зейдлиц мерил все именно прусскими реалиями, но он еще плохо знал русских. Это в мирное время можно и два, а в России, часто и за полгода, возмещать все награбленное пруссаками. В военное время русские либо сделают это в кротчайшие сроки, либо не сделают никогда.

Глава 10

Петербург.

22 февраля 1752 года.

Сегодня целый день должен был посвящаться пошаговому рассмотрению церемонии погребения. Александр Вист был в Зимнем дворце с семи утра и уже как два часа нетерпеливо перебирал ногами, прохаживаясь взад-вперед. Нужно было его принять, хотя очень не хотелось вникать в миллион тонкостей предстоящего мероприятия. Какой цвет будет траурных украшений, какая расцветка платьев рекомендоваться, во сколько будет «последний выход императрицы» и к тому пошаговая инструкция. Казалось, что регламентируется все, вплоть до того, когда именно должна стекать горькая слеза и по какой щеке вначале. Но это нужно, иначе просто не поймут.

— Александр, Вы молодец, я не ожидал, что ритуал будет таким сложным, — сказал я, рассматривая рисунки, но которых были изображены все этапы церемонии погребения.

— Спасибо, Ваше Императорское Величество, это работа многих, — в несвойственной ранее манере, Вист поскромничал.

— Помните, я говорил, что время для меня — самое важное. Правление требует участия монарха во многих начинаниях, — не дожидаясь, пока архитектор что-либо вспомнит, я продолжал. — По сему, я прошу Вас занять соседнюю комнату и там еще раз самостоятельно проиграть спектакль погребения императрицы.

Я хотел, чтобы Александр Вист для всех при дворе все еще, якобы, решал со мной проблемы погребального обряда. Поэтому он и был отправлен в спальню, что была соединена с рабочим кабинетом. Все будут уверены, что архитектор со мной, в то время, как я поработаю над иными проблемами.

Вист покорно, поклонившись, отправился в другую комнату. Архитектор не мог забыть моего требования о том, чтобы он распространял и в своем окружении и при дворе такой посыл, как трепетное внимание меня, Петра III, к вопросу предстоящего погребального обряда. Похороны должны были состояться через неделю, с отсрочкой не более двух дней. И пусть все будут говорить, а историки из будущего уверятся, что я трепетно относился к своей родственнице.

Конечно, найдется тот историк, который станет рассказывать о моем участии в заговоре против Елизаветы, предварительно усмотрев сговор, но, уверен, что маститые ученые станут придерживаться классической версии спонтанности произошедшего. Некоторые будущие исторические источники уже готовы, что-то будет писаться и после. Мои мемуары, если дадут дожить, так же издадутся.

Сейчас же я, пока Александр Вист скучает в соседней комнате, просматриваю бумаги по компании вариоляции.

Испытуемые разбойники, которые прошли процедуру прививания, уже показали хороший результат. Да, из двухсот человек, двое умерло. Но, если смерть одного заключенного и можно связать с оспой, то второй, скорее всего, умер от чего-то простудного. Но тут Кашин предположил, что эта смерть была связана с тем, что организм привитого человека был ослаблен прививкой и тем самым не смог противостоять болезни. Но и этот результат, в целом, был потрясающим. Никто не заразился оспой после прививки, хотя имели контакт с зараженным.

Специфика приготовления вакцины состояла в том, что материал брался из только что образованных оспин у телят. Даже не коровы, и не в момент, когда болезнь уже прогрессирует. Я некогда вспомнил именно про коров, что они болеют оспой в легкой форме и о том, что прививки до данного научного открытия были опасны. Случалось и такое, что после массовых прививок, вспыхивали целые эпидемии. Потому то и боялись вообще связываться с оспой.

Теперь же, буквально послезавтра, я поеду в Ропшу, где уже началась компания по вариоляции. Первые пятьсот солдат и, что было важным, офицеров, пройдут процедуру.

Сложно, очень сложно, будет провести прививание для, хотя бы армии. И дело даже не в том, что будут протесты или какой саботаж. Проблема крылась в ином: отсутствие грамотного подготовленного персонала, необходимость большого количества скота, помещений для изоляции, обеспечение питания и еще много чего. Это гигантские суммы и вместе с тем отвлечение медицинского персонала, дефицит которого и так актуален.

Антон Иванович Кашин предоставил пространственный план по наращиванию масштабов прививочной компании. Первое, что бросалось в глаза — цифра в рублях. Только в ближайшее время потребуется порядка трехсот тысяч рублей и дальше нужно закладывать в бюджете на каждый год еще примерно по сто пятьдесят тысяч рублей.

Все бы ничего, для меня лично данный проект по карману. Но… имеются много иных программ и проектов, да и война на носу. Помнится из иной реальности, что Семилетняя война сильно потрепала российскую финансовую систему. Сколько бы ни длилась война в этом времени, останавливаться в развитии было преступным. Поэтому нужно где-то и ужаться, где-то и придержать серебро. Хорошо бы победить Фридриха за год, но, боюсь, что это окажется не таким уж и легким делом.

Вместе с тем, уже через два года до пятисот тысяч человек должны получить прививку. Первыми это сделают медикусы, чиновники, военные. С последними, в условиях войны будет сложно, но русская армия войдет на территорию Османской империи, вот эти части, в первую очередь. Нужно привить. Турки более иных страдают от эпидемий оспы, у них были годы, когда и пара миллионов подданных умирали от этой болезни.

Я позвонил в колокольчик и сразу же показался Илья — мой слуга, который уже больше секретарь.

— Скажи господину Висту, что он свободен! — повелел я секретарю.

Нужно кого-нибудь принять на должность секретаря. Желательно из не влиятельных, но знатных, да образованных. Еще бы и коммуникативным и исполительным. Мне без грамотного камердинера, которого я предпочитаю называть словом «секретарь», худо. Взял бы женщину, в прошлой жизни у меня были толковые помощницы, но тут… Нужно хотя бы Смольный институт благородных девиц основать.

Вообще, пора бы заниматься Просвещением более плотно. Я хотел это направление поручить Ивану Ивановичу Шувалову, тем более, что тот отдает почти миллион рублей в казну [так же и в РИ произошло]. Пусть эти деньги и составят бюджет ведомства на ближайший год. Гимназии, технический университет, артиллерийскую академию, Петербургский университет и еще ряд учебных заведений на ближайшие семь лет. Ну и от меня такое законодательство, чтобы оно регулировало обучение в этих учебных заведениях.

Особое внимание я хотел бы обратить на образование на новых российских территориях. Те же валахи, молдаване, крымцы, переселенцы в Новороссию — все они должны иметь возможность получить образование. И я не поскуплюсь, когда стану требовать с Ивана Ивановича Шувалова и с Христофора Антоновича Миниха организовать Таврический университет. Это важно и для развития региона и для имиджа империи. «Мы пришли не убивать, мы пришли учить и развиваться!» — вот такой примерно может быть лозунг. И в этом университете постараться отойти от религиозности, а собрать и ученых и Востока, с того же Китая, европейских. Пусть это не будут именитые люди. Главное, чтобы грамотные и готовые отринуть европейское чванство и учить всех и татар и армян и русских.

В Крыму не произошло того переселения нетатарского населения полуострова, как это случилось в иной истории по приказу Потемкина. Потому много тут и армян, и германцы есть, и кого только нет. Университет может стать той «мягкой силой», которая начнет скреплять людей.

— Спасибо, господин Вист, Вы свободны! — сказал я уходящему распорядителю похорон.

— Илья, кто еще есть в приемной? — спросил я слугу.

— Господин австрийский посол Франц фон Претлак, — ответил Илья.

И что нужно этому товарищу? Все послы выразили свое «почтение», а те, кого следовало бы считать союзником, фраппировали общение к новым монархом. Австрийское посольство выразило соболезнования, и все.

— Ваше Величество! — в кабинет вошел полноватый невысокий человек.

— Что ж, господин посол, — начал я упражняться в немецком языке. — Вы, наконец, решили прибыть. При том, не испрашивали аудиенции. Объясните причину Вашего визита, который мог и не состояться, знаете ли много работы по организации церемонии погребения императрицы.

— Прошу меня извинить за несоблюдение протокола, но дело не терпит отлагательств, — вроде бы и повинился посол, но с таким осадком, как будто я разговариваю с монархом.

— Я подумаю на тем, чтобы попросить императрицу Марию Терезию заменить своего нетактичного посла, — ответил я, жестко посмотрев на австрийца.

В этом кабинете Я не то, что главный, а единственный!

— Еще раз прошу меня простить, Ваше Императорское Величество, но дело действительно не терпит отлагательств! — фон Претлак изобразил поклон.

— Пока Россия в трауре, я не знаю такие причины, которые могут побудить австрийского посла тревожить русского императора, — я постарался посмотреть на Претлака несколько пренебрежительно. — Но я выслушаю Вас только лишь из-за уважения к Вашей императрице и потому, что Австрия, несмотря на заключение ею союза с Францией, все еще не перестала быть союзницей и мне. Может, назовете причину, почему Россия должна смолчать, когда ее союзник заключает соглашения со страной, что чинила нам неудобства?

— Позвольте, Ваше Величество, я начну с причины, которая вынудила меня нарушить правила этикета? — я повелительно махнул рукой. — Пруссия напала на Саксонию. Мне стало об этом известно только сегодня ночью, и я сразу же прибыл в Зимний дворец.

— Прискорбно! — мне было сложно сохранить спокойствие от полученной новости.

Насколько же у нас еще не выработалась система получения информации, что русский монарх получает важнейшие, судьбоносные сведения от посла иностранного государства!

— Да, Ваше Величество, это просто ужасное попрание всех мыслимых правил ведения войны, да и вообще дипломатии, — искренне возмущался Франц фон Претлак.

— И в этой связи?.. — я не собирался плести кружева в разговоре, нужно срочно вызывать весь силовой блок и созывать Государственный Совет.

— Моя Всемилостивейшая императрица просила уточнить позицию России в связи с развязыванием войны Фридрихом Прусским, — произнес посол и задрал подбородок.

Это он что демонстрирует? Что Австрия не просит, а требует?

— Почему эти вопросы Вы не задали канцлеру? — спросил я, было действительно интересно «почему?»

— Простите, Ваше Величество, может я чего-то не понимаю в сложившейся обстановке в России, но посмел предположить, что решения принимаются в этой комнате, — ответил посол.

Еще один камешек на весы, где и так перевешивает решение о ликвидации Бестужева. На следующий день после похорон, канцлер будет арестован. Я-то думал, что Бестужев на себя возьмет общение с послами. Свое видение проблемы я до канцлера донес и его работа разгребать все Авгиевы конюшни дипломатии.

— Вот моя позиция, — я изобразил максимально величественный вид. — Россия требует от Австрии прояснить ситуацию с заключением союзных отношений с Францией. Или Австрия поспособствует урегулированию российско-французских отношений с исполнением Францией тех обязательств, о которых ранее заявила Россия. Далее, я и мое государство сейчас в трауре и войска, как и все командующие, имеют право, дарованное Богом, как истинные христиане, проститься с государыней.

— Но как тогда те войска, что сейчас воюют с Персией? Там так же есть командующие, и они не смогут прибыть на церемонию! — перебил меня посол.

— Вы дослушаете позицию России, и более я не желаю видеть Вас, Франц фон Претлак. Австрии нужен более сдержанный посол в России, — австрийский посол поник. — Российская империя осуждает агрессию Пруссии в отношении Саксонии, как и осудит иные противоправные шаги короля Фридриха. По вопросу вступления в войну, моя держава не готова к этому, так как еще не решены задачи на Кавказе. Вместе с тем, Россия отслеживает развитие событий и готова работать с Австрией в вопросе урегулирования конфликта.

Пусть некоторые формулировки и были взяты мной из различного рода отписок из будущего, смысл сказанного был понятен. Да, Россия не собирается в срочном порядке и вдруг прикрывать телами своих солдат ни Австрию, ни, тем более Саксонию. Это была и отсылка к тому, как ответила Мария Терезия во время русско-турецкой войны.

Да и мы еще только начинаем действовать и вчера-сегодня две дивизии под общим командованием Фермора, должны были закончить свое развертывание на территории Курляндии. И то передислокация корпуса Фермора была где-то и для видимости действий. Пусть австрийцы изменят тон, а французы поскорее исполнят все наши требования: выплатят компенсацию за участие Франции в русско-турецком конфликте, дадут согласие на передачу всех технологий строительства новейших линкоров и фрегатов.

Но понятно одно, что в Персии нужно все быстро решать. Была уверенность, что зимой в походы ходить могли только монголы, но не современные армии. Нет, и зимой война продолжается, но она не начинается в холода и снега. Уж не знаю, насколько Фридрих всех переиграл, но в его армии должны быть колоссальные санитарные потери. Вместе с тем, прусский король в лишний раз подтвердил склонность к нелинейным решениям. Сложный противник, если его не получается просчитать.

*………*………*

Южнее города Ереван.

23 февраля 1752 года.

— Что скажешь, Александр Васильевич? — спросил Румянцев у своего товарища, а сейчас заместителя.

— А что сказать? Бить супостата нужно, быстро бить! — отвечал Суворов.

— Ты, вот уже и бригадир, а стратегически не мыслишь! — пенял за поспешность выводов своего друга и ученика Петр Александрович. — То, что побить это воинство мы сможем, то, да. А коли разбегутся? Сколь их по горам, да лесам ловить? Тут крепко думать нужно, но не медля.

— Потому и говорю, что по быстрее нужно! Войска Картли и Кахетии с нами, с нами же и воевода аварского хана Мухаммада-нуцала. Пусть они, союзники наши, и бегают по горам и лесам, им сие привычно, — стоял на своем Суворов.

— А коли сладить ловушку с отступлением? — вслух размышлял командующий русским экспедиционным корпусом генерал-поручик Петр Александрович Румянцев, особый представитель Его Императорского Величества Петра III при русских войсках на Кавказе.

— Применить сию тактику против тех, кто эту ловушку издревле использует? — бригадир Александр Васильевич Суворов позволил себе ухмылку.

Такое панибратство было редкостью для этих двух, безусловно, гениальных русских человека. Только наедине и только, когда нет опасности, что их подслушают. Подобное общение являлось чем-то похожим на то, что в будущем могут называть «мозговой штурм». Только не получалось полноценно рассматривать проблему, если использовать все эти «Вы», «Сударь», «Господин» и подобное. Вот так, за чашкой крепкого чая спорить, в меру и, с пониманием, подначивать друг друга, это да.

— А чего огороды городить, если у нас достаточно войск с новоприбывшими? Такими силами мы способны окружить Карим-хана! — размышлял Румянцев.

— Что-то нужно делать уже сегодня! Вот чую я, что в Европе что-то начнется! — сказал Суворов.

— Ты, Александр Васильевич, своими «чую» сердце мое не береди! Нам императором даны шесть месяцев, вот в них и уложимся. Спешка ни к чему, но и промедление смерти подобно, — говорил Петр Александрович.

— Знамо то, но не гоже стоять и измышлять многое, когда неприятель слаб и разобщен. Там даже луки со стрелами есть, да конница доспешная, аки в старину. Нужно бить и крепко! Апосля еще время нужно, чтобы порядок навести, — говорил бригадир Суворов.

Карим-хан два дня назад привел свое войско. Это было не такое воинство, что мог выставить Иран еще шесть лет назад при Надир-шахе. Пятьдесят три тысячи набранных отовсюду отрядо, лишь некоторые из которых могли тянуть на гордое наименование «армия». Для местных реалий этого должно было хватить, чтобы катком пройтись по всем ханствам, которые провозгласили себя независимыми после убийства последнего действительно сильного шаха.

Все объединенное войско Картли и Кахетии было меньше шести тысяч, в основном конных воинов, аварцы привели еще пять тысяч разномастных бойцов. Отдельные ханства, такие, как нахичеванское, ганджинское или шекинское, просто выжидали исхода противостояния.

И вот с последними нужно будет крепко думать. Необходимо выделить тех, кто выбрал светлую русскую сторону ранее. Если получится, что все ханства войдут в состав Российской империи разом и по одному лекалу, то это будет не правильным. И Петр Александрович Румянцев уже отправил всем князькам уведомление о намерениях России и о том, что после неминуемой победы русского оружия, все те, кто не выставил свое войско против персов, будут нещадно аннексированы, а ханские династии станут русскими князьями, но управленческих функций лишаться.

Полномочия Румянцева были достаточны, чтобы, к примеру, укрупнить Грузию, которая должна возникнуть через объединения Картли и Кахетии. Но император еще настаивал на создании нового государства — Армении. Тут уже и у Картли территории некоторые придется отторгнуть и османов потеснить. Предполагалось, что армяне станут столь благодарны, что российские интересы на Закавказье будут иметь даже не союзника, а в лицах армян, сильно большее.

Армения не должна стать полноценным государством, но иметь все возможности для собственного развития, в том числе и национального. Ну и российский император обязательно найдет генерал-губернатора или наместника из числа армян, который будет лично предан Петру Федоровичу.

Еще многое предстоит создать или разрушить на Кавказе, но даже сейчас понятно, что русские пришли навсегда. Бросались в глаза столь разительные отличия войск империи и всякого рода ханских отрядов, что встань сейчас Румянцев против всего объединенного Кавказа и выстоял бы.

Румянцев назначил время атаки на послезавтра, приказав начать подготовку и тренировки личного состава. Мнение командующего изменилось тогда, как прибыл вестовой с письмом, где уведомлялось о подходе большого русского войска иррегуляров. Конные казаки, калмыки, башкиры, ногайцы и отряд крымцев — та сила, подождать которую следовало. Пятнадцать тысяч кавалерии — это серьезно и очень важно для создание образа и, как сказали бы в будущем имиджа, даже бренда, России. Пусть все союзники узрят, что русские походя могут собирать воинство соразмерное числом всей персидской армии, или даже больше.

После очередной встречи вечером за ужином, Румянцев и Суворов, оба товарища, пришли к единому мнению, что нужно все же выждать. Александр Васильевич, даже больше ратовал за то, что нужно обождать подхода иррегуляров. Импульсивность русского бригадира была обусловлена не тем, что он не хотел быстро и решительно разбить Карим-хана, нет, Суворов думал иными категориями. Александр Васильевич сокрушался, что когда он своими егерями разгонит персидское воинство, просто будет мало сил преследовать и добивать неприятеля. У персов было много конных и догнать их егерями или гренадерами не представлялось возможным, а на союзников Суворов сильно не надеялся. Иное дело, когда в русской армии будет большое количество легкой конницы, которая неоспоримую победу русского оружия превратит в полный разгром персов.

*………*………*

Петербург.

25 февраля 1752 года.

Я был бледен, сидел за столом и держал в руках пустую, не набитую трубку… [по свидетельствам Г. К. Жукова такая была реакция И. В. Сталина на начало Великой Отечественной войны].

Нет! Я испытывал злость, решимость, был готов сам сесть на коня и мчаться до Берлина, чтобы лично отхлестать по мордасам мужеложца Фридриха.

Ну как же так? Я же давал ему время разобраться и с французами и с Австрией. Фридрих должен был оценить мой ценный подарок — время. Наивно я посчитал, что получится столкнуть лбами европейские державы, а после, на вороненом коне, после одного-двух сражений, я бы въезжал в наш, русский, Берлин. И что себе думал Фермор, когда не обеспечил охрану русских магазинов? Столько добра потеряли! На полгода войны!

Сегодня утром из Либавы прибыл русский корабль с новостями. Это судно ранее привезло немыслимое количество серебра для курлядской знати. Эти «постельные клопы» курляндцы не разрешали России размещать свои гарнизоны на территории герцогства. Потому пришлось очень сильно раскошелиться. Можно было и силой принудить курляндцев, но лучше заплатить там, где дорогу откроет серебро, чем лить кровь и делать эту дорогу опасной.

Я уже почти принял решение о восстановлении Эрнста Бирона герцогом. Нужно только с ним встретится и поговорить, наделить обязательствами перед россйиским престолом. Может и не вся та грязь, что потомки лили на Эрнста Бирона, черна, а есть среди поступков, некогда всесильного курляндца, и белая благородная глина? Не так уж и в упадке пребывала Российская империя при Анне Иоанновне, лепила же она вместе с «гончаром» Бироном свою Россию. И экспедиции были и польшу русский сапог топтал и Бахчисарай познал разорение.

Может быть нужно и обратиться за разрешением к польскому королю Августу III? Но все более ранние контакты с этим человеком говорили о его слабости внутри исконных польских земель, не то, что в Курляндии. Такой себе правитель, который на словах сам просил об усилении русского присутствия в регионе, но на деле не мог повлиять на замшелую курлядскую знать. Без герцога курлядцы возомнили, что могут удачно управлять своим герцогством и без правителя. Еще аукнится им эта «семибоярщина».

Но злило и обескураживало не потерянное зазря серебро и даже не огромное количество провианта и фуража, разграбленное пруссаками. Я был вне себя от так называемых «просвещенных методов войны» дядюшки Фридриха. Если бы Россия избивала и замучила до смерти тысячи прусских подданных, принуждала тех воевать за другого монарха? Я даже не представляю, чем нужно было заткнуть уши от многоголосого воя во всех пресвященных дворах Европы. Вот, чего я не собирался спускать с рук мужеложцу — пытки и убийства истинных верноподданных Российской империи, которые умирали с именем Елизаветы Петровны на устах. Вестовой говорил, что и мое имя звучало со стороны замученных русских солдат и офицеров.

Вот она — моя Великая Отечественная война! Ученые говорят, что история циклична, по-моему Гегель впервые какую-то концепцию по этому поводу придумает. Так вот! Цикл начинается, пример для потомков будет такой, что бить немца войдет в привычку!

«Вставай, страна огромная, вставай на смертный бой! С тевтонской силой темною. С проклятою ордой!» — крутилось в голове и не отпускало. Как отнесутся люди к такой песне? Для меня это не вопрос пиара, или хитрой манипуляции сознанием русского человека… Хотя, почему, нет? Да и манипуляция так же. Чтобы русский солдат грыз зубами прусского капрала, чтобы без сомнений резал прусского кирасира и улана, которые творили такое бесчинство с моими подданными. Столько верных солдат забили до смерти!

— Фермора посажу на кол за такую сдачу двух дивизий. Почти без боя! Позор! — вслух проговорил я.

— Простите, Ваше Величество, не понял, что именно нужно сделать! — прикинулся «лихим и придурковатым» Бестужев-Рюмин.

— Смотрю, Алексей Петрович, что Вы окончательно потеряли хватку и уже не понимаете не то, чтобы настроение своего монарха, но и даже мою прямую речь! — взбеленился я, на все еще официально, канцлера.

— Потому и прошу у Вас, Ваше Императорское Величество, отставку. Стар стал, пора и молодым дорогу уступить. А мне и в поместье можно дожить свой век, — Бестужев прикинулся болезненным, не забывая кряхтеть, словно и вправду столетний старик.

— Алексей Петрович, я не дам Вам отставку! — сказал я и позвонил в колокольчик.

— Ваше Величество! — моментально материализовался Илья.

— Кто из казаков сегодня дежурит? — спросил я секретаря.

Да, уже секретаря. Справляется Илья Степанович Шкудрин, да еще и дворянин. Так чего мне князей да графов искать на эту должность?

— Никита Лукич Рябой, — ответил Илья.

Вот оно как! Он, оказывается уже до «Лукич» дорос. Быстро они рядом со мной отчества свои вспоминают, чтобы не зазнались и не стали считать себя новой элитой. Мне казачки нужны, как исполнители, мои опричники, а не гвардия. Хотя… гвардейский казачий полк? Почему и нет?!

— Зови Никитку и пошли за всеми вестовыми, нужны все, что во дворце! — дал я распоряжение и ухмыльнулся Бестужеву.

Не могу я просто так взять и отправить Бестужева-Рюмина на покой, если только на вечный. С этого станется уехать куда, да в ту же Англию и оттуда всякие глупости говорить. Или чернуху какую написать в тихую, чтобы потомки почитали и сказали: «Экий гад был этот Петр III!». Такого секретоносителя нужно изолировать.

Он же давно сопоставил все события и явно уверился, что я главный злодей. Хотел подмазаться к трону, но… оказалось, что особой силы за Бестужевым и не водится. Даже Шуваловы имели намного возможностей меня боднуть и без Елизаветы. Этот же, нет. Людей канцлера всех вычислили, кого отправили подальше с очень, ну очень ответственными поручениеми, к примеру, привезти запечатанное письмо в Иркутск, где написано, что «предъявителя сего письма следует арестовать». Так что пустой он, особенно в свете явного разлада с Англией.

— Никита Лукич, арестуйте канцлера и отправьте под конвоем в Ораниенбаум. Нет… — я вспомнил, что в бывшем ранее нашем семейном гнездышке, сейчас проживает Екатерина и заниматься излишним иезуитством, организовывать встречу двум опальным людям, не стоит. — Сразу в Люберцы на базу. Там он дождется свою семью и отправится в село Березовое, к могиле Светлейшего князя Александра Даниловича Меньшикова.

Это всем в назидание — не дразните власть! Петруша был, да весь кончился. Теперь только самодержец российский.

— Ваше Величество! Как же так? Я же верой и правдой! Я же еще могу служить, могу просто жить, за что? — Бестужев, и так имевший солидный возраст, вдруг превратился в старика.

Может, в какой-то мере мне и было бы его жаль, но, эта «мера» была столь скудна, что и на кол посадил бы мог, сложись такая ситуация на сто лет назад.

Могли быть проблемы с арестом Бестужева, если бы два с лишним года назад не умерла племянница Алексея Разумовского Авдотья Даниловна Разумовская, которая была замужем за сыном-идиотом Андреем Бестужевым-Рюминым. Еще, будучи Президентом Военной коллегии, я не знал, куда пристроить Бестужева-сына. Он абсолютно взбалмошная, тупая бездарность. Образования толкового нет, амбиций больше нужного, рост в чинах благодаря папе. С огромным удовольствием отправлю и этого Бестужева в ссылку [в РИ Андрей Бестужев умудрился так куролесить в ссылке, что это дошло до Елизаветы, а Екатерина II распорядилась даже приставить к Андрею солдат, чтобы те следили за хулиганством, между прочим генерал-поручика].

Проблема Бестужева немного отвлекла от мыслей о начале войны, но, как только, молящего о пощаде, бывшего канцлера буквально унесли из моего кабинета, вновь накатила злость.

— Шешковского, Салтыкова, обер-прокурора Шаховского, Штеллина. Отправить письмо Демидову Никите Акинфеевичу, письмо Мясникову, Голицына Михаила Михайловича, Миниха, Разумовского. Всех их доставить в самое ближайшее время. Прусского посла приволочь ко мне. Не попросить приехать, а приволочь! И я не обращу внимания, а, может, и награжу, если под глазом Финкенштейна будет виднеться алая синева! — давал я распоряжения.

Никита Рябой был обескуражен. В Зимнем просто не было столько вестовых, знающих где искать всех тех людей, которых я только что пересислил.

— Обратись, Никита к Илье, он должен знать, где кого искать и быстро! — последнее слово я прокричал.

Я редко бываю столь несдержанным, поэтому прониклись все, и я уверен, что именно что приволокут посла этого… как там его? Франкенштейна? Финкенштейна! Если еще и по наглой физиономии дадут, так, ничего, Фридрих, дядюшка, преступил многим больше. Чтоб его черти жарили на сковороде с ядовитым покрытием!

— Ваше Величество! — в кабинет вошел Яков Штеллин.

— Яков Яковлевич, хорошо, что Вы во дворце, — я встал за еще одной стопкой бумаги, которая лежала на комоде.

— У нас с Великой княгиней Анной Петровной был урок, — объяснил свой быстрый приход Штеллин.

— Я понимаю, что отвлекаю Вас, но дело столь серьезное, что можно дать детям два-три дня отдыху. Ну, или занять их иными учителями, — я показал рукой на стул. — Присаживайтесь и изготовьтесь писать. Много писать, быстро. У нас полтора часа, за которые Вы обязаны проникнуться теми чувствами, что нынче во мне застилают разум.

— Позволено ли мне будет, Ваше Величество, узнать, что так встревожило Вас? — опасливо спросил Штеллин.

Я рассказал. Красочно, как будто сам в Курляндии наблюдал за жесточайшими событиями. Нужно было постараться передать картину и образы, которые всплывали у меня в голове. Штеллин талантлив, а при правильных посылах, он способен выдать действительно душещипательную статью в газету и журнал.

— Ваше Величество! Это бесчеловечно! — у Штеллина увлажнились глаза.

— Об этом должны знать все русские подданные, у них должны не только увлажниться глаза, они должны рыдать! Это должно стать лучшим делом Вашей жизни, коли не считать, конечно, воспитание моих детей.

— Я сделаю все возможное, Ваше Величество! — Штеллин резко встал со стула, проявляя рвение и верноподданнические чувства.

— Пишите мое обращение к верноподданным! — сказал я и задумался с чего начать. С сакрального. — Мои верноподданные, братья и сестры во Христе, люди, кому дорога Россия!

Так начиналось мое обращение. Так начиналась информационная война против Пруссии.

— К Вам обращаюсь я, православный Российский император, Внук Петра Великого, Петр Третий! Враг вероломно напал… потеряв человеческий лик, забыв заветы Иисуса Христа…нам навязали эту войну, убив, искалечив и замучив страшными пытками православных воинов… отрекитесь от благодушия, от беспечности, встаньте на защиту российского трона и всего нашего великого Отечества. Враг жесток и неумолим…орды Фридриха будут разгромлены, победа будет за нами! — я выдохнул.

Плагиат? Лишь от части. Речь Сталина была и больше и с немного иными нарративами. Но, да — я хотел, чтобы мои слова гремели в вихре эпох, воодушевляли не только нынешнее поколение, но и становились примером для потомков. Чтобы историки изучали слова, говорили о патриотизме православного императора Петра Третьего, а не о тайном поклоннике протестантизма и фанатике гения Фридриха Прусского. Пусть, если темные времена настанут, люди обратятся к опыту предков и будь то Гитлер, или иная мразь, но мы, это поколение дадим урок, как нужно побеждать.

— Это очень сильно, Ваше Величество! — удивленно произнес Яков Штеллин после того, как написал последние строчки.

— Это должно быть завтра в «Петербуржских ведомостях» через три дня, в московской газете. Я дам распоряжение, чтобы организовали быструю доставку в древнюю столицу и моих слов и ваших статей. Работайте здесь и сейчас! Используйте службу вестовых по своему усмотрению. Обязательно дождитесь окончания моего разговора с обер-прокурором Святейшего Синода Яковом Петровичем Шаховским. Я хочу добиться у церкви объявления Фридриха Прусского воплощением Антихриста, — сказал я, наблюдая, как выпучиваются глаза у издателя и учителя.

Яков Яковлевич хотел что-то сказать, возразить. Это было видно по тому, как он хватал ртом воздух, подбирая слова, но так и не решился ничего произнести вслух. Я думал, что объявление Фридриха пособником дьявола могло стать схожим с тем сюжетом, как отнеслась Русская Православная церковь к Наполеону в той истории, которая может сложиться иначе. Уже складывается. Было важным предать предстоящей нелегкой войне сакральный смысл, наделить его нарративами экзистенционального противостояния по принципу «или мы их уничтожим, или будем уничтожены сами». Еще остается память и у дворян и у остальных сословий, как готовилась Москва к приходу шведов Карла XII. Нельзя допустить отношения к войне, как к нечто далекому, «меня» не касающемуся. «Хатаскрайники» должны быть лишены возможности ничего не сделать для общей победы и отсидеться.

Ничего, Фридриха есть чем удивить. Ой как есть! Но этих сюрпризов крайне мало. Я искренне рассчитывал, что война начнется не ранее, чем через два года. Тогда мы бы уже завершали военную реформу, и наши воинские формирования были бы совсем иными и, смею рассчитывать, более профессиональными. Планировались и учения, ревизия всех интендантских служб, покупка новых телег с рессорами, подготовка коней и заготовка провианта. Был бизнес-план, выверенный, красивый. Но…

Как же так? Рассчитал же, уже понимая, что война будет вот-вот, я стремился оттянуть максимально время, дать возможности повоевать европейцам, чтобы после, в одном решительном сражении, на которое новинок могло к тому времени и накопиться, разбить Фридриха. Показательно, жестко.

Нужно то было всего, чтобы Россия вступила в войну не ранее, чем в октябре. Можно было до этого вести пограничные операции, потом совершить быстрый марш к Кенигсбергу, обязательно победить в сражении за этот город. Жители «города королей» в единодушном порыве станут мне присягать, а я возьму их в подданство. А после «туристический визит» Берлин, с его разграблением. Пусть что хотят, то и кричат, но грабить крупные города я буду. Не ради наживы, а во благо страны. Нельзя допустить того, чтобы война опустошила все резервы России. Нужно выйти не только победителями, но и страной, которая резко увеличит свою экономику. Как это в прошлом-будущем сделали американцы.

И тогда, как русские казаки или русские калмыки будут соскребать позолоту со статуй в парке дворца в Сан-Суси, начнется наземная операция по взятию Константинополя. Хотя город — это не самоцель, или цель, но только для идеологии и обоснования десанта. Нужны Дарданеллы и контроль над Мраморным морем.

Контроль проливов и мощный флот если не сразу, то со временем, поставит крест, или полумесяц, над могилой Османской империи. Турецким гарнизонам в Греции, Сербии, Болгарии придется сдаться.

Вряд ли можно было придумать более лучших раскладов для того, чтобы Стамбул стал Царьградом. Все увязнут в войне, будут ждать от России помощи, готовые закрывать глаза на любые иные действия моей империи, кроме как в Центральной Европе.

Но нужно работать с тем, что имеем.

— Яков Яковлевич, Вы прониклись смыслами? — спросил я Штеллина.

— Более чем, Ваше Императорское Величество! — все еще растеряно отвечал издатель и педагог.

— Тогда работайте! — сказал я и встал, показывая, что разговор закончен.

— Кого-то еще позвать, Ваше Величество! — как только за Штеллином закрылась дверь, в нее протиснулся Илья.

Эта дверь сегодня еще не один десяток раз откроется и не один десяток человек переступит порог моего кабинета.

— Музыкантов ко мне! Из тех, кто во дворце. Желательно Франческо Арайю, — повелел я Илье [Арайя был придворным музыкантом, сочинителем опер и при Анне Иоанновне и при Елизавете Петровне, да и при Екатерине II трудился].

Но пришел Луиджи Мадонис. Пришел быстро, как будто ждал аудиенции в приемной. Кроме того, он принес уже расчерченные нотным станом листы бумаги. Да, чаще всего именно этот скрипач, руководитель придворного оркестра, первым оценивал мои произведения.

Следовало бы отметить, что то, что русский наследник, а нынче уже и император, пишет гениальные музыкальные произведения, привлек в Россию немало хороших музыкантов. Среди приехавших хватало и таких, которые могли бы составить конкуренцию Мадонису и в игре на скрипке и в умении руководить музыкальным коллективом. Однако тетушка не меняла Луиджи, не стану и я. Для моих нужд, умений и навыков этого весьма, при прочих, хорошего музыканта, хватит.

— Луиджи, рад, что Вы подготовились, — констатировал я факт.

— Ваше Императорское Величество! Если дело стоит за тем, чтобы ходить за Вами, как апостолы за Иисусом Христом и записывать Ваши гениальные произведения, я готов, — высказался музыкант и уставился с некоторым раздражением на своего переводчика.

Мадонис говорил сейчас на итальянском языке, между тем, он уже сносно изъяснялся и на русском. Однако, в моменты волнения всегда переходил на родной язык, в его неаполитанском звучании.

— Да, сеньор Мадонис, сейчас мы с Вами запишем музыку одного произведения. Оно сильно отличается от тех печальных творений, что я написал по случаю скоропостижной смерти любимой тетушки. Я бы сказал, что это призыв, клич. Не к кому-то одному, а ко всему русскому народу, к его глубинному чувству справедливости, — немного увлекся я патетикой.

Речь шла о «Вставай страна огромная». Я хотел, чтобы эту песню, наряду с «Прощанием славянки» играли повсюду. Чтобы обозы с солдатами отбывали под гром оркестра, исполняющего эти произведения, чтобы в ресторации «Элит» даже заядлые игроманы вставали под звуки песни, чтобы слезы проступали даже у прожженного купца, что ранее был готов продать товар хоть бы и врагу России, главное прибыльно.

— Это невозможно, Ваше Величество! — выпалил Луиджи, осекся, но переводчик уже успел донести до меня слова. — Простите, я имел ввиду, что Вы пишете музыку в столь ее многообразии: песни для казаков, полонез, просто гениальные реквиемы по почившей императрице, теперь и это произведение — оно совершенно иное, чем все остальные до того.

— Что на душе, Луиджи, то и пишу, — ответил я.

Далее разговор пошел об ином. Я хотел, чтобы Луиджи Мадонис, как и Франческо Арайя, как и еще один их коллега Доменико Далолио, потрудились и создали пять-шесть коллективов для исполнения патриотических песен. Сильных музыкантов для того, чтобы исполнить и «страну огромную» и «славянку» не потребуется. Однако тут нужен упор на духовые инструменты. Вот и путь думают, кого привлекать. Я бы хотел, чтобы уже через два месяца наши войска, отправляющиеся на фронт, слышали песни, воодушевлялись ими, преисполнялись решимостью и верой в справедливость всего происходящего. Для современного солдата подобная вера станет в новинку, он и так будет исполнять свой долг, но станет это делать с еще большим усердием, если поймет, для чего он льет свою кровь.

Первым из всего сонма чиновников прибыл Яков Петрович Шаховский. Обер-прокурор Священного Синода был взволнован, немного рассеян, но первым, о чем он завел разговор, стало прошение за Алексея Петровича Бестужева-Рюмина.

— Ваше Величество, позволено ли мне будет просить Вас смягчить свое сердце в отношении Алексея Петровича? — задал вопрос Шаховский.

— Вы уже начали делать это, обер-прокурор! И я считаю, что задачи перед Вами стоят иные, чем побуждать меня, императора, изменить своему слову, — жестко ответил я.

— Ваше Величество, я только лишь прошу позволить бывшему канцлеру Бестужеву-Рюмину присутствовать на погребении почившей…царствие ей небесного, — мы оба перекрестились. — Елизаветы Петровны. А, после я никоем разом не стану просить Вас, Ваше Величество, смилостивиться над Алексеем Петровичем. С иной стороны, подобный Ваш жест, как истинного христианина, позволит мне склонить Священный Синод к любым Вашим требованиям, если они не скажутся на церковных землях. Тут все сложно.

Иными словами мне предлагали сделку. Слову своему изменять нельзя — это так, но и быть костным в своих решениях и упускать выгоду от договоренностей, не стоит. Тем более, когда вопрос с Бестужевым решен и неделей раньше, неделей позже, но он будет отправлен в ссылку с конфискацией своего имущества, не малого такого имущества.

— Взамен, — начал я говорить после непродолжительной паузы. — Синод объявит Фридриха Прусского пособником Нечестивого, воплощением Антихриста, который посягает на нашу веру. Далее, церковь обязуется организовать снабжение не менее чем трех дивизий. Вот тут те земли, что все еще церковные, пригодятся. Наша святая церковь объявит набор священников для отправки их в полки для служения служб, отпевания и иных обязанностей, главной из которых станет воодушевление солдат, и прежде офицеров, на ратные подвиги.

Шаховский замялся. Мои требования были немалыми в понимании обер-прокурора, пусть и минимальны, в моем. Церковь — мощнейший институт влияния на умы. Если она будет рядом со мной в этой войне… нет, они все равно лишатся своих земель, но после войны.

— Если такова цена присутствия Бестужева на погребении… — начал было говорить Шаховский, но был мной перебит.

— Бестужев тут не причем. Эти требования прозвучали бы, так или иначе. Я лишь готов немного уступить и Вам. Но сударь… коли Вы не можете исполнить волю мою, то, вероятно, Вы устали быть обер-прокурором Святейшего Синода! — сказал я и по выражению лица Якова Петровича понял, что все будет исполнено.

При Елизавете Шаховский не довел только одно дело до логического завершения — секуляризацию церковных земель. Но тут, я полагаю, немалую роль в нерешительности обер-прокурора играла и позиция Елизаветы Петровны. Это почившая государыня только и делала, что спекулировала обещаниями отобрать у церквей и монастырей земли, не совершая для этого ни одного официального действия. Два миллиона крестьян и огромные земли! Они нужны мне! На этой базе можно построить новую систему хозяйствования. Если к тому прибавить еще и моих крестьян и земли наиболее лояльных помещиков, то можно и переломить существующее положение дел.

— Я понял Вас, Ваше Величество. В Петербурге нынче мало членов Святейшего Синода, но я переговорю с каждым, а кому и отпишусь, — ответил Шаховский и замялся.

— Говорите же, господин обер-прокурор, не следует томить своего монарха! — сказал я.

— Какие решения нужны относительно Екатерины Алексеевны? — спросил Шаховский, потупив, в нетипичной для него манере, взгляд.

— Монастырь! — безапелляционно ответил я и добавил. — Только от нее зависят условия, в коих пребывать. Согласится сама, так пусть и выбирает обитель. Нет… я выберу сам.

Шаховский ушел, а я повелел принести мне чаю с хлебом и сыром. С утра ничего не ел, а денек предстоит быть еще тем испытанием, когда для разносолов времени не будет.

Я бы мог без особого урона для себя прямо сейчас закатить пиршество. И никто ничего возразить не посмел бы. Но работаю не только и не столько для авторитета, а потому что так нужно для России, для меня.

— Миниха! — выкрикнул я Илье, который ранее интересовался очередностью получения аудиенции.

Большинство тех людей, за которыми я отправлял, уже прибыли в Зимний дворец. Оставалось выбирать того, с кем мне нужно, прежде всего, поговорить.

— Ваше Императорское Величество! — генерал-фельдмаршал поклонился.

— Христофор Антонович! — я жестом указал на стул напротив стола, где я неизменно восседал. — Сразу скажу, что мне нужен Константинополь! Вернее и он тоже, но проливы важнее.

Наступила тягучая тишина. Шокировать мне нравилось, но не время развлекать себя, поэтому я поспешил продолжить:

— В Константинополе государственный переворот, там новый султан. Этот правитель глупее предыдущего, по сему, событие нам на руку. Нужно иметь нелинейные политические и военные ходы, чтобы удивлять и подавлять противников. Никто от России не будет ждать удара на Царьград, но этот удар должен быть, — я всмотрелся в Миниха, было важно понять его реакцию на мои слова.

Христофор Антонович слушал внимательно, я не увидел ни осуждения, ни сомнения.

— Османы должны начать военные действия, как только Россия увязнет в войне с Пруссией. Они жаждут отомстить и вернуть свое величие, — высказался и генерал-фельдмаршал.

— Я доволен, что Вы, мой друг, поняли меня и ухватили главную мысль. Да, туркам ничего не остается, как наступать. Дворцовый переворот в османской державе сопровождался народными волнениями, даже бунтами. Мусульмане выходили на улицы крупных городов только с одним знаменем — войны с нами. Они громили кварталы греков, армян и иных инородцев. На том так же можно сыграть. И я уверен, ежели новая власть не предпримет ничего существенно в деле отвоевания некогда своих земель, то сметут и этого султана. По сему, мы должны быть не только готовы к обороне, но и иметь план резкого, быстрого, смелого удара, — говорил я под одобрительные кивки Миниха. — Вы мне очень нужны здесь, уверен, что это видно, как я нуждаюсь в союзниках. Власть моя еще только проходит становление. Но при смене монарха не может пострадать ни одно дело. Потому, скрепя сердцем, но я уже отпускаю Вас, Христофор Антонович в Новороссию. Прошу отбыть немедля, так как война с Пруссией уже началась, и турки скоро могут натворить немало пакостей.

— Правильно ли я понимаю, Ваше Величество, что тот план, что разрабатывался ранее по захвату Константинополя, нужно привести в силу? — спросил генерал-фельдмаршал.

— Да! Вы будете назначены командующим всеми войсками в Молдавии, Валахии, Крыму. Русский флот все еще не просто сильнейший в Эгейском море, как и в Черном, но единственный. Я вижу такой план: дождаться нападения турки, они обязательно атакуют, после сдерживать их у Аккермана с опорой на Хаджибей и у Ясс. При том нужно обрезать им пути снабжения и иные коммуникации. Когда османы завязнут в осаде и штурме наших полевых укреплений, нужно высадиться у проливов и решительно ударить по Стамбулу, быстро превращая его в Константинополь, или даже в Царьград. Может так статься, что именно сейчас есть тот шанс захватить проливы, когда Европа будет занята войной, и с нами будут искать союза любым путем, признавая все, что мы сможем взять себе, лишь бы русский солдат оттянул прусские силы.

Я выдохнул. Скорее всего, так объяснять необходимость операции по захвату проливов и османской столицы, не стоило. Миних сам должен все понимать и проникнуться моментом. Но еще раз проговорить свои выводы и окончательно принять нелегкое решение — это нужно больше для меня.

Десант в Константинополь неминуемо требовал больших сил которые должны были бить Фридриха. Но история показывает, что с усилением той же Англии, британцы ни за что не пойдут на то, чтобы русские заняли проливы. Тем более если речь может идти и о полном вытеснении турок из Европы. Тогда Османская империя перестанет существовать. Европейскому сообществу нужен этот «больной человек», который оттягивал бы на себя русские силы. Сейчас всем будет не до того, чтобы спасать Османскую империю.

Если… Отставить сомнения! Когда! Так вот, при захвате Константинополя, я сделаю такой подарок потомкам, что перекроет и все успехи, не очень-то и однозначные, Петра Великого. Хочется похулиганить и призвать к креативу своих сановников или предков. Вот как меня нужно звать, если я покрою себя славой не менее, чем это сделал дед? Отец Отечества? Было! Великий? Не был бы я Петром, так и нормально, но я Петр и есть. Так что проблемка! Но не моя.

— Сразу после погребения Елизаветы Петровны отправляйтесь на юг и начинайте действовать. Проверьте сформированные две дивизии арнаутов [валахи, молдоване и иные народности, которые шли служить Российской империи]. И без русских дивизий там уже немало войск, под шесть десятков тысяч. Между тем, я уже дал распоряжение по усилению волнений в Сербии и иных славянских территориях. Там так же сформированы уже практически воинские дивизии, даже немного пушек есть, — я встал, замлели ноги от сидения. — Вы, только Вы, Христофор Антонович, будете решать, как воевать турку, наши взоры будут направлены на европейский театр военных действий. Покройте себя Славой!

Следующим я пригласил Шешковского.

Первое, что я поручил Степану Ивановичу, это присмотреть за Бестужевым. Сейчас, когда бывший канцлер должен осознать неминуемость своей опалы, хитрый лис может что-то предпринять. Необходимо настолько изолировать Бестужева, чтобы тот не мог никому даже малую весточку послать. Пусть и проработаны все связи бывшего канцлера, часть его людей тот же Ляпунов перевербован, но единожды обжегшись на интриге с Шуваловыми, готов «дуть на воду», но не допустить каверз против себя.

Еще одной задачей для главы Тайной канцелярии было то, чтобы он начал операцию по арестам тех трех шпионов Фридриха, что были выявлены ранее в гвардии и еще одного в Смоленском пехотном полку. Вероятнее всего, что таких шпионов может быть и больше, потому следует начать контрразведывательную борьбу. Пруссаки не только не должны знать о наших планах, но и забыть дорогу к секретоносителям.

— Все исполню, Ваше Величество! — четко, по-армейски, ответил Шешковский.

— Еще, Степан Иванович, пошлите своего человека к Неплюеву Ивану Ивановичу. Я не хотел бы, чтобы кто-то знал по поры имя нового канцлера. Человек Ваш должен быть толковым и в его задачу входит понять настроение Ивана Ивановича Неплюева, который уже должен направляться в Петербург. Мне нужен деятельный, но, исключительно, верный канцлер, — сказал я и хотел уже отпускать Шешковского.

— Ваше Величество, простите, но не будет ли Вам угодно, сейчас встретится с прусским послом. Сильно лается немчура, не стоит при дворе давать тему для пересудов! — Степан Иванович поклонился.

Кому-кому, но Шешковскому я даже позволял поправлять себя и указывать на ошибки. Он был со мной и в горе и в радости и сделал более всех остальных полезного.

— Давай, Степан Иванович, немчуру сюда! — сказал я и усмехнулся.

У самого-то сколько русской крови?

Карл Вильгельм Граф Финк фон Финкенштейн возмущался. Был момент, когда я уже собирался встать и так… с оттяжечкой, по наглой морде. Но не то, чтобы сдержался, а увлекся спектаклем разъярённого немца.

— Карл, Вы уже наговорили на домик в Сибири. Если продолжите, то договоритесь и до землянки, которую делить станете с похотливой медведицей, — попробовал я прервать словоблудие пруссака, но не вышло. — Молчать! Вы, сударь, забылись, где находитесь и кто перед Вами стоит? Мой народ только позлорадствует, когда увидит Вас голым, сидящем на колу без ушей, глаз и носа, но все еще живого.

— Меня схватили Ваши опричники и силой привели сюда! Они ударили меня!!! — уже нормальным тоном сказал Финкенштейн.

— Я не жалаю слышать о какой-либо несправедливости в отношении Вас. Король Фридрих уже сделал все, чтобы перечеркнуть напрочь вопросы справедливости, как и гуманизма, этики. Он поступил так, как ни один христианин не может себе позволить. Вот, читайте, Вы же русский язык знаете? — я придвинул прусскому послу докладную записку о событиях в Курляндии.

— Но Россия готовилась напасть на Пруссию. Вероломно, со спины! — Карл Вильгельм явно считал действия своего короля правильными.

— Я объясню Вам, посол, что это значит. Моя страна не напала на Пруссию, а лишь закреплялась в Курляндии, чтобы не допустить прусскую армию к границам моей империи. И это вопросы Российской империи, Речи Посполитой и Курляндии. Мой дядя решил, что имеет право нарушать все нормы дипломатии и здравого смысла в политике? Без объявления войны! Напал на русские дивизии, которые были еще на марше и никак не ожидали вероломства. Если я стану еще раз себе напоминать про зверства подонка Зейдлица, то могу не сдержаться и заколоть Вас в своем кабинете, — я демонстративно взялся за эфес своей шпаги, которая была почти всегда со мной.

— Что Вы, Ваше Величество, ожидаете от меня? — недоуменно спросил посол.

— А ничего… Вы арестованы! Будет на то желание дядюшки, пусть черти его жарят, я обменяю Вас и не только, а прусских подданных и шпионов, которых сейчас отлавливают по всей стране. Мне нужно вернуть своих офицеров и солдат на Родину и я не поскуплюсь, — сказал я под злобное шипение Финкенштейна.

— Как это по-азиатски! — сказал посол.

Я расхохотался. Бесполезно объяснять, что то, как поступает Фридрих не менее кощунственно, чем те поступки, которые приписывают некоторым азиатским правителям. Держать голыми на морозе солдат, которые не хотят изменять присяге, обливать их водой, предавая мучительной смерти — вот она европейскость! Куда нам, лапотникам, до понимания европейского гуманизма?!

— Я же говорил Вам, что Россия собиралась фраппировать свое вступление в войну. У Фридриха было время, чтобы ударить и по Австрии и по Франции, — сказал я и решил закончить этот разговор.

Посла нужно сломать, сбить спесь, уже потом предметно поговорить. С таким пруссаком можно лаяться до бесконечности.

Забрать посла в кабинет зашел лично Шешковский.

— Степан Иванович, сделайте так, чтобы пруссаки знали, да и мои подданные, что я плачу по два рубля серебром за каждого возвращенного русского солдата, от десяти до ста рублей за каждого офицера. Ну а за голову Зейдлица я даю пятьдесят тысяч рублей, — сказал я уже уходящему главе Тайной канцелярии.

Я не рассчитывал, что мне вернут русских солдат и офицеров, был уверен, что и Зейдлица не осмелятся убить ради денег. Однако пусть все знают, что я своих солдат и офицеров не бросаю. Это нужно будет хорошо обработать в прессе. Но какую же охоту на этого Зейдлица устроят казаки, когда начнутся боевые действия?!

*………*………*

Рига.

25 февраля 1752 года.

Савелий Данилович Померанцев чувствовал себя измотанным. Долгое путешествие в Петербург стало сущим испытанием. По всем прогнозам и заверениям капитана фрегата, на котором находился уже бывший глава русских колоний в Калифорнии, прибытие в город Петра должно было состоятся еще в октябре, до того времени, как столичный порт покроется льдами.

Двадцать первого февраля 1752 года три фрегата, один линейный корабль и два военно-торговых судна прибыли в порт курляндского герцогства Либаву.

Первый день стоянки мало чем отличался от уже множества иных, когда русские корабли пребывали в английские, испанские, датские порты. Команда частично сошла на берег «размять ноги», офицеры так же расслабились. Это в море капитан первого ранга Григорий Андреевич Спиридов объявил «сухой» закон, а на берегу, если нет вахты, так и можно.

На второй день, когда настало время решать проблему с переходом в Петербург, в Либаве начались волнения. Это не было бунтом, а именно что люди волновались. И причиной стало то, что прусская конница вторглась в Курляндию.

На кораблях были и солдаты и немного казаков, над которыми командование принял свояк Померанцева Иван Кольцо.

— Идут до тысячи! — кричал казак, которого с еще тремя станичниками отправили дежурить на выезд из города.

— К бою! — прокричал Кольцо, опередив на мгновения секунд-майора Дмитрия Ивановича Печкурова, который командовал объединенными абордажными командами.

Русских солдат, офицеров, моряков и казаков, было больше тысячи человек. Заранее были сняты с кораблей пять пушек. Так что бой случился скоротечный.

Когда прусские всадники приблизились к порту, по ним почти одномоментно ударили больше пятисот фузей, пушки, два десятка штуцеров. Этого залпа хватило, чтобы и опрокинуть неприятеля и для того, чтобы прусские кавалеристы поддались панике и стали разбегаться.

— Вскрыть русские магазины в Либаве! — приказал тогда Спиридов.

Командующий расценил обстановку так, что нужно сохранить имеющиеся припасы в Либаве, что принадлежали русским. Странным оказалось то, что кроме команд прибывших кораблей Русско-Американской компании, в городе не оказалось защитников.

Ответ на вопрос, куда же подевались русские люди, если наличествуют армейские магазины, был получен после того, как в одном из складов обнаружили группу интендантов и целую роту солдат с ними. Они прятались, надеясь, что участь погибнуть их минет. Оказалось так же, что премьер-май ор интендантской службы Журавлевич Николай Янович знал о приближении неприятеля. Еще утром в город прискакал вестовой с новостью о том, что прусская кавалерия громит русские неполные две дивизии, которые только начали разворачиваться на новом месте.

— Вы почему мне не доложили? — строго спросил Спиридов премьер-майора.

— А Вы, сударь не мой командир, и вовсе не наделены властью, чтобы задавать вопросы, — отвечал Журавлевич, бывший назначенным ответственным за хранение и распределение провианта и воинского имущества.

Хлесткий удар Спиридова свалил интенданта. Григорий Андреевич не гнушался периодически заниматься казацкими ухватками с Иваном Фомичом Кольцо. Капитан и вовсе возвел наследника, а сейчас уже императора, в кумиры, наслушался рассказов Померанцева, сам осознал размах дел Петра Федоровича, потому и подражал вот всем своему кумиру. Петр Федорович изучает казацкие ухватки, и капитан решил это не сделать, особенно после того, как почти три недели отболел. Никто из казаков даже не кашлял во время перехода из Калифорнии. Станичники убеждали, что их крепкое здоровье стало таковым, когда они стали всерьез заниматься своими упражнениями.

— Забрать два торговых корабля, что стоят в порту, владельцам дать серебра, — скомандовал Спиридов.

Капитан принял решение перегрузить все, что можно на корабли, чтобы ничего не осталось врагу. Уже прибыл казачий дозор, который принес неутешительные новости. Русские разбиты, большая часть захвачена пруссаками.

Началась нелегкая работа, к которой были привлечены все, кроме небольшой команды караульных. Силком заставляли работать грузчиками и местное население, всех, кто попадался в поле видимости.

— Иван Фомич, бери всех своих казаков и спешно веди обоз к Риге, — приказывал Григорий Андреевич Спиридов казаку Кольцо.

Даже реквизированные, после краткосрочного боя, два небольших судна не могли уместить то многое, что было на армейских складах. Потому спешили изыскать повозки и отправить поезд по земле. Это было опасным мероприятием, так как никто толком не осознал масштаб прусского вторжения, но лучше с риском, но попробовать, чем оставлять все врагу. Да, именно врагу, так как такие нападения на русские войска друзья не могут совершать.

Вдали от метрополии у многих колонистов обострялось чувство патриотизма. Люди видели, сколь развита их цивилизация, осознавали, в насколько мощной и могущественной стране они проживают. Да и человеческая жизнь в небольшом коллективе ценилась сильнее, чем в многотысячных городах. Когда все колонисты на виду, потеря даже одного человека — трагическое события. Потому и ценность человеческой жизни, особенно, своего соотечественника была поднята на ранее небывалую высоту. Тут же тысячи соплеменников убиты. Враг, только враг!

И вот теперь, двадцать пятого февраля эскадра выдвинулась в сторону Риги в надежде, что рижский порт не будет замерзшим. Погоды стояли не то, чтобы сильно морозные и шансы попасть в Ригу были.

— Паруса! — прокричал впередсмотрящий на флагмане.

Спиридов достал свою зрительную трубу и всмотрелся. Это были прусские корабли, как бы это не смешно звучало. И еще более удивительным было то, что прусская эскадра состояла аж из восьми боевых вымпелов [перед Семилетней войной Пруссия имела всего 11 кораблей].

— Боевая тревога! — скомандовал капитан первого ранга.

Шансы победить в сражении были. По количеству орудий, русские корабли превосходили пруссака. Проблема состояла в том, что все судна были максимально загружены и своими товарами, что везли из русских колоний, и оружием, что загрузили из армейских магазинов в Либаве.

В какой-то момент прусские фрегаты стали приближаться к эскадре Спиридова и капитан уже отдал приказ к перестроению в боевую формацию, стремясь сделать пруссакам «кроссинг Т». Но подданные Фридриха не решились вступать в бой. Это на земле слава прусского оружия гремит, в море Пруссия слаба. Русский же флот уже покрыл себя славой еще в сражении при Лепанто.

— Вот, так лучше! — тихо, лишь для себя, произнес Спиридов. — Только бы еще Рига не замерзла!

Рижский залив замерз, но корка льда была столь незначительная, что два наиболее массивных русских корабля, которые были уже обшиты по ватерлинии листами меди, спокойно проложили путь к порту Риги для всей эскадры.

Теперь оставалось только подождать весны и совершить небольшой переход в Петербург. Но это для Спиридова и его офицеров, другие же, как и Савелий Данилович Померанцев, собирались нанимать санный поезд и отправляться в столицу по земле.

Глава 11

Петербург.

26 февраля 1752 года.

А проснулся я в уже совсем иной стране!

Ночью все имеющиеся типографии работали на износ скорее людей, чем печатных станков. Бумаги было использовано столько, сколько и за месяц бы не получилось использовать. Как по тревоге, все работники были «подняты в перо». Кто писал статьи, кто уже прочитывал набранные черновые варианты газеты. Привлекались и ученые.

Даже Ломоносов с Миллером приняли участие в этом буйстве. Последний, впрочем, скоро отстранился, поняв, сколь много грязи выливается на его соплеменников-немцев. Ну а Михаил Васильевич, со всей широтой своей души и от всего необузданного своего характера, «лил и лил» на тевтонов. Тут русский ученый в красках, явно скорее нафантазированных, описывал уничтожение славянского племени пруссов, от которых и взяли свое имя современные пруссаки. Далее он же писал о противостоянии Александра Невского с рыцарями. Писал и писал…

Информационный удар по местным меркам должен был быть таким мощным, что стихотворение времен Великой Отечественной войны про «убей немца» может и воплотиться в жизнь. А немцев и в Петербурге хватает. Поэтому еще вчера вышло предписание полицмейстерам, гвардии и иным воинским частям, содействовать сохранению порядка в столице. Подобные реляции поехали и в Москву и иные города.

Послезавтра погребение Елизаветы Петровны, а тут такое твориться на информационном фронте, что «мама не горюй!»

Такой резонанс был нужен уже для того, чтобы Фонд помощи армии и флоту начал вновь пополняться. Воевать нам в ближайшее время придется много, большинство вопросов, которые с перспективой на далекое будущее, решаются именно сегодня-завтра. При том, что в иной истории Семилетняя война истощила казну настолько, что Россия выгребалась из ямы еще долго.

Было еще одно дно в том, что я спровоцировал информационный взрыв — это формирование патриотизма.

В этом мире слишком много сословности. И это не искоренить в одночасье и даже за столетие. И зачастую для дворянина родственной душой будет такой же дворянин-иностранец. Не русский купец, ни мещанин, а иностранец. Нужна идеология. Она была, но затерта, она будет, но еще не родился Победоносцев, развивший формулу Уварова «Православие. Самодержавие. Народность».

Пока я не решил, что делать с более поздней идеологической формулой, но уже наметил игру с иной: «Москва — Третий Рим» — так скоро будет греметь на страницах печатных изданий. Когда захватим Константинополь, то эта формула, бывшая еще при Иване III Великом, станет в полный рост.

Так что пусть люди проникнуться величием своей Родины, станут более рьяно служить. Если один из десяти чиновников из-за обостренного чувства патриотизма перестанет воровать и брать взятки, то это будет уже успех.

— Илья, что там сегодня? — спросил я у своего секретаря.

Мое утро начиналось с того, что мне проговаривали, по больше части, мной же составленный распорядок нового дня. Но на слух я воспринимал информацию лучше.

— Сегодня утром Вы, Ваше Величество, намеривались прослушать исполнение Ваших произведений, что написаны к церемонии погребения императрицы Елизаветы Петровны. После собирались заниматься фехтованием. Потом обед, после работа с бумагами, далее Вы изволили ехать в Ропшу, — отчитался Илья по моему распорядку.

— Тренировки не будет, исполнение произведений слушать не смогу, — менял я свои планы, одевая чулки.

Вот никак я не могу заставить себя перестать самостоятельно одеваться. Если камзол, или сюртук, мне одевают, то нижнее белье или чулки, я предпочитаю одевать самостоятельно.

— Есть кто страждущий общения? — спросил я.

— Как не быть, Ваше Величество, почитай весь двор собрался, — сказал Илья, а я замер, размышляя.

— Давай всех в тронную залу. Нету ни желания, ни времени с каждым об одном и том же разговаривать, — сказал я, звеня в колокольчик.

Я звал слуг. Если буду представать перед всем двором скопом, то наряд должен быть иным, соответственно торжественному выходу.

В тронном зале действительно было не протолкнуться. Вот он! На лицо эффект информационной бомбы!

— Ваше Величество! Позволено ли мне будет задать вопрос, что так взволновал все российское общество? — спрашивал Никита Юрьевич Трубецкой.

Что ж, молодец, освоился при дворе, уже спрашивает от всего общества.

— Не томите, князь, задавайте свой вопрос! — ответил я.

— Коль скоро Россия объявит войну Пруссии? — сказал Трубецкой.

— Я, император Всероссийский считаю, что Пруссия нарушила нормы международных отношений, по сему Россия не станет посылать никаких объявлений о войне, но будет громить прусскую армию короля Фридриха везде, докуда русского солдата доведет верноподданный нашему трону офицер. За поимку или смерть ката Зейдлица я, русский император, объявляю награду в сто тысяч рублей, — пришлось делать паузу, так как придворные были в шоке от заявления о выплате за смерть прусского офицера. Да! Это по-варварски. Мы гунны, господа, образованные, миролюбивые гунны. Россия не начинает войны, Россия их заканчивает!

В последнем я, конечно, слукавил. Именно Россия только что спровоцировала войну в Персии, но то иное, мало интересное для собравшейся публики. Тут намечается война с САМИМ Фридрихом.

— Ваше Величество! — вперед вышел Алексей Григорьевич Разумовский. — Можете мной располагать! Почившая матушка-императрица, царствия ей небесного, ждала войны с Фридрихом. Елизавета Петровна опасалась, что Вы, Ваше Величество, столь влюблены в прусского короля, что пойдете с ним на союз. Но, нет, Вы истинный, православный император!

Разумовский поклонился.

«Это что такое было?» — подумал я. Что попросит Лешка Разум за такой посыл, после которого ни у кого уже не должно возникнуть сомнений в моей легитимности даже на уровне метафизики. «Веди нас, царь православный!» — так для меня прозвучал этот спич графа.

— Я ценю Ваши верноподданнические чувства, граф. Государыня всегда знала, что на Вас можно поручиться в любом деле, — сказал я и чуть не скривился.

Как-то тетушка поручилась на Разумовского в деле организации моей ссылки. Или придворные так всполошились из-за резкой опалы Бестужева? Трясутся за свое положение? Если так, то становится немного обидно. Хотелось бы действительной преданности, чтобы разделяли мои чаяния и устремления, а не служили из-за страха. Но лучше страх, чем вообще отсутствие службы.

— Нам всем нужно сплотиться! Фридрих сильный противник, но собака никогда не одолеет разъяренного медведя. Мы, Россия, тот самый грозный и большой хозяин леса и мы способны заставить всех зверей склониться пред нами, или свести с нами дружбу, — выдавал я фразы, которые, вероятно будут в будущем анализироваться историками.

Двор накачивался жаждой мщения, многие стали заверять, что они пожертвуют большую сумму денег на помощь армии, что очень быстро восстановят все те припасы, что были забраны Зейдлицом.

И это было хорошо. У меня уже имелся план, как из собственных хозяйств начать восстанавливать украденные армейские магазины. Уже поскакал гонец с семьюдесятью тысячами бумажных рублей к Никите Демидову, чтобы тот продал все имеющиеся фузеи и штуцера. Там же в письме было требования, чтобы Никита Акинфеевич в срочном порядке собирал обозы с пушками, выученной артиллерийской обслугой, сюда же складывал порох, и все это богатство переправлял в Петербург.

Пятьсот новых пушек и картечниц были изготовлены на уральских заводах, тридцать пять тысяч фузей, две тысячи новых штуцеров, две тысячи пятьсот револьверов. Такой арсенал собирался не за один год, и без спешки, чтобы не допустить просрочек по государственному заказу. Своего рода — это «подарок» нашего Товарищества государству, то есть, мне.

Много времени общаться с придворными я не желал. При таких разговорах приходилось сильно напрягаться и думать и своем поведении и правильности осанки и взгляде, особенно, что именно говорить. Не было легкости общения ни с кем. В этом плане только казаки и отдушина, где можно и матюка загнуть.

Казаки!

— Илья, срочно составь от моего имени воззвание к казачеству, калмыкам, кайсакам, башкирам о призвании их на помощь в деле защиты общего Отечества. Отпишись генерал-поручику Василию Петровичу Капнисту, чтобы пополнял корпус из кочевников и казаков, да сформировал «Дикую дивизию». У меня на столе бумага по этой дивизии, — нагружал я своего секретаря.

Мало одного Ильи, нужен еще кто-то.

— Будет исполнено, Ваше Величество! — Илья Степанович Шкудрин поклонился, но не спешил удаляться.

— Что-то еще, Илья Степанович? — спросил я у секретаря, к которому, по мере того, как он проявляет себя с наилучшей стороны, начинаю обращаться по имени-отчеству.

— Не будет ли Ваша воля на то, чтобы принять господина Брокдорфа? — спросил Илья, чуть потупив взор.

— Много денег хоть дал? — шутливо спросил я, а мой секретарь чуть попятился. — Да я и не особо против. Но ты, Илья, должен всегда мне говорить, кто и сколь дал серебра. Один раз солжешь, отправлю от себя подальше, а держава у меня большая. А на первый раз, деньги отдашь в Фонд помощи армии и флота.

— Да, Ваше Императорское Величество, конечно, Ваше Императорское Величество, — бормотал Илья.

— Зови уже его! — прикрикнул я.

В кабинет зашел Христиан Август Брокдорф, мой, скорее Карла Петера, друг детства. В иной реальности этот деятель сильно подгадил мне жизнь. Именно он подговаривал, чтобы я развелся с Екатериной. У них была жесточайшая ненависть друг к другу. Я же предавался пьянству чаще всего именно с этим деятелем.

Сейчас Брокдорф пристроен к делу и управляет моей торговой компанией, которая большей частью работает в Киле, ставшим что-то вроде свободной экономической зоной.

Из последних, наиболее востребованных товаров, что продаются в Киле, можно назвать кареты. Просто не успевали их поставлять. А когда новые кареты с нашим рессорами приходили в портовый город, то торговались либо по спискам, заранее составленным, либо наиболее важным людям Киля. Так что в этом, моем родном, городе, где родился первоначальный носитель этого тела, компания процветала. Интересным образом, кстати, продажа зонтов чуть ли не сравнялась по обороту с каретами на новых рессорах. Дело в том, что зонтики были не простые, а с… молниеотводами [в РИ такие получили популярность в XIX веке]. Вот такое шарлатанство, но весьма прибыльное.

— Ваше Величество! — Брокдорф поклонился.

— Христиан, проходите, присаживайтесь! — выказал я благосклонность своему другу детства.

— Благодарю, Ваше Величество! — сказал Брокдорф и присел напротив меня.

— А Вы прекрасно научились говорить по-русски! — сделал я комплемент гольштинцу.

— Выполняя Ваш наказ, Ваше Величество, — ответил на любезность Брокдорф.

— Что ж, милый друг, что Вы ждете от Вашего монарха? — я лукаво прищурился. — Это же я Ваш монарх, не правда ли?

— Несомненно, Ваше Величество! — Христиан Август даже привстал, демонстрируя свое рвение к службе.

— Итак? — уже немного нетерпеливо спросил я, а то эти расшаркивания могут быть вечными.

— Дайте мне возможность служить Вам, Ваше Величество. Вы же знаете, что я обучен военному делу. Мы некогда с Вами мечтали вместе бить врага на поле сражения, — говорил Брокдорф, а его горящие глаза подсказывали, что правду.

В голове сразу всплыл образ моего еще одного дядюшки Георга Людвига, сбежавшего из Персии и укравшего документы о наших планах войны с Пруссией. Брокдорф так же неровно дышал в сторону Фридриха Прусского и мог что-нибудь этакое учудить.

— Нет, Христиан, — жестко ответил я. От моего дружелюбия не осталось и следа. — Если есть желание мне служить и получать от этого и чины и серебро, то есть у меня задание и для тебя. Поедешь в Копенгаген и уговоришь Данию войти в войну в союзе с Россией. Да, у нас и так добрые отношения. Но мне нужен датский флот, их солдаты. Датчане собираются отсидеться, не вмешиваясь, но так союзники не поступают. Намекни Фредерику V, а, скорее его министру Мольтке, что я сильно скучаю по Голштинии. Если удастся, то приближу тебя ближе к трону, нет… продолжишь торговать в Киле. Предашь… найду и покараю. Я передам тебе бумагу, где описано, миое видение русско-датских отношений. Иди и собирайся в дорогу! Как только вскроется лед, поплывешь в Киль!

Я не дал шансов Брокдорфу возразить. Пусть занимается делом. Не то, чтобы Дания была в моих раскладах так сильно важна, нет. Однако при более деятельном участии этой страны, моих солдат погибнет меньше. Англичане так же поостерегутся сильно шалить в Балтике и в Датских заливах и проливах. Ну, а не захочет король Фредерик вступить в войну, так и пересмотреть можно русско-датские отношения. Я бы не был против и каких островов у Датского пролива.

— Илья! — позвал я секретаря, как только Брокдорф с озадаченным видом покинул мой кабинет. — Меня не для кого нет. Через час еду в Ропшу. Указ о рекрутском наборе готов?

— Да, Ваше Величество, сейчас принесу, — сказал Илья и уже через минуту я читал тот самый указ.

В руках я держал не просто изложение моей воли по дополнительному набору семидесяти тысяч рекрутов. Это был закон, который обнаружили среди бумаг нелепо погибшего Петра Ивановича Шувалова [реально принятый закон, в АИ лишь немного переработанный]. И, если составитель законопроекта мне не нравился, то сам проект весьма приглянулся.

Предполагалось платить помещикам за рекрутов сверх меры. То есть, барин мог отправить сколь угодно своих крестьян в рекруты, получив за них деньги. Все бы ничего, это и раньше было так. Теперь же оплата крестьянами в рекруты не ограничивалась цифрами набора. И эти крестьяне, которых помещики начнут массово продавать, отправлялись в Сибирь. Мне показалось, что это довольно-таки эффективный способ разгружать европейскую часть России и нагружать Сибирь, создавая там все предпосылки для аграрного и индустриального развития.

При том, что суммы за таких крестьян устанавливались чуть выше прежнего, с ранжированием по возрасту, умениям, навыкам. Кроме того, теперь, по той редакции закона, что у меня, помещик мог отправить за вознаграждение в Сибирь не только мужчин, но и целые семьи.

Оставалось только хоть как подготовить Сибирь к приему таких вот переселенцев и выискивать деньги на переселенческие программы. Только в ресторации «Элит», которая уже полностью перешла ко мне, есть закладных на больше чем семьдесят тысяч крестьянских душ. Перенаправлю прибыль от казино в счет выкупа этих бумаг, и семьдесят тысяч крестьян отправятся осваивать Сибирь. Глядишь, и к концу моего, очень надеюсь, долгого правления, за Уральскими горами будет проживать не менее пяти миллионов человек. И это будут свободные общинники.

*………*………*

Парголовская мыза.

26 февраля 1752 года. День.

Как только Марфа Егорьевна Шувалова узнала, что началось в Петербурге после того, как в газете написали воззвание «щенка», сразу же решила отправится в имение в Парголовской мызе.

Женщина не безосновательно считала, что ее могут убить так же, как убили и ее мужа и мужнего брата. Кому, как не этой прожженной интриганке не знать отваров, которые способны помутить рассудок. Да тот же, вполне распространенный, дурман. И не нужно тогда ни пуль, и не будет свидетелей. Скажут, что Марфа умерла от горя и даже частично будут правы.

Марфа знала о том, что ее муж Петр Иванович ей изменял. Не первый, не последний раз. Он имел привычку всегда говорить о своих новых пассиях жене. Марфа стойко выслушивала о любовных приключениях своего мужа. Потом, наедине с собой, она рыдала, но никак не на виду хоть у кого, даже прислуги.

Марфа Шепелева еще будучи служанкой не Елизаветы, а ее старшей сестры Анны, увидела пажа Петра Шувалова и уже тогда захотела заполучить неказистого, но смышлёного и шустрого юношу. После Марфа уехала в Киль, последовав за вышедшей замуж за гольштейнского герцога Анной Петровной. Там Марфа, от природы никогда не отличавшаяся даже не красотой, а приятельственным видом, вступила в связь с герцогом [историки предполагают, что Марфа Шепелева была любовницей гольштейнского герцога]. И даже, когда женщина была в объятьях вечно пьяного и вонючего своего господина, она представляла светлый лик своего Петра.

Это была болезнь, навязчивая идея, не отпускающая Марфу ни на миг.

И она добилась своего. Их брак был своего рода соглашением между партнерами. Марфа была выгодна Петру, Петр был для Марфы всем. И этого всего она лишилась. И виновный в потере определен — «щенок»-наследник. Недооценила она волчонка, иначе отравила бы уже давно и делов. В конце концов уже есть Павел Петрович, а Елизавета — подруга сердечная — обязательно бы прожила бы и десять лет, чтобы истинный наследник окреп и возмужал. Пусть Павел и не был бы совершеннолетним, но и мальчиком уже не казался. Но Петр — этот зверь в человеческом обличье, все перевернул. Убил Елизавету и ее мужа. И мало было ему убийства, он еще решил и опозорить Петра Ивановича. Марфа ненавидела имя «Петр», она восхищалась этим именем.

— Марфа Егорьевна, к Вам пришел господин. Он не называется, но просит, чтобы я сообщил Вам, — доложил Пимен Ляпин.

Пимен был так же любимчиком Елизаветы и не представлял свою жизнь без служения государыни. Вместе с тем Ляпин сильно сблизился с Марфой Шуваловой. Между ними не могло быть никакой связи, как у мужчины и женщины, но Марфа и Пимен разделяли общие взгляды на многие вещи, Они искренне любили Елизавету-человека и восхищались Елизаветой-императрицей. Пимен покинул дворцы, не найдя для себя занятия, ушел служить Марфе Егорьевне, которая была так похожа своим характером и так непохожа своим ликом на почившую императрицу.

— Я поняла, кто именно пожаловал. Проси! — сказала Марфа Егорьевна, в некотором предвкушении.

В комнату входил подполковник Внуков Федор Дмитриевич. Статный военный, не лишенный выправки и бравады. Холеный, гладко причесанный и с залихватскими усами.

— Госпожа! — поздоровался Внуков.

— Да бросьте, Федор Дмитриевич, я чай не мой почивший муж, которому Вы обязаны всем, не стоит госпожой меня прозывать. Но скажу так, что сделав то, о чем мы с Вами условились, я буду считать, что все долги перед моей семьей Вами уплачены. Более того, я дам Вам еще сто тысяч рублей и каждому, кто будет участвовать так же по тысячи рублей сверху, — сказала Марфа, наблюдая за ожидаемой реакцией подполковника.

Внуков был одним из самых молодых подполковников в русской армии. И добился он этого никак не качествами, присущими военному, впрочем, ими он так же не был обделен, а, скорее, продвижение было по протекции Петра Ивановича Шувалова. Петр Иванович умел приметить человека и знал, как можно тому оказать протекцию и полностью приручить. Таких людей было немало и Марфа сделала все возможное, чтобы собрать должников и присмотреться к ним. Не все клиенты Шувалова подошли под цели Марфы, но таковые были.

— Все готово, Марфа Егорьевна, — сказал Внуков.

— Да, завтра! Ропша опустеет, казаки и егеря, все отправятся на церемонию погребения Лизы. Если кто и останется, так немного человек, — рассуждала Марфа.

— Мы подготовили отход, свежие кони будут ожидать на протяжении ста верст, потом мы потеряемся в лесах и переждем. Меня хватиться не должны, потому уже скоро я вернусь в свой полк, который сейчас только формируется в Нижнем Новгороде, — говорил Внуков и было видно, что он ожидал каких-то слов от Марфы Егорьевны.

— Скажите сегодня куда именно отвести серебро! Я не доверяю рисованной бумаге, потому нету у меня бумажных рублей, чтобы сразу рассчитаться, — Марфа поняла заминку гостя правильно.

У Федора Дмитриевича загладилось лицо и проскочила улыбка. Не так давно Внуков сильно проигрался и ему пришлось отдать львиную долю серебра, что мужчина смог накопить. Уже отчаявшись, что благодетель Петр Иванович Шувалов никогда ему не поможет по причине своей нелепой смерти, он узнал, что вдова искала его, Внукова, для какого-то дела.

«Убить какую-то девку? Проще простого!» — думал Внуков, когда Марфа Егорьевна его вербовала. Однако настроение подполковника испортилось, когда он узнал, где именно будет находиться эта девка. Федор Дмитриевич даже хотел было отказаться, но вдова такие деньги предложила, что Внуков готов попробовать убить и самого императора, при том, что он знал, чем закончились иные покушения на наследника.

Операция планировалась в тот момент, когда казаки и егеря, которые располагаются на территории Ропши и рядом с ней, отправятся организовывать коридор для проноса тела почившей императрицы. Девка останется если и не одна, то со значительно меньшим числом охраны. Вот тогда Марфа и планировала самолично ее убить.

Вначале безутешная вдова хотела убить самого наследника, которого никогда не примет в качестве императора. Но найти исполнителей оказалось очень сложно. Пес Шешковский обложил своего хозяина так, что сделать Петру-зверенышу хоть что-то просто невозможно. Или нужно долго думать и кропотливо работать над тем, чтобы найти подходы к телу немчика-Петруши. А все естество женщины требовала отмщения здесь и сейчас. Тем более, что даже в случае появления Марфы рядом с Петербургом этот факт уже скоро станет известен многим, и женщина не сомневалась, что ее либо убьют, либо изолируют.

А вот ударить по той, кто носит его ребенка… Вот она месть, когда ударить прямо в сердце. Ведь нет на земле более тяжелой муки, как потерять своего любимого человека, тем более, когда этот человек носит еще и твоего ребенка.

*………*………*

Ропша.

26 февраля 1752 года 14.00–20.00.

Во второй половине дня 26 февраля я сумел сбежать от нескончаемого потока просителей. Именно что сбежать от бесконечных аудиенций и выражения всеподданнических чувств..

Побывали у меня в кабинете столько человек, что, в конечно итоге, я уже опасался перепутать имена.

Сейчас же я ехал в Ропшу, уже опаздывал, потому коней подгоняли. Дорогу осложнял дождь со снегом, которые размягчал снег и сани, то и дело, вязли, создавая дополнительное напряжение четырем запряженным коням.

Я ехал в сопровождении, или, точнее, в компании, с Иваном Фомичем Кольцо. Этот казак только сегодня утром прибыл в Петербург с большим обозом провианта. При том, что по дороге Кольцо пришлось командовать обороной всего того добра, что ему удалось вывести из Либавы. И нападающими на русский обоз были курляндцы. Видимо, тут, как и в природе, когда раненого хищника так и норовят куснуть гиены или шакалы. Только мы быстро залечим раны, а для наших врагов, это произойдет слишком скоро.

И вот сейчас рядом со мной в санях сидел не просто некогда станичник Иван по прозвищу Кольцо, а Герой Российской империи и кавалер Ордена Славы, со всеми регламентированными при этом выплатами. Хотя последнее для Кольцо не должно быть сильно важным, калифорнийские управляющие прибывали в Россию весьма богатыми людьми.

Прибыли в Россию?.. Может пора уже объявлять те территории русскими?! Не хочу я плодить множество понятий и систем. Есть Российская империя и везде, где водружен флаг, там и она. Вон Англия уже скоро получит оплеуху от своих североамериканских колоний. А было бы прямое управление, да территории назывались бы Великобританией, то, глядишь, и не случились бы США. Однако та химера, что из себя стала бы представлять Англия, может еще хуже была бы для России в будущем.

— Так что, Иван Фомич, полк возьмешь в командование? — спросил я Кольцо, когда мы уже подъезжали к Ропше.

— Государь, так взять то можно, но то я командовал казаками и солдатами в Петрополе, а то тут, где кожный майор, али ротмистр, указывать станет, да отказываться подчиняться! Я ж простой, могу и казацкой плеткой по спине, — отвечал казак.

— Ты, братец, не прибедняйся! Вон обоз отбил всего тремя десятками солдат, да еще одним десятком казаков, — сказал я, всматриваясь в достаточно широкое окно в карете. — Но я знаю, где ты мне и России больше пригодишься. Через четыре дня жду тебя с женой и Савелия Даниловича с супругой к себе на ужин. Поговорим, поедим, да чарку выпьем.

— Благодарствую, государь, будем мы. Только Вы… простите нас сиволапых, но этикетам не обучены, — отвечал Кольцо, умудрившись в трясущихся санях и привстать и низко, в пояс, поклониться.

— А то и не нужно, — улыбнулся я.

Первым делом, я поспешил в Иоанне. Как только сани въехали на территорию усадьбы, которая успела ощетиниться высоким забором, я на ходу выпрыгнул и устремился в дом.

Пусть покорность и непривычное поведение Катерины и сбило с толку, но ненадолго. Скоро я стану трижды отцом! Уже и мог быть таковым, так как сроки подошли, но, видимо, в животе у Иоанны поселился лентяй, или лентяйка. Повитухи говорят, что сын. К чему сомнения? Да, Иоанна моя, и она будет моей! Петр я, или не Петр, кабы выбирать себе жену так, чтоб шокировать и современников и потомков?!

— Ваше Величество! — первым, кого я увидел в комнате будущей жены, был Антон Иванович Кашин.

Я столь проникнулся талантом этого человека, что был уверен — он лучший доктор и именно этот человек будет сопровождать Иоанну и принимать у нее роды. Или, скорее всего, руководить повитухами.

Уже задумывался ранее об открытии училища повитух для женщин. Нужно было какое-то системное образование для того, чтобы принимать роды. Или систематизировать опыт многих из тех женщин, что постоянно принимают роды на дому. Уверен, что наличие в России профессиональных акушерок должно снизить детскую смертность, как и летальность рожениц. И такое училище уже должно открыться. Нужно будет у Кашина уточнить этот момент.

— Как она, Иван Антонович? — спросил я у медикуса.

— Все хорошо, Ваше Величество! Были ложные роды. Думаю, что дня два-три и Иоанна Ивановна родит, — отвечал Кашин.

— Хорошо было бы после погребения императрицы! — вслух подумал я.

— Ха-ха… простите, Ваше Величество! Это от нас не зависит, а ускорять рождение ребенка не стоит, время еще есть, — отреагировал на мои слова доктор.

Иван Кашин вел себя с сильными мира сего, даже со мной, императором, развязно. Мог посмеяться в моем присутствии, мог и Ивана Шувалова выгнать вон из покоев Елизаветы Петровны, когда та еще была жива. Я относился к этому, как к профессиональной деформации. Доктор должен забывать о статусе, когда перед ним больной человек. Иначе пациент начнет сам себе выписывать лекарства.

— Я понял Вас, Иван Антонович. Будьте подле госпожи и неустанно следите за ее самочувствием! — сказал я а Кашин поклонился.

— Петр… — в комнату вошла Иоанна и первым заметила меня, потому, видимо, хотела обратится по имени, но стушевалась из-за присутствия доктора. — Ваше Величество! Я рада приветствовать Вас!

Женщина изобразила книксен, но выходило явно не так складно, как это могла делать Иоанна до беременности.

— Сударыня, не утруждайте себя, прошу присядьте! — сказал я и покосился на Кашина.

— Позвольте, Ваше Величество, мне ненадолго откланяться, — правильно расценил неловкость и мою и хозяйки комнаты Кашин.

— Конечно, Иван Антонович, чуть позже я хотел бы посмотреть на лазарет, что оборудован под нужды прививания! — сказал я уже не замечал медикуса, который, стараясь не поворачиваться ко мне спиной, выходил из комнаты.

— Я рада, что ты приехал! — сказала Иоанна и улыбнулась.

— Скоро мы не будем надолго расставаться! — сказал я и поцеловал будущую жену.

Свои терзания и сомнения я отметал. Мне нужна такая женщина, которая не станет чинить козни, на действия которой я не буду оглядываться. И не потому, что у нее не будет пособников, или из-за фактического ареста, а потому, что и мыслей таких не может возникнуть. Никакой коронации, но венчание двух человек!

Такая Иоанна? Да! И не только!

Иоанна из рода Обиличей! Вот как поработали составители генеалогического древа генерала Шевича! Как же все совпало! Дед Иоанны имел фамилию Кобилич, наиболее вероятную той, что носил легендарный герой битвы на Косовом поле. Да, это не княжеская фамилия, но Милош Обилич, а по некоторым данным, Кобылич, святой, герой битвы с османами, убивший, ценой своей жизни, султана Мурада.

Ломоносов убеждал меня, что сильно выдумывать не было необходимости, Кобыличи отслеживаются в военном сословии минимум до XV века и всегда кичились тем, что они потомки того молодого воина, который, оказывается, успел оставить потомство. Так что жениться я собрался не на худородной даме, а на прапра и еще раз двадцать «пра» внучке великого воина и святого. Даже есть собранные документы, отправлены запросы в Венскую библиотеку за подтверждениями. И Австрийцы обязательно подтвердят. Чего им стоит поддержать фальсификацию, когда на кону сохранение самой австрийской государственности, что будет крайне сложно сделать без России.

— Ты уходишь? — спросила Иоанна.

— Да, ты же знаешь, что послезавтра погребение и я должен уже завтра утром быть рядом с гробом тетушки и не покидать его. Я и приехал, чтобы увидеть тебя… — говорил я, но обличительная улыбка Иоанны остановила мое словоблудие.

— Ты приехал посмотреть на военные новики и уже уехать с гайдуками отца, егерями и своими казаками, которые должны стоять в караулах во время церемонии! — сказала моя женщина.

— Да! И ты должна понимать, что так будет и впредь. Я не могу быть только твоим, я принадлежу России. И с этой госпожой тебе придется меня делить, — я улыбнулся.

— Если только с этой дамой? То я готова с ней подружиться и не чинить препятствий в вашем общении, — Иоанна посмотрела на меня пронзительным, прожигающим взглядом. — Иди уже!

— Не рожай без меня! Я приеду сразу, как только смогу, после церемонии! — сказал я и спешно ушел, чтобы не остаться тут до ночи.

Было еще светло и времени для того, чтобы посмотреть на некоторые военные новшества, должно хватить. Эти нововведения предполагалось применить на самой важной войне во время моего правления. Скорее всего, именно этот конфликт и станет определять будущую конфигурацию на международной арене. И пусть мы сдали пешку на игровой доске, когда Фридрих ударил и разбил две русские дивизии, но есть немало фигур, которые еще сыграют в этой партии.

В сущности, было три ноу-хау. Первая — ракеты.

Принцип ракет был известен еще сто лет назад, минимум. Литвин, или поляк, но житель Речи Посполитой, Казимир Сименович в своей работе «Великое искусство артиллерии» описал многоступенчатую ракету. Секунд-майор Матвей Мартынов, ротмистр Михаил Данилов и бригадир Иван Глебов [реальные персонажи, артиллеристы-профессионалы, часто привлекавшийся для создания фейерверков] были так впечатлены быстрым повышением чинов, что изучили не только книгу Сименовича, но в сотрудничестве с Академией наук, обнаружили еще немало свидетельств о принципах ракет. Их просто никто не собрал, но этим оружием сильно не удивишь.

Тем более, что в этой войне, если история будет развиваться по схожему сценарию, что я знал, Россия станет не единственной страной, которая применит ракеты в бою. Индийское княжество Майсур вполне эффективно будет засыпать ракетами английские колониальные войска. Потом ракеты поступят на вооружение наполеоновской армии и будут в различном исполнении помогать корсиканцу одерживать свои победы.

Наши ракеты, смею надеяться, должны быть более эффективными, так как сразу идут в железном корпусе и имеют неплохой заряд, даже больше, чем артиллерийская бомба. Пусковые трубы выполнялись из железа. Движителем для ракеты станет комбинированное топливо из ингредиентов, состоящих в том числе из пороха и керосина.

В единичным применении, оружие малоэффективное, но при массовом пуске, такая атака способна повергнуть в шок и трепет противника, заставить его не только терять живую силу, но и вообще сомневаться в необходимости сопротивления.

Пуски ракет показали, что они преспокойно летят и на три километра. По крайней мере, дальше просто не стреляли, уже было опасно куда-то попасть, или вообще в кого-то.

Вторым новшеством, которое должно использоваться на войне, станут воздушные шары. Братья Монгольфьеры уже, наверное, родились, явно еще не задумываются об открытиях, но мне принцип изобретения был известен. Некогда я не раз побывал в корзине воздушного шара. Проблема крылась даже не в материале полотна для шара, не в водороде, а в том, как этот водород нужно подогревать, чтобы не получилось побывать в воздухе только десять-пятнадцать минут, пока водород не охладеет. Керосинка! То есть ее принцип действия, вот что помогает! И я обязательно, в ближайшее время, озабочусь созданием бытовой керосиновой лампы. Где только брать керосин? Одно дело выгнать его для двух воздушных шаров, иное, пускать в продажу тысячи керосиновых ламп. Что там с Баку? «Бакунаш!» или еще нет?

Ну и третье новшество — козназарядная винтовка. Этого оружия мало, только дюжина. Но оно уже есть! И это главное. Созданию нарезных… можно назвать и винтовок, сильно помогает водяная рама. Да и процессы улучшения стали, запущенные мной еще несколько лет назад, дают свои результаты. Так, может и не станет разрывать ствол новый бездымный порох.

С последним туговато, даже трагично. Два месяца назад сгорела лаборатория, в которой трудились молодые химики и набегами появлялся и сам Ломоносов. Видимо, они подошли к решению задачи, так как то, что причиной взрыва и последующего пожара, стало взрывчатое вещество, без сомнений. Парней жалко, двое погибло, еще трое получили серьезные ожоги. Но технологический прогресс он такой… По сути, своеобразная война с потерями личного состава из ученых. Природа не сразу раскрывает свои тайны, требуя, порой, собственную жертву.

В целом, из того, что мне показали, я остался доволен. Недовольство вызывало иное — это начало войны. В прошлой истории это случилось позже и у нас еще, казалось, было время. Два-три года нужно было для того, чтобы показанные новинки стали массовыми и решили все задачи на полях сражений. Теперь же даже пресловутая русская «штурмовщина» не поможет. Тот же воздушный шар требует вдумчивой доработки, для винтовок требуется создавать производства, строить цеха, конструировать вращающиеся рамы. Год, не меньше. А то, что оружейный завод Демидова может выдавать до ста штук в год — капля в море. Но такая… ядовитая капелька, которая способна пару больших и злых акул упокоить.

Ночевать в Ропше планов не было, да и не могло их статься. Послезавтра церемония погребения, завтра ночное бдение у гроба. Утром вновь принимать соболезнования от приехавших представителей монарших особ. Чего-то от Пруссии нет представителя. Нужно навестить в камере предварительного заключения спесивого Франкенштейна… Финкинштейна. Хотя образ первого вполне подходит под внешность второго. Сидит товарищ в Петропавловской крепости в двухкомнатных апартаментах, отказывается говорить. А что с ним еще сделать за такое вероломное нападение страны, чьи интересы он представляет? Или русские обязаны, как телята, придерживаться этики, протокола, всяческого вежества? А в это время в них будут откровенным образом плевать. Им можно, нам нельзя? Лучше ломать эту традицию сейчас, чем терпеть после и в XIX веке, да и позже.

— Ну, что, Иван Бранкович? Через три дня станете генерал-аншефом! — торжественно произнес я, вдохновленный показанными спектаклем по названием «вундерваффе 1», а так же второй и третей части блокбастера со стрельбой, взрывами и околоромантичным воздушным шаром.

— Воля Ваша, Ваше Величество! — склонил голову будущий тесть.

Должен же мой родственник быть генерал-фельдмаршалом? Войти в Государственный Совет, чтобы перебить количественно, в купе с иными моими людьми, любую группу недовольных? Пусть делать императрицей Иоанну и не стоит, но вот возвысить ее отца, можно.

— Все ли батальоны готовы к выдвижению в сторону Петербурга? Есть ли сменное обмундирование? Проведены ли инструктажи? — сыпал я вопросами.

— Так точно, Ваше Величество! — четко, по-армейски отвечал тесть.

Так то нужно с тестем! Была бы теща и ее бы построил и маршем в составе колоны к столице отправил! Господи! Прости мя грешного за столь черные шутки!

Уже завтра, еще до восхода солнца, егеря, казачий специальный батальон, Славянский первый батальон — это гайдуки Шевича — выстроятся по дороге от Зимнего дворца к Петропавловскому собору, где будут стоять еще и гвардейцы и рота от Гольштейнской дивизии. Опрятные, максимально, насколько позволяет мундир, обвешанные «гирляндами». Солдаты и офицеры, которые уже получили медаль «За Отвагу», Георгиевский крест, будут стоять в первых рядах. А те, немногочисленные, Герои России займут самое почетное место караула — у входа в Петропавловский собор.

Ропшу, ставшую за последний месяц не столько Центром переподготовки, сколько местом инструктажа и отработки протокола церемонии погребения, покидало большинство ее еще недавних жителей в мундирах.

*………*………*

Ропша.

26 февраля 1752 года 21.40.

Выждав час после того, как последняя повозка увезла плутонг егерей и, наконец, ускакали пять казаков, которые замыкали большую колону войск, идущих нести караульную службу, Федор Дмитриевич Внуков приказал своим ватажникам начать выдвижение.

Много усилий потребовалось этому, порочащему честь русского мундира, офицеру собрать шесть десятков отъявленных головорезов. Но команда подобралась, что надо. Были у Внукова даже четыре казака, что прошли обучение в пресловутой, но загадочной, школе наследника.

Этих ухарей выгнали за то, что они решили принести вольности казацкие в школу, где царила дисциплина. Были наказаны и не раз. А после случая насилия в деревушке, что недалеко от Ораниенбаума, и вовсе, были выгнаны и лишены всех прав и привилегий, что даровал наследник, а нынче император, своим казакам. Возвращаться домой, в станицу, никто не хотел. Приученные к отцовской тяжелой руке и плетке, еще молодые казаки, решили остаться в Петербурге, где успели поучаствовать в столичных беспорядках, там и завели знакомства в околокриминальной среде.

Как такового организованного преступного мира в столице не было, но воры имелись, как и те, кто был способен выйти и на лесную дорогу.

— Федор Дмитриевич, не пора ли начинать? — спросила Марфа Егорьевна.

Вдова проявляла исключительную нервозность, ее глаза излучали неестественный блеск, который можно было сравнить с тем взглядом, когда воин идет в решительную атаку, понимая, что не выживет. Еще два дня назад Марфа Шувалова выпроводила своих детей к дальним родственникам, передав письмо и Ивану Ивановичу Шувалову, чтобы тот не забыл о своих двоюродных племянниках и проследил за их судьбой, за что она передавала бывшему императорскому фавориту изрядное количество серебра. Марфа не то что надеялась на спасение и на то, что ее участие в преступлении не будет раскрыто, она хотела огласки. Пусть все знают, что Шуваловы платят по долгам, по всем долгам!

— Марфа Егорьевна, при всем моем уваже… — Внуков начал выговаривать вдове недовольство, но был перебит.

— Ты… Делай, что должно! — не сказала, но прошипела Марфа.

Подполковник, смотревший в глаза смерти при штурме Аккермана, сейчас ощутил животный страх. Нет, не женщина предстала перед ним, но зверь.

— Держитесь в стороне! — выдавил из себя Внуков, сглатывая застрявший ком в горле.

Атака дворца в Ропше началась идеально. Извергнутые бывшие казаки лихо «сняли» двоих постовых у крыльца, открыли двери и убили зазевавшихся и расслабившихся охранников. Но дальше случайность, как это часто бывает при проведении таких операций, уничтожила надежду разбойников на тихую победу. Именно в этот момент одна из служанок, что уже давно ворковала с Тихоном, казаком, который был в это время на посту, принесла своему, вероятно, будущему мужу, молоко и хлеб. Увидев тело несостоявшегося отца ее детей, Фекла закричала, чем всполошила всех немногих постояльцев дворца.

— Вперед, не таясь! — закричал Внуков, но сам не спешил врываться в первых рядах в охраняемый дворец.

Подполковник знал, что теперь в самой усадьбе в Ропше оставалось не большее дюжины охраны, четверых из которых уже удалось ликвидировать. Знал он и то, что много действительно профессиональных бойцов ни тут, ни в тренировочном лагере не должно быть. Всех кавалеров орденов, как и заслуженных казаков забрали в столицу, оказывая честь бойцам, что будут провожать в последний пусть императрицу. Сам Внуков не удостоился такой чести, его полк вообще передислоцировали под Псков.

Началась стрельба, и сразу же отряд подполковника понес ощутимые потери. Шесть человек, что первыми ворвались во дворец, были убиты выстрелами из многозарядных пистолей.

Подполковник поудобнее натянул свою маскарадную маску и пошел ко входу в ропшинский дворец.

— Нельзя стрелять во дворе! — одернул Внуков одного из своих солдат, когда тот выцеливал силуэт во окне, при этом находясь на улице.

Если стрельба происходит в доме, да еще при выгодном ветре, то в тренировочном лагере, что в почти трех верстах, услышать не должны. Иное дело палить во дворе, да в ночной тиши.

— Они выставили преграды из шкафов, столов и стульев и стреляют оттуда, — докладывал фельдфебель Кошкин.

Этого унтер-офицера подполковник некогда спас, не предал суду за воровство и уклонение от боя. После Митрофан Кошкин человеком подполковника, который только что с рук Внукова не ел, а так никогда и не спрашивал, а исполнял. Сейчас же Федор Дмитриевич пообещал фельдфебелю офицерский чин справить, да уже десять рублей дал. Вот Митрофан и старается, выслуживается.

— Отправь казаков и еще с ними двадцать лучших стрелков на дорогу к лагерю, чтобы оттуда никто раньше сроку не прискакал, — отдал приказ Внуков.

От штуцерников, так вообще нету толка в стесненных условиях, где и придется драться. А то, что в тренировочном лагере могут узнать о происходящем до того, как дело будет сделано или отряд окажется увлеченным в бою, — вот что плохо. Выучки тем людям, что собрал подполковник явно не хватало.

— Удрал, гад, удрал! — кричал Митька Седой, один из банды, что была нанята для силовой поддержки.

К Федору Дмитриевичу приближался Седой весь окровавленной, держащий за чем-то в руках свою маску.

— Хех! — Внуков вонзил свою шпагу прямо в сердце разбойнику.

Некогда было с ним возиться, все равно всех раненых нужно убить, а тела своих солдат обязательно забрать с собой.

В это время Марфа Егорьевна, вышла из кареты и направилась ко входу во дворец, откуда послышались взрывы гренад.

*………*………*

Ропша.

26 февраля 1752 года 23.20.

Одного из охранников, что были оставлены в Ропше, заметил арьергардный дозор нашей колоны. Мы шли в Петербург по всем правилам военного времени, потому по бокам, спереди и сзади были разъезды казаков. Практически обессиленные, как конь, так и казак, восседающий на нем, оба завалились на землю, и лошадка даже прижала собой всадника. Еще до того, как вытянуть бедолагу из-под умирающей, загнанной лошади, солдат успел сказать, что на ропшинский дворец совершено нападение.

Не теряя и секунды времени, я пришпорил своего коня и рванул назад в сторону Ропши. До дворца было верст семь-восемь. Мой, в последнее время, несменный, Илон Маск, был быстрым и выносливым конем, но только в фильмах будущего могут показывать получасовую гонку на лошадях, когда животные неизменно выдают аллюр три креста. Но драгоценные секунды терять было никак нельзя и я убивал своего жеребца, все больше подгоняя его и ускоряя.

Я не оглядывался, но слышал, что следом за мной устремились не меньше сотни казаков или гайдамаков Шевича. Уверен, что и он изматывал свою лошадь, но мало какой зверь мог сравниться в скорости с Илоном Маском. Мне будет сложно найти такого же жеребца, когда этот издохнет, что произойдет, скорее всего, в ближайшие полчаса.

Но, нет. Конь выжил! Был безмерно уставшим, вспотевшим, с образовавшимся облаком пара вокруг себя, но живым.

Основная масса последовавших за мной людей отстали не менее, чем на версту, но одинокий всадник, и я знал, кто именно, был в двухстах метрах от дворца, когда я уже влетал в десяток людей в масках, что не успевали среагировать на мое появление.

Выстрел, выстрел! Еще! Второй револьвер! Выстрел! Колю шпагой одного из разбойников, который наводит на меря свою фузею. Спрыгиваю с коня прямо на одного из бандитов, что еще оставался на ногах после скоротечного боя.

Ко мне присоединяется Иван Шевич и мы врываемся в приемную залу дворца. Там, наверху, ждет моя женщина, которая должна родить моего сына!

Сзади раздаются выстрелы, но я не реагирую на них, через миг понимая, что это стреляют союзники.

Выпад! Моя шпага впивается в плоть одного из тех, кто покусился на мое. Выстрел! Это уже во дворец ворвались казаки и расчищают вокруг нас пространство, усеивая его трупами напавших.

— Сударь! Ваше Величество! Прошу суда и пощады! — выкрикивает один из разбойников и снимает при этом свою маску.

Я не узнаю этого зверя, ибо даже когда он снял звериную маску, он после своего поступка, уже никогда не станет человеком.

Моя секундная заминка, связанная с необходимостью принятия решения, растворяется ровно тогда, как сабля Шевича рассекает разбойнику голову на две половины. Некогда пребывать в раздумьях. Дальше! Только вперед! Там она, ОНА в опасности!

Нас с генерал-поручиком Шевичем окружают казаки, которые и становятся тараном, что сокрушает импровизированную баррикаду из шкафов и столов, за которой укрывалось не менее пятнадцати разбойников. Мы несем потери, но никто не собирается с ними здесь и сейчас считаться. Я сам был и остаюсь готовым принять смерть. Хуже для меня будет остановится.

— Ломайте! Живее! — надрывает свой голос Кондратий Пилов, прорвавшийся через всех разбойников к двери, ведущей в комнату Иоанны.

Сам виноват, потребовал поставить добротные затворы, теперь ее сразу и не сломаешь. Так думал я, пока Иван Шевич не налетел и не вышиб плечом массивную дверь.

— А вот и он! — сказала Марфа Шувалова и засмеялась замогильный голосом.

У ее ног лежала окровавленная Иоанна, а рядом стояли четыре разбойника, ощетинившиеся тесаками.

— Сука! — кричу я и вкладываю в рубящий удар своей шпаги всю горечь от несбыточных надежд.

Удар приходится по шее, и голова трупной вдовы повисает на левое плечо, держать только на остатках неразрезанной кожи. Не замечаю ничего и никого, весь обрызганный в крови, я склоняюсь над Иоанной и приподнимаю ее.

— Дышит! Она жива! — кричу и слезы с моих глаз начинают столь обильно стекать, что смывают часть крови шуваловской суки, так обильно обдавшей меня своей трупной алой жидкостью.

— Что? Что? С ней? — задыхаясь, явно от переизбытка чувств, кричит Иван Шевич.

— Где Кашин? Ищите его! — распоряжаюсь я, и через минуту приводят раненного в плечо медикуса.

— Я! Ваше Величество! Я говорил, чтобы не выходила. Мы укрылись в тайной комнате и могли дождаться спасения, но Иоанна Ивановна… начались роды, она вскрикнула, а тут нас и нашли. Я пытался защитить, но оружия не было и меня… я пытался, Ваше Величество, — оправдывался Кашин.

— Спаси ее! — кричу я и не замечаю, как между казаками и гайдуками начинается какая-то потасовка.

— Да, конечно, Ваше Величество! У нее проникающее в грудь и я боюсь… это сердце, — сказал Кашин, приходящий в себя, в родной медицинской стихии.

— Ты! Ты ее убил! — кричал Иван Шевич, сдерживаемый четырьмя казаками.

Видимо, генерал-поручик хотел оттереть меня от своей дочери, и потому произошла потасовка между гайдуками Шевича и казаками. Я оглянулся. Так и есть: пять гайдуков корчились от боли от полученных ударов. Характерно, что шестеро служак из батальона, что некогда привел Иван Шевич в Москву, были заодно с казаками и направили свои пистоли в сторону двери.

— Освободите комнату! — повелел я.

— Нет! — вскричал обезумевший отец. — Я должен видеть свою дочь!

— Пилов! Оставить трех казаков и сам останься, остальных за дверь. Оцепить дворец. Никого не пускать, десятникам начать дознание у выживших, если такие есть! Отправить вестового в Центр переподготовки. Прочесать всю округу, — я пристально посмотрел на людей в комнате и, добавив металла в голос, выкрикнул. — Исполнять!!!

— Я не спасу ее, Ваше Величество! Марфа Шувалова вначале выстрелила в Иоанну Ивановну, видимо, целилась в живот, но попала в место печени, а после еще вонзила кинжал в грудь. То, что она еще дышит, это чудо, — сказал Кашин и из его глаз, казалось, всегда выражающих цинизм и рациональный подход, проступили слезы.

— Доктор! Сделай чудо! — взмолился я. — Графом сделаю, деньгами засыплю!

— Я не кудесник, Ваше Величество! — ответил Кашин и развел руками.

— Хрс, спаси, хрс, дите! — прохрипела, вдруг, Иоанна и обмякла.

— Режь! — жестко и настойчиво сказал я.

— Простите, Ваше Величество? — Иван Антонович не понял, чего от него хотят.

— Кесарево сечение! — сказал я и стал разрезать одежду на Иоанне.

— Не смей! Медикус спаси ее! — кричал Иван Шевич.

— Пилов! Угомони его! — взревел я.

Вот только я собрал свою солю в кулак, как опять Шевич начинает истерику и расшатывает мои эмоции.

Что сделал Кондратий Пилов, я не видел, но Шевич больше не проронил ни слова.

— Хмельное вино есть? — спросил я у Кашина.

— Спиритус, Ваше Величество! — ответил Иван Антонович, доставая платок из сюртука.

— Без титула! — сказал я, заканчивая оголять живот любимой.

Роды уже начались и сейчас ребенок просто погибнет, как и его мать. Да, этой операцией я, скорее всего, усложню состояние и Иоанне, но, если не сделать Кесарево, то безальтернативно умрут оба и мать и ребенок. Я все еще надеялся, что Иоанна выживет, не обращая внимания, что ее грудь больше не подымается при дыхании.

Кашин куда-то убежал, но быстро вернулся, на ходу поливая себе на руки жидкостью из бутыля. Как проводить операцию ни я, не доктор не знал, но где примерно делать надрез было понятно. Мой нож так и не побывал в бою и его заточка может и уступала хорошему скальпелю, но не сильно.

Горизонтальный разрез чуть выше лобка, потом помогаю Кашину раздвинуть мышцы и отодвинуть мочевой пузырь. Разрез на матке.

— Вот, Ваше Величество! Ваш сын! — торжественно произнес Иван Антонович, извлекая из живота маленький, темно зеленый комочек.

— Хлоп! — Кашин легонько ударил новорожденного по попе.

— Хма-а-а! — зазвучал звонкий голосок мальчика.

Пока я умилялся и смахивал проступающие слезы, доктор перерезал пуповину и завязал ее в узел.

— А теперь, доктор, зашивайте и приводите в чувства мою жену! — проскрипел я, не узнавая свой голос.

— Прошу меня простить, Ваше Величество, спешить уже ни к чему, ее не оживить, — сказал Кашин, унося ребенка.

Мир померк…

Эпилог

В семь часов утра залп, данный из Петропавловской крепости возвестил о наступлении мизансцены под названием «Погребальное шествие». По этому сигналу вдоль последнего пути несли Божиею поспешествующую милостию, Елизаветы Первой, Императрицы и Самодержицы Всероссийской, Московской, Киевской, Владимирской, Новгородской, Царицы Казанской, Царицы Астраханской, Царицы Сибирской, Государыни Псковской, Великой княгини Смоленской и прочая и прочая…

Государыня «проходила» через коридор, выстроенный из двух тысяч солдат и офицеров, большинство из которых уже были с наградами за свои ратные подвиги. Все военные стояли с факелами. Царица шествовала на обитых черным бархатом санях, которые тянули восемь неаполитанских лошадей цугом в длинных черных бархатных попонах. Перед санями несли пять мечей и четыре короны, скипетр и державу [описание погребения Елизаветы Петровны из РИ].

Следом шел я с Екатериной Алексеевной. Я не замечал ни свою все еще жену, ни сотню кавалергардов, что были по сторонам от меня, ни то, что эти всадники были с золотыми протазанами. Мне было все равно, на то, что солдаты уклоняли знамена и отдавали честь. Я слышал только музыку. Ту, Великую музыку, что я так бессовестно украл. Исполнялся реквием, неумело, с фальшивыми нотками, но он все равно брал за душу и нещадно терзал ее, потом пели и играли «Аве Мария», естественно на русский лад, без латинства.

Я шел и слезы, которые, казалось, уже должны были иссушить мои железы после смерти Иоанны, текли по щекам, превращая меня в скорбящего племянника. Невдомёк многим, но не всем окружающим, что это слезы по другому человеку. Той, оплакивать которую я могу только здесь, но не рядом с ней. Долг! Жертва на алтаре власти! Иоанну должны отпевать в Ропше и это происходит без меня. Но я буду на похоронах, я должен в последний раз насладится ее красотой, должен!

*………*………*

— Генерал-поручик, Вам туда нельзя! — узнавший Ивана Бранковича Шевича бригадир Кряжин заслонил путь сербу.

— Там стоят мои гайдуки! — соврал Шевич.

На самом деле гайдуков Ивана Шевича, как и его самого, отстранили в последний момент от участия в погребальной церемонии. Безутешный горем отец показался лишенным рассудка, а его гайдамаки могли выполнить какой-нибудь преступный приказ своего предводителя, для многих он был и соплеменником.

— Не велено! — строго сказал бригадир-артиллерист, которого за его исключительные заслуги и звание Героя Российской империи, наградили правом находиться возле входа в Петропавловский собор.

— Хех! — Шевич вонзил нож в сердце Героя и, прикрывая тому рот, примостил к стене собора, что со стороны могло выглядеть, как будто бригадир устал и решил чуть расслабиться.

*………*………*

Мы зашли в Петропавловский собор и даже я, до того никого не замечавший, краем сознания отметил работу архитектора Александра Виста. Сочетание зеленого мрамора с золотом, скульптурные композиции, украшенные пилоны — все было подобрано сообразно тому барокко, которое еще могут назвать «елизаветинским».

Мы с Екатериной Алексеевной стояли у тела Елизаветы, члены Государственного Совета поодаль, остальные же люди входили в собор двумя волнами и так же расходились по сторонам, не задерживаясь, уходя через открытые боковые двери храма.

— Умри убийца! — услышал я истошный выкрик из толпы и не сразу смог выйти из своего задумчивого и печального состояния.

Выстрел оглушил всех вокруг. Скорбящие, кто был в это время в Петропавловском соборе, попытались спешно его покинуть. Паника обуяла сознание дворян, что только что так рыдали по усопшей императрице.

Выстрел! Меня отбрасывает на спину. Резкая боль в левом глазу. Выстрел! Обжигает ногу и я окончательно заваливаюсь. Сознание плывет и я успеваю заметить, как на траектории очередной пули встает Катя.

— Зачем? — хриплю я, замечая оставшимся целым правым глазом, что жена падает, сраженная пулей.

— Сдохните все! Это вы убили ее! — кричит Иван Шевич не своим голосом, истеричным, плачущим.

Чувствую, как сверху на меня ложится чье-то тело. Выстрел! Выстрел! Тело, накрывшее меня вздрагивает и замирает. Вот же придумал револьверы! А у Шевича их явно два.

Сознание окончательно покидает меня и последнее, что удалось заметить, как один из гвардейцев, что сейчас отыгрывал роль рынды-стража возле гроба Елизаветы с бердышом наперевес, использовал свое бутафорское оружие и рубанул Шевича по спине. Отец Иоанны упал мертвой куклой прямо у гроба императрицы.

Великое НИЧТО! ПОКОЙ!

Продолжение все-таки следует!

Content

Денис Старый
Соправитель

Пролог

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Эпилог